Искатель, 2004 № 09 [Журнал «Искатель»] (fb2) читать онлайн

ИСКАТЕЛЬ 2004
№ 9

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Владимир ЖУКОВ

КРЫШ

повесть

Александр ЮДИН

АПОКАЛИПСИС ОТМЕНЯЕТСЯ

повесть

ПРЕСТУПНЫЕ ХРОНИКИ

Сергей БОРИСОВ

КРОВАВАЯ КУПЕЛЬ ГРАФИНИ БАТОРИ

Александр КОПЫРИН

СБЕСИЛИСЬ…

рассказ

Юрий КАТКОВ

ЧЕРНАЯ СУДЬБА

рассказ

Владимир ЖУКОВ
КРЫШ

От человека, склонившегося над его ухом, пахло рыбой. Или, говоря здешним высоким слогом, деликатесными морепродуктами.

Этот странный человек, воняющий деликатесными морепродуктами, мог бы не уточнять, за какой столик и кто именно его, Павла, приглашает. И так было ясно.

Малороссийский акцент и особенно неуместный прикид слишком явно выдавали в шептуне наперсточника из какого-нибудь Мариуполя или Луганска.

На вид ему было лет тридцать, а может, и больше. Золотая фикса, костюмчик с белой рубашечкой и галстуком на кадыкастом горле, сидевший как на огородном пугале… И этот характерный взгляд — ускользающий, будто виноватый.

Шестера, исполнитель, но по всему видно, что тертый.

Под стать ему были и остальные за тем столом. Мелкие бандюки, чувствующие себя хозяевами жизни. Видать, неспроста. Не иначе как в доле они здесь, в кабаке, а то, может, ресторатор Савелий — и вовсе ширма.

На кой он им сдался, чего прицепились? Да куражатся. Чует воронье, что нет у него защиты.

К этому бойкому приблатненному ресторанчику при выезде с кольцевой на Минку он прибился только по крайней нужде. Кабак его кормит.

Нет, он не из любителей почревоугодничать на халяву. Эти новомодные гастрономические прибамбасы вроде болезненно разросшейся гусиной печенки — как ее там? да-да, фуа гра — для его желудка что удар кувалдой.

Все разносолы, которые он может себе позволить, — это постный творожок, кашки на воде, да и то не всякие, вареная парная курятина, причем только грудки, белое мясо, ну еще овощи-фрукты — не красные, не желтые, а исключительно зеленые. А всего жирного, острого, соленого, жареного, не говоря уже о спиртном — ни-ни. Так что эти аппетитные запахи с кухни если когда-нибудь и материализуются для него, то разве что в следующей жизни.

Тесна клетка, коротка жердочка… Но и за это ангелу-хранителю на небесах приходится говорить большое спасибо. Что он и делает буквально каждое утро…

Конечно, жизнь была бы совсем тоскливой, если бы не Крыш. Старый попугай достался ему, можно сказать, по наследству — от приятеля, умершего два года назад. Сибарит и юморной мужик, школьный учитель истории по профессии, тот в своем клювастом компаньоне души не чаял. Он-то и научил смышленую птицу всем этим хохмочкам и прибауткам, благодаря которым Крыш стал теперь здешней звездой и его, Павла, кормильцем.

Попугай ухитрился даже сохранить некоторые интонации покойного хозяина. И Павла иногда тянуло перекреститься, когда, просыпаясь среди ночи, он с ужасом слышал в бормотании, доносившемся с кухни, знакомые нотки.

Свое необычное прозвище Крыш заполучил от знаменитого военного аса. Когда попугая выпускали из клетки, он по молодости без удержу носился по тесной учительской каморке с низкими потолками, время от времени то натыкаясь на оленьи рога на стене, то цепляясь за притолоку, то роняя старый глобус на шкафу.

При этом, подученный хозяином, он уморительно приговаривал скрипучим голосом: «Ахтунг, в воздухе Покрышкин!»

Но в своем первоначальном виде его героически-ироническое прозвище просуществовало недолго. Очень скоро оно трансформировалось в фамильярное Крышкин-Замухрышкин, а затем и вовсе укоротилось до нынешнего Крыша.

Ну а первое, чему научился наш пернатый Левитан, было сакраментальное «Разрешите взлет!». В те мгновения, когда клетку отпирали, чтобы выпустить его полетать, попугай начинал волноваться, бегать туда-сюда по жердочке и тараторил заветную фразу, как пароль.

Не менее забавно выглядело то, как прежний хозяин нацеплял в ответ свою старую дембельскую бескозырку с ленточками и, отдавая попугаю честь, торжественно объявлял: «Взлет разрешаю!»

Детвора, в летнюю пору часто облеплявшая подоконник их старого школьного флигелька, в этом месте неизменно разражалась криками восторга.

Возвращаясь обратно в клетку, попугай также не считал нужным отмалчиваться. В этом случае он обычно мудро констатировал: «Лучше синица в руке, чем журавль в небе».

Но и этим далеко не исчерпывалась сокровищница усвоенной птицей поучительной человеческой мысли. Например, Крыш много лет, откликаясь на трель будильника, поднимал хозяина на работу истошным криком: «Комсомолец, на самолет!» Если спящий не реагировал, вопль подкреплялся шумным хлопаньем крыльев.

Когда маленькую, но гордую птичку пытались в неподходящий момент погладить, она брезгливо верещала: «Геть рукопожатие!»

Не переносил Крыш и того, если кто-то проявлял недостаточное внимание к его эскападам или, не дай бог, решал вклиниться в них со своими комментариями. «Ты мне клюв-то не затыкай!» — возмущенно заявлял попугай обидчику.

Имелись в крышином арсенале и не вполне джентльменские выражения из разряда «Помолчи, двуногое!», а также несколько сомнительные комплименты вроде «отвратительного самца» вкупе с «толстухой противной». Но наш герой, похоже, догадывался, что это уже явный перебор, и подобного моветона, по крайней мере на работе, не допускал.

Впрочем, в теплой компании Павел иногда позволял себе подурачиться и, бывало, украдкой показывал попугаю его любимый сухарик. То был их условный сигнал, после которого Крыш в выражениях уже мог не стесняться.

В ресторане попугаю, когда он пообвык, даже понравилось. Особенно днем, когда здесь было еще не так шумно и накурено.

Его с готовностью выпускали полетать по залу, а на мойке по секрету от босса разрешали поклевать орешки из вазочек с недоеденным мороженым.

Он даже мог запросто приземлиться на плечо к какому-нибудь из трапезничающих знакомцев и с укоризной заметить: «А ведь так и не скажешь, что страна голодает!»

Завсегдатаи ресторана уже привыкли к пернатому болтунишке, но приводя сюда кого-нибудь впервые, все обычно с коварным любопытством наблюдали за реакцией попавшегося на новенького. А тот, услыхав замогильный старческий голос откуда-то с небес, либо выпучивал глаза, застывая, что называется, с куском во рту, либо начинал в недоумении озираться, вызывая в том и в другом случае всеобщее веселье.

Между прочим, Павел и сам попал сюда случайно. Он ехал с попугаем на дачу и, увидав шикарную вывеску неподалеку от автобусной остановки, решил заглянуть на здешнюю кухню, чтобы выпросить остатки орешков или семечек.

На месте оказался Савелий, директор. Прознав в разговоре об удивительных риторических способностях птицы, он с ходу предложил бартер. Павел мог бы приходить сюда ужинать, а в выходные и праздники — еще и обедать. А Крыш пусть в это время полетает, поболтает с посетителями. Это, так сказать, программа-минимум. «Ну а там — хоть живите здесь, — махнул рукой Савелий. — Стол и кров на двоих — за счет заведения…»

Буквально через два месяца ресторанчик приобрел в окрестностях такую популярность, что Савелий даже поменял вывеску. Теперь предприятие гордо именовалось «У Крыша» и светящийся носатый профиль на его фронтоне был виден издалека.

Что же до Павла, занявшего свой боевой пост за одним из дальних столиков, то местный люд из обслуги стал дружелюбно-насмешливо представлять его в своем кругу как «смотрящего» за процветающим бизнесом.

«Кого же вы у нас представляете?» — переспрашивали молоденькие официантки, решившие, что он действительно что-то вроде общественного контролера, коих и без него здесь кормилось немало. «Я — главный инспектор российско-африканского фонда защиты дикой природы», — сказанул однажды Павел. После чего к нему едва не прилепилось язвительное прозвище Африканыч.

Надо сказать, что появление Крыша проторило сюда дорожку и прочему зверинцу. Вот болонка Чарлик в своем уморительном сюртучке и со шляпой в зубах. Ежевечерне он обходит на задних лапах ближайшие к сцене столики, собирая чаевые для музыкантов.

А это — бывший цирковой макак Карпуша, прозванный так в честь горбуна из «Места встречи…». Карпуша по заказу публики отпускает звучные щелбаны проигравшимся на бильярде. Одного смачного щелчка при этом оказывается для любителей острых ощущений вполне достаточно.

Но надо видеть, как при этом почти любовно Карпуша расправляет жертве челку, освобождая «лобное место», как терпеливо ждет, пока та перестанет испуганно моргать… Дальше следует буквально пушечный выстрел, производимый оттопыренным средним пальцем примата, от которого у незадачливого юнца буквально брызгают слезы.

Но подлинным хитом нынешнего сезона стал, без сомнения, номер под названием «Лебедева Таня устанавливает мировой рекорд в тройном прыжке».

Когда в ресторане набивался полный зал, Карпушу наряжали в спортивную маечку и черные семейные трусы и отправляли изображать знаменитую прыгунью на старте. Макак, обворожительно скалясь, принимался хлопать длиннющими руками над головой, поворачиваясь к «трибунам» то вправо, то влево и выпрашивая таким образом аплодисменты.

Далее начиналось второе действие. Карпуша превращался в судью-стартера и уже в этом качестве давал отмашку попугаю — при этом почему-то красным октябрьским флажком.

Завершалось все тоже по отработанному сценарию. Каркнув «Кто не спрятался — я не виноват!», Крыш в три прыжка перелетал из одного конца зала в другой, приземляясь на подвешенном у потолка телевизоре. По пути он ухитрялся именно трижды оттолкнуться от голов хохочущих зрителей, вынужденных отбиваться от пикирующей «Тани» чем попало.

Затем следовал обратный перелет — уже в виде круга почета с мантией на плечах цветов государственного флага. Павел знал: за флаг в принципе могут и привлечь, но пока обходилось.

«Лебедева Таня» неизменно вызывала у разгоряченной публики состояние, близкое к групповому экстазу. Артисты переносили его тяжеловато, особенно Чарлик, только начинающий привыкать к бурным проявлениям общественного внимания.

Вместо того чтобы, пользуясь моментом, заняться «чесом», пес в ужасе забивался под стол и дрожал там крупной дрожью, отказываясь работать. Выручал многоопытный Карпуша. Он брал упиравшуюся собаку на руки и уже вместе с ней отправлялся собирать дензнаки, щедро сыпавшиеся в протянутую шляпу.

Можно было себе представить, сколько доставалось за такой вечер Савелию и его людям, если только Павлу с легкостью отстегивали не меньше пятихатки.

И вот этому маленькому дурашливому спектаклю суждено было сыграть в судьбе Крыша, да и в его, Павла, судьбе, свою драматическую роль.

Если на успех прочих занятых в нем артистов никто особо не претендовал, то на попугая глаз положили сразу. Сперва предложение уступить птицу последовало как бы в шутку — за пять тысяч баксов. На третий или четвертый раз цена задралась аж до пятнадцати тысяч.

Даже по нашим обильно фонтанирующим нефтью временам это были очень солидные деньги. При этом пахан из компании «луганских», как прозвал их про себя Павел, явно не шутил.

Попугай, конечно, был ему не нужен. А если и нужен, то только как необычная говорящая игрушка, которая неизбежно надоест через несколько дней.

Тут было другое: главаря оскорблял сам факт отказа, да еще публичного. И от кого — от нищего доходяги-пенсионера, который сам никто и звать его никак.

В этом никчемном человечишке, собирающем крошки со стола, Пахан с растущим раздражением чувствовал противостояние, вызов — тот вызов, который до поры до времени не решались бросить ему многие правильные пацаны.

Урки вообще народ обидчивый, мнительный, ревностно относящийся к ритуальным знакам уважения к своей персоне. Пахан как-то поинтересовался у Павла насчет фразы «Теть рукопожатие!» — к чему, мол, это, в чем тут фишка.

Павел от экскурса в историю уклонился — чтобы лишний раз не изображать из себя шибко умного. Предпочел отшутиться: попугай, мол, опасается, что не особо чистоплотные посетители могут заразить его орнитозом.

Шутка была вполне в духе всего остального попугайского юмора. Но Пахан не улыбнулся даже из приличия. И Павел с изумлением и досадой понял, что тот все равно умудрился воспринять сказанное, как обидный намек на свой счет.

Вместе с тем, как он потом понял, решить любую проблему с Паханом было довольно несложно. Кроме денежной, естественно. Для этого надо было просто при всех бухнуться ему в ноги и запричитать: «Не губи, отец родной!» Ну не буквально, конечно, но что-то вроде того. Тот оказался бы вполне удовлетворен и отстал бы, да еще, войдя в роль дона Корлеоне, взял бы под свое покровительство, а то, может, и денег бы дал…

Оставалось только подыграть, только один-единственный разок сделать над собой усилие. Но Павел знал, что не сможет.

На зрителей ему было наплевать. Потеряв лицо, как с самим собой-то потом жить? Понты дороже денег — пожалуй, это был принцип и его тоже, пусть и не облеченный в столь яркую афористичную форму.

И он понимал, что ничего не может изменить в грядущей предопределенности событий. Как и то, что Крыша однажды просто отнимут. Отнимут внаглую, безо всяких пятнадцати тысяч, но главное — в конце концов погубят.

Конечно, разумнее всего было бы просто по-тихому выйти из игры. Забрать попугая и уехать куда-нибудь подальше, может, даже в другой город. Да он и рад был бы. Но эти — не дадут.

Он ведь теперь вроде как в деле, часть прибыльного бизнеса. Все думают, что «луганские» здесь свои лохотронские деньги отмывают, а уж что там за этими деньгами, так сказать, вторым эшелоном — один бог знает. Может, доходы от казино подпольного — от лишних, неучтенных столов или даже целых залов, — а может, наркота.

А то и совсем грязное — откупные от торговли людьми. В дни выборов Павел где-то прочел, чуть ли не на уличном столбе, что на такие деньги пол-Москвы отстроено. Но об этом не хотелось и думать.

А где криминальные деньги — там цена человеческой жизни медная копейка в базарный день. Что уж говорить о каком-то попугае?

А если эти учуют, что Павел решил соскочить… Тут и начнется знакомая разводка, сколько он уже наслушался таких за эти несколько летних месяцев… «Да мы вложились…», «Да у нас теперь убытки…», «Да мы людей подвели…» И т. д. и т. п. И все закончился известно чем — «счетчиком».

Павел подумал было обратиться за советом к «пиковым». Это была еще одна блатная компания, что-то вроде землячества, собиравшегося в другом конце зала и, как правило, в дни и часы, не совпадающие с «луганскими». Но он сразу же отказался от этой затеи: тут можно было так завязнуть, что и те, и другие обложили бы его и рвали бы с двух сторон, как две своры одичавших псов.

Был еще один выход, довольно элегантный: на глазах у всей этой шушеры как бы случайно выпустить попугая на волю. Просто забыть однажды закрыть окна в зале, и вся недолга.

Он готов был пойти и на это, лишь бы спасти любимца. Но ведь Крыш — не щегол какой-нибудь. Даже если найдет открытую форточку — не факт, что захочет упорхнуть. А захочет — так далеко не улетит. А если даже улетит, так сам и вернется: где тут, дескать, ваша синица в руке?

Эти, конечно, обо всем догадаются, но промолчат. А потом накажут по-своему. Вызовут на разговор, навалятся толпой, прицепятся: не уследил, мол. И под этим предлогом птицу опять-таки отберут.

Павел знал: наступит день, когда все должно будет решиться. И он приближался.

В то утро воры хоронили кого-то из своих. Судя по атмосфере за поминальным столом, покойный оставил этот мир без посторонней помощи. Но в криминальной иерархии то был человек явно не последний.

Дорогих иномарок с тонированными стеклами и блатными номерами скопилось на стоянке у входа немерено. Да и с Паханом гости держались как минимум на равных. Паханских же шестерок в этот раз было немного, да и те пристроились за отдельным столиком.

И еще кое-что бросилось Павлу в глаза… Блюда подавались сплошь диетические. Водки тоже было совсем немного, в основном — минералка, соки. Уже по одному этому легко вычислялся рейтинг сходки в воровском мире.

Секрет тут был прост. В последние год-два на волю начали «откидываться» те, кому довелось в начале 90-х поучаствовать в самых первых и самых беспощадных разборках за сферы влияния в городе. Те, кто тянул потом реальные срока, кто уходил на зоне в отказ и, так и не ссученный, месяцами чалился в шизо, кто жрал не грузди, а гвозди, потом по кусочкам оставляя себя в операционных тюремных больничек…

С возвращением этих людей возвращалось и время прежних счетов. Старая воровская каста, консолидируясь, поднимала голову. А значит, за ее расположение на всякий случай стоило побороться. И Пахан, игравший сегодня роль гостеприимного хозяина, стремился не ударить лицом в грязь.

Павлу очень не хотелось в этой ситуации оставаться в зале. И он с удовольствием отсиделся бы где-нибудь в подсобке… Но… известные обстоятельства требовали не упускать Крыша из виду…

Отзвучали тосты, пространные и витиеватые, как это всегда бывает в подобных случаях. Музыканты «по просьбам трудящихся» затянули «Таганку», затем «Мамзель» и «У Сани все ништяк», а в завершение даже выдали что-то из Бичевской. Наконец, Пахан решил немного поразвлечь загрустивших гостей «Лебедевой Таней».

Потом к столу позвали Павла. Видно было, что гости уже позволили себе пригубить водочки, может, еще кое с чем вприкуску. Рожи у бандюков были красные, но, слава богу, не злые.

— Ну шо, Павло, — через стол заговорил Пахан. — Не надумал еще продать мне Крыша? Двадцать пять штук зелени даю — вот тебе мое последнее слово…

Гости, не знавшие всей подоплеки вопроса, по тону, которым это было сказано, почувствовали некую интригу. Градус напряжения за столом сразу поднялся на несколько пунктов. Ну, была не была!

— Пятьдесят, — выпалил Павел. — Пятьдесят тысяч, и Крыш твой.

На несколько секунд воцарилось молчание. «Ты че, сдурел, фраер?» — тонким голосом выкрикнул за его спиной кто-то из шестерок.

— Малой, принеси, — мрачно буркнул Пахан, не глядя на Павла, и это был дурной знак.

Малой побежал куда-то — краем глаза Павел видел, что не на улицу, а в подсобки, принес. Гости тем временем приняли еще по маленькой.

— Сегодня тебе крупно повезло, очень выгодная сделка, — со значением произнес Пахан, передавая стопку из перетянутых резинками пачек, которые в определенных кругах уважительно называли «двойными котлетами». И по его тону Павел лишний раз убедился, что расчеты меж ними вовсе не закончены.

Он уже знал, что последует дальше. Завтра (хотя почему «завтра» — сегодня, пока деньги на виду) к нему подвалит какая-нибудь паханская дешевка: так, мол, и так… Гриша надысь выпил лишнего… Ну ты понимаешь… Одна косуля, уговорил, твоя, а остальное ты уж, голуба, того, верни… Тебе же спокойнее будет…

В общем, времени у него оставалось не так много.

Авторитетные гости разъехались еще засветло и «луганские» органично продолжили застолье уже в своей узкой компании.

Пост разом закончился, и официанты прытко понесли на стол много водки, а к ней — рыбку красную и белую, балычок, икорку и, как водится, тазик оливье. Как ребята исконно деревенские, налегали урки и на зелень — петрушечку с укропом, лучок… Но главным блюдом стола все же оставалась куча другой зелени — той, с которой вся эта свора буквально не сводила глаз.

Пахан, конечно, помнил, что Павлу пить было никак нельзя, но со злым упрямством настаивал, что надо обязательно обмыть сделку. И тому пришлось-таки осушить пару стопарей.

Павел знал, сколь недвусмысленно по этому поводу будет протестовать назавтра каждая клеточка его бедного тела. Но понадеялся, что если оно раз в пять лет — а вдруг да и пронесет.

Когда музыканты ушли на очередной перерыв, он понял, что настает его выход.

— Как же у нас Карпуша забавно щелбаны бьет! — не очень трезвым голосом объявил Павел соседям по столу. И, заметив, что Пахан прислушивается, добавил, пьяно икнув: — Вот даже такой крепкий мужчина, как ты, Григорий, даже такой не сможет удержаться… моргнет. Я — так точно не выдержу.

Это он, конечно, скромничал: после Карпушиных пальчиков у «крепких мужчин» месяц не сходил фингал в пол-лица, но Григорий ведь мог этого наверняка и не знать.

Все локальные междусобойчики за столом постепенно затихли. Пахан, налившись кровью, уставился на запотевший графин, стоявший напротив. Павел почувствовал, что ступил на лезвие бритвы. Но, как пишут в бульварных романах, отступать было уже поздно.

Для пущей убедительности он снова икнул (или это так выходило само собой?).

— Ставлю весь полтинник, — нетвердым движением тыльной стороны ладони Павел подвинул «котлеты» в сторону своего визави, — что не удержишься, моргнешь.

Пахан молчал, будто что-то прикидывая. Павел подумал, что для него, как никогда в жизни, вполне реально сейчас схлопотать вот этим графином по темечку. Но, видно, помогло спиртное.

— А давай! — неожиданно согласился Пахан.

— Гриш, да ты чего, не надо, — вразнобой загундеди вокруг.

— Цыть! — огрызнулся тот. — Тащите Карпуху!

Макак не подкачал. Его палец влепил в паханский лоб, как бейсбольная бита. Но тот действительно даже не моргнул, стервец. Правда, физиономия его быстро стала приобретать оттенок спелой малины.

Герою посоветовали приложить холод, кто-то даже протянул через стол ведерко со льдом, но тот только отмахнулся.

— А щас мой… — он сделал ударение на последнем слове, — мой любимый попугай Крыш исполнит «Лебедеву Таню» на «бис»!

Открыли клетку с попугаем. Из подсобки вывели уже совсем сонного, едва ковыляющего Карпушу, вдели его в трусы, напялили зеленый парик «а-ля Таня в Барселоне»…

Павел старался не глядеть в ту сторону, но Пахан такого неуважения допустить не мог:

— Что не смотришь на моего попугая? Смотри!

Покрышкин взлетел над залом явно тяжелее обычного, но публика, судя по шумным проявлениям нетрезвого восторга, ничего не заметила. И уже на обратном пути, завершая перелет, ас вдруг покачнулся в воздухе и вяло спикировал на один из столов.

Павел сорвался с места и бросился туда. Крыш лежал лапками кверху, коготки судорожно подрагивали. Он едва дышал. Компания девиц за столиком вытаращилась на происходящее с неподдельным ужасом.

— Крышик, что с тобой? — у Павла сдавило горло. — Пропустите, ему нужен свежий воздух!

— Он умирает, надо срочно к врачу, — веско произнес в толпе чей-то знакомый голос. Прибежал Савелий с коробкой, устланной тряпьем. В нее бережно перенесли попугая.

Люди Пахана, надо отдать им должное, не растерялись, два переполненных джипа — Павлу едва хватило места в одном из них — резво понеслись в сторону центра. По дороге названивали по ближайшим ветлечебницам.

В одной из них попугая тут же осмотрели.

— Ничего страшного, похоже, небольшое отравление, — сообщил молодой ветеринар.

Птице аккуратно, через маленькую клизмочку промыли желудок.

— А что это у вас с лицом? — сочувственно поинтересовался доктор у Пахана. — Вам надо бы в травмопункт.

Криво усмехнувшись, тот зыркнул на Павла. Попугая укутали в чей-то пиджак и унесли. О Павле никто даже не вспомнил.

Через несколько дней он зашел в кабак попрощаться, улучив момент, когда «луганских» наверняка не было в зале.

Сарафанное радио сообщило, что Пахана стали называть за глаза Ушибленным, а Крыш после болезни замолчал. И «Лебедевой Таней» он быть больше не хочет. Пахан говорит: сглазили животину, но думает, что попугай еще восстановится. А пока пытается учить птицу новым словам, хочет повезти ее к себе на Украину, показать родне. Да еще хвалится друганам, что отдал за Крыша аж пятьдесят штук зеленых.

Павел поблагодарил ребят с кухни: мол, «до свиданья за все». То был уже не Крыш — этой фразой увековечил себя кто-то из тех же «луганских», будучи в тот момент не вполне в ладах не только с русским, но и с собственным языком.

Обнялись с Савелием. И Павел поймал себя на том, что рука потянулась было привычно зачерпнуть на прощанье пригоршню фисташек с плиты.

…На даче было пустынно и промозгло. Меж снопами пожухлого бурьяна гулял ветер, в подполе скреблись мыши.

Павел запер дверь, давно державшуюся на честном слове, и, навьюченный поклажей, двинулся к калитке, когда из-за забора его окликнули. Гостей было двое.

— Павлуха, ты хитрый, но мы тоже не дураки, — заговорил первым Малой. — Пусть я не такой ученый, но то, что попугая ты подменил, все ж таки допер… Этот и поменьше Крыша будет, и окрас у него немного другой…

Павел молчал.

— А давай-ка, голуба, посмотрим, что там у тебя в коробе…

Гости легко перемахнули через плетень. Павел попытался запротестовать, спрятать ношу за спину. Его грубо оттолкнули, отняли и короб, и рюкзак.

Напарник Малого достал нож-складень, одним движением перерезал веревки и… Разочарованию этих двоих не было предела. Из кучи ветоши высунулась обаятельная щенячья морда.

Видно, подражая Пахану, Малой помолчал несколько секунд. С понтом дела — обдумывал ситуацию.

— Одного я все ж таки не пойму, — произнес он наконец. — Когда же ты попугая подменить успел? Ведь все было у нас на глазах…

И тут Павел впервые увидел, какие они, глаза этого человека. Малой смотрел в упор, и прозрачно-серые глаза его были совсем не виноватыми, а жесткими и враждебными.

Наперсточники — тонкие психологи и изощренные физиономисты. Сама профессия обязывает. И Павел точно знал, чего тот ждет. Конечно, не конкретного ответа, а реакции. Дрогнешь, дашь зацепку — и рисковая игра в кошки-мышки возобновится на новом, уже более опасном витке.

Но как за мгновения выбрать правильную интонацию? Какая верней? Изобразить благородное возмущение? А может, недоумение: мол, моя твоя не понимает?

Павел предпочел третье: он просто промолчал. Хотя нет, не просто — еще как в детской игре «Замри-отомри» он усилием воли остановил на своем лице то выражение, которое было на нем до вопроса Малого. И доморощенный полиграф не сработал.

Когда визитеры удалились, Павел для страховки на всякий случай еще осторожно выглянул им вслед. Затем выпустил щенка на травку и, порывшись на дне короба, извлек из вороха дачных тряпок спеленутое тельце.

«Отвратительный самец! Помолчи, двуногое! Двуногое!» — разнеслись по участку возмущенные крики, едва Павел стащил резиновое колечко с крючковатого клюва. Что? Этот негодник даже попытался щипаться!

Примерно в километре отсюда, на кругу, где разворачиваются автобусы, их уже больше получаса ждала зафрахтованная Павлом машина. 500 рэ — конечно, ох как ощутимо для его пенсионерской заначки, но ему так жалко было запихивать Крыша обратно на дно короба, что было бы неизбежно для рейсового автобуса.

Ну сколько раз можно надурить профессиональных шулеров? Да еще их же собственным приемом? Правильный ответ: ни разу. Если сильно повезет — максимум раз.

Ему уже сильно повезло. Дважды. Первый раз — тогда в кабаке. На самом деле коробок с тряпьем, что притащил для Крыша взволнованный Савелий, было… две. Просто обе они были аккуратно склеены между собой днищами.

И попугаи тоже были в двух экземплярах. В нижней коробке уже лежал напичканный снотворным «двойник», в верхнюю уложили успокоенного такой же дозой лекарства Крыша.

Дальше по дороге к машине осталось лишь незаметно перевернуть коробку и под любым предлогом вынудить кого-то из «луганских» взять птицу в руки.

Слава богу, обошлось без серьезных накладок, и Павел остался «забыт» у дверей ветлечебницы с Крышем под мышкой. Хотя где-то он все же не доиграл, что-то не додумал. Иначе Малой с напарником не были бы сегодня здесь.

— Ты мне клюв-то не затыкай! Комсомолец, на самолет! — донеслось из короба.

— Да-да, родной, на самолет, — в тон попугаю рассеянно ответил Павел, хотя билет у них был в маленький и уютный приволжский городок, до которого им предстояло только плыть. Только плыть и плыть. — Взлет разрешаю! И еще в одном, Крышуля, ты оказался прав: журавль — хорошо, но синица в руке — оно куда как вернее…

От редакции. Этот номер был уже подготовлен к печати, когда мы получили сообщение о том, что московская киновидеостудия «Отечество» приступила к производству полнометражного художественного фильма по рассказу Владимира Жукова «Крыш».

Александр ЮДИН
АПОКАЛИПСИС ОТМЕНЯЕТСЯ

Sine diabolo nullus Deus^[1]

Андрасар Шестой Имахуэманх, Всемогущий Император Востока, умирал.

Властитель, полное перечисление титулов которого заняло бы значительную часть светового дня, а простое поименование тронного имени вызывало преждевременные роды у беременных и иссушало груди кормящих, лежал теперь слабый, почти бездвижный в окружении ближайших сановников и членов фамилии посреди затененного спального покоя Хат-Силлинга, родовой твердыни андрасаров.

Искуснейшие целители империи, подвластных ей земель и народов без устали сражались за драгоценную жизнь. Сонмы обаятелей, гадателей и тайноведов сменяли друг друга у его ложа. Однако яд слишком глубоко проник в царственное тело: пропитал плоть, расслабил некогда могучие мышцы, размягчил кости.

И раз от раза тяжелее вздымалась грудь Андрасара, дыхание становилось все прерывистее, а когда он заходился в кашле, вместе со сгустками темной крови изо рта его вылетали кусочки распадающихся легких.

Но он находился в полном сознании и держал глаза открытыми. Потому что, стоило императору смежить веки, внутреннему взору его являлась циклопическая фигура Хозяина.

И позолоченные бородатые змеи с бровями из лазурита в ожидании извивались у того под ногами.

Андрасар чуть повернул голову и требовательно взглянул на стоящего справа от изголовья чиновника с повязкой на левом глазу — мистика асикрита, личного секретаря и начальника тайной канцелярии.

— Позови моего сына, Уннефер. Пора, — произнес император, когда мистик склонился к нему.

Уннефер молча кивнул и, отойдя от ложа, прошептал что-то на ухо полному, одетому в расшитый бисером кафтан препозиту священной спальни. Плаксивая гримаса исказила лицо препозита, он охнул и исчез за бронзовой дверью.

Тревожные шепотки поплыли по зале, отражаясь от монолитной поверхности асимметричных колонн — квадратных, круглых, многоугольных, — деливших помещение на неравные части, смешиваясь с дымом множества курильниц, что поднимался вверх тонкими голубыми струйками и образовывал под шатровыми сводами сизое облако, совершенно скрывающее их высоту и очертания.

Очень скоро императорский герольд севастофор, ударив в церемониальный гонг, торжественно возгласил:

— Деспот Аквелларский, Великий дука Нахашена и Алумбрадоса, комит Барбелитский и прочая, Андрасар-сата! — И добавил традиционную в таких случаях формулу приветствия: — Дуамутеф кебехсенуф, анх-уджа-сенеб!

Двери распахнулись, и в залу ступил высокий русоволосый юноша.

— Отец! Отец! — взволнованно воскликнул юноша и в пренебрежение строгих норм дворцового этикета почти подбежал к ложу родителя. Опустившись на колени, он обеими руками сжал ладонь императора, сухую и горячую. — Ты звал меня?

Андрасар смолчал, задумчиво разглядывая столь знакомое ему лицо; изящные, почти как у девушки, черты этого лица были сейчас печальны, но внимательный взгляд отца, помимо выражения неподдельной скорби, заметил также тяжесть полуопущенных век, мутноватую поволоку глаз и набрякшие под ними мешки, да и пресыщенный изгиб губ — все являлось невольным свидетельством страстей и наклонностей характера наследника.

— Пришло время, сын, — произнес он наконец, — пришло мое время. Скоро — думаю, уже завтра — тебя увенчают короной андрасаров, но прежде… — тут император закашлялся.

— Не говори так — ты поправишься, я уверен! — воскликнул наследник с чувством, слегка, впрочем, преувеличенным, и поцеловал ему руку.

Андрасар Шестой лишь отмахнулся в ответ, сплевывая кровь в поднесенную мистиком асикритом драгоценную чашу, и одновременно сделал знак одному из лекарей — закутанному в тогу жрецу-обаятелю. Тот немедленно подал императору густой отвар аквелларума сепульхриса или, иначе, козлиного корня, обладающего сильным тонизирующим свойством.

— Но прежде, — продолжил он, с трудом заставив себя выпить весь поданный ему отвар, — по традиции я обязан дать тебе несколько наставлений, оставить один завет и еще убедиться в подписании тобой Договора… сам знаешь какого.

При последних словах лицо юноши побледнело, чего, впрочем, никто не заметил из-за скудного и неравномерного освещения залы. Тем не менее ответил он голосом твердым и решительным:

— К этому я готов. С самого рождения. И я слушаю, отец.

— Так вот, — продолжил император, — первое наставление мое будет таким, внимай. — Он помолчал еще, собираясь с силами, и заговорил насколько мог торжественно: — Славен правитель, расширивший пределы вверенного ему судьбою или естественным правом государства… Если же он ко всему еще приумножил богатство подданных своих… или как иначе укрепил их благополучие, — периодически он замолкал, но, отдышавшись, продолжал вновь, — а значит, равно и благополучие государственное, славен такой вождь дважды и трижды… Правление государя, не отмеченное такими заслугами, вполне достойно забвения, хотя сама его персона может заслуживать уважения только в силу природных прав его рода или народного выбора…

Наследник сразу догадался, каково будет дальнейшее продолжение этого наставления, и, несмотря на весь трагизм момента, заскучал. Избалованный всеобщим вниманием, а потому капризный, он не любил, да и не мог, слишком долго занимать свой ум чем-либо одним, тем более выслушивать длинное нравоучение, содержание и смысл которого были для него заведомо очевидны. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул, ощущая тонкий сыроватый дух, который распространяли экзотического вида и причудливой формы грибы, растущие в напольных вазонах, что стояли в изножье андрасарского ложа.

Андрасар, вероятно заметив сыновнюю рассеянность, требовательно пожал ему руку и возвысил голос:

— Но ежели какой правитель, собственным ли хотением или по мысли и сговору негодных людей, использовал выпавший ему жребий владычества, чтобы ослабить государство свое и народы его населяющие… а тем паче обузить границы державы, кровью пращуров обильно политые, — такой государь подлежит смерти тяжкой и плачевнейшей! А когда сумеет он наказания избегнуть и естественную кончину принять, следует поступить так: тело этого злорадна из могилы вытянув, прокоптить изрядно, да пропитав разными сообразными смолами для пущей сохранности… кх! кхе! кхо! — Он снова зашелся в натужном кашле, но от предложенного питья отказался и, усилием воли подавив приступ, продолжил: — Повесить пакостные останки на главнейшем месте того государства — современникам в утешение и грядущим правителям в назидание…

В это самое время семью уровнями ниже спальной залы, озираясь в тревожном молчании, шли двое. Первый — старик с бородою словно аистиный пух, за ним следовал укутанный в зеленый плащ горбун, лицо которого постоянно меняло свои очертания. Они шли по бесконечной галерее падших, уводящей их все ниже и ниже в глубины Хат-Силлинга — к самым корням горы Рюн.

Уже кладка красного песчаника сменилась скальными породами, а они продолжали спускаться по спиральному, вырубленному прямо в теле горы коридору. Галерея была пуста и, если не считать их двоих, совершенно безлюдна. Только старик в одеянии малефика, безликий горбун позади да бесчисленные изваяния аггелов по обеим сторонам прохода, протягивающие к ним когтистые конечности. Лица статуй устрашающе скалились, руки, лапы, изломанные крылья переплетались между собой, а вздыбленные фаллосы освещали идущим путь, служа одновременно факелами.

Звук шагов дробился и множился среди лишенных окон пространств подземной галереи и, рассыпавшись на бесчисленные отголоски, терялся где-то вдали.

Галерея сделала резкий поворот и стала уходить вправо, к сердцевине горы — близился конец пути. Наконец, изваяния расступились в стороны и перед ними открылся зал Апопа, средоточие погибельной мощи андрасарского рода. Овальная по форме подземная каверна, которая и являлась залом Апопа, лежала еще ниже, чем заключительный участок галереи, поэтому старику и его спутнику, чтобы достичь пола залы, пришлось спуститься по довольно крутой лестнице, ступени которой, расширяясь, охватывали всю пещеру наподобие амфитеатра. Лишенные колонн пространства казались пустыми; и хотя по стенам залы тоже стояли причудливые изваяния, они были почти неразличимы во мраке, скрадывавшем очертания громадной пещеры.

Однако вся центральная часть крипты была ярко освещена кострами, разожженными прямо на каменном полу; цепь этих огней начиналась от входа и, расходясь сначала в стороны двумя широкими дугами, повторяющими овальные границы пещеры, смыкалась затем у подножия высокого каменного трона с восседавшей на нем статуей.

Внезапно нервная дрожь сотрясла все тело старца, и он вынужден был опереться о руку спутника. Горбун с готовностью поддержал ослабевшего малефика, даже обнял его за плечи и помог пройти остаток пути с достоинством.

Фигура на троне казалась изваянной из отполированного до блеска фиолетово-черного оникса или отлитой из металла; она была лишь наполовину человеческой, вызывающе мужественной в этой части и напоминала сейчас минотавра. Но оба хорошо знали, что статуя не всегда бывает такой — она меняется, принимая различные обличья.

Массивную голову украшали шесть изогнутых как сабли и столь же острых рогов, глаза же были выполнены из молочного с голубоватым отливом лунного камня и оттого походили на глаза мертвеца. На коленях изваяния возлежала бронзовая рака с Договором.

Они подошли к находящемуся у основания трона колодцу — узкому бездонному провалу в ничто — и, обходя его с боков, разошлись в стороны. Горбун бросил невольный взгляд вниз и поспешно отвернулся. О! Какой странный тягостный запах идет из этой дыры… поднимается, поднимается вместе с полосками желтоватого тумана… А это что за звук? Будто гигантская многоножка скользит по каменистой поверхности…

Старик, заметив опасения спутника, покачал головой:

— Пока ты со мной, оно не тронет тебя.

Затем он подошел к идолу, левой рукой начертал в воздухе замысловатый символ и, трижды пробормотав что-то вроде: «Шиккуц мешомем!» — решительно поднял крышку раки.

— Забирай, — сказал он, протягивая безликому горбуну свиток сморщенной человеческой кожи, — и уходи. Времени у тебя почти не осталось. Забирай и будь проклят!

Прислушавшись к хриплым и отрывистым звукам слабеющей императорской речи, Уннефер решил, что церемония близится к концу. Чтобы разобрать слова умирающего родителя, кесаревичу приходилось склоняться почти к самым его губам.

— И последнее… — Андрасар замолчал, собираясь с силами. — Не уподобляйся, сын, последователям Триединого. Договор, который ты сейчас подпишешь, предусматривает обязанности не только твои, но и… противной стороны. Для тебя Договор сей — оммаж, для господина твоего — кутюм, а потому ты не раб господину своему, но вассал… кх-кх! Он же тебе — сюзерен. Обязанности твои поименованы в тексте Договора. Все, что сверх этого, — в твоей воле и желании остается… Союз ваш взаимен и кровию твоей скреплен будет, значит, через кровь эту роднишься ты со своим… с нашим Сюзереном. А теперь ступай! Кх-кх-кх! Жизнь ускользает из пальцев моих, а мне нужно дождаться… и удостовериться. Иначе не будет мне покоя в Полях Иару. Кх! Кх! Да помни, сын, что от крепости духа твоего и руки зависит нынче судьба империи. Ступай же! Души пращуров глядят на тебя.

Император замолчал совершенно обессиленный, и Уннефер мягко промокнул платком выступившую у него на губах розовую пену, а к кесаревичу, согнувшись в молчаливом поклоне, приблизились зловещие фигуры малефиков.

Малефиков было двое, оба высокие и худые, словно мумии древних властителей, оба в муаровых хламидах и остроконечных клобуках с вышитыми на них символами ковенов. Наследник поднялся с колен им навстречу. Медленно и с явной неохотой. Он вполне осознавал неизбежность предстоящего события, просто не думал, что это наступит так скоро. Совсем, кажется, недавно император был полон мощной силы, и кесаревич рассчитывал еще на долгие лета безмятежной жизни в качестве Аквелларского деспота, вполне его устраивавшей. Кроме того, ему весьма хорошо было известно, что анафема, провозглашаемая альмарскими архипастырями при восшествии на престол каждого андрасарского императора, не бессильная угроза, не пустое воздухотрясение. Ведь еще ни одному из царственных потомков Андрасара, прозванного в Альмаре «Проклятый», не довелось умереть своей смертью.

Перед уходом он в некотором замешательстве посмотрел на отца; у него возникла мысль, что живым он его видит в последний раз.

— Скажи, отец, кого мне винить в твоей… болезни?

— Ах, это, — вздохнул император, открывая глаза. — Не знаю наверное, но — кх! кх! — это могут быть либо потомки изменника Уаба Хемнечера… мы ведь так и не смогли полностью истребить хемнечерово семя, и, как говорят, последние из предательского рода до сих пор прячутся где-то в глухих ущельях гор Мехента… Впрочем, маловероятно, что хемнечеры могли подослать отравителя в Хат-Силлинг. Кх-х-х! Либо амальриканские сепаратисты — я здорово поприжал их за последний год, почитай дюжины полторы штатов на голову окоротил… да трех комитов.

— Как же мне следует поступить?

— А-а… — Андрасар Шестой слабо махнул рукой и снова опустил веки. — Убей их всех.

Пристально взглянув на отца, кесаревич пожал плечами и, кивнув обоим малефикам, удалился.

Однако они не прошли и половины галереи падших, когда столкнулись с группой возбужденных неофитов, спешащих им навстречу. Впереди бежал Амок — большой адепт имперского малефикария. Завидев кесаревича, он снопомповалился ему под ноги и суматошно запричитал: «Беда! Ох! Ох, беда!» Наследник и сопровождавшие его малефики в недоумении остановились.

— Что стряслось, Амок?

— Рака пуста, Андрасар-сата!

— То есть как пуста? А где же свиток с Договором?

— Похищен!

Гамма противоречивых чувств отразилась на лице кесаревича. Наконец, взяв себя в руки, он велел всем хранить молчание, а пока собраться в его личном покое.

Беда не ходит одна — не успел кесаревич приступить к дознанию, как разнеслась ожидаемая весть о кончине императора. Впервые за триста с лишним лет новый самодержец Андрасарской империи вступал в права наследования, не подписав Договора. Андрасар — теперь уже Седьмой — призвал мистика ассикрита и коротко сообщил о случившемся.

— А почему среди нас нет иерофанта Ариоха? — удивился мистик.

— Все дело в том, клариссим Уннефер, — объяснил Амок, — что Ариох — увы! — и есть главный подозреваемый.

— Что?! Глава всех ковенов Хат-Силлинга — изменник?! Задави меня Маммон!

— Мне горько говорить такое об иерофанте, но… один лишь он находился в момент нашего появления в зале Апопа, именно по его приказанию сегодня были удалены охранявшие раку эскувиты, и, наконец, только он в силах распечатать раку, изъять Договор и остаться при этом живым.

— Тем более следует немедленно привести его сюда.

— Ты прав, — согласился Андрасар, — доставь его, но под надежной охраной: старик искушен в колдовстве и, если изменник он, может быть весьма опасен.

Когда в плотном кольце эскувитов и малефиков появился иерофант Ариох, молодой император, не церемонясь, сразу приступил к допросу:

— Нам достоверно известно, что это с твоей помощью похищен свиток Договора. Так вот, Ариох, я дам тебе выбор: ты все равно умрешь, но только от тебя зависит, будет ли твоя кончина скорой и легкой или очень — о-очень! — очень, очень, очень долгой! И очень болезненной! Хочешь знать, насколько болезненной? Слушай же: стопы ног твоих и кисти рук сунут в горшки с водой и станут варить — заметь, только стопы и кисти — на ме-едленном огне, пока мясо не отстанет от костей. — Видение предстоящих иерофанту пыток захватило и самого Андрасара: черты его лица неприятно исказились, зрачки расширились, а дыхание сделалось тяжелым и свистящим. — Ну?! Ты понял меня, старик?

Удивительно, но иерофант и не думал отпираться:

— Меня принудили, мой император.

— Кто? Кто мог принудить тебя — главу имперского малефикария?!

— Хозяева Девяти Башен…

В зале повисло тягостное молчание.

— Как такое может быть? — нарушив паузу, спросил император. Обращался он почему-то к мистику ассикриту. Но тот лишь пожал плечами и кивнул в сторону иерофанта Ариоха, обреченно теребящего белоснежную бороду.

— Да, принудили, — продолжил Ариох с печальным вздохом. — Триста тридцать лет малефики Хат-Силлинга сохраняли этот Договор, скрепленный подписью самого Кромешного Серафа Саббатеона, подписями Андрасара Открывателя и одиннадцати его потомков. И вот — какая насмешка судьбы! — я, старейший среди них, который едва ли не помнит… и-эх! — старик махнул рукой и понурил голову. — Своими руками…

— Но почему? — воскликнул, подступаясь к нему и хватая за тощие плечи, Андрасар Седьмой. По мере того, как ему становилось очевиднее, что утрата Договора означает для него потерю чего-то весьма важного — вероятно даже, части могущества, — негодование его росло. — Почему?!

— Они… они… единственного внука, ученика… в заложники взяли… — Ариох не мог более говорить, только тряс своей по-птичьи хрупкой головой. А борода его промокла от слез.

— Удивительное чадолюбие, — скривился император.

— Из-за такой ерундовины?! — поразился Амок.

— Гм… — выступил вперед мистик ассикрит, — полагаю в настоящий момент все это не имеет первостепенного значения. Надо бы опреж выяснить, чем грозит особе императора и государству в целом потеря Договора.

— Да, — согласился с ним Андрасар, — зачем он потребовался нагидам Башен… или их хозяевам? Мы же, вроде как, одному сюзерену слуги.

— Как вы не понимаете! — оживился Ариох. — Договор ведь предусматривает обязательства для обеих сторон. И наделяет императора немалыми правами. С его утратой Саббатеон может считать себя свободным от своих обязательств, права же его при нем остаются. Власть его станет ничем не ограниченной, да что там — абсолютной!

Императору вспомнилось последнее отцовское наставление. Он вдруг подумал, что из партнера — пускай и не вполне равноправного — превращается теперь в раба.

— И это еще не все, — продолжил старик, — Триединый, конечно, не потерпит такого положения и вмешается. А тогда мир может погибнуть. На сей счет и пророчество есть, «Слово о Последних Временах» называется.

— Уннефер! Договор надо вернуть во что бы то ни стало. Немедленно. Любой ценой!

— Я все понял, мой император.

— Постойте! — вновь встрепенулся иерофант. — Имейте в виду, что свиток ни в коем случае нельзя повредить или уничтожить. Иначе связь Темного Серафа с тварным миром прервется и мы окажемся беззащитны перед Альмарской Теократией. И вот еще что. Тот безликий — он могучий чародей, я это на себе испытал; в нашем малефикарии таких и в заводе нет. Я к тому веду, что колдовством с ним не сладить — только хитростью и силой оружия.

— О ком ты говоришь и почему называешь его безликим?

— О том, кому передал Договор — о посланце Башен, — пояснил Ариох, — на нем заклятие неузнаваемости.

— Час от часу не легче! — всплеснул руками мистик. — Кого же мне тогда ловить?

— Он изрядно сутул и одет в плащ цвета июльской листвы, но, главное, я догадываюсь, кто… — Иерофант внезапно захрипел и повалился на пол; глаза его вылезли из орбит, рот обмяк, а из ноздрей просочилась кровь. Все кинулись к нему, но старый малефик был уже мертв.

— А… чтоб ты зачервивел! — Андрасар с досадой ткнул носком сапога скрюченное тело. И добавил, повернувшись к мистику ассикриту: — Делать нечего — работай с тем, что есть.

«Кого же послать вдогон?» — думал Уннефер, вернувшись в спальный покой, сейчас ярко освещенный и заполненный людьми. Кому он может поручить столь деликатное дело? Мистик прекрасно понимал, что половина здесь присутствующих — прежде всего представители древних аристократических фамилий — только обрадуются возможной утрате могущества андрасарско-го рода. Вторая половина недостойна доверия из-за ненависти к нему лично. Понимал он и то, что молодой император станет раздавать придворные синекуры своим людям и успех данного предприятия является единственным для него шансом сохранить нынешнюю должность за собой.

Он еще раз внимательно оглядел жужжащий вокруг трупа рой придворных: вон, выделяясь великанским ростом, облаченный в доспехи с затейливым позументом, застыл куропалат эскувитов Итифалл — командир дворцовой стражи и телохранителей. Ишь, какие стати — настоящий богатырь! Такой и с колдуном сладит. К тому же служба Итифалла в его, мистика ассикрита, прямом подчинении находится. Одна беда — глуповат изрядно… и должностью своею, кажется, обязан никому иному, как иерофанту Ариоху… Нет, пожалуй, не годится. Тем паче, что очень уж головой слаб, недаром эскувиты прозвали его меж собой «надолб»… Та-ак, а там у нас кто? Мистик сощурил единственный глаз. Ага, квезитор Мифлисет. Не доверить ли щекотливое поручение ему? Однако ж служба квезитора обязана следить за прибывающими в Хат-Силлинг людьми, а не наоборот. Опять же, Мифлисет молод и честолюбив — слишком честолюбив — и давнишний соперник Уннефера: всегда на его место метил. Не ровен час, для себя какие выгоды усмотрит, тогда пиши пропало. Нет, нет — этот тоже не подходит.

Вдруг взгляд мистика прояснился: невдалеке от себя он заметил дряхлого хранителя тишины силенциария, которого с двух сторон поддерживали услужливые мандаторы. Старик в свое время, когда Уннефер только появился при дворе, протежировал ему. И он умеет хранить молчание. Да, но силенциарий ответственен за порядок лишь по пути следования императора и нигде более, продолжал размышлять мистик. Потом, отыщет ли тот в своей логофисии подходящего человека? У него ж там одни евнухи да вышедшие в отставку эскувиты… уф, которого же тогда выбрать?! Вон, из какого-то темного угла вылез и кивает ему магистр официй. Ну, этот-то точно не подходит, потому как питает к дому Уннефера старинное нерасположение.

Выйдя из спальной залы в приемную, мистик замер, нерешительно теребя нижнюю губу. Что же делать? Вот божья напасть! Он даже топнул в отчаянии об пол. И как раз угодил по ноге проходившему мимо знакомому мандатору из ведомства могущественного сакеллария — контролера всех логофисий и главы фискалов империи.

— А-ай-о! — взвыл чиновник, запрыгав на одной ноге. — Чтоб вас… вечно грело пламя Апопа, клариссим Уннефер!

— И тебе того же, — буркнул мистик. И к радости своей узнал в говорившем Фобетора — человека происхождением незнатного, но расторопного и весьма знакомого с разными военными хитростями, поскольку в молодые годы тот подвизался у самого Великого коноставла и даже, по слухам, дорос чуть ли не до командира банда, однако из-за каких-то там интриг или другого чего принужден был оставить армию наемников-федератов и перейти на гражданскую службу. — Постой, постой! Ты вот мне и нужен.

Крепко ухватив мандатора под локоть, Уннефер увлек его в сторону, подальше от любопытствующих ушей и глаз. Зайдя за нефритовое дерево, он, как мог, объяснил Фобетору, что от того требовалось.

— Бери себе в помощь любого из людей куропалата или моих: хочешь — эскувита, хочешь — телохранителя. А надо, так двух… или трех. В общем, на-ка вот, — мистик сдернул с мизинца перстенек, — в казармах покажешь. Дескать, я велел, от меня понимай. И еще. Справишься — сделаю тебя протолохагом! — Про свиток все уяснил? Мне лично, в полной целости и совершенной сохранности. Ну, поспеши давай — время уходит! — Неожиданно он обхватил Фобетора за плечи и приблизил его голову к самому своему лицу. — Выручи, стратор Фобетор! А уж я тебе… я для тебя!..

— Хорошо, выручу, — серьезно кивнул Фобетор. — Но позвольте и мне поймать вас на слове, клариссим Уннефер, — добавил он, оправляя сбившиеся складки одежды.

— Э-э… почему меня? — не понял мистик ассикрит. — Я тебе про того… этого толкую.

— Даете ли вы свое слово в том, что когда я изловлю описанного вами — смею отметить, весьма туманно — соглядатая, заберу у него свиток, а после доставлю его и означенный документ сюда, обещаете ли вы назначить меня протолохагом эскувитов?

— Клянусь тебе в том именами Абраксаса, Агареса и Адрамелеха!

— Тогда и я обещаю исполнить вашу просьбу, — заявил чиновник и скрылся в толпе придворных. Уннефер же, удовлетворенно крякнув, проводил его взглядом.

Главное святилище Альмара — храм Триединого — гудел от голосов десятка тысяч заполнивших его прихожан. Крепко пахло потом и росным ладаном. Солнечный свет, проникая в собор через многоцветные витражи, заливал все помещение радужным сиянием. Стрельчатые архитравы на диво громадных, разнообразно расчлененных мраморных колонн и покрытые растительным орнаментом остро дужные арки, казалось уходили прямо в небо, контрастируя с тяжелыми пилонами и контрфорсами, на которых покоился гигантский купол базилики. Чиновники, дворяне, рыцари, светские князья и церковные иерархи — вся элита Теократии — в волнении ожидали выхода верховного главы Святой Апостольской Альмарской Церкви.

Вот центральные, ведущие в храм, врата отворились, и, поддерживаемый митрополитами, в сопровождении двенадцати архиепископов, появился Серагорг II Порфирородный — ветхий старец, седой как лунь, похожий на иссохшие мощи давно усопшего святого, вынесенные для поклонения толпы.

Чуть заметно развевалась его длинная борода, трепетали, ниспадая на плечи, жидкие пряди волос.

Опущенная долу трясущаяся голова Архипастыря была увенчана тяжелой куполообразной митрой, густо украшенной драгоценными камнями и жемчугом; скрытые парчовыми поручами пальцы рук сжимали символ отеческого и законного управления — двурогий жезл диканикий.

Медленно двигавшаяся процессия под торжественные звуки положенных случаю песнопений достигла клироса, миновала главный престол в форме бронзового саркофага с мощами Святого Серагорга и наконец подошла к амвону, располагавшемуся у средних колонн главного нефа. Все также поддерживаемый с двух сторон митрополитами, Архипастырь осторожно поднялся по довольно крутой лесенке, тяжело оперся о покрытые причудливой резьбой перила и, отослав митрополитов, приготовился возгласить формулу традиционного проклятия новому, тринадцатому по счету, императору Кромешной Империи, только вчера взошедшему на отцовский престол в связи с неожиданной кончиной родителя. Известие о том получено было от верных людей с голубиной почтой и не ограничивалось только этой новостью, а содержало еще одно — архиважное — сообщение. Отставив в сторону диканикий, он взял в каждую руку по толстой зажженной свече.

Гнусавое пение хора тут же прекратилось, всякое движение замерло, в соборе воцарилось напряженное ожидание. Прокашлявшись, Серагорг II начал читать дребезжащим, слышимым лишь благодаря хорошей акустике, голосом:

— Во имя Триединого — трижды мужского, трижды сильного, трижды именного — предаем анафеме и отлучаем от святого причастия, восставшего против Нас мерзостного отпрыска гнусного семени Андрасарова, Седьмым нарекшегося…

Зловеще падали в гулкой тишине базилики слова древнего проклятия, мрачно волнуя души притихших слушателей.

— Да постигнет его проклятие наше в доме, житнице, постели, поле, в дороге, городе, замке. Да будет он проклят в сражении, в молитве, в разговоре, в молчании, в еде, питье, во сне. Да будут прокляты все его чувства: зрение, слух, обоняние, вкус и все тело его от темени головы до подошвы ног.

Голос старца окреп, будто налившись силою роковых заклинаний, отдаваясь эхом от каменных сводов, проникая во все закоулки храма.

— Взываю к Сатане со всеми его аггелами, да не примут они покоя, пока не доведут этого грешника до великого стыда, пока не погубит его вода или веревка, не разорвут дикие звери или не истребит огонь. Да осиротеют его дети, да овдовеет его жена. Предписываю тебе, Сатана, со всеми твоими аггелами, чтобы, как я гашу теперь эти светильники, так ты погасил свет его очей. Да будет так, да будет! Аминь! Аминь!

— А-а-ами-и-инь! — вдохновенно подхватил хор монахов, и Серагорг II Порфирородный задул обе свечи, которые держал в руках.

Процессия во главе с Архипастырем под пение гимнов, осененная радугой хоругвей, направилась обратно к главным воротам. Выйдя на площадь в серый, насыщенный нездоровыми миазмами день, двинулась ко дворцу. Серагорг II — в носилках под голубым балдахином, усеянном золотыми крестами, в окружении митрополитов и архиепископов, за ними следовала вереница князей-епископов и отмеченных сановными должностями аббатов — все в плотном кольце конной архипастырской гвардии.

Построенный триста пятьдесят лет назад на обширном болоте, Альмар не отличался благоприятным климатом. Многие князья до сих пор осуждали решение Святого Серагорга заложить столицу Теократии в таком месте, из-за чего они вынуждены были вот уже сколько поколений терпеть обилие комаров и сырость. Но только втайне — ибо, по преданию, сам Рафаил Целитель, явившись в образе странника с посохом пилигрима, указал первому Архипастырю это место: «Заложи град здесь и нареки Альмар, и возвысится он над прочими градами и царствами, и уподобится Царству Божьему на земле, и грозен пребудет для беззаконной Империи, поелику — внемли! — отвернется вскоре Андрасар от Триединого и обратит взоры и помыслы во мрак и тьму гехиномскую — к стопам Сатанаэля Жизнекрушителя…»

Громада собора осталась позади, и, миновав ряд кварталов домов, построенных из белого и желтого кирпича, процессия вышла ко дворцу Архипастырей — массивному зданию, тыкавшемуся в пасмурное альма-рское небо бесчисленными башенками, словно множеством шарящих вслепую щупалец. За прошедшие века дворец весь оброс пристройками, разнящимися стилем и размерами, отчего со стороны выглядел приземистым сооружением.

Пройдя рядом гулких галерей и узких, казавшихся заброшенными коридоров, Серагорг отослал провожатых и вошел в жилую залу.

Усевшись в кресло спиною к тускло мерцающей жаровне, Серагорг дернул шнурок колокольчика и приказал выглянувшему из-за двери служке пригласить заранее оговоренного посетителя.

Вошедший — очень высокий сухопарый мужчина, в сером походном плаще и надвинутом на голову капюшоне, имевшем специальные прорези для глаз, опустился на колени и склонился в земном поклоне.

— Встань. — Серагорг II слегка стукнул диканикием по мелким поливным плиткам пола. — Вижу, ты из ордена Псов Иеговы. Уважая права вашей конгрегации, не спрашиваю имени твоего.

— Все верно, Ваше Архипастырское Святейшество. — Посетитель поднялся и, также не снимая капюшона, склонился в поясном поклоне. — Состою в чине при-ор-стратига Альготландского.

— Хорошо. Магистр Хродеганг отрекомендовал тебя как лучшего из лучших рыцарей Ордена и всей Церкви Нашей. Надеюсь, это так и есть, ибо поручение тебе будет нелегкое — весьма опасное и приватное. Теперь слушай внимательно. — Серагорг задумчиво пожевал губами. — Нам доподлинно стало известно, что вчера из Хат-Силлинга был выкраден Договор. Понимаешь какой?

Приор-стратиг молча кивнул.

— Зачем, для чего — наверное Мы не знаем, хотя кое-какие догадки имеются. Ну, это их дела. Главное, что у нас появилась теперь возможность самим завладеть сим беззаконным манускриптом — в Хат-Силлинге он был нам совершенно недоступен. Вот, собственно говоря, это и есть твое задание. Повторяю — кем похищен Договор, Нам не ведомо, зато известно, кому поручено его вернуть. Это некий… — Серагорг достал из складок одежды листок тончайшей бумаги, — гм… Фобетор, состоит в чине мандатора… ага! — здесь и приметы его имеются.

— Они не потребуются — я знаю Фобетора.

— О! — Архипастырь с интересом взглянул на монаха и покачал головой. — Поистине знак Божий. Что ж, тогда за дело. Дополнительные подробности и всю необходимую помощь ты получишь у архистратига Иббы — он один посвящен в наши планы. Но более никому ни слова — дело, повторяем, носит исключительно приватный характер! Касаемо же того, где сейчас находится и куда направляется Фобетор…

— У Ордена Псов имеется обширная сеть прознатцев во всех землях Кромешной империи.

— Замечательно, однако помощью Иббы все одно не пренебрегай.

Посланец некоторое время молча наблюдал за старческим подергиванием головы Архипастыря, потом тихо спросил:

— Ваше святейшество, а как мне следует поступить с Договором?

— …О! Ах! — Серагорг размашисто осенил себя крестным знамением и, кажется, даже побледнел. — Совсем было забыл. Договор ты должен доставить Нам в целости и сохранности. И условие это является совершенно обязательным.

— Но почему? Не проще ли будет…

— Не проще, — отрезал Архипастырь. — Повторяю: в целости и сохранности! А почему — тебя не касается.

— Слушаюсь, ваше святейшество.

— Вот и славно. Ну, подойди сюда… да ближе, ближе! Мы тебя благословим.

Отъехав на десять схен от Хат-Силлинга и миновав уже западные предместья Джесертепа, Фобетор оглянулся: высившаяся на горе Рюн андрасарская твердыня отчетливо вырисовывалась на лазоревом небесном фоне; к востоку от одинокой горы неохватно взгляду раскинулся Джесертеп — величайший город империи, — омываемый медленными зелеными водами Уджата, а если смотреть еще дальше, то позади города и замка, на южном горизонте, можно было различить заснеженные вершины Мехента.

Гнездом зверского мятежа, царством скотства и похоти называли Джесертеп в Альмарской Теократии. Воспитанный в суровых — по сравнению с местными — традициях горских каинитов, Фобетор полагал, что основания к тому имелись: количество лупанариев, вертепов и питейных заведений в городе едва ли не превышало число жилых домов и храмов. А сами храмы? Одни названия чего стоят: храм Фаллоса Плодородного, храм Священного Чревоугодия, храм Немыслимых Желаний… Хозяева Девяти Башен поощряли все виды порока. И находили для этого — особенно в центральных дукатах империи — почву весьма благодатную и подготовленную. Мандатор покачал головой. Но уж лучше пусть так, нежели жить в постоянном страхе перед доносом соседей, а то и своих домашних, жить, цепенея от поступи блюстительных отрядов Песьего Ордена, боясь даже глянуть, в чей дом постучали на этот раз. Он знал об этом не понаслышке, потому как не однажды бывал в землях Теократии. И не только во время военных рейдов.

Фобетор осмотрел своих спутников. Воспользовавшись перстнем куропалата, он взял с собой десятерых хорошо вооруженных эскувитов — целую декархию. Он не хотел рисковать попусту и сразу решил действовать наверняка, поскольку не мог позволить себе неуспеха. Помимо прочего, мандатор был поначалу уверен, что неизвестный, которого ему поручили арестовать, направится из Хат-Силлинга в Джесертеп, где затеряться человеку легче легкого. Особенно теперь, когда весть о скорой кончине императора привлекла в столицу толпы любопытствующих, жаждущих воочию увидеть церемонии похорон и коронации. К счастью, загадочный горбун и не подумал так поступать — как мандатору удалось выяснить, в восточном предместье тот встретился с поджидавшим его слугой или сообщником, они вскочили на приготовленных заранее лошадей и на рысях ушли куда-то в глубь аквелларской долины. Хорошо и то, что пресловутая неузнаваемость злоумышленника сама по себе оказалась неплохой приметой — трудно не заметить человека, чье лицо постоянно меняется.

Приподнявшись на стременах, Фобетор вгляделся вослед убегающей к северному горизонту прямой, как арбалетный выстрел, дороге, глубоко вздохнул полной грудью и тряхнул головой — он снова при деле, снова дышит вольным воздухом, и неизведанный, сулящий перемены путь расстилается перед ним! За последние семь лет гражданская служба в ведомстве сакеллария успела ему порядком опротиветь; когда жизнь твоя зависит не от остроты меча, личного мужества и силы рук, а от остроты языка, родственных связей и мерзкорожего начальника, мнящего себя хозяином твоей судьбы; когда хитро пущенная клевета опасней метко пущенной стрелы — Фобетор чувствовал себя беспомощным и слабым, будто новобранец. И он почти уверился, что ему суждено быть перемолотым в архивную пыль между медлительными жерновами и бесчисленными шестернями гигантской государственной машины империи. Но вот наконец ему вновь выпадает шанс изменить течение жизни, шанс вернуться к военной службе! Ведь эскувит — какой-никакой, а все же воин. А протолохаг эскувитов, да еще на глазах у молодого императора, да еще в такое неспокойное время, полное ожиданий то ли войны гражданской, то ли крупной внешней кампании, — о-о-о! Сколько возможностей откроет перед ним эта должность! Именно поэтому он взялся за исполнение поручения Уннефера с таким отчаянным энтузиазмом. Нет уж, он ни за что не упустит своего шанса, пускай сама жизнь его ляжет при этом на кон!

— Куда мы все ж таки направляемся, позволю спросить тебя, стратор? — задал вопрос поравнявшийся с ним бородатый эскувит.

— Всему свое время, эскувит, — ответил он, искоса поглядев на немолодого стражника. — Как, кстати, тебя звать?

— Монту, стратор. Бухие Монту.

— Всему свое время, Монту. — И помолчав, добавил: — Разведать надо кой-чего под рукой. А ты, вижу, из коренных будешь? Аквелларец?

— Точно так, стратор. Однако же…

— Зови меня Фобетором, — бросил он и пришпорил коня, намекая, что разговор окончен.

Монту недовольно пробурчал что-то в раздвоенную, заплетенную в толстые косы бороду, но больше допытываться не стал и присоединился к остальным эскувитам.

К исходу третьего дня пути Фобетор окончательно взял верный след и, по всему, даже сократил разделявшее их расстояние. Теперь он уже наверное знал, куда держит путь безликий всадник. Вместе со своим спутником тот миновал все многочисленные в этих местах селения и города, нигде не задерживаясь, а переночевал только один раз — в придорожном дворе на мосту через Уджат, там, где центральный имперский тракт уходил на запад аквелларской долины, к Офиту и далее — к тучным землям Нахашена и Алумбрадоса. Следуя за ними по пятам, декархия Фобетора пересекла реку и повернула на северо-восток. Сейчас они ехали по сравнительно дикой местности, направляясь при этом в область совершенно безлюдную. Но туда тоже шла проторенная дорога. И на это были свои причины.

В северо-восточной оконечности Аквеллара между собой сходились две горные гряды, окольцовывавшие долину с трех сторон света — скалы Иминти с запада и севера и горы Индифа с востока. Смыкаясь почти вплотную, они образовывали узкую горловину, миновав которую можно было попасть в другую долину, поменьше, носящую имя Полей Иару. На протяжении многих веков Поля Иару использовались окрестным населением как традиционное место захоронения. С течением времени местный обычай перерос во всеобщий, так что мертвецов свозили сюда со всей аквелларской долины и даже из Офита. За тысячу лет — а может, и более — такой эксплуатации почти все Поля Иару превратились в одно огромное кладбище, причем центральная его часть давно уже была заброшена, заболотилась и заросла камышом, а покойников все хоронили и хоронили. Старые могилы не тревожили, но и не ухаживали за ними, позабыв, кто в них лежит, поэтому могильный круг продолжал шириться, грозя когда-нибудь охватить всю долину Полей.

— А ведь это они к ущелью Аммат навострились, — догадался двухбородый Бухие. И не очень уверенно пошутил: — Что ж, нам сподручнее — далеко везти не придется.

Фобетор к этому времени вынужден был рассказать своим эскувитам о цели путешествия, потому как теперь они могли настичь преследуемых в любой момент. Опасаясь засады, он распорядился высылать вперед одного-двух дозорных, периодически сменяемых.

— Они нужны нам живыми, — напомнил Фобетор. — Не забывай об этом. Во всяком случае, безликий плащеносец.

— Почему ты, стратор, называешь его безликим?

— Повстречаешь лицом к лицу, узнаешь.

Утром следующего дня, еще солнце не вызолотило вершины Иминти, к ним галопом вернулся один из дозорных эскувитов.

— Мы видели их! — выкрикнул он, едва спешившись. — Они вошли в ущелье!

— А где Хат? — спросил его Бухие.

— Я оставил его там, у горловины караулить. Неровен час надумают вернуться, — пояснил дозорный и спросил Фобетора: — Послушай, стратор, для чего бы им туда ехать, а? С ними и тела никакого нету.

— По коням! — скомандовал Фобетор, не удостаивая эскувита ответом. Впрочем, для него, как и для остальных, ответ казался очевидным: в Полях Иару было лишь одно обитаемое место. И энтузиазма мандатору Фобетору это, надо сказать, не прибавило…

Башня Вельзебуба или Костяная Башня. Она выросла в самом центре этого тысячелетнего могильника в те же времена, что и прочие восемь, поднявшиеся во всех крупнейших фьефах империи, когда Андрасар II Открыватель, присягнув на Священном Пламени Апопа Темному Серафу, своими руками казнил последнего имперского архипастыря.

Фобетор оглядел своих спутников: лица посуровели и нахмурились, но страха он не заметил. И то ладно.

Приблизившись ко входу в ущелье на арбалетный выстрел, они нашли Хата. Он висел на суку тамариска, торчащем между его ребер; глаза и сердце у него были вырваны и аккуратно сложены к ногам. Лошади нигде видно не было.

— Хат, Хат! — запричитал оставивший его караулить эскувит. — Они все ж таки вернулись на беду твою да по твою душу… эх, Хат, Хат!

Среди оставшихся воинов поднялся ворчливый гомон:

— Это знак! Они обнаружили нас — вишь, глаза-то…

— Малефики они, братцы, Азазель мне порукой, а малефика мечом не взять!

— Только души зряшно погубим…

Бухие Монту вздыбил коня и гаркнул, тряся бородищей:

— А ну цыть, копрофаги гехиномские! Или вы в лупанар собирались мудями махать?! Рты позакрывали — и вперед, а за Хата с кой-кого ответ стребуем. Малефики там они или кто, все под императором ходят!

— Верно, верно… прав двухбородый, — загудели эскувиты, трогаясь с места, — и стребуем! Хат на имперской службе был, такое и малефику заказано…

Завернув тело Хата в пару плащей, они взяли его с собой. Когда их отряд уже въезжал в ущелье, Фобетор, поравняв коней, шепнул Монту на ухо:

— Ты, это… спасибо, конечно, однако командир здесь я. Узелок на бороде завяжи на будущее, понятно?

— Добро, — буркнул тот, криво усмехаясь, и пришпорил кобылу.

Теперь все ехали в сосредоточенном молчании. Никто ни о чем не спрашивал, никто не указывал путь — заблудиться в узком, как бутылочное горло, ущелье было трудно. Да и многие из них бывали здесь раньше, сопровождая умерших родственников или друзей к последнему приюту. Но одно дело — въезжать в Поля шумной траурной процессией, а чаще целой вереницей разноплеменных караванов, а другое… Сейчас никаких похоронных процессий им, конечно, не встретилось. И не могло такого случиться, потому как аквелларцы хоронили своих мертвецов четыре раза в году, в первый день каждого сезона. Отошедшие в межсезонье, вылеживались до времени в специальных коптильнях, которые имелись в каждом селении и, тем паче, городе.

Наконец скалы расступились, и их взорам открылись Поля Иару. Первые полтора десятка схен занимали всхолмия свежих могил, лишь кое-где затеняемые молодыми сикоморами, но за ними шли участки прежних захоронений, поросшие более густой зеленью, а чуть далее — кусты тамариска, древовидный папоротник, увитые диким виноградом колонны сикомор, лиственниц и величавые донжоны дубов, стеной отгораживали старое кладбище от любопытных взглядов, явно противореча названию Полей. Ну, а еще дальше уже целый лес, наливаясь отбродившими жизненными соками, поднимался над тучными землями долины.

Прежде чем трогаться вперед, надо было упокоить Хата. Споро выкопали неглубокую могилку и положили в нее завернутое в плащи тело.

— Откуда он был родом? — первым нарушил молчание Фобетор.

— Хат-то? Из Барбелита… барбелит значит, там Семьязе и Аваддону поклоняются. Он сам рассказывал.

— Что ж… да охранят тебя, эскувит Хат, Аваддон с Семьязою… Поехали!

На рысях миновав безлесные пространства долины, декархия эскувитов въехала под тенистый полог деревьев и остановилась перед началом широкой лесной тропы, уводящей в зловещие глубины Полей Пару. На влажной от недавнего ливня почве ясно выделялись следы трех лошадей — значит, они и кобылу Хата прихватили. Сделав короткий привал, перекусив и накормив лошадей, эскувиты устремились дальше.

Когда стало вечереть, местность вокруг них заметно изменилась: растительность поредела и сделалась низкорослою, а вскоре лес по обеим сторонам тропы уже утопал в сплошных непроходимых болотах. На многие схены вокруг деревья поднимались прямо из мшистых, залитых водой, трясин.

Выбрав сухой холм, Фобетор скомандовал ночлег. Эскувиты с кряхтением слезли с усталых лошадей, сбились в кучу и разожгли костер. Мириады насекомых жужжали в душном влажном воздухе, а вот птиц слышно не было.

— Обереги от нави поставлены, караул бдит, — доложил Бухие Монту. — Ложись, стратор. Завтра их нагоним — следы совсем свежие.

Но мандатору не спалось. Он вспоминал свою службу у Великого коноставла, бои, стычки, набеги… и, конечно, брата Икела. «Где-то он теперь?» — подумалось Фобетору. Без всякой злобы подумалось, хотя именно из-за Икела он, добившийся звания командира банда, вынужден был оставить армию наемников чуть ли не с позором. Фобетор до сих пор не мог понять, как Икел, которого он знал с рождения, а потом делил с ним все тяготы и прелести военной службы, мог стать предателем. Ладно, уверовал он в этого Триединого — озарение, вишь, на него снизошло! — но зачем было переходить на сторону неприятеля, да еще со всем своим бандом? Эх, брат… После до него доходили разные слухи, в том числе, будто Икел сделал в Альмарской Теократии карьеру на церковном поприще и немалый чин занимает. Однако впрямую имени его никто не упоминал…

Нельзя сказать, чтобы Фобетор так уж любил Хозяев Девяти Башен. Но в империи поклонялись им, а не Триединому. Причем его с Икелом народ исключением не являлся — каиниты тоже приносили жертвы одной из Башен — Башне Аримана. Значит, Икел, ко всему, отверг веру предков. И, наконец, он же присягал императору! М-да… Как ни крути — измена выходит… Правда, Фобетор знал, что когда-то, в незапамятные теперь времена, гордые кланы каинитов молились своим собственным, не заемным, богам. Давно это было, быльем поросло и небылью стало — вот как давно! Старики, зачиная сказ о тех временах, приговаривали обычно: «Когда солнце было еще жарким…» Потом из-за гор Иминти пришли миссионеры неведомого дотоле культа. Они стали проповедовать, что есть только один бог — единый в трех ипостасях, а все прочие суть обман жрецов и народное суеверие. Они говорили, что смерти больше нет, сулили вечную жизнь и спасение, но — только уверовавшим и смиренно признавшим себя рабами Триединого. Многие люди, а после и целые народы поверили пришельцам и восприяли их учение. Многие, но не каиниты. Не раз и не два приходили к ним адепты нового божества, но неизменно получали один ответ: мы своим богам дети, зачем же нам идти в рабы к вашему? И это было правдой: конунги всех тринадцати каинитских колен с богов родовой считали — каждый со своего — благо тех хватало, еще и с избытком. Так продолжалось, пока вся империя не объединилась в лоне единой веры и однажды с удивлением обнаружила, что целая, далеко не последняя ее провинция по-прежнему коснеет в мерзости идолопоклонства. Поскольку увещевательные меры не принесли никаких результатов, пришлось удалять язву язычества хирургически: через пятнадцать лет непрерывных религиозных войн десять колен каинитов были истреблены подчистую, а уцелевшие бежали в горы. Там, в недоступных ущельях мехентских скал, каиниты еще без малого полтораста лет продолжали молиться родовым пенатам. Но — странное дело! — то ли земли, где укрылись изгнанники, оказались слишком скудны, а может виной тому стала возросшая мощь молодого бога, только старые боги перестали помогать своим детям, а потом и вовсе умолкли. Постепенно их капища и требища пришли в запустение, и, когда Андрасар Открыватель неожиданно изгнал всех пастырей Триединого в Альмар, присягнув Кромешному Серафу, каиниты легко и почти с радостью вручили свои души Хозяевам Башен…

В путь двинулись еще затемно. Лес окончательно иссяк, и перед ними раскинулось бескрайнее камышовое поле. А вот и Башня показалась. Упирающаяся в блеклые безоблачные небеса в самом центре камышовых болот и забытых погостов, сложенная из желто-белого камня, она сама походила на обглоданную кость неведомого исполина, торчащую из тлеющих костяных слоев и перепревшей плоти поколений.

— Вон, вон они! — вскрикнул один из передовых эскувитов, указывая рукою вдаль.

Фобетор присмотрелся и тоже заметил головы двух всадников над чуть колеблющимися по ветру стеблями растений. Всего схены на четыре впереди.

— В колонну по двое и — рысью! За мной! — скомандовал он. — С тропы не съезжать, след в след за мно-о-ой! — И рванул с места в карьер, высвобождая из-под луки седла толстую, обмотанную двумя слоями вываренной кожи — чтоб не убить, а оглушить только — палицу.

— Живыми брать охальников! — напомнил Монту товарищам, догоняя командира.

Они уже едва не скакнули на полосу примятого камыша, когда их лошади с диким ржанием встали на дыбы: преграждая им путь, из болотных зарослей молча поднималась шеренга уродливых тварей. Только нижняя половина их тел имела сходство с человеческой, от пояса и выше это были змиуланы. Недвижные глазки рептилий алчно горели, верхние конечности тянулись к жертвам. Уносящие Сердца!

— Стоять! — крикнул Фобетор и метнул в ближайшее чудище палицу. Та с глухим звуком врезалась в чешуйчатую грудь и бессильно отскочила, а монстр даже не шатнулся. Скакавший следом за Монту эскувит не справился с лошадью и вылетел из седла прямо им под ноги. Один из змиуланов шагнул вперед, длинным, как кинжал, когтем левой лапы подцепил упавшего за ребра, вздернул над землей и неуловимым взмахом второй лапы рассек несчастному грудь. Эскувит еще продолжал вопить, когда Уносящий жадно сунул в пасть его трепещущее сердце. Остальные Уносящие встретили это глухим хрюканьем, но с места не стронулись.

Собрав вокруг себя восемь оставшихся эскувитов, Фобетор велел им спешиться и приготовить луки. Как всегда слово взял Бухие Монту.

— Что делать будем? — спросил он, указывая на шеренгу Уносящих Сердца, продолжавших стоять на границе камышового поля и не предпринимающих попыток к нападению. — Им стрелы, что твои комары!

— Прав я был — малефиков мы ловим, — встрял молодой эскувит. — Только им под силу эдакую жуть из болота поднять!

— Тихо все! Я думаю, — поднял руку Фобетор. И, помолчав с минуту, решился: — Сделаем вот как… вы все остаетесь здесь и будете тревожить Уносящих непрестанно. Стрелы, камни, копья — мечите в нежить эту чем ни попадя… а я тем временем попробую обойти их стороной и выйду на тропу за их спинами. Да, так и поступим! С двоими я как-нибудь сам…

— Э, нет! Не годится, стратор, — перебил его двухбородый Монту.

— Ты опять за свое! — шикнул на него мандатор.

— Я только к тому, что вдвоем тебе след идти — со мною, значит…

— Вас тут и так мало остается…

— Ничего. Они вроде как воины. Костры разведут, а если что — вот кони, а лес рядом. Сладят как-нибудь!

— Что ж, добро, — согласился Фобетор. Ему и самому не хотелось отправляться к Костяной Башне в одиночку. — А вы держите оборону до нашего возвращения, — добавил он, обращаясь к остающимся. — Старшего сами выберете, а в Хат-Силлинге я отмечу смелость каждого перед спектабилем Итифаллом. Думаю, награда вас не обойдет. Теперь слушайте…

Разработав план и распределив роли, они приступили к делу: эскувиты привязали лошадей к одинокому тамариску, а потом все разом, с воплями и гиканьем, кинулись на цепочку жутких тварей. Но не добегая шагов десяти, стали осыпать их стрелами. Монту с Фобетором в этот момент упали в траву за спинами товарищей и быстро поползли вдоль камышовых зарослей, обходя Уносящих Сердца с левого фланга.

Удивительно, что такой примитивный трюк сработал. Но вот они уже нырнули в камыш за четверть схены от крайнего монстра. Им оставалось надеяться, что в глубине болота не поджидают другие нелюди и что удастся достигнуть тропы, не провалившись в какой-нибудь омут.

Вымазавшись с головы до ног в иле, покрытые ряской и вымокшие, Фобетор и Монту отыскали-таки дорожку примятого камыша, которая отмечала путь загадочной парочки к Башне. Прислушались: звуки битвы позади стихли.

— Надо думать, они там целы, если… — отплевываясь, зашептал Бухие Монту.

— Тсс! — оборвал его мандатор и приподнялся, согнувшись. — А теперь — бегом!

— Больно мы близко. Заметят? — засомневался бородач.

— Да не догонят, — отмахнулся Фобетор. — Ты видел их ноги? Короткие и кривые.

— Велиар их знает… — покачал головой Монту, но тоже поднялся и, стараясь не высовывать головы над камышами, припустил за командиром.

Солнце достигло зенита и пекло немилосердно, когда они выбрались из болот и поднялись на лысый холм в основании Башни. Почва под ногами выглядела безжизненной и пылила, как старый гриб-дождевик.

— Будто прах топчем, — удивился Бухие. — Дождь ведь только вчера был.

Обнажив мечи, они медленно и сторожко обошли башню вокруг. Коней нашли привязанными к большому бронзовому кольцу, вделанному прямо в камень, а больше ни единой живой души. Сооружение не имело ни ворот, ни дверей и представлялось вблизи монолитом.

— Колдовство! — выдохнул Бухие Монту и тяжко осел, привалившись спиной к башенной стене.

Мандатор еще раз обошел башню кругом, тщательно обследовал стены и холм на предмет тайных входов и, вернувшись обратно, задрал голову вверх. На высоте двух человеческих ростов виднелся редкий ряд бойниц, скорее даже слуховых оконцев.

— Не в нетопырей же они перекинулись, право слово, — заметил Бухие, проследив взгляд командира. — Мне туда и головы не просунуть.

— Нет, голова влезет, — задумчиво отметил Фобетор и присел рядом с эскувитом.

— Разве что… — пожал тот плечами и удивленно округлил глаза, увидев, как мандатор стал быстро снимать с себя одежды. — Чего это ты удумал?

— У меня на родине, в горах Мехента, — пояснил Фобетор, не переставая раздеваться, — существовало когда-то особое мастерство… Искусство менять свое тело, совсем чуть-чуть, так, чтобы человек мог проникать в узкие пещерные ответвления и лазы в поисках адамантовых жил. Сейчас я его тебе продемонстрирую, тем более я, наверное, последний, кто владеет этим знанием…

— Колдовство?! — восхитился Монту.

— Н-не совсем… — он уже весь разделся и смазывал теперь голое тело каким-то жиром из своей фляжки. — Сам увидишь. Дай-ка я заберусь тебе на плечи.

Стоя на могучих плечах бородатого эскувита и ухватившись пальцами за края бойницы, он вытянулся в струну и, бормоча что-то под нос, стал смещать кости своего скелета; сухожилия и вывихиваемые чудовищным усилием мышц и воли кости трещали и стонали, но он, сжав от боли зубы, продолжал, пока все тело его не выровнялось почти по диаметру головы.

— А мне ничего не видно, — пожаловался снизу Бухие, — кроме твоего…

— Замолчи и замри! — прошипел Фобетор и стал втискиваться в отверстие. Это оказалось не окно, а что-то вроде воздуховода — узкий лаз, практически не расширяясь, уводил чуть ли не вертикально вверх. Извиваясь как дождевой червь, мандатор полез вперед. Локтей через шестьдесят ход сделался более пологим, но оставался таким же тесным. Фобетор продолжал упрямо двигаться в глубь башни. Прошло, наверное, не менее получаса, когда он заметил впереди просвет. Удвоив усилия, вращаясь словно веретено, он подполз к отверстию и заглянул внутрь.

Под ним находился зал, высокий и узкий, озаряемый всполохами странного голубого пламени. Восемь неразличимых в пляске теней фигур сидело за треугольным столом в центре этого зала. Напротив них, у основания треугольника, хищно ссутулился человек в капюшоне — по всему, тот самый, который был так нужен Фобетору, — а дальше, втемном углу (мандатор притиснулся ближе к отверстию) скорчилась еще одна человеческая фигурка, казавшаяся совсем крохотной.

Человек, сидящий во главе стола, слегка отдельно от прочих, поднялся. Фобетор разглядел, что это высокий тучный старец, лысый и бородатый.

— Итак, благодаря Морнегонде, — произнес тот трубным басом, — Договор у нас. Каковы будут мнения? Но прежде, Морна, прошу тебя, сними это дурацкое заклятье неузнаваемости, в конце концов, ты среди своих.

Сутулый малефик подался вперед и откинул капюшон. В сей же миг горб его исчез, а по плечам рассыпались длинные пряди волос, правда, изрядно седых и довольно жидких. «Вот те на! — изумился мандатор. — Так это женщина!»

— Какие могут быть мнения? — неожиданно звонким голосом произнесла та, которую назвали Морной. — Слово о Последних Временах сбывается! Грядет Рог Десятый! На битву грядет с престолами Его и силами!

— Всем нам известно, что написано в Слове Аманда, — примирительным тоном ответил жилистый безбородый старик по левую руку от председательствующего собранием (как определил его Фобетор), — речь о другом: что нам делать в такой ситуации?

— Как что?! — вновь подалась вперед женщина. — Следует совершить обряд. И немедленно! Когда Безначальный Сераф явит себя во плоти, силы наши удесятерятся и мы сможем наконец сокрушить треклятую Теократию.

— Ах, Морна, — возразил прежний оппонент, тряхнув заплетенной в узенькие косицы шевелюрой. — Это ведь не игрушки. Мы еще не знаем мнения наших Хозяев…

— Будет упущено время! — перебила его женщина. — Мы ставим под угрозу исполнение Слова!

— И пускай! Так ли нам нужно Его немедленное пришествие? Андрасар теперь в нашей власти, влияние Башен в империи станет безусловным… Потом, пророчество весьма двояко в части последствий Его пришествия… «Слово на скончание мира и пришествие Рога Десятого» — вот подлинное, авторское так сказать, название амандовых видений…

— Скончание мира Триединого и начало нашего — мира Саббатеона Крушителя!

— Кто знает это наверняка? Последняя битва может повлечь гибель всех и вся.

— Знаешь на что это похоже, нагид Шестой Башни? На трусость! Если не хуже…

Председательствующий старец поднял обе руки, прерывая их спор.

— Довольно. Нагиды Девяти Башен! Мы поняли позицию Башни Аваддона и Башни Мерезина. Давайте голосовать. Чтобы не повлиять на исход, я воздержусь. Башня Бальберита? — он повернул голову направо.

— Ждать, — ответил голос из темноты.

— Башня Велиала?

— Исполнять!

— Башня Аримана?

— Исполнять.

— Башня Агареса?

— Обождать!

— Башня Мастера Леонарда?

— Ждать.

— И, наконец, Башня Маммона?

— Исполнить немедля!

— Итак, мнения нагидов разделились поровну, — подвел итог старший из малефиков, поглаживая курчавую окладистую бороду.

— И что же это означает, о Великий нагид Вельзебуба? — с ледяным напором спросила Морна.

— Это значит, что решение откладывается.

— Вот как? — зловеще понизила голос ведьма. — А я понимаю, что никакого решения не принято. И значит, каждый волен поступать по своему разумению, на свой страх и риск.

— Ты вынуждаешь меня, ламия, — сурово пробасил тучный старец. — Что же, тогда, дабы исключить междуусобия, решение приму я, ведь мой голос решающий. И оно будет следующим: до тех пор, пока мы не достигнем единогласия, Договор останется здесь. А храниться он будет, — нагид огляделся вокруг, — храниться он будет… да хоть бы в теле этого гомункула, — палец его нацелился в скрюченную фигурку в углу зала. Человечек вздрогнул, но покорно поднялся и подошел к столу.

— Этот Договор добыла для вас я, — попыталась еще спорить нагидша, — он по праву мой и мне…

— Не забывайся! — отрезал председатель. — Или ты готова тягаться силами со всеми нами?

Когда принятое нагидами решение было исполнено и зал опустел, Фобетор буквально выдавил себя из отверстия и, цепляясь за неровности в стене, стал спускаться вниз. Несколько раз он был близок к падению, которое грозило ему неминуемой гибелью, однако приобретенная в родных горах сноровка выручила его и на этот раз. Наконец он достиг пола и на цыпочках подбежал к столу. Гомункул неподвижно лежал поперек стола — то ли спал, то ли пребывал в бесчувствии. Он был раздет, а потому не оставалось никаких сомнений в его нечеловеческой природе: голова круглая как шар, без ушей и волос; бровей и ресниц он также не имел, так что лицо его походило на гипсовый слепок, сработанный неумелым мастером. От ключиц до паха — кстати, без малейших намеков на половые органы — тело рассекал свежий шрам, который срастался и розовел прямо на глазах.

Мандатор, пытаясь не застонать, вправил вывихнутые суставы и осмотрелся: из зала вели только две двери, в одну из них, как он видел, удалились нагиды. Он так же на цыпочках прокрался к этой двери и осторожно — чуть-чуть — приотворил ее. За ней находился короткий коридор, заканчивающийся еще одной дверью, из-за которой раздавались оживленные голоса — значит нагиды еще не покинули Башню. Он вернулся к столу, взвалил тело гомункула на плечо и решительно направился ко второй двери.

Фобетор не мог видеть, как на пороге зала неслышно возникла серая фигура и проводила его внимательным взглядом.

Коридор, а точнее подземный ход, вывел его наружу шагах в двадцати от подножия холма, на котором стояла Башня. Выход был искусно замаскирован среди камышовых зарослей.

Выбравшись из камышей, Фобетор свалил пленника к ногам Бухиса Монту.

— Наконец-то! — искренне обрадовался Монту — Я совсем уже отчаялся, а ты — вот он! — будто из-под земли выскочил.

Рассмотрев гомункула, эскувит с удивлением покачал головой:

— Эге! А это что за чудо-юдо? Не мужик и, вроде, не баба. Ровно кукла, а не человек.

— Гомункул это, — уточнил мандатор и скомандовал: — Давай вяжи его, заткни на всякий случай глотку — не ровен час, очнется — и по коням. Надо отсюда драпать! Скорее!

— Погодь, а со свитком как? — обеспокоился эскувит. — Ну тем, который в Хат-Силлинг доставить велено?

— Свиток у нас.

— Да где? Ты, вон, голый — без одежды и с пустыми руками. Не в задницу же ты его затолкал.

— Свиток внутри гомункула, — терпеливо пояснил Фобетор. — Ты связал его? Тогда по коням!

Никто из них не заметил, как с узкого каменного карниза над их головами вспорхнул белый голубок и полетел в сторону ущелья Аммат.

— Что? Что ты там видел? — допытывался Бухие Монту, исполняя приказания.

— После все расскажу, — пообещал мандатор, не очень-то веря в свои слова.

Они скакали по камышовому полю почти не разбирая дороги, ломая сочные стебли и разбрызгивая черную затхлую жижу. Фобетор чуть позади, держа в поводу лошадь Хата, а Бухие впереди; его борода расплелась и развевалась над плечами косматой хоругвью. Пленного гомункула он перекинул через седло, связав тому руки и ноги и забив рот куском конской попоны. Неожиданно гомункул открыл глаза, замычал и попытался выплюнуть кляп….

— Тьфу! До чего пакостная рожа, — сплюнул Монту, и успокоил его ударом кулака по затылку.

— Не ладно что-то… — заметил бородач, когда они подъезжали к границе камышовых зарослей, — больно тихо.

Опасения его оправдались. Вылетев из болота, они увидели остававшихся семерых эскувитов недвижно распластанными в кругу вытоптанной, залитой кровью земли. Груди их были вскрыты, а ребра торчали наружу.

— Все! Все полегли! — причитал Монту, перебегая от одного мертвеца к другому. — Положили буйны головы братушки мои… — А потом вдруг, подскочив к пленному гомункулу, сдернул его с лошади и пнул ногой. — Из-за тебя все, пиявица болотная! На! На!

— Их сердца унесли… — ни к кому не обращаясь, пробормотал Фобетор. И бросил в сторону Бухиса: — Не убей его только, ради Абраксаса.

— Ну, нет! Не дождется он. На! На!

В процессе избиения пленнику удалось выплюнуть кляп, и теперь он кричал что-то тарабарское. Фобетор прислушался:

— Агарат!.. Махалат!.. Наама! — вместе с кровью выхаркивал связанный гомункул. — Агарат-Махалат…

— Заткни ему пасть! — спохватился мандатор. Эскувит всадил сапог тому в рот аж по самый каблук, но было поздно: неслышно раздвигая камыш, к ним шли Уносящие Сердца.

Фобетор метнулся к пленному, быстро затолкал ему кляп обратно и, перебросив гомункула через седло, махнул рукой в сторону деревьев:

— К лесу уходим! — и замер как вкопанный. Со стороны опушки, неуклюже переваливаясь на мощных кривых ногах, шла еще одна шеренга змиуланов. — Кругом обложили…

Не прошло и трех минут, как они были в плотном кольце Уносящих. Мандатор с эскувитом встали спина к спине и обнажили мечи; пленного бросили под ноги между собой. Чудища переминались похрюкивая, тянули когтистые лапы, но нападать не спешили. Вдруг один из Уносящих, выше прочих на голову, шагнул вперед, приоткрыл жуткую пасть и рыкнул, указывая длинным саблевидным когтем на гомункула. Пленник сдавленно хихикнул.

— Забрать его хочет, — догадался Монту. — Отдадим?

— Нет! — скрежетнул зубами Фобетор.

— Хрен те в зубы, гадючий выползок, — заявил эскувит вожаку Уносящих и пнул пленника пяткой, — а не гомункул!

Уносящие Сердца разом шагнули вперед. Монту чиркнул мечом по нацелившемуся ему в грудину черному когтю и высек искру.

— Сучий потрох! Железные они что ли… — пробормотал он, яростно отмахиваясь мечом от наседающих монстров. Фобетор не отставал от товарища, но кольцо продолжало сужаться. Вот эскувит крякнул, не успев отразить удар когтистой лапы; мандатор тоже получил когтем по лбу, и кровь заливала теперь ему глаза. Связанный гомункул снова явственно хихикнул. Зарычав, Монту подпрыгнул и вскочил на пленника, топча его ногами.

— Мы пропадем, но и ты сдохнешь!

Вот и конец, обреченно подумал Фобетор. Возжаждал славы, а что обрел? Нет, недаром любил повторять братец его Икел: «Слава дым, а тело тлен». Видно, от таких мрачных мыслей — а может, просто от усталости — только очередной удар мандатора вышел недостаточно сильным, и ближайший нелюдь поймал его меч, перехватив чешуйчатой ладонью прямо за лезвие. Пытаясь высвободить оружие, Фобетор дернул рукоять на себя и одновременно что есть силы пнул Уносящего ногою в грудь. С тем же успехом он мог пинать гранитную скалу — нога тут же занемела до самого колена. Правда, меч таки удалось выдернуть, но в результате, не удержав равновесия, он со всего маху хлопнулся на спину.

— Вставай! Ну же, мандатор! — орал ему Бухие, отчаянно пытаясь прикрыть их обоих. Однако целый град посыпавшихся на него ударов уже оттеснял его в сторону, а на грудь Фобетора тяжело опустилась кряжистая нога чудовища; ребра его затрещали, дыхание перехватило. Он хотел рубануть мечом, но вторая зелено-чешуйчатая лапа намертво припечатала правую руку к земле. Уносящий наклонил рептильное рыло и приоткрыл пасть — в лицо мандатору пахнуло гнилым мясом. Теперь точно конец.

Неожиданно склонившаяся над Фобетором тварь возмущенно хрюкнула и обернулась, а Фобетор увидел, что из ее черепа — пониже затылка, торчит железный арбалетный болт, вонзившийся в тело по самое оперение! Уносящий зарычал, повалился в густо замешанную на крови грязь и принялся кататься, пытаясь дотянуться короткими лапами до железки. Еще несколько змиуланов взревели, уязвленные тем же оружием. Фобетор воспользовался сумятицей и, подобрав свой меч, вскочил на ноги. Тяжело отдуваясь, к нему подбежал Бухие Монту.

— Глянь-ка туда, стратор, — прохрипел он, указывая в сторону леса. — И кто ж это такие будут, а?

Из-за деревьев показалась группа всадников — десятка три, не менее; лучи предвечернего солнца упали на них и рассыпались золотистыми просверками — значит, они в доспехах.

— Сам не знаю, — покачал головою Фобетор и, оглядевшись, выдохнул: — А где гомункул?!

— А ну стой, гавиал недоделанный! — крикнул Монту, устремляясь в сторону болота.

Тут мандатор тоже увидел, что один из Уносящих — тот, который требовал отдать гомункула, — взвалил их пленника на плечо и уходит с ним к камышовым зарослям. Остальные змиуланы поспешно ковыляли следом. Фобетор бросился за эскувитом.

— В болото, в болото, не дай им уйти!

Скакавшие от леса всадники, словно угадав положение дел, вихрем пронеслись мимо них, обогнали кривоногих монстров и резко взяли влево, отсекая Уносящих от болота. Оказавшись между стеной камыша и отрядом отступающих монстров, они разом спешились, изготавливаясь к бою. Монту с Фобетором остановились в некоторой растерянности. Всадники между тем умело строили боевой порядок — щетинились короткими копьями, отгораживались щитами. А змиуланы перли на них, утробно взрыкивая и не обращая никакого внимания на эти приготовления. Теперь противоборствующие стороны разделяло расстояние не более нескольких шагов. Вот-вот должно было произойти столкновение. Внезапно, словно повинуясь команде, загадочные воители скинули серые походные плащи. Фобетор ахнул: под плащами оказались сверкающие стальные нагрудники. Но поразили его не сами доспехи, а выгравированные на них символы — оскаленные собачьи морды.

— Чтоб я сдох! Да ведь это песьи рыцари!

— Успеешь еще, стратор, — забормотал было Бухие и осекся. А приглядевшись, спросил озадаченно: — Откуда взяться рыцарям Альмара в самом сердце Андрасарской империи? Полно, не обознался ли ты…

— Псов Иеговы разок повстречаешь — и уж ни с кем не спутаешь. А мне не раз переведаться с ними доводилось. В прежние годы. Так что они это, поверь.

— Ну, не знаю, — протянул эскувит. — Тогда чего же им здесь надо?

— Думаю, того же, чего и нам. Впрочем, сейчас все само собой прояснится.

Ревущая толпа Уносящих нахлынула на жидкую цепь рыцарей сокрушительным зелено-чешуйчатым валом… И откатила прочь, оставив не менее дюжины чудищ корчиться на земле. Удивительное дело, но обычные на вид копья и мечи орденских рыцарей с легкостью пробивали несокрушимые шкуры змиуланов.

— А ты говоришь альмарцы! — крякнул Бухие Монту. — У них вроде как колдовство под запретом.

— Оружие наверняка освященное, вот и пластует эту нечисть…

Договорить он не успел, потому что в этот момент песьи рыцари перешли в контрнаступление. Мгновенно перестроившись клином, они врезались в нестройную толпу монстров, словно нож в масло. На острие их атаки рубился закованный в посеребренные латы великан, без шита, но с огромным двуручным мечом в руках. Несмотря на тяжелый доспех, сражался он с удивительной легкостью; все его движения были четко рассчитаны и экономны — он словно танцевал хорошо разученный танец, ловко парируя неуклюжие попытки Уносящих Сердца атаковать его и нанося в ответ смертоносные колющие и рубящие удары, ни один из которых не попадал мимо цели: удар — разворот — еще удар, прыжок — удар — снова изящный разворот, и очередной противник валится к его ногам. Мандатор Фобетор следил за ним с внимательным изумлением. К моменту, когда рыцарь достиг Уносящего с гомункулом на плече, его кираса была вся залита кровью, но не своей, а черной змиуланской. Завидев перед собой размахивающего мечом воина, монстр взревел, сбросил все еще связанного гомункула на землю и ринулся на противника.

Да, предводитель песьих рыцарей был высок, однако вожак змиуланов все равно возвышался над ним аж на две головы, а каждый коготь на его чешуйчатой пятерне вполне мог сойти за искривленный меч-дюзаж. Уносящий махнул сплеча левой лапой, норовя снести рыцарю шлем вместе с головою, но тот проворно уклонился и в свою очередь провел колющий удар в брюхо чудовищу. Змиулан снова взревел и, ухватив рыцаря обеими лапами поперек туловища, оторвал от земли. Потеряв опору, тот, однако, не выпустил оружие, а, напротив, лишь сильнее налег на рукоять меча, проталкивая его в плоть твари все глубже. Уносящий взревел в третий раз и, прижав рыцаря к себе, попытался разгрызть защищавший того доспех зубами. Может, в конце концов ему бы это и удалось, только тут шкура у него на спине лопнула и наружу вылезло черное острие меча. Уносящий задрал к небесам морду и, непрестанно ревя на одной низкой ноте, отшвырнул противника далеко прочь; потом он попытался выдернуть пронзивший его клинок, но пройдя два шага вперед, пошатнулся и тяжело рухнул, будто вырванное ураганом дерево.

Узрев гибель сильнейшего, остальные Уносящие моментально потеряли всякий интерес к битве и потрусили в камыши; некоторые из них упали при этом на брюхо и теперь шустро разбегались, по-ящеречьи виляя задом.

— Лови лошадей, — шепнул мандатор Бухису, — а я беру гомункула — и уходим отсель, к ядрену Аваддону.

Подскочив к извивающемуся в грязи пленнику, Фобетор взвалил его на спину, но, распрямившись, увидел не менее десятка обнаженных клинков, направленных ему в грудь.

— Все демоны Шеола! — вскричал он с досадой.

— Тебе не помогут, — насмешливо закончил за него рыцарь, победивший вожака Уносящих; сейчас его с двух сторон поддерживали соратники, но вот он повел плечами, отстраняя товарищей, и медленно снял горшковый шлем-салад. Опешивший мандатор недоверчиво ахнул.

— Икел!

— Здравствуй, брат, — рыцарь широко улыбнулся и шагнул навстречу Фобетору, раскрывая объятия.

— Зачем ты здесь, Икел? — спросил мандатор, игнорируя его жест. Икел со вздохом опустил руки.

— Ты знаешь зачем, брат. Мне нужен Договор.

— Какой договор? У меня нет никакого договора.

— Ну, ну, — Икел укоризненно покачал головой, — тогда просто отдай мне вот этого богомерзкого выбл…

— Откуда ты знаешь?! — взъярился мандатор. — Ты не можешь знать этого!

— Птичка начирикала, — снова усмехнулся рыцарь. И добавил, уже с полной серьезностью: — Послушай меня, брат. У тебя есть еще возможность встать на правую сторону — Триединый милостив к прозревшим и раскаявшимся…

— Предлагаешь мне стать предателем? — прищурился Фобетор. — Тебе подобным?

— Вот, значит, как ты меня оцениваешь, — посуровел орденский рыцарь.

— А как назвать человека, предавшего брата? Предавшего соратников, императора, наконец, которому служить присягал? И все ради чужого ему бога…

— Один Господь на небе, и он не чужд никому. Даже последнему кромешнику.

— Поповское словоблудие!

— Ты можешь отвергать Триединого и Слово Его, — распевным речитативом ответил Икел, — но ты не сможешь изменить основной смысл Святого Писания, где сказано, как Бог заботится о заблудших душах Своих детей, как Он любит нас, что ради нашего спасения отдал Свою Вторую Сущность…

— Довольно, братец, а то меня сейчас стошнит.

— Вижу, ты окончательно потерян для Спасения.

— Согласен.

— Что ж… это твой выбор. Но я не собираюсь обагрять руки в крови брата, пускай и заблудшего. Братья! — распорядился приор-стратиг. — Забираем гомункула и уходим.

— Опять махалово намечается? — спросил подоспевший Бухие Монту. — Ничего, стратор, бивали мы этих теократов и раньше.

По рядам орденских рыцарей прокатился нехороший смешок. Эскувит нахмурился и потянул меч из ножен.

— Погоди-ка, — остановил его мандатор, — а что, Икел, не решить ли нам возникшие разногласия в честном поединке?

— Я сказал, что не пролью твоей крови.

— Трусливый святоша! — сплюнул Фобетор. — Хотя что с тебя взять? Ты же посвятил свою мужественность Триединому, а потому не вполне мужчина. Говорят, вас оскопляют перед посвящением, это правда?

Приор-стратиг побагровел и окинул взглядом своих товарищей. Те уже не смеялись, а молча смотрели на своего предводителя.

— Что ж, Фобетор, видит Бог, я не хотел этого, но будь по-твоему, — он встал в позицию и велел расчистить место для поединка. — Разойдитесь все, — приказал он и взмахнул мечом крест накрест. — Я быстро.

Тридцать рыцарей ордена Псов Иеговы расступились, образовав широкий круг. Бухису Монту тоже пришлось отойти в сторону.

Выставив меч далеко перед собой, мандатор, приплясывая на цыпочках, закружил вокруг Икела. Тот остался неподвижен, только переложил клинок своего оружия на левое плечо, обхватив длинную рукоять меча обеими руками.

— Пришло время рассчитаться, — приговаривал Фобетор, выискивая слабые места в доспехе рыцаря. Кольца его рубахи тихо позвякивали в такт движениям. — Заодно и проверим, чей бог сильнее. — С этими словами он рванулся вперед, стремясь вонзить острие под кирасу приор-стратига — ни набедренников, ни кольчужной юбки у того не было. Икел парировал сильным отмахом и, шагнув вперед, нанес рубящий удар в шею. Фобетор отступил назад и, пригнувшись, принял удар на середину клинка. Брызнули искры. Отразив еще один рубящий удар, мандатор вновь пошел на атаку уколом — не вышло; тогда он прыгнул, упал на одно колено и попытался подрубить противнику ноги. Икел парировал тем же дуговым отмахом и, воспользовавшись близостью Фобетора, пнул его сапогом в лицо. Фобетор хлопнулся на спину, но тут же, кувырком через голову, вскочил и, яростно завертев мечом, обрушил на приор-стратига каскад молниеносных ударов.

— Понял уже, чей сильнее? — усмехнулся Икел, легко отбив натиск. — Или более весомые аргументы потребны?

Фобетор промолчал, понимая, что Икел хочет вывести его из равновесия и разозлить; Что за чертовщина? Он же всегда был лучшим, в сравнении с братом, фехтовальщиком! Но сейчас, вдруг, засомневался в своей победе: Икел отбивал и наносил удары с такой силой, что руки мандатора занемели — он боялся, что очередной двуручный удар противника просто вышибет меч из его вспотевших ладоней. Казалось, тому и впрямь помогает кто-то неведомый.

Мандатор снова ринулся в атаку, надеясь измотать рыцаря серией сложных финтов и стремительных наскоков. Безрезультатно. Икел с легкостью разбивал его хитроумные выверты, почти не сходя с места. А затем сам перешел в нападение. Несколько слепых рубящих ударов, каждый из которых мог снести средней толщины дерево, заставили уйти Фобетора в глухую оборону — все силы уходили на их отражение. Тогда он постарался, используя обманные вольты и отскоки, избегать сокрушительных ударов рыцаря, а не принимать всю их тяжесть на меч и мышцы; это дало ему возможность собраться с силами для новой контратаки.

Фобетор рассвирепел уже не на шутку, страх смерти и всякие братские чувства покинули его: розовая дымка ярости застила ему сознание. Из-за этого самодовольного святоши ему пришлось с позором оставить армию, впустую потратить семь лет жизни! Неужели одна мать родила их? Но контроля над собой он все же не потерял. Поэтому следующий его прием был тщательно рассчитан и блестяще исполнен: проведя несколько мелких выпадов, он ввинтился к противнику с левого боку, а затем замахнулся в ложном ударе, угрожая плечу и шее рыцаря. А когда Икел поднял свой меч в парирующем отмахе, он сам увел клинок от столкновения и, упав на оба колена, нанес колющий удар, метя тому в пах.

Он вложил в этот удар всю быстроту и силу, поэтому, когда его меч встретил пустоту — Икел просто завел правую ногу полукругом назад, очутившись к противнику боком, — мавдатор устремился вслед за своим оружием и непременно растянулся бы на земле, если бы не получил встречного удара в лицо. Удар пришелся по наноснику, и, хотя клинок был повернут плашмя, железная полоса глубоко вмялась в лицо Фобетора, давя хрящи и ломая кости.

Рукоять меча выпала из ослабевших рук мандатора. Икел легонько толкнул его в грудь, и Фобетор бесчувственно повалился на спину. Приор-стратиг Альготландский еще раз занес свое Оружие. Потом опустил. Поднял снова и опять замедлил клинок, никак не решаясь нанести последний удар.

Бухие Монту, оказавшись по ходу поединка рядом со связанным гомункулом, воспользовался тем, что все внимание было приковано к братьям, наклонился к пленнику и двумя взмахами ножа перерезал веревки.

— Давай, парень, — подтолкнул он таращившего глаза урода, — беги в камыши!

Гомункул не заставил просить себя дважды и вспугнутой сортирной крысой метнулся прочь.

— Держи ублюдка! — заорал Икел и, с заметным облегчением оставив мандатора, бросился за пленником.

Кто-то из рыцарей с лязгом и тканьем кинулся следом, другие растерянно топтались на месте и лишь немногие вспомнили о лошадях. Эскувит тем временем подскочил к Фобетору, помог подняться и потащил в сторону леса.

Несмотря на то, что орденские рыцари были в тяжелых доспехах, расстояние между ними и беглецом быстро сокращалось — ноги того от долгой неподвижности затекли и онемели. Может, ему таки удалось бы первым достичь камышей, но тут вперед вырвались конники и вмиг отрезали его от спасительного болота. Несчастный гомункул заметался внутри смыкающегося железного кольца.

Фобетор с Монту уже сидели в седлах, когда мандатор поднял руку и натянул поводья.

— Постой-ка, друг Бухис, — гнусаво, из-за сломанного носа, произнес он, сплевывая сгустки крови, — ты ничего не чуешь?

— Тихо как-то, — озадаченно пожал плечами эскувит, — а что?

Между тем природа вокруг действительно замерла в полной неподвижности: стих ветер, умолк стрекот цикад, даже камыш прекратил свое извечное бормотание. Только азартное улюлюканье загоняющих гомункула песьих рыцарей гулко разносилось окрест, будто в огромной пустой пещере. Фобетор дернул поводья, разворачивая коня назад.

— Похоже, дело еще не кончено.

— Оставь, стратор, — произнес Монту устало, — не сладить нам с эдакой си… ого! — Теперь и он заметил появление нового действующего лица: фигура высокой старухи в безразмерном сером балахоне возникла на границе камышового поля, словно сгустившийся из предвечерних сумерек призрак. Влажные клочья болотного тумана шлейфом влеклись за ней следом, выползая из камышовых зарослей; странный это был туман: он казался сотканным из искаженных лиц, текучих силуэтов и непрестанного, зловещего бормотания.

Фобетор сразу догадался, кто перед ними, хотя лица ее до этого не видел ни разу — Морна, старшая ламия Седьмой Башни. Да, это она — самая жуткая из наги-дов и единственная женщина среди них. Вот только существо, что скрывалось под обличием старухи, давно перестало быть не только женщиной, но и человеком. Не ведьма даже — ночная стрига, скрытая человечьей личиной. А может, сама Хагазусса — хозяйка Кромешной Охоты; не ей ли приносят кровавые жертвы на ночных перекрестках?

Наконец, и рыцари Ордена ощутили присутствие третьей силы.

— Кто ты и что тебе нужно? — раздраженно обратился к нагидше Икел. — Впрочем, вижу — ты ведьма, а до имени твоего мне дела нету.

— Морнегонда Аваддонская имя мне, — ответила ламия, — а пришла я за Договором.

— Ну, так ступай прочь — ты опоздала. Договор мой.

— А, соглядатай! — не обращая внимания на слова Икела, обратилась она к мандатору. — Спасибо, что вынес свиток. В Башне мне было до него не добраться. — Она огляделась вокруг. — Мм, и место подходящее… пожалуй, проведу обряд прямо здесь. — Она поманила пальцем гомункула. — Иди же ко мне! — Тот покорно направился к ламии, но взъяренный Икел ударом кулака сбил его и припечатал ногой к земле, как диковинное насекомое.

— Сказал, мой! Ну-ка, братья, на мечи суккубово отродье!

Песьи рыцари с двух сторон ринулись к колдунье. Морна взмахнула рукавами — обвисшими складками серой кожи. Блескучие облачка тумана сорвались с ее ладоней и устремились к нападавшим. Только это был не туман, а мельчайший — и потому невесомый и летучий — порошок, приготовленный по тайным рецептам стриг: кровь убитых детей, мясо жаб, вскормленных освященными гостиями, кости трупов из оскверненных могил, злой пепел сожженного инквизицией стригона и менструальные выделения — вот каковы были его компоненты, тщательно смешанные, высушенные, измельченные и истолченные в тончайшую пыльцу, потом многократно просеянную через паутинные сита. Облачка окутали рыцарей, проникая в зазоры между доспехами, в щели забрал, под одежду… И нападавшие вдруг возопили истошно, срывая освященные — а потому неуязвимые для малефициума — брони. Никто и глазом не успел моргнуть, как двадцать отборных воинов Ордена корчились на земле окровавленными — дьявольский порошок разъедал человечью плоть не хуже кислоты. Уцелевший десяток в ужасе попятился. Но их командир и здесь не дрогнул: перехватив перчаткой из прочной вываренной кожи свой длинный меч за середину лезвия, он выставил его перед собой и шагнул к ведьме.

— Шиккуц мешомем, — торжественно роняя слова, произнес рыцарь, — отгонись, изыди… в места пустыя, в леса густые… и в пропасти земныя…

Ветер, до того лениво шелестевший в камышах, стал набирать силу, крепнуть — и вдруг загудел, засвистел подобно взмахам бича, рассеивая блескучий туман.

— Шиккуц мешомем… — продолжал Икел, удовлетворенно кивнув головой, — идеже не пресещает свет лица Божия… в места темныя, в моря бездонныя, идеже не присещает свет лица Господня! Звере окоянно, изыди в ад кромешной… в пекло триисподнее… в тартарары! И к тому уже не вниде! Шиккуц мешомем! Аминь, аминь, аминь! — голос его возвысился и налился яростным гневом.

Мощный порыв ветра ударил прямо в лицо нагидше, подхватил обрывки тумана за ее спиной и унес куда-то в камыши.

— Глаголю тебе, разсыпся! — вскричал приор-стратиг, потрясая крестообразной рукоятью меча. — Растрекляте, растрепогане, растреокоянне! Дую на тебя и плюю!

— Ну, довольно, — произнесла ведьма, и ветер тут же стих. — Это, значит, и есть ваша хваленая теургическая магия? — насмешливо продолжила она, приглаживая растрепавшиеся седые космы.

— Дую и плюю! Аминь, аминь, ами…

Морнегонда выпростала из серых складок левую руку, приложила безымянный палец к большому и послала в воздух щелчок. Раздался гулкий удар, приор-стратиг отлетел на несколько шагов и грянулся оземь. Гомункул, повизгивая ровно собачонка, подбежал к ламии. Она ухватила его одной рукой за шею, притянула к себе и резко ткнула в грудь ладонью; пальцы с длинными желтыми ногтями вошли в тело гомункула, как в мягкую глину.

— Так, — произнесла Морнегонда, задумчиво разглядывая сморщенный пергамент, — теперь мне потребна теплая кровь… альмарская… — Она перевела взгляд на бесчувственного приор-стратига. — Ага! — Нагидша стала перебирать руками, словно тянула на себя невидимый канат, и тело рыцаря тут же заскользило к ней ногами вперед по истоптанной грязи.

— Нет! — неожиданно для себя выкрикнул Фобетор.

— Жалко его? — удивилась ламия. — Могу другого использовать — мне без разницы, а перед тобой я в долгу. — С этими словами она тем же способом сбила с ног одного из оставшихся в живых рыцарей и потащила к себе; остальные в полной панике, с криками ужаса бросились врассыпную. А ведьма остановила тяжелый взгляд на эскувите. — Жить хочешь? — спросила она вмиг обомлевшего Монту.

— А то!

— Тогда иди помогай. Выкопай вот тут ямку, этак полторы пяди в глубину — мне она для слива крови потребна, — потом скажу, чего еще делать.

Фобетор спешился и сел, устало привалившись спиной к туше дохлого змиулана. Странная апатия овладела его сознанием; он безучастно наблюдал, как бородатый эскувит, покорно следуя указаниям нагидши, вычерчивает пентаграмму; наклонно, клинками наружу, вкапывает мечи в ее навершия так, чтобы острия их точно указывали на центр фигуры, где рядом с вырытым им углублением недвижно стоит Морнегонда; потом рубит и раскладывает между лучами колдовской звезды головы орденских рыцарей…

Тени сползались к ногам мандатора — длинные тени подступающей ночи; стих стрекот цикад, все дневные звуки умерли; им на смену пришли зловещие шорохи сумерек. Взорвавшие было тишину болотные квакши внезапно смолкли, словно подавились; едкая, зевотная тишь опустилась на долину… Наконец ночь полностью вступила в свои права.

Живого рыцаря ведьма велела связать и положить в середину, лицом в яму. К тому времени он уже пришел в сознание, выкрикивал невнятные угрозы и отчаянно брыкался. Бухие навалился ему на ноги, а старуха достала из складок одежды кривой нож черного обсидиана, схватила его за волосы и с силой оттянула голову вверх. Рыцарь завизжал пронзительно и тонко, будто роженица. Морна полоснула ножом — крик тут же сменился булькающим хрипением, а в земляное углубление ударил темный кровяной фонтан.

Очнувшись, Фобетор поднял голову и медленно осмотрелся вокруг: на тусклом небе бледными спирохетами копошились звезды; подобный сгустку мертвого семени безжизненно растекался Млечный Путь, луну окружала болезненная голубая аура, и ее плоский лик посылал на землю слабые всплески болотного свечения.

Ведьма, подобрав подол хламиды, прыгнула на бьющееся в конвульсиях тело и с неожиданным остервенением принялась топтать его; яма наполнялась.

В этом мире не осталось ярких цветов, четких контрастов, даже близкие предметы утратили прежние ясные очертания и, казалось, приобретя текучесть, колебались нефтяными пятнами на стоялой водной поверхности.

Кровь иссякла, яма наполнилась, и колдунья отпихнула прочь обмякшее тело. Вытолкав Бухиса за пределы пентаграммы, она достала свиток с Договором и плавно погрузила его в теплую живую кровь. Пергамент зашипел раскаленным оковалком и стал быстро впитывать в себя жидкость. Морна простерла над разбухающим свитком руки.

— Неб Нехех, Неб Шу… хеди хепер Сах! — хрипло взвыла колдунья.

— …хепер сах… — согласилось далекое лесное эхо.

И тотчас окружающая природа — камыши, дальние деревья, болото — откликнулась на эту бессмысленную для человечьего слуха фразу. Сама тьма перестала быть безучастной и словно наэлектризовалась в ожидании. А пять вкопанных клинков замерцали высокими бледными свечами.

— Неб шуит… упаут тауи… тефни нун! — торжествующе выплевывала она во тьму шипящие звуки заклятия.

— …тефни нун… — шептал за ней густеющий мрак.

Где-то на грани слышимости, за стеной невидимых в ночи камышей, народился странный прерывистый звук: почти музыкальный, но лишенный лада — совсем не мелодичный. Поначалу это были лишь чуждые призвуки, потом раздались глухие постукивания — все более и более ритмические: словно медленно оживало потаенное сердце самого болота; а вот уже им стали вторить иные звуки — походившие на стоны: то резкие и короткие, то тоскливые и протяжные. Поднялся ветер и добавил к стукам и стонам легкое посвистывание и шелест. Было почти невозможно уловить ускользающий ритм этой стихийной мелодии. Казалось — вот уже, вот, — и тотчас все снова распадалось на отдельные шумы и звуки. Но все же это была музыка — тонкая и нестройная мелодия оживающей тьмы. Как если бы ветер играл на эоловой арфе лунных теней.

— Шепсес-анх-Аммат, ишешни нут, — уверенно пела ведьма, пытаясь подстроиться к диссонирующему музыкальному ритму.

— …ишешни нут… — прожевала и выплюнула в ответ ночь. И Хор Незримых поддержал ее…

Венчающие пентаграмму клинки полыхнули и засияли в ровном зеленоватом свечении. Тонкие лучи сорвались с их заостренных концов и скрестились точно на свитке Договора. А тот, впитав уже всю кровь, превратился в бесформенный грибовидный ком, но тем не менее продолжал набухать, пузырясь и выпирая из земляной лунки, будто дрожжевое тесто из кадки.

Смысл произносимых колдуньей слов оставался Фобетору темен. Однако исходящие от них эманации инфернальной мощи рассеивали сомнения и рождали в душе сладостно-томительную дрожь предчувствия — предчувствия надвигающегося ужаса. Он сильно вспотел, одежда липла к телу, пот заливал ему глаза; раны его открылись и кровоточили. Но все это не тревожило его сейчас совершенно: словно в трансе продолжал он слушать и повторять за ведьмой невнятные заклятия, мысленно торопя грядущее Событие.

Странная ускользающая мелодия аккомпанировала им.

Тьма сгущалась, тьма смотрела на них сотнями внимательных мглистых глаз.

Но нет — то не тьма, это сами Хозяева Девяти Башен собрались вокруг! В лицо Фобетору дохнуло могильным хладом, звенья его кольчужной рубахи, стальные поножи и лезвие лежащего на коленях меча — все разом запотело, а в следующее мгновение выступившая на металлических поверхностях испарина растаяла, улетучиваясь легкой голубоватой дымкой.

Мандатор привстал и глянул окрест: так и есть — все девять адских архонтов сошлись сюда, а за их спинами колебались штандарты и строились походные колонны соратников, застывая в ожидании решающей битвы. Уже пространство от леса до камышового поля заполнили их темные причудливые силуэты, а новые отряды подходили и подходили. Еще немного — и они целиком покроют долину.

Тем временем небо на востоке заметно посерело — ночь заканчивалась — и адово воинство медленно проступало из предрассветных сумерек во всем своем ужасающем великолепии: над щетинившимися оружием рядами первой колонны возвышались циклопические фигуры ближайших и вернейших сподвижников Безначального Серафа по предыдущим битвам с Протоархонтом. В центре шествовал первый, после Сатанаэля, монарх Ада князь Вельзебуб. Мощное тулово князя-серафима состояло, казалось, из переливчатой массы сине-зеленых драгоценных камней и, непрестанно перетекая из одной формы в другую, издавало низкий жужжащий звук, как от множества растревоженных ульев.

По правую руку от него клубился чешуйчатыми кольцами главарь еретиков и покровитель святотатцев Левиафан, а слева исполинским колоссом нависал демон Асмодей — мудрый царь злых духов, князь инкубата и суккобата.

Во главе второй колонны, на колеснице из раскаленного, брызжущего искрами металла воздвигся Велиал Безъяремный — старейший князь обмана, аггел беззакония и разврата. Плечом к плечу с ним стоял любимец ламий Бельфегор — голый и волосатый, одной бугрящейся мышцами рукой, он удерживал тяжкий молот, другой оглаживал свой бесстыдно вздыбленный лингам, вполне сравнимый с первым по величине.

А вон и князь Ариман, сильнейший среди тех, кого раньше, до Сотворения, именовали господствами. Обширный, непомерно длинный плащ цвета спекшейся крови бьется за его плечами, словно боевой палатикий. Развевающиеся складки этого плаща то скрывают, то вновь являют взорам зловещую троицу Матерей демонов, трех жен князя: Агарат, Махалат, Наама. Сами имена их представляют могущественное заклинание. Это их потугами изверглись в мир бесчисленные сонмы стихийных духов: подлунные аэрии, населяющие землю хтонии, аналии, гипохтонии и мизофаэсы.

Первый знаменосец Аваддона Губителя князь Азазель восседает верхом на одноглазом Кетебе, чешуйчатом и волосатом демоне полуденного жара. Кетев-Яшуд Зогораим его подлинное имя, и второй свой глаз он прячет в середине ядовитого сердца. Облаченный в диковинные шипастые и ребристые доспехи Азазель предводительствует теми из аггелов бездны, что не участвовали в Первом Восстании серафа Саббатеона, а были повержены волей Триединого гораздо позже: это они сходили на гору Гермон и брали в жены дочерей человеческих, породив гигантов, за что и поплатились — Ревнитель не прощает любви к кому-либо, кроме как к самому себе. И теперь они все — бывшие когда-то прекрасноликими началами и архангелами, а ныне деформированные в уродливые личины дьяволов — пришли за своим полководцем в решительном стремлении оспорить самовластье Отца Всего.

С ними были их вожди: герцог Пруслас — столб темного пламени с головой ночного ворона, и повелитель водяных аналий маркиз Гамигин; страж Каакринолас, крылатый вождь человекоубийц, и сам Мастер Леонард, Великий Магистр шабашей, шеф ведовства и черной магии, как всегда погруженный в меланхолию, сопровождаемый иссохшими каргами и стригонами.

Небо над адским воинством темнело от туч львинозубой саранчи с человечьими лицами, однако их хозяина, Великого князя Аваддона нигде видно не было.

Князь Маммон тоже привел в последний бой преданных ему гипохтоний — убивающих дыханием рудничных тварей. Огромные стада их оставляли за собой безжизненные поля вытоптанной в пыль земли. Но и истерзанная гипохто ниями почва не оставалась в покое: она вспучивалась безобразными волдырями, шевелилась, словно кишащий личинками труп, и, казалось, двигалась сама вослед войску — то, прячась под слоем почвы, ползли за Маммоном ужасные мизофаэсы, бегущие света странные демоны, слепые и почти бесчувственные. Они поднялись по зову хозяина из самых отдаленных глубин нижней преисподни и влеклись вперед, гонимые тысячелетним гладом — неизбывной жаждой к пожиранию живой плоти.

Маммона окружали его ближайшие соратники, первые в своем, некогда ангельском, чине. И толпа безликих диббуков следовала за ними.

Фобетор почувствовал, как кто-то трогает его за плечо и с трудом отвел взгляд от развертывавшегося перед ним величественного зрелища.

— Что же это, стратор? — спросил подошедший Бухие Монту, бледный и потерянный — и следа не осталось от его обычной бравады. — Что-то будет теперь?

— Живой! — обрадовался Фобетор, хватая того за плечи. За время их совместных странствий он успел искренне привязаться к ветерану-эскувиту.

— Ты туда глянь, — прервал его Монту, указывая в сторону Морнегонды.

Мандатор посмотрел в том направлении и его аж передернуло: сама ведьма куда-то запропастилась, не видно было, впрочем, и ее пентаграммы — зато всё это место покрывало сейчас белесое грибоподобное образование в полтора человеческих роста. И оно продолжало разбухать, расти, подыматься. Но главное — этот омерзительный вырост словно бы оживал, приобретая все большее сходство с человеческой фигурой. Да, так и есть! — морщинистое тулово зиждилось на паре кряжистых ног, кривых и коротких, из покатых плеч торчали бугрящиеся узлами мышц руки, толщиной сравнимые с древесными стволами, а вот головы у нарождающейся чудовищной твари не было вовсе. Зато было лицо, вернее, его уродливое подобие медленно проступало на богатырской, ритмично пульсирующей груди вызванного ведьмовскими заклинаниями существа. Вся эта антропогрибная масса непрестанно содрогалась и — росла, росла!

Грузное чрево, нависая над землею, соединялось с нею странным выростом, схожим с пуповиной новорожденного; отросток этот тоже размеренно пульсировал — то расширяясь, то вновь сужаясь, — будто перекачивал жизненные соки земли. И в такт с пульсацией пуповины сотрясалась вся туша безголового монстра, с каждым толчком раздаваясь вширь и вверх. «Неужели вот это и есть он — Безначальный Сераф, Кромешный Владыка, Саббатеон Жизнекрушитель?!» — растерянно подумал Фобетор.

Как бы в ответ на его невысказанный вопрос в груди чудовища что-то лопнуло, образовав пещеристую дыру пасти, и, подъяв кверху руки, едва не превышающие уже длиной брюхатое тулово, оно издало низкий утробный рык. Протяжныйприветственный вой адского воинства был ему ответом.

Фигура Крушителя росла, наливалась мощью, становясь поистине циклопической; связующая его с землей пуповина яростно пульсировала — черные и алые прожилки так и змеились по ней, рождая причудливые узоры; да нет — Фобетор прищурился, всматриваясь, — не узоры, а скорее какие-то письмена.

— Конечно, письмена, — осипло прошептал ему на ухо Бухие; мандатор и не заметил, что, оказывается, рассуждает вслух. — Это же тот самый свиток, чтоб ему сгореть, который проклятая стрига вытащила из нашего гомункула!

Фобетор пригляделся еще внимательнее: пожалуй, старый эскувит прав — это действительно свиток. Мандатор давно уже догадывался, что на самом деле представляет собой загадочный пергамент и почему он столь ценен для всех: — разумеется, Договор — роковое соглашение, скрепив которое своею кровью на лоскуте собственной кожи Первый Андрасар продал душу Падшему Серафу, а вместе с ней и души миллионов подданных, подчинив все пространства обширной империи, простершейся от Гехиномской пустыни на западе до океана Нун на востоке, Кромешному Властителю. И вот теперь этот Договор выдавливает в тварный мир самого своего Хозяина — владыку Десятой Башни, Башни Сатаны.

Нарождающийся Темный Сераф вновь оглушительно рыкнул и потряс древоподобными ручищами. Над его головой — точнее, над тем местом, где должна была быть голова, — сформировался жгут черного ветра и взвихрился ввысь, образуя расширяющуюся воронку. Достигнув серых предутренних небес, она моментально втянула в себя все облака, тучи, кажется, даже сам воздух, и закружилась гигантским самумом — иссиня-черным снаружи и тяжко-багровым внутри.

Где-то за невидимым горизонтом народился низкий басовитый гул. Потом из-за горных вершин прикатились первые раскаты грома. И вдруг грянуло — многоголосо и яро! Сотни ветвистых ослепительно-серебряных зигзагов одновременно расчертили небосвод от края до края, и свирепый очистительный ливень — настоящий водопад — низвергся на мятежную землю.

А инфернальный смерч поднимался все выше, бил в небесный барабан черным тараном, точно намереваясь взломать скорлупы дольнего мира и вторгнуться в мир горний, бросая вызов самому Триединому.

И Триединый принял вызов: неестественно ранний восход осветил край неба — только не на востоке, а на западе, — а затем из-за горизонта медленно выкатился на стремительно просиявшие небеса лучезарно-радужный кокон. Три равновеликие огнистые сферы, непостижимо заключенные одна в другую — триада в монаде — излучали свет такой мощи и резкости, что Фобетор, боясь ослепнуть, поспешил зажмуриться. Ему лишь показалось, что он успел разглядеть в них очертания лица — вполне человеческого.

Знамена адских архонтов взметнулись в мстительном предвкушении; все саббатеоново воинство, целиком заполнившее долину Полей, а возможно, и пространства за хребтами гор — теперь четко видимое в плеромном сиянии пузыря Триединого — разом пришло в движение, изготавливаясь к решающей атаке. Земные недра загудели, почва под ногами ощутимо дрогнула, и эскувит с мандатором, в поисках опоры, ухватились друг за друга.

— Эх, сейчас начнется! — пообещал Бухие. — Не жилося тихо — накликали лихо…

Послышался стон — это очнулся Икел; он тяжело привстал и огляделся вокруг.

— Что вы натворили! — воскликнул он в ужасе.

— Это вроде как не мы, — ответил Фобетор брату.

— Мы не мы — какая разница! — прокричал эскувит. — Драпать надо отсель, покуда нас тут не задавило.

— Да куда драпать, — обреченно пожал плечами мандатор, — похоже, везде то же творится…

Его прервал рокот подземного грома; почва содрогнулась пуще прежнего и пошла волнами, образуя новый ландшафт, а потом вдруг взорвалась фонтанами темного фосфорного огня. Особенно сильный толчок сбил Фобетора с ног, падая, он увлек за собой Монту, и они оба повалились на Икела.

Лежа на бьющейся в конвульсиях земле, не в силах подняться, все трое увидели, как от выпузырившегося в полнеба кокона одна за другой неведомо из чего возникают и опускаются к восставшей земле гигантские ступени, будто отлитые из отверделого солнечного света — небесное воинство строило знаменитую Лествицу Иакова.

Когда последняя ступень коснулась бурлящей земли, вниз по ней, вращаясь, оставляя за собой длинные шлейфы пламени, запрыгало множество причудливых колес с двойными ободьями, усеянными сапфирами очей — безвеких и зрачкастых.

— Офанимы! — выдохнул Икел. — Офани… — и потрясенно осекся — следом за офанимами грозной неспешной поступью спускались уже бесчисленные рати ангелов, архангелов, начал, властей, сил, господств, престолов, херувимов и серафимов.

С отчаянным, но отнюдь не обреченным воем, армия Саббатеона устремилась к подножию Лествицы. И без того невыносимый гул тысячекратно усилился — это, подрытые ужасными мизофаэсами, нерассуждаюшими слугами Темного Серафа, зашатались и стали рушиться опоясывающие Поля Пару горные гряды; целые пласты почвы и скальных пород отслаивались и съезжали в долину, сметая все на пути сокрушительными селевыми потоками.

К Фобетору с неожиданной ясностью пришло осознание, что битва эта станет поистине последней. Не для Триединого и не для его извечного врага — еще не известно, кто из них выйдет победителем, — а для мира людей. Столь массированного, фронтального столкновения хрупкому тварному миру не выдержать.

Решение пришло неожиданно и само собой. Скорее, неосознанный порыв, наитие, чем результат последовательных умозаключений.

— Скажи, — стараясь перекрыть гул разгулявшихся стихий, крикнул он брату, — твой меч действительно освящен?!

— Что?! А… да, самим Архипастырем! Только зачем он тебе? Свой шанс мы упустили — и ты и я!

Мандатор неопределенно покачал головой и, закинув двуручный бракемар Икела за спину, упал в траву и пополз. Земля тряслась, земля змеилась трещинами и расползалась у него под руками как гнилой кафтан, но цель была слишком близка — и он дополз.

Остановившись, Фобетор приподнял голову: прямо перед ним возвышалась целая гора плоти — Саббатеон Крушитель — их разделял какой-то десяток шагов. Телесное воплощение Безначального Серафа почти завершилось — он был безобразно, чудовищно материален; тем не менее его тело — нелепое безголовое туловище, сплошь покрытое блестящей слизью, в которой копошились жуки и белесые черви, — продолжало расти, напитываясь живительными земными соками. Упершись в дрожащую твердь колоннами рук, выгнув бугристую спину, он ревел в разверзнувшиеся небеса что-то раскатисто-надрывное. Фобетор прислушался: удивительно низкие перекаты его рева складывались в замедленные, донельзя растянутые во времени фразы:

— ПОО-ЖЖИИРРА-АТЕЛЬ! Я-АА И-ИДУУ!

Мандатор несколько раз глубоко вздохнул, решительно вскочил на ноги и, в три прыжка преодолев разделявшее их расстояние, с короткого замаха, что было силы рубанул по все еще пульсирующей пуповине свитка.

Густая зеленая струя ударила из обрубка; Безначальный Сераф как-то странно крякнул, оборвал свой непрестанный рык, его монструозное тулово враз обмякло, пошло морщинами и стало быстро опадать, расползаясь по краям пузырящимся чернильным болотом. И тут же подземный гул стих, окольцовывающие долину горы перестали сотрясаться и рушиться, а уже в следующее мгновение почти достигшие подножия Лествицы колонны адских архонтов замерли, штандарты их зашатались, и мириады демонических фигур стали блекнуть, делаясь на глазах мутными, потом полупрозрачными, пока не истаяли вовсе, словно их и не было никогда.

Хор торжествующих Бене-ха-Элохимов грянул с небес; огнистая сфера Триединого выкатилась на самую их середину, и яростное сияние Плеромы залило всю истерзанную землю от края до края, от горизонта до горизонта. Тени исчезли, предметы вокруг словно утратили объем и стали двумерно-плоскими.

Победа! Полная, сокрушительная победа Света над Тьмою, Добра над Злом! Порядка над Хаосом!

— Славься, о трижды сильный! — пели шестикрылые серафы. — Славься, полностью совершенный!

«Неужели конец? — подумалось Фобетору. — Выходит, он сам… своими руками отдал победу враждебному божеству? Нет, что-то не так… как-то неправильно все это…»

— Осанна тебе, Пронойя! — ликовали четырехликие херувимы. — Отец и Материнское Чрево Всего!

Однако не чересчур ли радостно — даже истерично — звучит победный хор элохимов? А кокон Триединого? Почему он продолжает увеличиваться — набухает, пузырится, растет? Хотя, что теперь может ограничить его? Все препоны рухнули, всякие барьеры исчезли, Враг, вместе с присными ему силами, повержен… Некому и нечему замедлить неудержимое вздутие. Вот уже он разросся так, что целиком закрыл небо и, если сейчас не остановится, то поглотит и землю…

— Аллилуйя, о непостижимый — никто не дерзнет постичь Тебя! — трубят хоры господств и престолов. — Возрадуйся, неизмеримый — кто сможет измерить Тебя?

— Славься! Славься! Славься! — подхватывает слитный горний хор.

Болезненный, терзающий уши, проникающий до самого спинного мозга звук рвущейся материи заполнил пространство; небесная капелла дала петуха и сорвалась в фальшивом дисканте. А в следующий миг вселенную — все семь небесных сфер и девять адских кругов, от Первобежной Тверди до бездонных пропастей Шеола, — потряс чудовищной силы разрыв — густой, сочный — и радужный пузырь лопнул!

С истошным визгом оборвались осанны Бене-ха-Элохимов, сияние Лествицы Иакова побледнело, а казавшиеся незыблемыми ступени всколебнулись, потекли, теряя монолитность и — вдруг! — расплылись в стороны, оборачиваясь золотистыми кучевыми облаками…

Фобетор недоверчиво наблюдал за делом своих рук: образовавшаяся в эпицентре разрыва черная пустота, зияющая прореха в Ничто — со свистом втянула в себя потерявшие опору полки небесного воинства — и, чмокнув, схлопнулась.

Он перевел взгляд на землю и огляделся. Итак, легионы Безначального развоплотились следом за своим Хозяином; Триединый, вкупе с хорами блистательных элохимов, тоже исчез — похоже, люди разом утратили всех своих Пастырей. «Надолго ли?» — подумал Фобетор. Как бы то ни было, а Последние Времена не наступили — человечество выжило. Тишина и покой объяли дольний мир.

К мандатору подбежал Икел. Следом, кряхтя и шатаясь как пьяный, подтянулся Бухие Монту.

— Что ты натворил?! — всплескивая руками запричитал приор-стратиг. — Несчастный! Что сделал ты с Договором?

— Я его уничтожил.

— О боги!

— Вот именно. Ладно, пойдем-ка, братец.

— Чего? Куда еще идти?!

— Ну… продолжим нашу службу — мы с тобой люди служивые.

— И кому ты предлагаешь служить? Кромешной империи?

— Навряд ли справедливо называть ее так теперь, когда Темный Сераф пал… впрочем, твоя Теократия тоже, кажется мне, лишилась своего небесного покровителя. Ну, да не беда! Свято место не бывает пусто. Придут иные Хозяева, которые, глядишь, уже не будут столь враждебны друг другу… И вот что я еще обо всем об этом думаю: коль скоро нет сейчас в дольнем мире ни правоверных, ни неверных, ни грешников, ни праведников, выходит, ты, Икел, не враг мне более? Как думаешь? А служить… служить всегда кому найдется — да, хотя бы себе самим! И вообще, давненько мы не бывали с тобой на родине, в горах Мехента. Что скажешь, брат?

— Меня возьмешь с собою, мандатор? — подал голос Бухие Монту.

— Возьму, возьму! Куда ж я без тебя? Ты один целой тагмы стоишь.

Старый эскувит полыценно хохотнул.

Они шли пошатываясь, обняв и поддерживая друг друга за плечи, а вокруг шелестела о чем-то трава, деревья бормотали невнятное, оживали воды болот и рек — это просыпались Старые Боги.

Сергей БОРИСОВ
КРОВАВАЯ КУПЕЛЬ ГРАФИНИ БАТОРИ

Женщина вглядывалась в зеркало. Ужас охватывал ее, потому что зеркало говорило ей правду. Зеркало не может иначе. Это люди всегда готовы ко лжи — из страха, в расчете на милость и расположение госпожи. Но они так красноречивы, что хочется верить им, а не зеркалу, которое упорно твердит: ты стареешь, кожа твоя сохнет, волосы секутся, ты стареешь, ты стареешь… Как заставить его замолчать, этого проклятого свидетеля уходящей молодости? Женщина схватила хрустальный флакончик с благовониями и швырнула его в зеркало. Флакончик разбился, засыпав осколками стол. Зеркало же, изготовленное прославленными венецианскими мастерами, осталось цело. И все так же говорило правду.

Плаха без топора

Доски были крепкими.

— Чего их проверять? — Ласло притопнул ногой и даже подпрыгнул. — Как новые.

— Смотри, смотри, — хмыкнул Ежи Корда. — Положено.

Ласло обошел колоду, не тронутую топором палача, пнул ее и снова посмотрел на Корду. Тот невозмутимо попыхивал короткой трубкой.

— В целости, — сказал молодой стражник и, тоже вытянув из кармана кисет, присел на колоду.

Тут же последовало резкое и повелительное:

— Встань!

Ласло вскочил.

— Не для тебя предназначена, — уж обычным голосом, прокуренным и глухим, сказал Корда. — Так не искушай судьбу.

Ласло поспешно спрыгнул с помоста. Перечить было неразумно. Наоборот, разумным было подольститься к Корде, местному старожилу, авось возьмет под опеку юнца, вчера прибывшего в замок Шетче, а всего лишь месяц назад пахавшего землю в деревушке на берегу реки Ваг. Пахал, сеял, жил не сытно, но и не очень бедствуя, о лучшей доле не помышляя, да примчались в деревню гонцы от князя Радо, хозяина тех краев, ткнули пальцем в Ласло:

— С нами пойдешь!

Так стал крестьянский парень слугой государевым. А что делать? В стражники так в стражники, хорошо еще, что войны нет, а то запросто в самое пекло угодишь. А там выживешь, нет ли, кто знает? А жить-то хочется!

— Пошли к следующей, — сказал Корда и неторопливо двинулся по тропинке, змеившейся у подножия замка.

Ласло плелся следом и все прикидывал, как расположить к себе вояку с седыми вислыми усами. Как? Да проще простого! Ласло даже остановился. Разговорить надо! Люди любят знаниями своими хвастаться, а тех, кого ими одаривают, выделяют и милуют. Это-то ему и нужно.

— Дядя Ежи, а дядя Ежи! — окликнул он Корду.

— Чего тебе?

— Я спросить хотел. Почему по углам замка плахи с колодами стоят? И почему их проверять надо, чтобы, значит, все в исправности да готовности было?

Корда повернулся и сказал внушительно:

— Таково повеление пфальцграфа Турцо. — Он помолчал и добавил с кривой усмешкой: — Ну, и решение суда тоже.

— А что сие означает?

— Ты что, и вправду не знаешь? — Корда смотрел недоверчиво.

— Нет, — выпучил глаза Ласло. Кое-что об узнице замка Шетче он, конечно, знал, как и все в Трансильвании, но сейчас лучше прикинуться неотесанной деревенщиной.

— Эшафоты, — наставительно проговорил Ежи Корда, — это знак того, что в замке находится приговоренный к смерти. Приговоренная… О «кровавой графине», небось, слышал?

— Так мы саму Волчицу охраняем?

— Ее самую. Эржбету Батори.

— В нашей деревне ею детей пугают.

— И правильно делают. Кровь человеческую пила, будто упырь какой. В крови девственниц купалась. Сколько сотен девушек на тот свет отправила, никто сказать не возьмется. 650 — это точно, так по ее дневнику выходит. Да только наверняка больше. Не марать же бумагу из-за каждой служанки, верно?

— А про дневник вам откуда известно? — с почтительным сомнением спросил Ласло.

— Э, парень, мне многое известно. Я в те годы при графе Турцо в личной охране состоял. И когда он первый раз к «волчице» приехал — для разговора, и когда 29 декабря 1610 года с обыском к ней нагрянул. В этом замке все и происходило.

Подвал смерти

Дверь сотрясалась от ударов.

— Откройте!

Наконец заскрежетал замок, и дверь приоткрылась. Корда не стал тратить время на слова, двинул в морду открывшему так, что тот подавился выбитыми зубами. Ежи перешагнул через упавшего на колени человека, отодвинул засов, распахнул ворота и поклонился графу Турцо.

— Пожалуйте, господин.

Граф Турцо тронул поводья и въехал во двор замка. Корда помог ему спешиться. Встал по правую руку. Где-то вверху хлопнула ставня. Стражник поднял голову и увидел в окне отвратительную, изъеденную оспинами рожу с носом крючком и острым подбородком. Шут графини! Корда его видел в прошлый приезд и запомнил, естественно. Разве такую образину забудешь?

— Это Фичко, — сказал граф. — Быстрее.

Через большую залу, не обращая внимания на прижавшихся к стенам слуг, они — граф и десяток стражников во главе с Кордой — прошли к покоям Эржбеты Батори. У золоченых дверей граф помедлил, потом повел бровью, и Корда толкнул узорчатые створки.

— Что вам нужно, кузен? — надменно спросила высокая женщина с роскошными волосами и бесподобной белизны кожей. Прекрасные глаза ее гневно сверкали, в них не было и тени страха. — Явились без приглашения, со стражей… Отвечайте!

— Сегодня, графиня, я предстаю перед вами в ином качестве, нежели в прошлый мой визит. Не как кузен и даже не как правитель Восточной Венгрии, а как личный посланник короля нашего, Матиаша II.

— Что угодно Его Величеству?

— Его Величеству угодно, чтобы замок ваш был осмотрен со всем возможным тщанием. И вы сами виноваты в этом, графиня. Несколько месяцев назад, когда я приезжал к вам для дружеской беседы, вы ввели меня в заблуждение. Мы говорили о девяти трупах, благодаря записям преподобного Януша Поникенуша, найденных в подземном ходе близ вашего замка. Вы объяснили: девушки умерли от какой-то заразы и лишь по этой причине были погребены спешно и не по-христиански. Я принял ваше объяснение. И явно с этим поторопился. Медики, по моему приказу осмотревшие трупы, единодушны в оценке: раны на телах, пусть тела эти и плохо сохранились, свидетельствуют о предсмертных мучениях и изощренных пытках. Поэтому я здесь.

За все время речи графа ни один мускул не дрогнул на лице Ежи Корды. А ведь он знал, что граф недоговаривает, лукавит. Как-то, стоя «на часах», он стал невольным свидетелем разговора графа с другими родственниками графини. Никто из высоких гостей, прибывших в резиденцию пфальцграфа, не сомневался, что трупы в подвале — дело рук Батори и ее подручных. В последние годы графиня так поиздержалась, что не могла позволить себе и такую малость, как безымянные могилы где-нибудь в чащобе леса. Покойников закапывали как и где придется, а то и просто выбрасывали в реку — иногда целиком, иногда предварительно расчленив. И вот теперь представителям двух могущественных трансильванских родов, Батори и Надашди, предстояло выработать такую линию поведения, чтобы сохранить в неприкосновенности главное — честь и богатство Эржбеты. С честью понятно: нельзя допустить, чтобы имя столь славное трепалось и поносилось на каждом углу. Что же касается богатства… Если Эржбету обвинят в колдовстве, то все, что она имеет, отойдет церкви. И пусть замок Девено уже продан графиней, а замок Бецков год назад заложен, но кое-что осталось и этого оставшегося жалко. Рядили долго и порешили: без лишнего шума упрятать родственницу в монастырь.

— Я удивлена, граф, — величественно произнесла графиня.

Еще бы ей не удивляться, усмехнулся про себя Ежи Корда. Вроде договорились по-родственному, и вдруг такая незадача. А дело потому так повернулось, что несколько дней назад от короля Матиаша, напуганного решимостью венгерского парламента положить конец кровавым бесчинствам Волчицы, пришло распоряжение довести до конца расследование, начатое по его повелению в марте этого года. И перво-наперво надлежит обыскать подвалы замка Шетче на предмет тел погибших, а также изъять дневник графини, в котором, по слухам, имеется полный список ее жертв. Против короля не пойдешь, вот и отступился Турцо от былых намерений, видимо, оценив нынешнее свое положение дороже преданности родственным чувствам.

— Я оскорблена, граф, — сказала графиня.

За ее спиной заколыхалась тяжелая портьера, явив присутствующим мерзкую физиономию шута. Тонкие губы карлика зашевелились. Что он шептал, Корда не слышал, а вот графиня, похоже, поняла, что ей пытается сообщить Фичко. Она побледнела, хотя, казалось, это было невозможно, учитывая мраморную белизну ее кожи.

Граф повел плечом. Корда шагнул вперед, схватил карлика за шиворот и приподнял над полом, засыпанного угольной крошкой. Встряхнул и вопросил грозно:

— Где?!!

Карлик залопотал, захлюпал, забрызгал слюной. Корда другой рукой ухватил шута за горло, сжал. Лицо Фичко побагровело. Длинный язык, рассеченный на конце надвое, подобно змеиному, вывалился изо рта. Маленькая ручка поднялась и показала на портьеру.

— Идите, — велел граф Турцо. — И найдите.

Корда шагнул в проход, волоча за собой карлика. Двое стражников из охраны пфальцграфа последовали за ним. Пройдя низким коридором, они оказались в комнате, посредине которой стоял стол. Ничем не прикрытая, на нем лежала обнаженная девушка. Она была мертва.

— Господи! — прошептал Корда, приблизившись к страшному ложу.

Тело девушки было испещрено сотнями небольших ранок, на которых бугрились корочки спекшейся крови. Но по-настоящему ужасало другое: из-под ногтей девушки торчали длинные иглы. На каждый палец их приходилось от трех до пяти, и потому руки покойницы напоминали чудовищные веера.

— Кто это? — стражник встряхнул карлика.

— Дорица, — просипел полузадушенный уродец. — Горничная. Вчера умерла. Быстро… Почти.

— Веди в подвал! — приказал стражник и разжал руку.

Карлик шлепнулся на пол и заворочался, пачкаясь в угольной пыли и… Корда присмотрелся и понял: пол залит кровью. Ее было так много, что так просто не вытрешь, не уберешь. Очевидно, сначала ее посыпали угольной крошкой, давали впитаться, потом крошку сметали и только после этого начинали драить щетками гранитные плиты. Впрочем, может быть, до последнего и не доходило. Зачем, если не сегодня, так завтра тут снова будет грязно?

Фичко в некогда белом шутовском наряде с блестками, сейчас исчерченном красными и черными полосами, встал на четвереньки и побежал в угол комнаты, к маленькой дверце инкрустированного дерева.

— Я покажу. Я покажу все. Я покажу вам «железную девственницу», — верещал уродец.

Корда последовал за ним.

Спустившись по винтовой лестнице, они оказались еще перед одной дверью, на этот раз сделанной из дубовых плах и толстых железных скоб. Корда толкнул дверь, и она открылась без малейшего скрипа.

— О Господи! — снова помянул Всевышнего стражник.

Двое его товарищей оказались не способны и на это. Их согнуло и стало выворачивать наизнанку. Корде показалось, что по крючконосой физиономии Фичко скользнула снисходительная улыбка. Стражник тут же стер ее ударом кулака. Завизжав, карлик полетел в угол. А Корда пошел вперед, к центру подвала, к клетке, поднятой на цепях к потолку.

Это было странное сооружение, создать которое можно было лишь по дьявольскому наущению. Нижняя его часть была вырублена из целого ствола дерева так, что напоминала по форме женское тело; верхняя представляла собой переплетение железных полос с направленными внутрь шипами. Венчал клетку парик из белокурых волос.

«Так вот ты какая, «железная девственница», — подумал Ежи Корда, наслышанный об изобретении Эржбеты Батори и прежде полагавший это досужим вымыслом. Уж больно страшно. Оказывается, правда.

— Помогите! — донеслось откуда-то сбоку.

Корда повернул голову и увидел зарешеченные ниши в стенах. Сквозь прутья в отчаянном порыве тянулись тонкие, словно прозрачные, руки, которые чадящие на стенах факелы окрашивали нежным розовым цветом.

— Освободите их, — приказал Корда стражникам, которые наконец-то опустошили свои желудки и теперь могли и стоять, и соображать.

Сам он подошел к «девственнице», взялся за цепь и опустил клетку. Отстегнул кожаные ремни, откинул крышку и бережно подхватил на руки обнаженное тело. Девушка была без чувств, но еще дышала, что явствовало по трепетанию век. Рот ее был зашит толстыми нитками; грубые стежки крест-накрест оплели губы. Кожа девушки была вся изрезана, исцарапана, кровь еще полностью не свернулась, она еще сочилась, еще капала…

«Железная девственница» была устроена так, чтобы растянуть мучения находящихся в ней. Шипы были острыми, но не настолько длинными, чтобы нанести смертельную рану. Жертва должна была медленно истечь кровью! Чтобы девушка дергалась, нанося себе все новые порезы, ее или подпаливали раскаленной кочергой, или, того проще, раскачивали клетку; а чтобы не кричала, понапрасну терзая слух палачей, ей зашивали рот. По специальным отводным канальцам кровь стекала в трубу, другой конец которой нависал над узкой позолоченной ванной с низкими бортами. Сейчас эта чудовищная купель была полна на четверть.

Стражники вытащили из ниш трех девушек. На них тоже не было одежды. «Вот и оставшиеся три четверти», — подумал Ежи Корда.

Он вглядываясь в лицо своей смертной ноши и с ужасом узнавал его. Вот веки вздрогнули последний раз, сквозь нитки на посиневших губах появились алые пузырьки. Судорога свела почти невесомое тело…

Корда огляделся и не нашел места, куда можно было бы положить умершую. Тогда он положил ее прямо на пол — липкий от крови. Потом выпрямился и схватился за край ванны. Он рванул его, желая опрокинуть, смять, уничтожить, но силы вдруг оставили бывалого стражника. Кровь в ванной лениво всколыхнулась и пошла волнами.

В темном углу подвала всхлипывал от страха карлик Фичко.

Эликсир вечной молодости

— Чего она желала, так это вечной молодости.

Ласло, слушавший открыв рот и холодея от жутких подробностей, во все глаза смотрел на Корду, боясь пропустить хоть слово.

— Рассказывали, еще в юности, избивая служанку, была у нее такая забава, Эржбета так полоснула ее плетью, что брызнула кровь. Графиня отшатнулась, но кровь все же попала ей на руку. Пока суть да дело, пока служанки подсуетились и стерли капли, прошла минута, может, и две. А потом графине показалось, что кожа на ее руке в этом месте стала необычайно гладкой, свежей, упругой. С тех пор, дескать, все и началось.

— Вот оно как, — протянул Ласло.

Ежи Корда хмыкнул презрительно:

— Сказки все это. На самом деле у нее чуть ли не с рождения, а появилась она на свет в 1560 году от Рождества Христова, не все в порядке с головой было. Как и у брата ее двоюродного, Иштвана Батори.

— Того самого?

— А какого еще? — недовольный, что его перебили, проворчал Корда. — Конечно, того самого, который сначала Трансильванией правил, а потом стал королем Польши, там его Стефаном Баторием называли. Изрядный был воин: русского царя Ивана в Ливонской войне одолел, хотя северный город Псков осаждал да не взял… Иштвана, как и Эржбету, с ранних лет головные боли донимали. А какое лучшее средство от мигрени? Всякий знахарь скажет: распотрошенное, еще теплое тельце голубя, к затылку приложенное, и несколько капель его крови. Так что ко вкусу крови она с детства была привычная.

Корда помолчал и продолжил:

— У них, у господ наших, часто с головой нелады. Оно и понятно: церковь не случайно браки между близкими родственниками не одобряет, а Батори век за веком друг с дружкой жили. Ну и дурнела кровь… Да что далеко ходить, один дядька Эржбеты сатане поклонялся, другой черных магов привечал, родной брат пил без просыпу, а потом от срамной болезни, от шлюхи подхваченной, помер. Любила его сестричка Эржбета беззаветно — почти так же, как тетку свою Карлу. Эта грымза падучей страдала, а от приступа до приступа развлекалась напропалую: жгла лица служанок утюгом, рубила пальцы, только любовниц своих из числа гувернанток щадила.

— Любовниц? — переспросил Ласло, посчитав, что ослышался.

— Любовники тоже были, — пыхнул трубкой Корда. — Вот эта самая тетка Карла племянницу ко многим диким удовольствиям и приохотила. Как-то Эржбета, даром что писать-читать умела, тремя языками овладела, подпалила, смеха ради, служанке свечой волосы, ну, те, что между ног. А рубашка на девушке возьми и вспыхни. Чуть смертью не закончилось. Прознали о том родители Эржбеты, пожурили чадо, подумали-подумали и решили, что остудить пыл дочки может только замужество. Начали искать жениха и нашли завидного — Ференца Надашди.

— Черный Рыцарь Венгрии! — выдохнул Ласло.

— Черным его прозвали, потому что доспехи у него были черного цвета. Турки его как огня боялись. Я же говорю, видный жених. В общем, обвенчался Ференц с Эржбетой, однако молодую супругу это не утихомирило. Муж-то все в разъездах, то здесь война, то там османцы верх берут. Приедет на недельку в родовой замок, выполнит супружеский долг — и снова на войну. Двух дочерей и сына родила от него Эржбета, но истинные материнские чувства в ней так и не проснулись. Все чудила… И людишек вокруг себя собрала подходящих. Нянька сына Гелена Йо; личная служанка Дорота Шентес по прозвищу Дорка; горничная Ката Бенечко; горбатый карлик-шут Янош Ужвари, которого графиня звала Фичко. Однако первой из первых среди челяди была колдунья Анна Дарвулия, между прочим, любовница графини. Вот они как, теткины уроки, откликнулись.

— Что же супруг не вмешался? Негоже это, — осуждающе заметил Ласло.

— Черный рыцарь на такие мелочи внимания не обращал. А в 1604 году и вовсе…

— Что — вовсе?

— Да помер. Тогда-то Дарвулия и развернулась во всю силу. Однажды, утешая госпожу, горевавшую из-за своей блекнущей красоты, ведьма сказала, что нет лучше и надежнее средства продлить молодость, чем девичья кровь, а если это будет кровь девственниц — совсем хорошо.

— Значит, это колдунья во всем виновата? — опять перебил старого вояку Ласло.

— Человек слышит лишь то, что хочет услышать, — должно быть, слишком туманно для деревенского увальня ответил Корда. — Графиня тут же последовала совету ворожеи. Одной из служанок вскрыли вены, кровь собрали в чашу, и Эржбета опустошила ее. А там и до умываний дело дошло, и до ванн. С тех пор девушек в замках Батори уже не убивали, как прежде, потехи и удовольствия ради. Унижать, мучить, измываться — да, но чтобы не до смерти! Жизнь свою несчастные заканчивали в «железной девственнице». Об этом потом много на суде говорили.

— Вы и там были, дядя Ежи?

— А как же! В карауле стоял.

Суд без подсудимой

Первое заседание суда по делу графини Эржбеты Батори, прозванной в народе Волчицей, началось ранним морозным утром 2 января 1611 года. Двадцати судьям предстояло выслушать семнадцать свидетелей.

Первой была вызвана старая нянька сына графини Гелена Йо. Не слишком запираясь, она признала свое соучастие в пятидесяти шести убийствах.

— Госпоже нравилось, когда ей прислуживают обнаженные девушки, — безжизненным голосом говорила нянька. — Она их колола ножом, специально проливала им на ноги горячие соусы. Если девушка вздрагивала, графиня выставляла ее на улицу.

— Всего лишь? — с сомнением проговорил один из судей.

Старуха продолжила после небольшой запинки:

— Летом их обмазывали медом и оставляли возле муравейника.

— А зимой?

— Поливали водой, пока они не покрывались льдом. Следующей была вызвана Ката Бенечко.

— В чем состояли ваши обязанности?

— Я встречала девушек, которых привозили в замки графини. Сначала находить их было легко. Крестьяне с радостью отдавали своих дочерей в услужение, надеясь, что у графини им будет хотя бы сытнее. Потом девушек стало не хватать, их завлекали обманом, иногда похищали. Бывало, что привозили издалека, даже из Вены. Одна тамошняя жительница за невеликую мзду исправно поставляла графине новых служанок, хотя та в свое время умертвила ее собственную дочь.

— Вы говорите правильно и складно. Вы получили образование?

— Да, в монастыре.

— Почему же вы не воспротивились богопротивным деяниям вашей госпожи?

— Я боялась.

— Вы участвовали в истязаниях девушек?

— Нет. Нет! Нет!!!

Выкрикнув это, Ката Бенечко разрыдалась и больше не смогла вымолвить ни слова. Пришлось Ежи Корде, как старшему по караулу, призванному поддерживать порядок в зале, усадить ее на лавку.

После этого, повинуясь председателю суда, он сопроводил на свидетельское место Дороту Шентес по прозвищу Дорка.

— Сколько убийств совершилось в вашем присутствии?

— Тридцать шесть. Но я всегда стояла в стороне.

— Всегда? Остальные свидетели утверждают иное.

— Только когда графиня приказывала, я брала девушек за щеки или губы.

— Чем брали?

— Щипцами для завивки локонов.

— Предварительно раскаленными на огне, не так ли?

— Да.

— А еще иногда вы отрезали им груди.

— Это было только три раза!

— В данном случае число не существенно.

Допрос Дорки длился более часа. Далее наступила очередь карлика Фичко.

— Янош Ужвари, вы пользовались особым доверием со стороны вашей госпожи.

Урод растянул губы в несмелой улыбке и кивнул.

— И это несмотря на то, что она собственноручно изуродовала вас. Ваш язык… Это ведь графиня Батори рассекла его, сделав похожим на язык змея, прислужника дьявола?

Карлик снова кивнул.

— И все-таки она доверяла вам.

— Да, — наконец-то подал голос Ужвари. — Но не так, как Дарвулии или Эжси. Их она любила, верила им. Я же ее только смешил.

— После смерти Анны Дарвулии в 1606 году графиня приблизила к себе новую любовницу, крестьянскую вдову Эжси Майорову. Расскажите о ней.

— Грубая баба! — с искренней ненавистью произнес карлик. — При Дарвулии было лучше.

— Чем лучше?

— Веселее.

— Так расскажите суду о забавах графини. Об иглах, например.

— Госпожа втыкала их девушкам под ногти, спрашивая: «Неужели тебе больно, потасканная блудница? Так возьми и вытащи». Если девушка и впрямь пыталась вытащить иглы, графиня отрезала ей пальцы.

— Чем отрезала?

— Ножницами.

— Значит, при Эжси Майоровой прежней веселости не стало?

— Эжси посоветовала госпоже не ограничиваться простолюдинками, потому что кровь девиц благородного происхождения наверняка лучше подходит для омолаживающих ванн, нежели кровь крестьянок. Может, и так, то мне неведомо. Но графиня настрого запретила мне прикасаться к этим девушка. Она это делала сама — колола булавками, как горничную Дорицу, рвала ногти. Но и этим развлекалась все реже, она просто забирала их кровь. Скучно стало в замке.

— Что произошло зимой 1609 года? — поторопил наводящим вопросом судья.

— Госпожа пригласила в Шетче двадцать пять дворянских дочерей для обучения их светским манерам. Восемь их них оказались в подвале замка. Но их хватило ненадолго…

Председательствующий остановил карлика властным мановением руки:

— Хочу доложить собранию, что, объясняя смерть девушек в письмах их родителям, Эржбета Батори поведала совершенно невероятную историю о том, как одна из приехавших внезапно сошла с ума и убила семерых своих подружек, после чего покончила с собой. Несмотря на всю нелепость этого объяснения, графине поверили. Никто не посмел усомниться в правдивости ее слов! Свидетель, теперь расскажите о том, что вы делали, когда девушек помещали в «железную девственницу». И не вздумайте запираться!

Крючковатый нос карлика почти прижался к подбородку. Янош Ужвари сжался, став совсем крошечным.

— Я запрыгивал на клетку и качался на ней. Это все, что мне разрешалось.

— Достаточно! И последнее: сколько убийств совершилось в вашем присутствии?

— Сорок два.

В тот день суд не смог заслушать всех свидетелей. Следующее заседание решено было провести 7 января. Судьям надо было перевести дух.

Стражники препроводили свидетелей-подсудимых в тюремные казематы, оберегая от разъяренной толпы. Корда шел впереди с саблей в руке и думал, что, если бы тут была сама Эржбета Батори, он бы не стал препятствовать людям в их желании растерзать извергов. Но представитель древнего рода Батори не может быть приравнен к простым смертным! Его можно судить, но он имеет право не представать лично перед судом. Графиня оставалась в замке Шетче, там дожидаясь решения своей участи.

Приговор

7 января 1611 года судьи заслушали показания 15 свидетелей, после чего настал черед дневника графини. Чтение выдержек из него, по мысли пфальцграфа Турцо, определявшего ход судебного разбирательства, должно было заменить личные показания Эржбеты Батори.

Специально отряженный для столь важного дела писарь зычным голосом огласил несколько мест из дневника, после чего сообщил:

— Согласно записям графини, на ее совести по меньшей мере 650 убийств.

Писарь поклонился и сел на свое место.

Через час был оглашен судейский вердикт.

Нянька Гелена Йо и Дорота Шентес, более известная как Дорка, приговаривались к сожжению на костре как колдуньи.

Янош Ужвари по прозвищу Фичко тоже приговаривался к костру, однако перед сожжением он будет обезглавлен. Эта милость даруется шуту потому, что он и без того был отмечен Господом, выпустившим его в христианский мир мерзким уродом.

Ката Бенечко, доказательств участия которой в истязаниях найдено не было, приговаривалась к пожизненному заключению в монастырской тюрьме.

Эжси Майорову, в виду ее недавней смерти, отправить в очистительное пламя судьи не могли, поэтому им пришлось ограничиться проклятием ее имени.

Далее был оглашен приговор графине Эржбете Батори. Ежи Корда, стоявший навытяжку рядом со столом, за которым восседали судьи, нашел его справедливым.

Приговор этот был повторен пфальцграфом Турцо два дня спустя, когда он со стражниками прибыл в замок Шетче. Правда, произнося его, правитель Восточной Венгрии отошел от юридических формулировок, разбавив их эмоциями, но от сути не отступил.

— Эржбета, ты — чудовище, — говорил он, роняя слова как камни. — Ты не достойна дышать воздухом, каким дышат все люди, и видеть свет Божий. Однако любая казнь — слишком легкое наказание для тебя, поэтому ты останешься жить, но исчезнешь из этого мира и никогда не возвратишься. Тьма навечно поглотит тебя, и тогда, возможно, ты раскаешься в том, что совершила. Владелица Шетче, ты будешь замурована в своем замке.

Дивной красоты женщина, стоявшая перед ним, молча выслушала приговор. Никто и никогда не дал бы ей пятидесяти лет! Затем красавица с сердцем зверя подняла руку с изящными пальцами, руку, будто изваянную гениальным скульптором, и взмахнула ею, последний раз в своей жизни отдавая приказ:

— Приступайте! Мне не о чем жалеть и не в чем раскаиваться.

Ее отвели в высокую башню, в одной из комнат которой каменщики заложили окна, оставив узкую щель для воздуха. В полу камеры, с наклонным выходом через стену наружу, была пробита дыра для испражнений, а в тяжелой двери прорублено отверстие, в которое тюремщики будут передавать кружку с водой и миску похлебки.

Эржбету Батори завели в комнату, и дверь за ней закрылась. Навсегда.

Во дворе замка Ежи Корда подошел к пфальцграфу Турцо и, низко поклонившись, испросил дозволения остаться здесь в числе стражников, охраняющих графиню. Граф удивился, но Корда был настойчив, ссылаясь на старые раны, и разрешение было получено.

Без покаяния

Ласло осмотрел три других эшафота. И с тем же результатом: хоть сейчас веди, укладывай и руби в свое удовольствие.

Ежи Корда, казалось, не обращал на молодого стражника внимания. После рассказа о преступлениях Волчицы он помрачнел и замкнулся.

— Что теперь? — спросил Ласло, подходя к нему.

— В башню пойдем.

— Кормить? А что, дядя Ежи, с той поры графиню так никто и не видел?

— Как ее увидишь? — буркнул Корда. — Там же темно, как в могиле. Только руки… Когда кружку и миску принимает. Когти у нее страшные отрасли, в кольца завиваются.

Стражники взяли на кухне замка глиняную кружку и миску с каким-то дурно пахнущим варевом и стали подниматься по винтовой лестнице, ведущей к вершине башни. Одолев половину пути, Корда остановился. Он дышал трудно, в груди его хрипело и булькало.

— Раньше-то, три года назад, я одним махом туда взлетал, — с натужной усмешкой сказал он. — А сейчас вот расклеился. Может, чахотка… — Он сплюнул на ступеньку. Сгусток был красным от крови.

— Может, я один? — предложил Ласло. — Дело нехитрое.

— Нет, — покачал головой старый вояка. — Я должен!

Передохнув, они продолжили подъем и минуту спустя оказались у двери с прикрытым железной пластиной окошком. Корда откинул крючок, потянул пластину на себя и хотел привычно постучать кружкой по краю проема, но тут рука его застыла. Дверь была сделана из досок толщиной в вершок и с внутренней стороны проема виднелись впившиеся в дерево пальцы с обломанными ногтями, только на мизинце ноготь завивался спиралью.

Корда ткнул пальцы кружкой, они не разжались. Он коснулся руки Волчицы, она была холодной. Стражник сорвал с пояса связку ключей, отомкнул замок и потянул дверь на себя. Она подалась с трудом не только потому, что ее заклинило от времени, но и из-за повисшей на ней графини.

— Помоги!

Ласло тоже вцепился в кольцо, служившее ручкой.

Дверь распахнулась, рука узницы разжалась, и мертвая графиня упала к ногам стражников.

Это была старуха с седыми патлами, в лохмотьях, с головы до ног измазанная нечистотами.

Они с минуту смотрели на то, что осталось от красавицы Эржбеты Батори. Потом Корда спросил:

— Какой сегодня день?

— 21 августа 1614 года, — еле слышно проговорил Ласло.

— Это самый счастливый день в моей жизни, — сказал стражник. — Нет, второй счастливый день. Первый — это когда у меня родилась дочка.

Ежи Корда закрыл глаза и увидел перед собой лицо дочери. Такое родное, милое, прекрасное. И нитки, стянувшие губы, его совсем не портили.

Александр КОПЫРИН
СБЕСИЛИСЬ

Над ухом заиграла идиотская музыка электронных часов. Будильник. Придумают же эти азиаты. От такой музыки действительно спать не захочется.

Хотя все платы электронных часов сделаны под Москвой, в Зеленограде, или еще каком-то городе. По телевидению выступал директор этого предприятия и рассказывал, что все микросхемы куплены иностранцами до две тысячи пятого года. Так что, похоже, пенять опять же не на кого.

И все равно, будильник привычнее. Ткнул пальцем или кулаком поправил, и он успокоился. А эту дурацкую балалайку нажмешь, она через пять минут снова затренькает. Пока до конца не доиграет, нажимай не нажимай, толку нет. Да к тому же кнопочкатакого размера, что надо ее сначала найти, а уж потом попробовать нажать. Это спросонья-то.

Да. Пора вставать. Через полчаса заедет дружок, Виктор Телегин. Он сегодня поехал в Ирбит, добросит до садов.

Сады. Одно название. В начале перестройки вырубили лес, продали иностранцам. На этом месте хотели сделать поля для ближайшего колхоза, не получилось. Пеньки и дерн бульдозерами сгребли в большие валы, и тут… Тут стали считать деньги. На доведение пустырей у колхозов денег, естественно, нет. Государство плюнуло и на колхозы и на народ. Ближайший промкомбинат под шумок забрал земли и организовал сады. Работягам дали по одному участку, начальники хапнули по два и по три, ну а кто повыше — и больше брали, в разных концах сада.

Но когда одумались, все побросали, помогла рыночная экономика. За двадцать пять километров в неразработанные сады ездить накладно.

На своей технике, раз в неделю — и то не всем по карману. Рейсовый автобус не ходит. В общем, на территории четырех добрых деревень стоит один достроенный дом да на половине участков насажены кое-какие кусты. В основном, народ сажает картошку. Без второго хлеба на Руси в любые времена не выжить.

И было еще одно огромное неудобство. Чтобы проехать в сады, надо миновать мост через реку Пышму. А на мосту пост ГАИ. В сады везут и торф, и навоз, и стройматериалы, а большая часть этого, как известно, левая. Так что редко какого шофера удавалось уговорить на поездку.

Со временем оказалось, что земля принадлежит другому району и надо ее выкупать. А при нынешних порядках это все равно что выкупить у американцев Аляску.

Хотя при желании да при умелых политиках, наверно, и Аляску вернуть можно. Китайцы Гонконг вернули, и никто не вякает. А наши вожди после царя-батюшки только отдавать умеют. Одни Финляндию с Польшей профукали, другой Порт-Артур подарил, третий — кукурузник — Крым братьям-хохлам широким жестом пожертвовал.

Уральскую область Казахстану отдал любитель побрякушек. За что?

Болтливый перестроечник китайцам отдал небольшой кусочек земли сто на сто километров. Небольшой. Крошка. Но этим он поставил крест на экономической целесообразности транссибирской железной дороги.

Еще, говорят, подписал секретное соглашение с японцами по Курильским островам. Через сколько лет мы узнаем, какую пядь земли и кому пожертвовали нынешние правители и за что.

А своим жителям-россиянам под сад больше шести соток нельзя. Рубят сук, на котором сидят. В свое время Хрущев ввел налог на скотину. Угробил животину и отбил руки народу. Попробуй теперь заставить кого-нибудь держать скотину, даже если условия есть, — фигу. Не хочет народ, не выгодно, говорит.

Так же и с землей. Введут налоги на землю. Посмотрят, народ молчит. Увеличат. Вот тогда-то бросят и сады и огороды к едреней фене и снова уже никого не заставишь.

Сколько же надо ума этим слугам народа, чтобы в очередной раз наступить на грабли?

Сады. Стоят ли те урожаи пота, здоровья и потраченного времени? Пока еще работают по привычке, но долго ли это продлится? А может, все это делается специально, чтобы освободить нашу землю от русского народа?

Сады постепенно приходят в запустение. Где недостроенные домики из шпал, где железные будки от промышленного оборудования или будки от автофургонов, в общем, кто во что горазд. Участки зарастают лебедой и крапивой. Кое-где уже и молодые березки да ивняк пошли в рост.

Быстрее бы все зарастало. Да снова встал бы тут могучий бор, было бы раздолье зверю и птице, ну и охотникам, естественно.

Дичи здесь раньше, еще лет десять-пятнадцать назад, было немерено. И зверя, и птицы, а сохатых… иной раз и медведь пробегал. Недаром в этих краях охотился Борис Николаевич. Тогда эти места хорошо охранялись, и был тут обкомовский заказник.

Теперь от леса жалкие остатки. Но птица сохранилась, зверь тоже есть. Правда, хозяйство чужое, но в лесу уже лет десять не видно ни егерей, ни охотинспекторов. Им сейчас некогда, они деньги делают да друг у друга норовят кусок пожирнее урвать. Раньше один был Росохотсоюз, а теперь еще и Госкомприрода. Которые с охотников тоже норовят деньги содрать. Вот и делят корыто, кому с какой стороны хлебать.

Увидев подъехавшую машину, Костя Зубов взял рюкзак, ружье в чехле и спустился к подъезду. Витькин «зилок» заработал, дверь открылась.

— Здорово, охотник!

— Привет!

— Я тебя обратно не повезу.

— И не надо. Выбросишь у садов. А я обратно пешком. К вечеру как раз домой, если ничего не случится.

— Ты, Костя, если поймаешь кого, звони. Вечером вывезем.

— Наполеон. Еще не пришел, даже не увидел, а уже победил.

— Да шучу я, ты что, Костя. Шутка!

Полчаса скачки по ямам и выбоинам, и вот, тормознув у кромки леса, Телегин бодро крикнул в открытую дверь:

— Ни пуха!

— К черту. А тебе удачи!

«Зилок», газанув, тронулся и, набирая скорость, на-труженно загудел мотором. Через минуту красные габариты в последний раз мигнули за поворотом.

Звук удалился, и Зубов окунулся в предрассветный сумрак леса. Птицы пели вовсю, так что, можно считать, в лес опоздал. Лесная жизнь кипела. Человеку непосвященному и не знающему законов леса все в предрассветном лесу кажется темным и мрачным. А с наступлением светлого времени пик птичьего гомона ослабевает.

После теплой кабины грузовика Зубов поежился, показалось прохладно. Остановившись на кромке леса, собрал ружье, чехол положил в рюкзак. Сонливость и лень уже покинули тело. Когда рано утром встаешь, идти не хочется. Подгоняешь себя, заставляешь, какими только пряниками не заманиваешь. Зато когда попадешь в лес — разойдешься. Вдохнешь пьянящего воздуха соснового бора да если еще и трофей возьмешь, тут все забываешь. И, сидя на валежине с кружкой горячего ароматного чая, забываешь обо всем.

Жизнь прекрасна.

Да и как ей быть плохой? Где-то там какие-то реформы, перемены, перестройки, а в нашем болоте все по-прежнему. Как раньше местное партийное ворье воровало, так и теперь наше местное, только уже демократическое ворье ворует, правда, раз в десять больше. Как по телевизору московские дяди, толстомордые, с оловянными глазами, врали не задумываясь, так и теперь врут, но уже улыбаясь.

А здоровому тридцатилетнему парню все проблемы по плечу. Да и какие проблемы? Пока не женат. Работа есть, планы на будущее тоже существуют, от чего унывать?

Продвигаясь вдоль кромки леса, Зубов зорко поглядывал по сторонам. Зимой по следам частенько наблюдали, что в сады выходят козлы, иногда лоси. Про зайцев уже и разговоров нет. Все кусты, которые садоводы оставляли незащищенными, были обгрызены. В литературе пишут, что зайцы грызут яблоню. А они и крыжовником не брезгуют, а уж смородину и черную рябину со сливой — за милую душу.

У Зубова было много друзей охотников. Но все они разные. Одни на охоту ходили только по зайцу, да еще и с собакой. Другие — любители уток. Уедут на водоем утром, вечером попалят. Днём с удочкой посидят да водочки попьют, поспят. Таких Костя не понимал. Были знакомые охотники и еще хуже. Те уезжали от жены оторваться, и обязательно с ночевкой.

Уедут, водки наберут, вдоволь напьются, потом палят по бутылкам, шапкам и по всякой пролетающей живности от воробья до вороны. Такая охота Косте была противна. Он зря никогда не стрелял. Не в целях экономии боеприпасов, а по принципиальным соображениям. Хотя на людях поговорка была такой: нам бы только в лес попасть, а там валим все, что шевелится!

Бумаги у Зубова всегда были в порядке. Все положенные налоги платил, но вот если козел в лесу попадался или лосишка, тут уж извините. Закон — тайга. Добыча, она и есть добыча.

Впереди, немного не доходя до кустов рябины, что-то шевельнулось. Зубов напряг зрение: вроде козел, но расстояние большое, стрелять бесполезно. На ходу перезарядил ружье пулями и осторожно двинулся вперед. «Может, подпустит», — лихорадочно соображал Костя.

Но козел не выдержал. Или почуял, или решил не рисковать. Два прыжка — и на фоне темного леса стал невидим, ну и черт с ним. Если б взял, куда с ним с утра? Весь день таскаться. Нет, не надо. Вот бы под вечер напоследок, да еще поближе к дому, чтоб далеко не тащить, тогда бы в самый раз.

В низине, на кромке леса, разворот дороги, и дальше небольшой водоем. Здесь частенько вылетали рябчики. Перезарядив ружье мелкой дробью, Костя осторожно двигался по дороге. Так и есть, взлетел рябчик, с небольшим интервалом другой. Выстрелить успел только по второму. Рябчик свалился на кромке леса. Подобрав, Костя сунул его в левый карман штормовки, рюкзак снимать не хотелось.

Ну вот, начало есть — на душе повеселело. Хоть и невелик трофей размером, но, как говорят, важен не результат, главное — процесс! День начался, и вроде неплохо.

Со стороны леса медленно, с тяжелым гудением, летел большой черный жук с большими полосатыми усами. Костя сделал шаг в сторону. Жук, не меняя траектории, продолжил полет в сторону садов. На кормежку. С пустым желудком, а так тяжело летит. Наестся, как обратно полетит? Или вечером в лес пешком вернется?

Охотники. Живодеры. На охоте Зубов, конечно, никого не отпускал из промысловых зверей и птиц. Это те, которых сибирский охотник Черкасов называл снедны-ми. То есть те, которых можно употреблять в пищу.

Даже на охоте старался не наступать на муравьиную тропу, ну а уж всяких букашек даже из лужи вытаскивал — и подальше с дороги. Пусть обсохнут, отдышатся — и снова в полет. Змей никогда не трогал. Белки, бобры, ондатры и прочая мелочь — на этих в лесу даже полюбоваться приятно.

Пройдя по кромке до поворота садов, Зубов повернул в лес. Подъем на бугор — там начинались большие гривы соснового леса. Справа заросшая вырубка пятилетней давности, там бывали косули. А слева сосновые гривы перемежались со свежими зимними рубками. Эти сосновые гривы охотники называли «столбами». Тут царство глухаря. На свежих вырубках иногда и козлы устраивали свои лежки.

Козлы. А они вовсе и не козлы, а сибирские косули. Но так уж повелось, все охотники крестили их козлами, как, впрочем, и дедушка Бажов.

Пройдя «столбы» и обогнув вырубы по кромке, Костя ничего не обнаружил. Решил пойти к болотам. Там огромные шадринские покосы, который год не кошены. По кромкам держалась птица. Кое-где и зверь оставлял свой след.

Жаль, покосы не кошены. Уже несколько лет брошены. Или народ перестал держать скотину, или лесорубы своей техникой испортили все лесные дороги, и теперь к покосам не проехать. Колеи по пояс, сено не вывезти, вот, видимо, и бросили.

Зубов присел на валежину. Выглянуло солнце, стало тепло. В спину пригревает, можно сказать, жарко. Одет он был в пятнистую штормовку, толстый свитер поверх зимней тельняшки, выцветшие пятнистые штаны от военной формы и короткие резиновые сапоги. На голове вязаная коричневая шапка с козырьком.

В таком, как говорил Костя, маскарадном костюме с окружающей средой сливался исключительно. Был даже такой курьез. Один из охотников, с кем Зубов вместе ходил на охоту, выйдя к условленному месту встречи, не заметил его, сидящего под сосенкой. И, оглянувшись по сторонам, подошел к деревцу «слить воду». Костя сидевший по другую сторону, возмущенно рявкнул:

— Я тебе пипетку-то сейчас оборву!

Потом друг другу не верили. Один говорил, что Костя подкрался специально. А тот в свою очередь говорил, что дружок «веником прикинулся» и хотел его обмочить.

Лес здесь был смешанный. Большая половина его — береза и сосна. Небольшие островки ели, осины, ольхи, тополя и липы неплохо разнообразили лес. Особенно осенью, когда каждое дерево надевало наряд своего цвета. И кустарников большой выбор. Есть тальник, черемуха, рябина. Тут же боярышник, смородина, бузина.

Какая порода деревьев лучше? Мнений много. Но в лесу нужно все. Для птицы — одно, для зверя — другое, для зайца — третье. А вот поляны в лесу нужны для всех вместе.

Есть даже тест о характере человека через призму леса: какой лес вы больше всего любите? Кому нравится сосновый, кому березовый, но оказывается, самый лучший характер у человека, который любит смешанный лес. Случайность? А может, закономерность?

Пройдя по кромке болот, Зубов вышел к дамбе. Кто и зачем посредине леса построил метровую насыпь вдоль болота, шириной два метра и длиной с километр, непонятно.

В этом районе зимой всегда были зайцы, и ходили они по этой дамбе, как по проспекту. Если собака шла с гоном и заворачивала к дамбе, кто-нибудь из охотников быстро сюда перемещался, и можно было считать, заяц в рюкзаке. Если, конечно, стрелок не промажет, а такое бывало.

За болотиной влево бугор. Бугор. Так охотники называли это место. Он с двух сторон охватывает болото. На запад болото неширокое — метров сто, а на восток оно тянется больше километра. У самой кромки бугра, по низу, протекает ручей. У конца твердой земли он поворачивает на восток. Еще метров двадцать неширокое русло просматривается, а дальше все теряется среди камышей и метровых кочек вперемежку с чахлыми березками.

Здесь постоянно живут зайцы. По снегу с собакой, если нет нигде ближе зайца, приходили сюда: здесь обязательно следок находился. Зимой в ручье на излучине вода не замерзает, течение хоть и не такое сильное, но морозы не могут остановить энергию движения воды. Один из друзей Кости говорил: зайцы приходят на водопой. Так эти места и прозвали: восточную часть бугра «заячьим водопоем», а западную — «дамбой».

Но не только зайцы любили это место. Облюбовали его и охотники, только охотники были своеобразные.

Они сделали балаган, расчистили один берег ручья и начали копать ямы. Так бы, наверно, никто и не узнал, но один из друзей Зубова провалился в замаскированную яму. Она была метра три глубиной, и в разных направлениях под землей выкопаны метровые норы. Потом обнаружили еще пару таких же ям, и все стало ясно.

Кто-то копал золотишко или интересовался камушками. В старину таких людей называли старателями. Тут же обнаружился и маленький отвал. Старатели сделали из жердей мостик и по нему пустую породу уносили в глубь болота, метров на тридцать, и там ссыпали в воду. Болото надежно укрывало следы незаконного промысла.

Кто-то возрождал старинные уральские традиции. Это в наших краях не такая уж редкость. Старательство было уничтожено в конце двадцатых, а теперь вот времена стали «получше», жить стало веселее, и народ вновь принялся добывать уральские каменья да мыть золотой песочек.

Узнав это, решили по черной тропе сюда больше не ходить. С одной стороны, не надо людям мешать, а с другой, как говорили раньше, золото — кровь. Это уральский люд знает доподлинно.

Почти у каждого в родне кто-нибудь занимался старательством в давние времена. Только добром все это не кончалось. Впрок никому не пошло. Никто не разбогател, миллионером или фабрикантом не стал. Редко кому на пользу. Да и какая польза? Разве что для хозяйства коня купил или корову. Кто дом новый поставил, но это редкость, да все равно потом пошло все прахом — раскулачили.

Многие из старателей пропали, и неведомо где. Кто в тайге сгинул, а кто в кабак пошел и не вернулся.

Был и у Кости по бабкиной линии родственник — камешками занимался, когда жили они в селе Грязновском в начале века. Михаил Крюков, здоров был как бык. Шесть пудов на колокольню на себе поднимал на спор. Своенравный был мужик, в Бога не верил — по тем временам крамола и позор на всех родственников.

Мимо церкви проезжал, креста на лоб не накладывал. Лошадь у Федора была под стать хозяину. Высокий непокорный жеребец Буско. Никого не признавал, кроме хозяина. Вынослив был исключительно, бегал резво и на большие дистанции ходил быстро. Девять пьяниц возил, десятого — нет. Может, различал по весу или еще как. Но пробовали и на ходу запрыгивать в сани, и прятали одного под тулупом. Конь будто считать умел. Стоял как вкопанный, а если на ходу — сразу садился посредине дороги.

Старателей еще называли хитниками. Поселок даже раньше был, назывался Хитный. На старых картах название еще осталось.

Царская власть тоже гоняла старателей. Не хотела, чтоб простой народ жил получше. Вот и приходилось хитникам прятаться, собираться по ночам у костров и при свете луны торговаться песочком да камушками.

А где ночь да луна, там и закон-тайга. Кто сильнее да похитрее — удавалось и заработать кое-что, и в живых остаться.

Дела всякие бывали: и честные, и неправые. Но уж винить некого было. Сам сунул голову в пекло, а там пан или пропал, как повезет. Торговались долго: и об одежду камушки терли, и ногтем ковыряли, и в рот брали, слюнявили. Потом доставали, смотрели на луну, на костер.

Самый главный показатель — цвет. Отсюда и название «изумрудный». Это сейчас, за границей считается: все, что зеленее тетрадного листа, — изумруд. А тогда, встарь, к цвету основное внимание. Да еще трещинки смотрели: если есть трещинка — цена не та. А можно было и вообще за бесценок взять трещиноватый.

Зато если камень попадался чистый да крупный, без трещин, цена была… Торговались долго, упорно, иной раз и не сразу договаривались. Привозили заезжих с большими деньгами, иногда и до греха доходило.

Когда из шубы вытряхнут да деньги отберут — еще ладно. А некоторые продавцы вместе с ямщиками пропадали.

Так вот и Федор: муслякал-муслякал камень, то на костер смотрел, то на луну. Выбрал момент, прыгнул в сани, гикнул-свистнул, и Буско унес хозяина от погони.

Из леса-то ушел, а в селе достали. Приковылял однажды домой, успел накинуть крючок на дверях и свалился, вымолвив «сволочи». Девять ножевых ран, две в сердце. Монастырский фельдшер, осматривавший Федора, удивлялся: с такими ранами на месте падают, а он из кабака домой дошел. Жил бы нормально — до ста лет дожил бы.

Сам погиб, и у родственников дом спалили. Ладно бы только свой сгорел, а то еще и шесть соседских запылало. Пришлось из села уезжать.

Кто с горным людом дело имел, знает: жадничать нельзя и обманывать себе хуже. Если фарт в руки пришел, если Хозяйка тебя вознаградила, держи ухо востро. Будет тебе большое испытание, и как через него горя не хлебнуть.

Так что на Бугор Костя с товарищами старались не ходить. Зимой по снегу, когда за зайцем бегали, иной раз заглядывали. Работают ли еще? А то намыли по ведру золотишка да уехали в Израиль или Америку.

Осмотрев, ничего не трогали, не ломали. Вредительством не занимались. По чайникам и не спрятанным кастрюлям не палили.

Самим заниматься таким тяжким трудом желания не было, а другим мешать не хотели.

В городе уже многие знали, что за Шадринскими покосами кто-то золотишко моет. Поговорили, посмеялись, но лезть мешать не собирались. Мешаться и путаться — себе дороже.

Сколько лет прошло, а память о старателях осталась. Теперь вот снова копают. Опять людям захотелось лучшей доли. Или допекло так, что кроме тяжелого каторжного труда киркой да лопатой ничего не осталось.

К десяти часам Костя взял второго рябчика. Пришлось снимать рюкзак. Рябчиков в боковой карман, чайку пивнуть — и дальше. Два выстрела — пара рябчиков. Патронов с собой Костя много не брал. Два подсумка по восемь штук и три пули в кармане отдельно.

Дробь разная — и мелкая и нулевка, да еще один патрон картечи. Как правило, этого хватало на все виды охоты, еще и с остатком.

Вдалеке прозвучал выстрел, через мгновение второй — и дикий крик. Через секунду еще выстрел. Контрольный, как сейчас любят говорить телерепортеры, захлебываясь от нетерпения, рассказывая об очередном убийстве. У охотников это называется «добрать».

Что за крик? На зверя не похоже. Человек? Вроде бы тоже не похож. Еще выстрел. Тишина. Все выстрелы отличались друг от друга. Первый из ружья, второй похож на карабин, а третий? Глухой.

И слабый, как хлопок. Может, зверя добивали? Опытное ухо в лесу много что может услышать. Это для неопытного человека все выстрелы одинаковы. Выстрел в чистом поле отличается от выстрела в лесу, как небо от земли. Даже в лесу, на прогалине или квартальной звук отличается от выстрела в чаще. И звук от карабина заметно отличается от звука гладкоствольного ружья.

С напарником, ходившим раньше с Зубовым, до того натренировались, определяли, по кому выстрел и попал или нет. Процентов на девяносто угадывали. А звук ружья товарища отличали без проблем.

Как в загадки играли:

— По кому стрелял? По рябчику? Не попал?

— Точно, не попал. По рябчику мочил. Улетел.

А сейчас вот прислушиваться приходилось к чужим выстрелам. Лет пять, как на охоту стало ходить опасно. Пропадать стали охотники. Человек десять кануло в неизвестность. Кого нашли, а кто и до сих пор неизвестно где.

Одного нашли в речке, с проломленным черепом, в двадцати метрах от дороги. Ружья нет. От другого только кости в костре да фуражка в кустах. Ружья тоже нет.

Дурацкое время. Из-за ружья, из-за железяки людей убивать. Сейчас бери разрешение и покупай на здоровье. В Екатеринбурге всякие ружья есть. Новые, старые, а цены — от пятидесяти тысяч и до стоимости подержанной автомашины. Если уж на то пошло, поговори с народом — и незарегистрированное достанут, не проблема. Людей-то зачем крошить?

Да. Крик непонятный. Тревога и тихое беспокойство шевельнулись где-то глубоко в сознании. Но Костя отогнал их. Сегодня суббота, охотников в лесу должно быть много, хотя машин слышно не было. А до ближайшего жилья километров пятнадцать-двадцать. У меня все в порядке. Документы все есть, ничего не нарушал. Если навстречу охотник попадется, постараюсь разойтись, не встречаясь. Лишние встречи в лесу ни к чему по нынешним временам.

К одиннадцати часам решил остановиться и перекусить. Маленький перекур с перекусом. Обед будет попозже, часа в два. Теперь самое главное — место найти подходящее.

Пройдя вдоль прошлогоднего выруба, вышел к ручью, дальше за болотом небольшой перевал. И потом вновь лес вперемежку с вырубами до границы Богдановического хозяйства. Зубов решил пообедать и добраться до границы, а там, развернувшись по дуге, направиться в родные края.

Не доходя до вершины перевала, выбрал пологое место, скинул рюкзак. Ружье прислонил к дереву. Расчистил листву, наломал веток. Запалил маленький костер.

Как найти место для костра? Что самое важное? Такие вопросы задают молодым охотникам при сдаче охот-минимума. Такой же вопрос существует и у туристов. Методов много. Никогда бы не поверил, что самое важное для костра — валежина, на которой будешь сидеть.

Это мнение Зубова и его друзей, но утвердилось оно в сознании прочно.

Нужно найти такое место, чтобы два-три охотника могли усесться на прочную, надежную лесину. А еще лучше сесть друг напротив друга или рядом, под прямым углом.

Есть еще одно немаловажное требование к валежине, кроме прочности и расположения. Это ее толщина, то есть высота от земли. Надо сесть так, чтобы ноги были максимально расслаблены и за время обеда отдохнули.

Если бревно расположено высоко или очень толстое и ты сидишь высоко, затекают бедра. Если же бревно, наоборот, низкое или лежит на земле, затекают ступни. И при такой посадке (спортсмены называют ее низким седом) быстро с бревна не соскочишь, а это иногда бывает необходимо.

Кто бы мог подумать, что есть такие тонкости. Но сколько их на охоте, разве все вспомнишь. Вот и попробуй объяснить, почему на охоте в сапогах со сплошной подошвой ходить лучше, чем с каблуком.

Диссертацию надо писать на эту тему, иначе не понять. Еще на тему места для костра. Неплохо выбрать сухое место. Это все знают. Но для чего? Чтобы полежать. В начале осени, когда сухо, можно полежать и на земле. Лесная подстилка мягкая. Так приятно отдохнуть, сбросить сапоги, вытянуть ноги.

Но стоит только пройти дождям, как всё, лафа кончилась. Иной раз и посидеть-то сухого места не найдешь. Приходится чехол ружейный под мягкое место или рюкзак, а кто и мешок пропиленовый носит. И посидеть можно на нем, и мясо сложить, когда повезет. Все эти тонкости из практики.

Наломав сухостоя и соорудив приличный костер, Зубов присел на валежину. Ружье слева в полуметре, в ногах рюкзак. Справа на стволе дерева разложил продукты.

Порезал хлеба, колбасы, на четыре части разрезал пару крупных темно-красных помидоров. Окинул стол придирчивым взглядом — натюрморт. Присмотрелся — нет, пейзаж. На фоне строгого зеленого леса и коричневой коры ярко-красные крахмалистые помидоры. Со спелыми желтыми семечками на срезе. И все это под звук ручья и пение лесных пичужек.

На пенсию выйду, буду картины писать, обязательно на темы природы. Это Костя решил давно. А сейчас некогда. Порезав продукты, нож сразу сунул в ножны и тут же проверил, надежно ли?

Нож Зубов берег, хоть и был обычный, стандартный, из магазина, но с номером. В семидесятых все было по разрешениям, это сейчас покупай какой хочешь, а тогда тяжко. Да и сколько прошел с этим ножом. Как-то раз вот так же, пообедав, воткнул нож в бревно и забыл. Вспомнил к вечеру. Пришлось возвращаться обратно, крюк дал километров десять, но нож забрал. Теперь каждый раз после обеда, перед уходом с привала особым пунктом было проверить нож. Жаль, у ножен отлетела пластмассовая кнопка, не выдержала морозов или перегрузок.

Каждый раз на охоте говорил себе: приду домой — сделаю новую кнопку. И уж который сезон, а руки все не доходят.

Перекусив и опустошив пару чеплашек крепкого чая, Костя вытянул ноги. Хорошо. Жизнь прекрасна. Сейчас бы еще полежать с полчасика, вообще было бы исключительно.

Весело потрескивает костер, легкий дымок поднимается в небо. Сдержанный шум могучих сосен. Светит солнце, тепло. Золотая осень.

Где-то недалеко тревожно застрекотала сорока. Может, по зверю? Она сверху зайца увидит и «расскажет на весь околоток», как говаривал дел. Кто-то там есть. Лесные обитатели просто так ничего не делают. И сорочьи разговоры тревожные: или по крупному зверю, или человека видит. Долетают какие-то неясные звуки. Как будто в той стороне кто-то разговаривает, но отчетливо не слышно. Различить невозможно.

Показалось?

Через некоторое время в том же направлении еле слышно треснул сучок. Или кто подкрадывается, или идущий на большом расстоянии человек наступил на ветку.

Надо присмотреться. Прислушаться. Минуты через две между деревьями показалась фигура человека в камуфляже. Он шел со стороны квартальной просеки, упирающейся на юге в сады. Отсюда до садов по прямой ходу, если идти в темпе, минут сорок. Охотник?

Ну кто еще в лесу будет осенью шататься, тем более в камуфляже. Хотя форму сейчас продают в магазинах, бери не хочу. А после того как солдатский камуфляж выдали на производстве в качестве спецодежды, полго-рода ходит пятнистых. Да еще солдаты свою лепту вносят, форму меняют на водку.

Так что по нынешним временам это может быть кто угодно, к тому же без ружья. Человек перешел ручей по выступающим из воды камням и медленно направился на дымок.

Пока человек поднимался к костру, Зубов внимательно его рассмотрел. Невысокий, полноватый, можно даже сказать, грузный, наверно, пожилой. Идет медленно. Без оружия и без рюкзака, на голове коричневый берет. Грибник, что ли? Поздновато за грибами.

— Привет любителям солнца и костра, — поприветствовал подошедший.

— Здравствуйте. Что-то без ружья. За грибами или корову искать?

— Какую корову? — удивился мужчина. — Тут и в деревнях-то, наверно, ни у кого коров не осталось. Экзотика теперь коровы.

Мужику лет за шестьдесят. Волосы седые, коротко подстрижены. Лицо круглое добродушное, но глаза беспокойные, бегают. Взгляд отводит. Руки белые, пальцы тонкие, ровные, без ревматических шишек. Кожа гладкая, не знакомая с физическим трудом. Не рабатывал никогда.

Значит, кабинетный работник или бывший военный. С правой стороны, на бедре, петля из сыромятного ремня уходит под френч, обычно так в прошлые годы пристегивали пистолет военные и сотрудники милиции.

Слева послышался хруст веток и шум идущего человека. Показался охотник. Тоже в камуфляже, на правом плече карабин «СКС», без рюкзака, на голове армейская выцветшая шляпа.

— Привет.

— Привет.

Видимо, одна компания. Наверно, охотовед или еще кто-нибудь в этом роде. Второй мужик помоложе, примерно под сорок. Высокий, крепкий, подтянутый. У карабина сбоку штык, армейский вариант.

— Зачем тебе штык? На рябчиков в штыковую ходить?

— Какой выдали, с тем и хожу, — не принял шутливого тона второй.

— Снял бы. Зачем лишний килограмм таскать?

Мужик промолчал. Поглядывал по сторонам. Оглядел Костино ружье, рюкзак. В общем, тоже избегал открытого взгляда.

— Ты откуда? — спросил пожилой.

— От садов иду, — прикинулся «веником» Зубов.

— Да нет, из какого общества?

— А что случилось?

— Тут заказник, а ты охотишься. — Старик упорно не хотел смотреть в глаза.

— Вы что-то спутали. Заказник дальше, за высоковольтной. А здесь Сухоложский район. Охотиться можно.

— А путевка у тебя есть?

— Естественно.

— Давай посмотрим.

— С чего бы это?

— Я охотовед Главохоты из Екатеринбурга, — пожилой говорил медленно, спокойно, но в глаза упорно не смотрел.

— Ну, в таком случае ты сначала должен показать свои документы, а уж потом мои спрашивать.

— Ты не базарь, — подал голос второй. — Говорят, покажи бумажки, значит, показывай.

— Подожди, Виктор, — одернул его пожилой. — Не кипятись. Все решим спокойно. — И, уже обращаясь к Зубову: — Ты и сам понимаешь, что мы с проверкой. — Он выразительно похлопал по френчу, где был пистолет. — Так что давай спокойно.

Костя вытащил полиэтиленовый пакет, в который были завернуты документы, подал охотоведу. Тот посмотрел охотничий билет, путевку, разрешение на оружие. Руки у старика дрожали. С похмелья или от хронического перепоя, а может, от старости?

— Виктор, посмотри номер на ружье, — охотовед продиктовал четырехзначный номер.

Второй взял ружье Зубова осмотрел, сверил номер. Переломил и вытащил патроны.

— Почему патроны пулевые?

— Что? — Патроны у Кости были вставлены с дробью, пулевые лежали в кармане, это он точно знал. — Вы что, мужики, пьяные или доклепаться надо?

— Придется с нами пройти. — Пожилой свернул документы и, засунув их обратно в полиэтиленовый пакет, положил себе в нагрудный карман.

— Куда?

— До машины, это в садах. Там протокол составим и все решим.

— Да что вы, мужики, охренели? — Зубов соскочил с валежины. — Вы чего доклепались? Вам делать нечего или план выполняете по нарушителям?

— Не базарь. Пошли, там разберемся. — Виктор передал охотоведу ружье Зубова, а свой карабин держал в руках на уровне живота.

Охотовед повесил ружье на плечо и, стоя вполоборота лицом к своему напарнику, изменившимся голосом спросил:

— Ты один?

Всегда при встрече в лесу с незнакомцами Костя спрашивал: «Не видели двух мужиков с собакой?» Или: «Не встречали там мужика с синим рюкзаком? Разошлись где-то с напарником. Контроль». Чтобы знали, что ты в лесу не один. Где-то рядом друзья. Что тебя будут искать, в случае чего. Перестраховка, на всякий случай.

— Ходят где-то двое, должны сюда подойти… — Не успел Зубов докончить фразу, как что-то ударило в грудь с левой стороны. И только потом он услышал звук выстрела и увидел дернувшийся карабин в руках Виктора.

Ноги у Зубова подломились в коленях, и он медленно упал лицом вниз. Сзади на штормовке, на уровне лопатки, торчал клок вырванной материи.

— Сам нарвался, — тяжело выговорил Виктор.

— Убери его от костра, — отвернувшись, сказал пожилой.

Виктор взял тело за воротник и, приподняв, волоком потащил под гору. Оттащив метров на двадцать, бросил вдоль полусгнившей березы.

Пожилой тем временем раскидал головешки от костра и прислонился к дереву.

— Этого туда потащим или тех сюда?

— На хрена? — Виктор собрал Костины пожитки в рюкзак и бросил ближе к телу.

— Пошли. Генку пришлем с лопатой. Он в метро работал — это по его части.

— Метро… — передразнил пожилой. — Они на кладбище халтурили, могилы копали, вспомнит старое. Ты зачем мешок взял? — увидел он у Виктора в руках полиэтиленовый пакет с помидорами.

— Ты что, Ляксеич. Помидоры-то смотри какие, пообедаем. Ему они все равно не нужны.

— А не противно?

— Не хочешь — не ешь. Ты как пацан. В Афгане еще не то было. Все рассказать — не поверишь. — Переговариваясь, мужики спустились к речке и, выйдя на квартальную просеку, скрылись в лесу.

Сколько Зубов пролежал, он не помнил. Очнулся от пинка в бок, но не пошевелился. Живой или нет? Почему ничего не болит? Вроде его убили. А голова думает. Уши все слышат.

— Козел. Здоровый, — послышался голос справа, и следом шаги под гору. Хруст сучков, сопение, чавкающие звуки. Все это впереди, метрах в десяти.

Костя осторожно открыл глаза. Все расплывается. Нос почувствовал запах листвы с горьковатым привкусом сгоревшей сосновой смолы.

Скосил глаза вправо, влево. Кажется, лежит в лесу. Чуть приподнял голову, посмотрел в сторону звуков. Мужик копает землю. Зачем?

И тут как вспышка в мозгу: «Меня убили. Копает яму, чтоб закопать труп». Невольно шевельнул правой рукой, ручка ножа на месте. Мужик или услышал звук, или решил передохнуть. Подошел сзади, остановился.

Через минуту Зубов почувствовал, как мужик расстегивает у него на спине ремень патронташа. Потянул. Подсумки с патронами под животом, зажаты. Он перевернул Зубова на спину и тут же получил удар ножом в шею, повыше ключицы.

Костя перекатился и, вскочив на ноги, оглянулся. Вокруг никого. Мужик как стоял, согнувшись, так и ткнулся головой в землю и завалился на бок. В горле у него что-то забулькало, заклокотало, и изо рта пошла кровь. Еще с минуту подергав ногами, мужик затих.

От нервного напряжения или от страха Зубов готов был бежать или сражаться. В голове пульсирующие удары, мышцы напряжены. Но рядом никого. Тишина.

Сделав пару кругов и подойдя к косогору, Костя не обнаружил ни рюкзака, ни какого-нибудь оружия. Рядом со свежевскопанной землей стояла воткнутая лопата. В десяти шагах на правом боку лежал мужик. В зеленой штормовке, без головного убора.

Трупов на своем веку Костя повидал немало. Но это был ЕГО труп. Или от нервного шока, или по другим причинам никаких чувств он не испытывал. Сколько зверей пришлось ему свежевать, и иногда закрадывалась мысль: «А смог бы человека зарезать?» Оказалось, смог. Но это самооборона. Они хотели меня убить. Они убили меня. Тот, в армейской шляпе, первый стрелял. Но этот же другой. Этого-то за что?

«Они меня убили» — эта мысль вспыхнула ярко и затмила все остальные. Точно. Пуля попала в бок. Зубов даже почувствовал удар. Но боли не было. Он сунул руку под штормовку, свитер на боку рваный. Потрогал пальцами — больно. Вытащил — кровь. Отошел, сел на валежину.

Снял штормовку, свитер, тельняшку, осмотрел рану. По ребрам кровавая полоса. Содрана кожа. Что же это, от страха упал? Нормально! Испугался до такой степени, что потерял сознание? Зато живой. Пока живой. А может, уже ТАМ и все это кажется?

Зубов оглянулся. Нет, вон потухший костер. Тут мужик, который пришел закапывать. Кажется, еще здесь.

Что же делать? Сматываться? Добраться до города и в милицию? А труп? Ты и будешь виноват. Кто поверит? К тому же живой. Что делать? Этого спрятать и смотаться. А документы, ружье? Все у них. Надо забирать.

Забирать. Если увидят — добьют. По-хорошему не забрать. Что же делать? А если за этим придут помощники? Валить?

Зубов встал. Нарвал пучок папоротника подошел к трупу. Прихватил нож папоротником, вытащил. Тщательно обтер и несколько раз воткнул в землю. Труп волоком оттащил к ручью и бросил в воду.

Северный берег крутой, высотой метра полтора. Перекатил труп под нависший берег, тело погрузилось в воду, сверху закрыло водой. Прополоскал нож в проточной воде, потер грязью, вновь прополоскал. Обтер полой штормовки и спрятал в ножны.

Поднялся наверх. Замаскировал волок. Опытный охотник, конечно, разберется, что к чему. Будем надеяться, что это любители, а не охотники.

Что же дальше? Где-то в подсознании все вопросы были уже решены. После того как Зубов понял, что его убили, мысли сами выстроились в логическую цепочку, информация была обработана и решение принято. Он пытался найти различные причины, пытался убедить себя, но основное решение от этого даже не покачнулось. Он знал это решение, но боялся признаться себе, что согласен.

Вероятно, все это можно было сделать по-другому. Скорее всего, существовало несколько вариантов решения проблемы.

Но голова зациклилась, и другие варианты даже не зарождались, даже не просматривались. Сознание уже ушло вперед, и мысли задерживались только там, где можно было споткнуться или на чем-то проколоться.

Вдалеке послышались голоса. Все, думать поздно, надо действовать, если хочешь остаться в живых. Схватив свой рюкзак и воткнутую лопату, Костя бегом помчался вдоль склона. Теперь голосов не было слышно. И если они подходили только с той стороны, то уже не смогут его увидеть. Спустившись вниз и перепрыгнув ручей, Зубов перешел в сосновую лесопосадку. Медленно пробираясь сквозь густые сосенки, он прислушивался.

Тихо. Где же они? Заметили? Может, услышали, как бежал?

— Генка! Мать твою!.. Ты где? — раздался у ручья приглушенный крик.

Значит, они подошли к речке. Послышался хруст сучков и нервный смешок, неясный звук разговора. Костя прошел по лесопосадке, вдоль ручья, ближе к переправе. Нашел место, откуда видно и склон до валежины, где у него был костер, и переход через ручей.

Мужики были недалеко от костра. Оба в камуфляже, с ружьями. У одного на кепке военного вида какая-то эмблема. Осторожно окликнув пропавшего, стали ходить кругами. Нашли начатую яму, о чем-то поговорили, заозирались. Ружья взяли наизготовку. Пару раз негромко крикнули. Тишина. Занервничали. Стали ходить вдвоем. Волока не заметили.

Надо уходить. Если расширят поиски, незаметно уйти будет трудно. Сейчас их взять, двоих сразу, голыми руками, тяжело.

Это в кино спецназовцы голыми руками штабеля трупов складывают. Может, и есть где-то такие. Только вот по результатам чеченской войны не видно.

Все эти десантники, ОМОНЫ, спецподразделения с безоружными воевать мастера. А как противник с оружием, да еще и стрелять умеет, тут они пас. Танки давай или «ГРАД». Сосед Зубова, здоровый двадцатитрехлетний парень, служивший якобы в спецгруппе «Вымпел», был побит двумя бритоголовыми молокососами в подъезде.

Спецназовцы… Сбежал куда-то, мать бросил. Наказал напоследок: если кто спрашивать будет — не знаете, уехал, пропал. Черножопых испугался. Сам смылся, а мать бросил.

Война. Там понятно. А здесь-то за что? Если эти найдут — хлопнут. Тоже война? Дикость. Маразм. В центре России, на Урале, русские убивают русских. За что? Пойти спросить? Убьют. Чтобы остаться в живых, надо убить их. В конце двадцатого века — закон джунглей. Теория относительности или вероятности? Дурдом.

Повернувшись, Зубов отступил к кромке посадки, прошел немного вправо и оказался от квартальной просеки метрах в двадцати. Если пойдут искать, есть свобода маневра: или назад, через речку, или вверх, к перевалу. Можно перейти квартальную и вдоль речки по густой посадке молодого сосняка незаметно выйти к заросшему вырубу. Можно через лес и покосы прорваться к садам, но туда ходить пока не надо.

Со стороны ручья донесся металлический звук. Если начнут палить дробью сквозь пушистые молодые сосенки — это не страшно, лишь бы не картечью. Пулей тоже не попадут, если не стендовые стрелки.

На квартальной показались двое. Идут быстро, ружья в руках, настороженно озираются. У одного двустволка, у другого короткое ружье с подвижным цевьем. Насмотрятся американских боевиков, напокупают говна всякого, для охоты не пригодного. А это даже и лучше. Раз в лесу с таким ружьем, значит, не охотник. Или, может, начинающий. Хотя и начинающему друзья-охотники, если они есть, подскажут, что такая балалайка для охоты не пригодна. Металлические тяги у цевья побрякивают, далеко слышно.

Зубов проследил глазами уходящих, двинулся следом. Вышел на кромку квартальной просеки, осмотрелся. Мужики шли уже далеко. Костя направился следом параллельно квартальной. Шел в метре и периодически выходил на кромку, осматривался.

Мужики впереди шли ходко, назад не оглядывались, видимо, торопились. Отойдя от квартальной метров на семьдесят, Зубов тоже подналег, по открытым местам промчался даже бегом. Только бы не уехали. Не бросят же они своего, да и труп надо спрятать. А если уедут? А может, и к лучшему?

С такими мыслями он оказался у кромки болота. Перейти — и до садов двадцать минут быстрой ходьбы. За болотом крутой берег, затем заросший выруб и полоса высокого леса метров в триста.

Форсировав по кочкам болото, Зубов продвинулся вдоль кромки кустов по направлению к квартальной просеке, и вовремя. От садов в ускоренном темпе шла целая экспедиция.

Впереди шагал мужик в армейской шляпе — это, наверно, Виктор, который стрелял в Зубова. За ним еще двое с ружьями. И последним шел молодой парень в военной фуражке с зеленым околышем, без оружия, с офицерской планшеткой на боку. Командир? Или, может, чей-нибудь сын? Взяли проветриться.

Когда последний скрылся из виду, Зубов выдержал паузу минут десять, внимательно прислушиваясь. Осторожно вышел на кромку квартальной. Ушедших на его поиски уже не видно. Влево, двадцать минут быстрой ходьбы — и сады.

Подходя к кромке леса, он издалека увидел стоящие в садах машины. Утром их не было. «УАЗ-469», красный, и серого цвета новый «уазик» типа «скорой помощи». Машины стояли от кромки садов метрах в пятидесяти.

На двух машинах. Сколько же их? Четверо ушли. Сколько осталось? Издалека не видно. Придется подходить. А если их там еще целая компания?

Подходить надо в любом случае. Документы и ружье у них, надо забирать.

Забирать… Легко сказать. Брать придется с боем. Живым бы остаться. Может, все бросить? Поздно. Назад дороги нет. А если подумать? К черту! Вперед, только вперед! К тому же времени на раздумья нет.

Зубов переполз дорогу и оказался в садах. Низко пригибаясь, он отбежал метров на двести в глубину садов и оказался невидимым для противника. Передвигаться на территории садов было проще.

Кое-где стояли сараи. Недостроенные заборы. Парники, пленочные теплицы, ко всему прочему брошенные участки заросли репьями и представляли собой естественное укрытие.

От машин Костю закрывал неразобранный вал из пеньков и земли, наваленный бульдозерами. Пройдя вдоль этого вала, он оказался от машин метрах в ста. Осторожно выглянул.

Около серого фургона никого не было. Около красного УАЗа стояли двое. Опершись на крыло, они стояли рядом, лицом к лесу. На капоте лежало ружье. Стволамив сторону садов. Один курил. Все двери у машины распахнуты. Проветривают. Это хорошо. Если подходить сбоку, из-за открытых дверей видимость еще сократится.

Впереди заброшенный участок села. Стеной стоит лебеда, полынь и крапива. За травой можно укрыться, но, если потребуется бежать, она будет мешать. И хруст. Услышат. Значит, надо подойти со стороны машины, используя ее как прикрытие. Один из мужиков в берете. Это охотовед. У него пистолет, и, если он в руках, шансов почти никаких.

Даже схватив ружье, лежащее на капоте, выстрелить можно и не успеть. К тому же ружье может оказаться и незаряженным.

Проверив нож в очередной раз, Зубов осторожно двинулся вдоль вала. Теперь впереди укрыться негде. Только лебеда да крапива. А их даже дробью из ружья метров на двадцать-тридцать прошить можно насквозь.

Добравшись до фургона, Костя остановился. Отдышался, посмотрел на лезвие ножа. Кого только не приходилось этим ножом резать. Вот уже и людей. Не по своей воле. Не от хорошей жизни. Поздно, поздно искать оправдание. Еще двадцать метров — и два ничего не подозревающих человека попадут под нож. Или ты под пулю. Или ты их, или они тебя. Последняя путная мысль в голове.

Двигаясь медленным «гусиным» шагом, Зубов оказался за «уазиком».

Еще несколько осторожных шагов — и вот они. Руку протяни, и достанешь.

— Говорил я Витьке, добить надо было. А он свое: я мимо не стреляю. Тоже мне стрелок. «Мы в Афгане… Один выстрел — один труп». На то пошло, штыком бы добил.

— Ну а тех-то надежно упаковали? Или так же, потом сбегут?

— Нет, тех в болото, и еще присыпали сверху. У них там отвал небольшой, породу из шурфа доставали. Вот и засыпали. Да к весне ничего не останется, мыши поработают…

Договорить он не успел. У услышавшего эти фразы Зубова последние тормоза отключились. Не осталось ни жалости, ни страха, ни чувства здравого смысла.

Зубов поднялся из-за капота. Мужик оказался в полуметре. Он не успел даже вздрогнуть. Лезвие ножа вошло под ребра, как в масло.

Левой рукой Костя схватил его за воротник и дернул на себя. Мужик рухнул мешком. Шаг вперед — и Зубов оказался перед охотоведом.

Тот растерянно замер, но уже через мгновение все быстро сообразил и трясущейся рукой принялся ковырять кобуру. На этот раз рожа у него была испуганная. Глаза широко открыты, по вискам враз ручьями потек пот. Смотря на Зубова, он громко икал и судорожно повторял:

— Ах ты, сука… Ах ты, сука…

— Это ты сука! — Удар ножом прекратил попытки охотоведа достать пистолет. Он сполз и завалился на левый бок. Костя быстро вытащил пистолет из кобуры, разрезал брючный ремень, к которому был пристегнут пистолетный поводок, и сунул пушку в карман штормовки. Вытащил запасную обойму — полная.

Осмотрел одежду. Во внутреннем кармане радиотелефон небольших размеров. Маленькая антенна в рваной резиновой оболочке. Цифры затерты, не новый или им часто пользуются. Не удивительно. Если таскать его с собой по лесам, в каком виде он будет.

Документов нет. Вот это номер. Где же они? Заглянул в машину.

На пассажирском сиденье планшет. Открыл. Вот они. Все на месте. Билет, путевка, разрешение.

А это что? Еще два охотничьих билета с разрешениями. Разбираться некогда, все в карман, потом посмотрим. На заднем сиденье лежат ружья. Вот и Костино. Забрал и тут же зарядил картечью и пулей. Наконец-то, даже полегчало. Как близкого друга вызволил из плена. Теперь так просто не возьмешь!

А это что? На сиденье из-под тряпки выглядывает что-то яркое. Большая жестяная банка из-под кофе с завинчивающейся красной крышкой. А в банке…

А в банке песок. Похоже на золото. Россыпной песок с мелкими грязно-желтыми самородками, размером со спичечную головку, неотмытая слюда тускло поблескивает.

Зубов встряхнул банку, наклонил влево-вправо. Из угла в угол перекатились маленькие крупинки. Сверху покрупнее, внизу вообще мелочь. Формой различные. Некоторые чешуйками, некоторые иголочками, а вон в углу маленький продолговатый самородок. Похож на туфлю. Жабреев лапоточек.

Откуда же это у них? С тех ям? Выходит, это они золото мыли? Ладно, с этим тоже потом разберемся, а банку с собой.

На капоте автомашины оказалось вовсе не ружье. Тут лежал карабин с оптическим прицелом. Очень кстати.

Первый мужик, попавший под нож, лежал у колеса лицом вниз.

Из-под куртки выглядывала ручка ножа. Вот этим ножичком сейчас и поработаем.

Попробовав остроту лезвия, Зубов подошел к колесам. Это в кино да в рекламах пьяная баба булавкой протыкает колеса одним движением руки. Чтобы воткнуть нож в колесо, надо попотеть. На все колеса ушло минут пятнадцать. Сев в кабину, Зубов вырвал и обрезал все провода, какие попались на глаза. Такую же операцию провел и со второй машиной.

Все. Теперь надо встречать гостей. Можно устроиться на территории сада и отщелкать их, когда они выйдут из леса. Но в непредвиденных ситуациях отходить по саду — самоубийство. Лес — лучшее укрытие. Лес — наше богатство! Так писали раньше.

Зубов зашел в лес. Дошел до кромки заросшего выруба, нашел рюкзак. Опустился на землю. Ружье прислонил к дереву. Оставить? Или взять с собой? Посмотрим.

Осмотрел карабин. Старый. С затвором. Образца сорок третьего года, так их называли раньше. Ложа обшарпана, не сохранилось ни следов лака, ни следов краски. И цвет серого двадцатилетнего забора, познавшего дожди и снега. Древесина за долгие годы отполирована руками. Ствол чистый, ровный, ни одной ржавчинки, даже слегка смазан. Прицел новый, пластмассовый, с иностранными клеймами. Ого! Какое увеличение!

Наверно, двадцатка. Надо отрегулировать сетку нитей под свой глаз. Хорошо. И перекрестье необычное — кружком. Дополнительные линии… Сколько же их? По верху окуляра параллельно горизонту ряд штрихов. Наверно, шкала расстояния. Сбоку еще какие-то наклонные линии. Это все не нужно.

Самое главное, как бьет. Со ста метров должен попасть в любом случае. Открыл затвор, отщелкнул магазин: четыре патрона. Мало. Что поделаешь, сколько есть.

Несколько раз щелкнул затвором. Работает как по маслу. Ровно, без задержек и заеданий. Карабин в сторону. В правый карман патронов с дробью, для ружья. В левый — пистолет, поводком привязать его за ремень патронташа. Чтоб не потерять при беготне.

Осмотрел пистолет. Девятимиллиметровый «макарка». Старый, обшарпанный. Обойма полная. Передернул раму, патрон в стволе. Осторожно спустил курок. Может, пригодится. Хотя не пристрелян. Из него, пожалуй, и с десяти метров в корову не попасть.

В армии офицеры с тридцати метров в ящик из-под патронов попасть не могли. Потом говорили, что эти пистолеты только для того, чтоб офицер в плен не попал, застрелиться. По телевизору показывали, мент в бандита стрелял в подъезде. Целил в грудь, попал в ухо. Интересно, со скольких метров? Но это, может, подготовка у милиционеров такая отличная.

В Екатеринбурге милиционер стрелял в собаку, попал в женщину. У нас это запросто.

В лесу стало тихо. Даже птицы петь перестали. Или кто-то подкрадывается, или затишье перед бурей. Перед боем. Да, перед боем.

Когда был пацаном, по телевизору каждый день фильмы о войне показывали. Дед говорил: надоело. А у нас все игры были в войну. Все бегали, стреляли из игрушечных пистолетов, автоматов, из рогаток, луков, всяких самострелов. Вот и дострелялись. Потом, когда работал, разговаривал с фронтовиками, все выспрашивал о войне. Как, да что, да чем воевали? Отвечали скупо, неохотно. Но и то отличие было от книг и кинофильмов, как небо от земли. Почти все фронтовики вспоминали вшей, голодуху. Рассказывали о холоде, о бестолковых командирах.

О подвигах не вспоминал никто. Хотя медалей у каждого по полведра.

Лесник Харитон, живший у озера на кордоне, удивил сильно. Разговорились как-то ночью, за столом; остальные, «слегка перебрав», спали у костра.

В то время — это лет пять назад — Харитону было уже за восемьдесят. На фронте он снайпером был. Зубов все выспрашивал: что да как? тяжело, наверно, было? трудно?

Отпив чаю из кружки, Харитон огорошил: «Чего трудного? Это в лесу белке в глаз надо попасть, чтоб шкурку не испортить. А этим-то!.. Хоть в глаз, хоть в задницу, все едино, лишь бы попал.

Сначала из обыкновенной трехлинейки палил, на-вык-то был. С семи лет по тайге бегал, сначала с шомполкой, потом с берданкой. Первое время на фронте даже интересно было, попаду — не попаду? Потом палил на максимальное расстояние, сколько глаз видел. По самолетам стрелял, но сбить вот не довелось. В начале войны немецкие самолеты как вороны летали. И стаями, и поодиночке. По всему стрелял. Потом уж ребята где-то трофейную винтовку немецкую добыли с прицелом. Хорошо била. Патроны собирали специально трофейные. Винтовка легонькая была. Ствол чуть не отполирован, воронен отлично, все подогнано. Но хлипкая оказалась, долго не выдержала».

Немного отвлекся, а голова остатки плана отрабатывает. Выпустить их в чистое поле и там покрошить? В саду далеко не убегут. Да и не успеют. Или в лесу проще пощелкать? В лесу вроде и хуже, спрятаться могут, зато далеко не видно, а в садах ломанутся куда-нибудь, а там, не дай бог, свидетели.

Но самое главное не в этом. Их четверо. Если придется туго, здесь уходить проще. Лес прикроет. Охотника в лесу взять не так-то просто. Недаром партизаны по лесам скрывались. Хотя эти, наверно, тоже не новички. Один вон якобы афганец, с этим проблемы будут, если его первого не свалить. Да у него к тому же и карабин «СКС» в руках. Как ни крути, а он получается самый опасный. Его в первую очередь и надо прибрать. К тому же это он в Зубова стрелял, с него и спросу в два раза больше.

Поговорить бы. Чего они кинулись? Чего надо?

Ни с того ни с сего палить в человека! Вот и вспомнится после этого давнишняя социалистическая поговорка: человек человеку друг, товарищ и брат. А как насчет волков?

Запиликал радиотелефон. Не хватало еще этих соловьиных трелей. Эти звуки за полкилометра слышно. Придавив микрофон рукой, Зубов замер. Сигнал повторился дважды. Костя нажал кнопку приема и нечленораздельно промычал:

— Н-ну?

— Ляксеич? Нет их тут. Ни того ни другого. И Генку найти не можем. Что делать?

Зубов поскреб ногтем микрофон. Быстро достал из заднего кармана брюк газету и стал мять у микрофона.

— Ляксеич! Ни хрена не слышу. Что там у тебя за треск? Ляксеич!

Костя отключился. Значит, сюда придут примерно через полчаса, не раньше. Надо их прихватить на переправе у болота. Если пойдут по квартальной, там проблем не будет.

Замаскировав рюкзак, Зубов подхватил ружье и карабин и отправился к болоту.

На бугре нашел хорошее место. На переломе склона толстая береза. Справа густой куст. Обзор отличный. Засада не на склоне, а за гребнем бугра. В случае чего можно и залечь. А если сильно прижмут, уйти под прикрытием гребня хоть влево, хоть вправо. Сзади метрах в ста начинается выруб, густо заросший кустами. От карабинной пули кусты не спасут, но видимость перекроют отлично. Маневр можно сделать любой.

Квартальная полоса влево, метрах в двадцати. Переход через болото как на ладони. И за болотом подход метров на сорок просматривается. Если пойдут все вместе, переднего запустить к выходу из болота. Пока они шарашатся на жердях да прыгают по кочкам, можно всех и отщелкать.

И все-таки, почему они начали стрелять? И эта банка с золотом… Откуда она у них?

А если они на острове наткнулись на старателей? Выстрелы утром и дикий крик. Точно. Скорее всего, так оно и было.

Многие в городе знали об этих шурфах, наверно, и до других городов донеслось. Выследили или случайно столкнулись? Теперь какая разница. Ухлопали мужиков и забрали золотишко.

А при чем здесь я?

Старикан спрашивал, один ли он в лесу? Они приняли Зубова за одного из тех и убрали лишнего свидетеля. А если все эти трупы на протяжении последних лет дело их рук? Не может быть! Какой смысл? Из-за ружей? Дикость! Хотя в наше время и такое возможно. Из-за ружья (а у большинства охотников ружья старые и ценности не представляют) убивать человека? Сбесились они, что ли?!

Сбесились?

Бешеный волк кусает всех подряд. От него заражаются и другие.

Бешеный зверь нападает и на человека. Такого уничтожают беспощадно.

Значит, и этих надо уничтожить. Попробовав крови единожды — сбесились. Единственный способ остановить — уничтожить!

Думать долго не пришлось. Послышался хруст сучков прямо напротив Зубова. По ту сторону болота подходил молодой парень в военной фуражке с зеленым околышем. Командир? Ружья не видно.

Бинокль и планшетка. Травмированный какой-то. Или, может, пацана взяли воздухом подышать, а он нарвется на пулю. Жаль. С другой стороны, если это рейд, то случайных людей брать не должны. К тому же если они завалили старателей, наверняка не стали бы брать случайного человека.

По квартальной шел другой. В руках ружье с подвижным цевьем, сейчас его называют помповым. Вот и придется тебе помпу вставить.

Этот с такой пушкой не страшен. Ствол у таких ружей короткий, они для охоты не пригодны, даже если картечью пальнет, за березой не достанет. Где же тот, с «СКС»? Он самый опасный. Десять выстрелов из боевого карабина, да еще в умелых руках, это не пуп царапать.

Вон он. Третий мужик влево, самый дальний, он дальше всех от Кости. Но это тоже не тот. В руках ружье. Где же афганец в шляпе?

Шли они цепью. Или прочесывали, или искали. Это понятно. Но готовы ли они к бою? А может, это простая мера предосторожности с их стороны?

С высоты бугра Зубов отлично их видел. Но только троих. Где четвертый? Из-за укрытия все перемещения видны. Отступать поздно, трупов уже достаточно. Надо заканчивать это грязное дело.

Путь отступления предусмотрен. Вправо, дальше от квартальной, низина, уходящая в болото. По дну можно выйти на край заросшего выруба и там придумать, что делать дальше. Свое ружье, заряженное пулей и картечью, Зубов спрятал шагах в десяти по ходу предполагаемого отступления.

Четвертого так и не видно. А начинать надо, и хорошо бы с того, с боевым карабином.

Еще несколько шагов, и тот, кто шел по квартальной, окажется на сухом месте. Ему по жердям и протоптанной тропе через болото переходить было легче всех. Но и под пулю попасть придется первому. Ничего не поделаешь. Не в свои сани не садись.

В оптический прицел хорошо видно напряженное красное лицо, пот на лбу, злые глаза и губы, что-то ожесточенно шепчущие.

Зубов опустил прицел на грудь. Мало ли как бьет карабин. В голову и промазать можно, а в грудь, если и есть небольшое смещение, все равно попадешь по месту — расстояние метров сорок. В кружок поймал пуговицу на груди. Мягкий спуск, еще до хлопка выстрела увидел, как из кружка, разлетевшись, исчезла пуговица.

Отлично, карабин бьет по центру. Зубов перекинул затвор, поймал в кружок дальнего. Ему до края болота оставалось метров двадцать, а расстояние до Кости — метров шестьдесят. Прицел на грудь. Мужик в это время повернулся на звук выстрела. Спуск. Выстрел. Мужик повалился, раскинув руки. Зубов передернул затвор. Карабин не новый, но, видимо, был в хороших руках. Все притерто, подогнано, смазано, ни малейшей задержки. Затвор открывается идеально, рукоятка затвора закрывается мягко, плавно, без щелчков и каких бы то ни было усилий. Молодец мужик, смотрел за пушкой.

Молодой парень в военной фуражке, стоявший от Кости метрах в пятнадцати, видимо, понял, что пришла его очередь принять пулю. Круто развернувшись, с криком «Витька!» он сделал два шага и, сорвавшись с кочки, увяз в болотной жиже. Между кочками его стало плохо видно. Если б он остался там лежать, может, и остался бы живым.

Но страх, животный ужас смерти сделал свое дело. «Командир» вскочил на кочку и с диким криком попытался бежать по болоту. В прицел попал зад, с которого ручьями текла грязная ржавая вода. Нажав на курок, Зубов заметил, что кружок прицела находится между лопатками. «Командир» в очередной раз провалился между кочками, и пуля попала в спину.

Выстрела он не слышал, но от березы в десяти сантиметрах от носа полетела щепа. Вот он, четвертый. Где же ты? Зубов присел и перебежал вправо. В болоте диким голосом орал «командир».

Иной раз на охоте, ранив зверя, Зубов старался быстрее добить его, прекратить мучения. В охотничьей литературе есть много описаний, как кричат раненые зайцы. Да, жутковато. Но не каждый заяц кричит. Все звери принимают смерть по-разному. И людям в этом смысле, наверно, есть чему поучиться.

А человек орал неестественно. Пока был воздух в легких, он издавал один протяжный вой на высокой ноте. Потом тише, тише и затих совсем. Как будто при подаче сигнала воздушной сиреной из ресивера вышел весь воздух.

Остался один, с карабином. Самый опасный. Как его взять? И где он? Времени до темноты оставалось часа три, максимум четыре. Бегать по лесу три часа? Игра в войнушку. Хороша игра. Голову только резко поверни — и поймаешь пулю. Этого отпускать нельзя никак. Он видел документы. Найдут. К тому же он стрелял в Зубова. С ним особые счеты.

Лежа ниже гребня, Костя наблюдал. Разом вспомнились книги о снайперах, как они воевали друг с другом. По восемь часов лежали в снегу. Устраивали ловушки. И, конечно, наши всегда побеждали.

Что же сделать? Как выманить его? Или хотя бы обнаружить. Что-нибудь бросить? Может, он на звук пальнет? Если он действительно афганец и бывал в переделках, на этом его не поймать. А себя обнаружить можно. Но другого выхода нет, надо что-нибудь бросить.

Пистолет? Нет. Может пригодиться. Нож? Он с номером, его искать потом надо. Радиотелефон?

Радиотелефон. Это же балалайка с музыкой. Попробуем. Зубов достал его из кармана. Кнопка повторного вызова вот эта. Попробуем. Нажал. Тишина. Никаких звуков. Что же они, по номерам друг другу звонят? Здесь должна быть память. Значит, номер должен быть в памяти. Попробуем. Нажал одну клавишу, вторую — тишина. Ну-ка, вот эту звездочку…

В болоте, метрах в тридцати слева, запиликала электронная музыка. Радостно чирикая, с переливами, радиотелефон выдал своего хозяина. Лежал он, видимо, вон там, в камыше, за чахлой обломанной березкой. Точно, пошевелился. Качнулись метелки. Звук электронной музыки удалился и затих.

Зубов нажал звездочку вновь. Тишина. Отключил? Наверно, утопил в болоте.

Не спуская глаз с того места, где шевельнулась трава, Костя медленно подтянул карабин, выставил из-за бугра, направил ствол на сломанную березку. Медленно, не делая резких движений, пригнул голову к окуляру. С минуту приглядывался сквозь оптический прицел. Что-то просвечивало в камышах, но точно рассмотреть невозможно. Похоже, сквозь стебли видны плечо и темный вытянутый предмет. Или карабин вытянут вперед, или рука. Жаль, патронов мало. Один выстрел. Да и не успеть затвор передернуть. У того «СКС», там не надо затвор дергать, и к тому же девять патронов.

Зубов рискнул. Лежа на животе и держа подозрительное место на прицеле, поскреб носком правой ноги по земле. Зашуршала листва. Афганец или не услышал, или не обратил внимания. Под ногу попал сучок. Нажал посильнее. Хруст. Этого оказалось достаточно.

Длинный темный предмет качнулся в сторону звука. Метелки камышей пригнулись. Так и есть — это ствол карабина. Зубов сделал поправку вправо и мягко нажал на спуск. Выстрел. Тишина. Неужели все? Нет, наверное, затаился. Хотя карабина больше не видно.

Проходит минута, другая. Что там? Идти опасно, но все равно придется. Костя отложил карабин, взял в руки ружье. Добавить картечью по площади? Или на таком расстоянии и крупной дробью попробовать, в качестве провокации?

Камыш зашевелился. Послышались звуки и громкие крики:

— Козел! Сюда! Иди сюда! Трус! Иди. Я тебя и раненый кончу!

Медленно, цепляясь за кочки, из болота шел Виктор. Видимо, был ранен. Камуфляж в грязи, мокрый, а шляпа на голове.

— Ты где? Трус! Иди, я тебя голыми руками задавлю, гада!

— Что, видиков насмотрелся? Ты когда в меня стрелял, что же молчал? Вот тогда и надо было сразиться. Дешевка! Это ты трус! — С этими словами Костя нажал на первый спуск.

Заряд картечи с десяти метров разнес в клочья предмет, на который надевается шляпа. Сама шляпа с кусками кожи, сгустками крови и еще чем-то, похожим на веревки или оборванные провода, отлетела метров на десять. Глядя на бело-розовые кусочки, напоминающие фруктовое желе, Костя подумал, что зря ученые говорят о сером веществе, мозги-то все-таки розовые. Может, потом, когда мозг остынет и полежит, он становится серым, а свеженький — вон, светло-розовый, даже, можно сказать, кремовый.

Пройдя к тому месту, где лежал Виктор, Зубов нашел карабин. Вот и хорошо. Открыв затвор, осмотрел магазин. Патроны на месте. Один в стволе. Затвор на место.

Где-то треск. Подняв глаза, Зубов увидел убегающего человека. Дважды мелькнув между деревьями, силуэт пропал.

Пройдя по кромке болота и сосчитав трупы, Костя не нашел самого крайнего. Черт. Ушел. Надо догнать. Или промазал, или зацепил легонько. Он помчался в сторону садов, если возьмет правее, там выскочит на дорогу. Это хуже.

Если выйдет к садам, оттуда все равно придется выходить на дорогу. Так что надо к дороге и где-нибудь на кромке леса засесть.

Все равно выйдет к дороге. Будет голосовать. Вот здесь его и снять.

Зубов двинулся на юго-запад. Так минут через двадцать можно выйти на кромку. Даже если тот убежал к машинам, не страшно. Там никого нет. Если только возьмет ружья, лежащие в машине. Но и это не страшно. Во-первых, он ранен. А во-вторых, с ружьем против карабина в садах, при хорошей видимости, он проиграет. Из карабина можно достать его даже за восемьсот метров. Лишь бы силуэт видно было.

Ускоренным шагом Зубов подошел к опушке. Остановился. Никого. У брошенных машин движения не заметно. Где же он? Неужели притаился или где-нибудь вдоль дороги чешет? Впереди не видно, если только где-нибудь дальше, может, успел добежать до середины садов?

Зубов решил перейти ближе к автодороге. Не успел сделать и десяти шагов, как услышал крик:

— Вон он! Вон! Это он!

Мужик в камуфляже стоял рядом с недостроенным домиком и, показывая рукой в сторону Кости, истерично орал:

— Вон он! Вон! Это он убил всех!

Зубов выстрелил навскидку. Расстояние небольшое, даже из непристрелянного карабина промазать надо постараться.

Мужик медленно повалился, судорожно цепляясь рукой за стену.

— Стоять! Руки вверх!

Что за крики? Откуда? Кто еще? Из-за домика показался милиционер с автоматом.

Зубов не раздумывая рванул к лесу. Жаль, лес крупный и редкий. Видимость хорошая, да и расстояние маленькое.

Сзади сухо треснула автоматная очередь. Пули, над головой защелкали по стволам сосен.

— Стой! Стреляю! Стой!

Костя мчался большими прыжками, карабин в левой руке, ружье, мешая, болтается на плече. Резкий разворот вправо, десять прыжков, рывок влево. Лес редкий, все маневры как на ладони. До плотных зарослей, где можно укрыться, осталось метров сорок.

Выстрелов Зубов не слышал. Около уха взвизгнула пуля. Что-то ударило в плечо и, как металлическим прутом, по левой ноге. От удара нога зацепилась за другую. Зубов свалился, повернувшись вокруг своей оси.

Он упал на спину. Головой в сторону леса. Ружье отлетело, а карабин лежал рядом. Сквозь редкие деревья видны были крыши недостроенных садовых домиков и сараев. «Недалеко убежал, — мелькнула мысль. — Ранен, теперь не уйти. Не надо было бегать. Пока мент выходил из-за домика, его тоже надо было положить. Одним больше, одним меньше, все до кучи».

Боли нигде не чувствовалось. Левая рука не слушалась и лежала как плеть. Подтянув карабин, Зубов положил его на правую ногу. Стволом на колено. Левая ниже бедра горела, как будто лежала на раскаленной плите.

Возле домика показался милиционер. С автоматом в руках, в рубашке с галстуком, на голове милицейская фуражка. «Ты-то зачем сюда влез? Или с ними?» Зубов положил палец на спусковой крючок, медленно чуть согнул ногу в колене.

Милиционер оказался на траектории полета пули. Он шел и от страха — а может, у них по инструкции так положено? — громко орал:

— Стоять! Сдавайся! Выходи с поднятыми руками! Быстро!

Хлопнул выстрел, милиционер замер. Зубов нажал на курок второй раз, третий. Автомат из рук мента выпал, голова наклонилась вперед, фуражка слетела. Вслед за фуражкой он медленно повалился и сам.

Зубов все делал автоматически. Что будет дальше, он даже не думал. Желание победить и выжить — единственное, что держалось в мозгу.

Приподнявшись, отполз к сосне и, опершись спиной о ствол, медленно поднялся. Только сейчас он заметил машину. На углу сада, недалеко от дороги, стоял «жигуленок» ГАИ с мигалками на крыше. У раскрытой водительской двери стоял милиционер и что-то говорил по рации.

Труба. Подмогу вызывает, не уйти. Все, отпрыгался. И все-таки надо попробовать.

С трудом подняв карабин одной рукой, Зубов прижал его к стволу дерева и, прицелившись, выстрелил в милиционера. Карабин дернулся, прицел сбился. Зато мент бросил рацию и встал у открытой двери с пистолетом, лицом к лесу. Прицеливаясь по новой, Костя знал, что не попадет, но другого выхода не было. Выстрел, другой, третий.

Видимо, где-то рядом взвизгнула пуля или мент просто испугался. Он прыгнул в машину и, захлопнув дверцу, сдал с разворотом назад, потом вперед. Нажав на курок в очередной раз, Зубов увидел, как рассыпалось заднее стекло «Жигулей».

Машина с воем выскочила на асфальт и, стремительно набирая скорость, рванула в сторону города.

Нажав на курок в очередной раз, Костя услышал щелчок. Все патроны кончились. Теперь эта палка бесполезна. Бросив карабин, осмотрелся. Ружье лежало в двух шагах.

Карабин пришлось поднять и использовать как костыль. Первым делом Костя добрался до валежины, где лежал рюкзак. Вытащил из кармана пакет с бинтом. Снял штаны. В бедре пулевое отверстие.

Рана сквозная. Вся нога залита кровью. Весь в дырах. Здорово зацепили. Взгляд упал на ствол сосны. На уровне головы кора срезана и сделаны желобки для подсочки. Тоже раны.

Раны на соснах. Люди собирали смолу. Надрезы сделаны не только с одной стороны, а есть и с четырех. Смола висит капельками. И раны не затягиваются. Деревья обезображены, изуродованы. Шарашка, собиравшая смолу, давно развалилась. А на теле могучих сосен все еще торчат металлические воронки. Как застрявшие пули.

Кровь из раны сочилась не останавливаясь. Наложив на выходное рваное отверстие прорезиненную упаковку, несколько раз обмотал бинтом. Бинт тут же промок от крови. Достав полиэтиленовый мешок из-под продуктов, Зубов вытащил газету, промочил ее слюной, наложил поверх бинта на рану, сверху прижал полиэтиленовым пакетом. Затем все это обмотал бинтом. Одной рукой получалось плохо, а завязать узел оказалось равносильно подвигу.

Левая рука не слушалась совсем. Тупая боль в предплечье, выше рука не чувствовалась вовсе, как будто ее и не было. Костя снял сапог. Размотал портянку, тут же обмотал ею и остатками полиэтилена руку выше локтя и, достав заячьи веревки из кармана рюкзака, завязал повязку на узел с десятого раза.

Заячьи веревки. Наверно, и не все охотники знают, что это такое. Методика охоты у всех разная. И понятия, естественно, тоже свои. Взяв зайца, Зубов всегда обдирал его в лесу. Во-первых, пока зверь теплый, шкура снимается лучше. Во-вторых, таскать лишний вес с собой чувствительно. Лишний килограмм на ходовой охоте, да и на любой другой, к вечеру чувствуется основательно.

Ну и еще один немаловажный фактор. Где дома ободрать зайца?

На кухне? На лестничной клетке? Самое подходящее место — ванная. Но там тесно и неудобно. А ко всему прочему еще и внешний вид. Зрелище не для слабонервных — вид ванны после разделки зайца. Вроде и зверек небольшой, а крови… Измазать можно все, поэтому лучше обдирать в лесу.

Веревками привязывают зайца к двум сучкам за задние лапы. И за пятнадцать минут превращают зайца в полуторакилограммовый кусок мяса.

Так вот, веревки бывают разные. А таскать их с собой приходится всегда. Кто применяет для этого бельевые шнуры, кто пеньковые (теперь уже редкие) веревки, а Зубов применял тонкие синтетические бечевки, надранные из транспортерной ленты. Они легкие, тонкие, пластичные и, самое главное, очень прочные. Бечевка толщиной в миллиметр выдерживает нагрузку 150–200 килограммов.

Применение заячьим веревкам различное. Кроме использования по прямому назначению, Косте приходилось привязывать их к лыжам, когда рвались лыжные кожаные ремни. Этими же бечевками связывал сломанное весло. Очень пригодились они, когда оторвалась лямка рюкзака под тяжестью добытого мяса.

Вот и теперь заячьи веревки пришлись в самый раз.

Время идет. Надо уходить. Уносить ноги. Да, действительно, не ноги тебя понесут, а тебе уносить свои ноги с помощью силы воли и матерков. Время вспомнить Маресьева. Надо двигаться, а там будет видно.

Зубов переложил пистолет в правый карман штормовки. Ружье — через шею. Раненую левую руку заложил за отворот штормовки на третью пуговицу. И, упершись стволом карабина в землю, встал.

Первый шаг дался сравнительно легко. Второй, третий. Может, по асфальту и можно идти, но здесь… Как только на неровностях приходилось переносить вес тела на раненую ногу, боль от бедра прыгала вверх. Как будто в ногу и до лопатки мгновенно втыкался раскаленный металлический штырь.

Боль была такой, что свет гас в глазах. Постояв, отдышавшись и уняв боль, Зубов двигался дальше. Десять шагов — перекур, нет, двадцать шагов, нет, пятьдесят. Пройдя первые пятьдесят шагов, остановился.

Перевел дух. Вытер мокрый лоб. Двинулся дальше. Только бы не упасть от потери крови. Вон сколько вытекло. «Два ведра». Когда-то в детстве, еще учась в школе, Зубов строго усвоил, сколько в человеке крови. На соседней улице две женщины выясняли отношения. В результате одна другую ударила ножом. Раненая упала и, жутко визжа на весь район, ползала по асфальту.

Очевидица этого преступления, одноклассница Зубова, рассказывала на следующий день в школе: «Крови было… ведра два». — «Не ври! — сказала другая. — В человеке всего пять литров крови».

С этих пор Зубов строго усвоил, что в человеке около пяти литров крови. Теперь вот сам хоть и не два ведра потерял, но достаточно. А уходить отсюда нужно, и как можно быстрее.

Как выбираться? К дороге выходить нельзя. Могут подъехать или кто-нибудь увидит и наведет на след. Через пионерлагерь есть дорога, но туда тоже нельзя. Если там ждать до завтра рейсовый автобус. А на остановке куча народа. Да и к утру все дороги перекроют. Если уже все въезды и выезды не перекрыты. Сейчас, а может, и утром оцепят район садов и начнут поиски. Ходили бы ноги, по лесу до дома добраться не проблема, ни один патруль не найдет.

Есть еще воинская часть, как бы солдат не подняли. Этих могут по лесу пустить. В распоряжении ночь, за это время надо добраться до города. Завтра с утра увидят место бойни, бросят солдат и собак привезут на след. И со Свердловска вызовут каких-нибудь спецов.

Выходить надо к реке, а там до высоковольтной недалеко. И по ней можно добраться до пригородов. Это километров пятнадцать, в таком состоянии не дойти. Возьмем пример с Маресьева — и вперед. Это единственный способ остаться в живых. Пройдя через такие переделки и оставив кучу трупов, упасть и ждать, когда тебя найдут и пристрелят? Даже если не завалят сразу, за такую кучу трупов все равно вышак. Так что только вперед.

К девяти часам добрался до автодороги. В лесу начало темнеть. Сумерки еще только коснулись соснового бора, это значит — еще минут тридцать-сорок, и в лесу будет темно. Часов до десяти, может, до половины одиннадцатого, стволы деревьев будут различимы, а дальше… Там уже тьма. Придется ковылять на ощупь. От автодороги до реки с километр. Нормальной ходьбы пятнадцать-двадцать минут, но Зубов добирался около часа. Шел прямо, не выбирая дороги, на звук. Где-то на реке был перекат. Это Вороний брод у Пионерских скал. Шум воды слышен далеко. На него Костя и ориентировался.

Выйдя к речке, остановился. Присел на берегу, умылся, напился. Немного освежило. Пригоршней налил воды на шею, за воротник и на грудь. Полегчало. А на груди защипало. Засунув руку под тельняшку, Зубов нащупал что-то липкое. На левой стороне груди рана как глубокая царапина. Еще одна дыра? Не повезло. До дома с таким количеством пробоин не добраться. Но Маресьев с перебитыми ногами полз, зимой. А сейчас осень, тепло и ноги хоть плохо, но ходят. Надо дойти. Должен! Только вот что дальше? А черт с ним. Самое главное дойти, а там уже видно будет.

Вытащил из кармана пистолет, отцепил поводок и бросил в воду. Вслед за ним и запасную обойму, и банку с золотом.

«Бросайте за борт все, что пахнет кровью!» — прав был Высоцкий.

Его афоризмы можно использовать на все случаи жизни, недаром его назвали «Эзопом двадцатого века». Костин дядька, услышав песню Высоцкого «Про козла отпущения», хохотал до слез.

— Ты что? — изумлялись родственники.

— Во дает. Здорово он Брежнева обложил!

— При чем тут Брежнев?

— Так про него песня!

Вот так, вроде и ни при чем тут Высоцкий, а идти легче стало.

Избавился от проклятого золота, из-за которого все неприятности. А может, и смоет вода с него кровь. По крайней мере, хоть новых трупов не будет. Золото — кровь! Может, правда все это?

Поднявшись с трудом, Зубов прошел вдоль реки метров десять и увидел у берега на воде темный предмет. Лодка? Подойдя ближе, рассмотрел два бревна. Плот? Ощупав рукой, определил, что бревна сбиты скобами. Или пацаны делали плот, или рыбаки использовали в качестве мостика.

Сев на бревна боком, Зубов с трудом оттолкнулся стволом карабина и здоровой ногой. Бревна медленно отвалили от берега и, увлекаемые силой течения, поплыли вниз. Глубина на Пышме невелика — где метр, а где и меньше. На перекатах вообще, можно сказать, воробью по колено.

Где сделаны плотины, там доходит и до трех метров.

Сидя на бревне боком, Зубов прикладом карабина работал как веслом. Ноги, опущенные в воду по колено, мешались. Из-за них бревна все норовили повернуть боком. Течение медленное, и Зубову не составляло большого труда удерживать плот на середине.

Ширина реки метров двадцать, кое-где и побольше. Правый берег — высотой с метр, а дальше, метров через сто заливного луга, вверх поднимались скалы. Левый берег, к которому Костя должен был пристать, тоже крутой, но кое-где отлогие скалы спускались прямо к реке.

Почему эти скалы назывались Пионерскими? В честь пионерлагеря, построенного здесь еще до войны? А может, пионерлагерь построили рядом с Пионерскими скалами. Кто изучал местную топонимику! Кому это надо? Городу сто двадцать лет, так называемых коренных жителей меньше одного процента. Все остальные, как их называли, «суки вербованные», — приехали на комсомольские ударные стройки. Да были еще спецпереселенцы, с тридцатых да сороковых годов высланные кто откуда, без права выезда. Так вот прижились и работают, другого варианта для них не было. Теперь уже дети и внуки тянут лямку бывших своих дедов каторжан. До топонимики ли им было?

Минут через тридцать показалась опора ЛЭП на скалистом берегу реки. Вот и кончился водный туризм.

С трудом выбравшись на берег, Зубов оттолкнул бревна подальше на середину течения, пусть унесет лишний след. У пересечения ЛЭП с рекой с крутого берега сделан бульдозерный спуск. По всей видимости, строители линии в свое время сделали для своих целей дорогу.

Рядом с берегом в воду воткнута высокая рогатина — рыбаки делали подставку для удочек. Зубов выдернул ее — как раз вместо костыля будет.

Рогаткой под мышку, и по весу не сравнить с карабином. А его в реку, и подальше от берега.

По крутому спуску Костя со стонами, перекурами и матерками поднялся на гору. На севере, куда уходила высоковольтная, на отвале горел «сириус». Это прожектор освещения. Первые прожектора освещения такого типа, появившиеся на промкомбинате, назывались «сириусами». Потом стали применять другие, но народ по привычке все прожектора называл «сириусами».

Белый молочный свет виден издалека. Раньше расстояние от отвала до реки Зубов проходил за три часа. А сколько сейчас придется ковылять? Да и удастся ли дойти?

Надо успеть до рассвета. С утра начнут прочесывать местность, и тогда не уйти. Медленно, шаг за шагом, Зубов двинулся на звезду. Прожектор на отвале виден далеко. Даже если б его не было, теперь не заблудишься и в кромешной тьме. Над головой провода ЛЭП потрескивают так, что с курса даже при желании не сбиться. А со звездой идти веселее. Как в песне, «светит незнакомая звезда». Вот она. Надо только дойти.

Дойти до звезды. А оттуда до окраины пригородного поселка еще километров пять.

С такими мыслями Зубов добрался до болотины. Обходить негде. Болото поперек высоковольтной. Единственный выход — форсировать. В нормальном состоянии он перешел бы его за пятнадцать минут. Но теперь эта болотина далась хуже, чем переправа через Амазонку, хотя Костя там никогда не бывал; а здесь сил затратил очень много.

Извозившись в болотной жиже, Зубов выбрался на противоположный берег, лег на спину и, с трудом переводя дыхание, смотрел на небо.

Звезды видны хорошо. На лес опустилась ночь. В лесу ночью тихо. У Кости был знакомый, иногда вместе ходили на охоту. Тот в темноте в лесу боялся. Выскакивал из леса под любым предлогом, как только начинало смеркаться. Якобы змея в темноте цапнет или на ветку набежишь, глаз выколешь, ну и под конец про лешего помянет.

Как-то возвращаясь с охоты, уже в темноте подходили к асфальту. Справа, метрах в трех, в темноте с неожиданным громким хлопаньем крыльев с земли взлетел глухарь. Есть от чего струхнуть. Костя успел вскинуть ружье и отсалютовал… Первый выстрел ушел в направлении взлетающего глухаря. Второй — заряд дроби № 3 — попал в большую сосну, стоявшую метрах в четырех. В лицо полетели куски коры, дробь, щепа. Дружок заорал диким голосом: «Мама!» Потом долго уговаривал Костю никому не рассказывать. А Костя все допытывался: «Слушай, Витька, у тебя штаны-то сухие? Дай проверю!»

Сколько на охоте интересного, а люди какие удивительные! У каждого что-то свое.

Люди…

Встретил вот сегодня людей. Черт бы их побрал.

Спокойней. Теперь уже поздно посылать проклятия. Теперь задача номер один — добраться до дома. Дома все слюни, сопли, рассуждения. Там будем обдумывать, а может, и доказывать придется, кто прав, кто виноват. А пока вперед, только вперед. Под спиной больно давили комки засохшей глины. Лежать неудобно, спину больно. Зубов сел. Справа глубокие колеи от машин. Наверно, кто-то буксовал. Засел. Юрка. Братан. На КамАЗе-вахтовке.

Брат Юрка работал на подстанции. Возил людей на вахте — КамАЗе. И как-то он рассказывал, что засел именно здесь. Они по пьянке спорили с каким-то водилой, у какой машины проходимость лучше. Брат, конечно, отстаивал КамАЗ — военный, а тот спорил, что «Урал». Брат рассказывал, что за все время работы на КамАЗе-вахте застрял только один раз, да так, что не мог выбраться самостоятельно. Все это он рассказывал подробно, как менял давление в шинах и пытался выскочить враскачку. Дергался до тех пор, пока не сел на мосты. Второй водила подсказывал ему, что надо было сделать еще, какие варианты попробовать. Все это густо было пересыпано шоферскими терминами и, конечно, нашим «рассейским» матом.

Вот это самое место. А Юрка сегодня дежурит на этом же КамАЗе. У него в кабине радиотелефон. Мозг Кости работал обостренно. Он был готов ухватиться за любую возможность. Понимая, что сил добраться до дома может и не хватить, голова постоянно искала какой-то выход. И вот там, в глубине сознания, что-то сверкнуло. Мысль пробила себе дорогу, и сейчас это решение выстраивалось более четко и обрабатывалось по всем возможным направлениям.

Брат говорил, что при помощи радиотелефона можно звонить по проводам ЛЭП, находясь в любой точке страны, рядом с линией или на небольшом расстоянии от нее.

Зубов вытащил радиотелефон. Хорошо хоть не выбросил его. Как же звонить? Может, они настроены на разные станции или частота другая?

Перепробовав все кнопки и все возможные комбинации, Костя задумался. Надо успокоиться. Несколько раз глубоко вздохнул. Закрыл глаза. Досчитал до двадцати пяти и обратно в замедленном темпе. «Долежишь тут, досчитаешь, не хватало еще захрапеть. Тоже мне йога».

«Выход» из города на АТС энергосетей — 93. Номер диспетчера — три пятерки. Зубов мучительно долго вспоминал цифры и решил попробовать без выхода. Три пятерки.

Короткие гудки. Значит, куда-то попал. Еще раз. Еще. Наконец-то.

— Диспетчер северной группы.

— О-о-о! Девушка! обрадовался Костя. Для него этот голос был как избавление потерпевшего аварию космонавта на чужой планете. На какое-то время он даже лишился дара речи. Захлебнувшись воздухом от избытка чувств, он еще хотел что-то добавить, но «девушка», очевидно преклонных годов, оборвала его восторги:

— Прекратите, молодой человек. Говорите, что надо, или вешайте трубку.

— С Новым годом! — и Зубов нажал кнопку отключения.

Набрав номер домашнего телефона брата, Костя ждал. Длинные гудки, дома никого. Или, может, надо через диспетчера? Трубку сняли. Как долго. И как далеко. Как будто на другом конце планеты.

Детский голос:

— Але. Каво нада?

— Серега, привет! — Племяннику пять лет. — Папа дома?

— Нет, папа работает на машине.

— Сергей, а мама дома? Позови.

Две минуты длились вечность.

— Да.

— Зоя? Это Костя. Узнала?

— Здравствуй. А Юрий на работе.

— Я знаю, Сергей сказал. Юрий раньше говорил, что у него в машине радиотелефон. Как ему позвонить?

— Сначала надо на станцию выйти — две семерки, потом восемьдесят один и потом сто двадцать восемь. Запомнил?

— Подожди, не спеши. — Зубов медленно повторил цифры, запоминая.

— А ты что хотел?

— Переговорить надо. Потом расскажу. Если я сейчас не дозвонюсь, я тебе еще перезвоню. Хорошо?

— Ладно. А что случилось?

— Пока все нормально. Ну ладно, привет, потом поговорим.

Костя набрал номер. Один длинный гудок, и трубка сразу откликнулась:

— Алле! Вахта слушает!

— Юрка, привет! Помолчи минутку, послушай. Помнишь, я тебе рассказывал о походе на «поле чудес» (так в народе называли сады) в феврале и как я потом оттуда сдавал кросс? (В прошлом году из этих же садов Косте пришлось почти бегом добираться к Дому отдыха, чтобы успеть на последний автобус. Сломалась машина, и пришлось бросить ее в садах.) Так вот, ситуация примерно такая же. Только я еще ко всему ногу сломал и не могу идти. Ты понял, кто говорит? Только без имен.

— Ну, ты даешь! Ты что, нажрался? Как ты до меня дозвонился?

— Я тебе домой звонил. Разговаривал с Зоей. Все, что я сказал, серьезно.Можешь приехать за мной?

— Слушай, ты точно не нажрался? Не праздник ведь. — Веселый Юркин голос не верил Косте ни на копейку. — Куда я тебя повезу? Ты где?

— Я в лесу. Еще раз говорю: я сломал ногу, идти не могу. Сможешь приехать?

— А звонишь ты откуда? Автомат на сосне или заяц тебе под елку телефон притащил? — хохотал Юрий.

— Ты, блин… (пять минут отборного мата). Если не приедешь через полчаса и если я отсюда не выберусь, я тебе всю морду расколочу, понял? И корешам всем скажу, какое ты дерьмо!

— Да ты что? Я же пошутил. В детективы все играешь?

— Молчи и слушай. Как-то пили у тебя. Ты спорил с водилой, у какой машины проходимость лучше. Помнишь?

— Это мы с Романом спорили. Он сейчас не работает.

— Молчи! Ты ему рассказывал, как застрял на КамАЗе, сел на мосты. Помнишь?

— Да.

— Место, где сел, помнишь? Вслух не говори. Вот я там.

— Ты не свисти. Как ты туда ночью попал? Ты что, пошутить вздумал?..

— Ну, Юрка, и баран ты! Ты что, не понял, зачем я ходил на «поле чудес»? Пошевели извилиной. Вспомни, зачем я туда хожу. А в этот раз я Чапаева с роялем тащил по дну реки, понял? Нет?

— Ты сразу-то что не сказал? Где ты там?

— Как раз в том месте, где ты застрял. Я двигаюсь тебе навстречу по дороге. Поедешь — не раздави, я ползком передвигаюсь. Поближе подъедешь, я огонь зажгу или позвоню еще раз.

— А как ты звонишь-то?

— Приедешь — увидишь. Да не болтай никому. Понял? Жду через полчаса.

— Еду.

Связь отключилась.

С братом договорился. Должен приехать. Почти спасен. Тут же накатила слабость. Голова поплыла, захотелось откинуться на спину и лежать. Братан приедет — заберет. Не хотелось больше никаких усилий: ни идти, ни преодолевать трудности, ни бороться с самим собой.

Полежав минут десять, Зубов заставил себя подняться. Сейчас движения вызывали боль. Немного полежал, а так расслабился. Медленно, опершись на рогатину, шаг за шагом Костя двигался на звезду.

Боль стала отдаваться во всем теле, движение замедлилось.

Стиснув зубы, он преодолевал шаг за шагом. Опять стало жарко, голова начала кружиться. Только не упасть. Вон звезда, на нее и шагать.

Минут через двадцать на высоковольтной появилась еще одна звезда. Она блуждала, то перемещаясь слева направо, то качаясь посредине. Постепенно она приближалась. И уже стало заметно, что это фары автомобиля. Сверху на кабине горела еще одна фара — видоискатель. Он качался в такт машине, освещая далеко впереди деревянные опоры, ЛЭП и кромку леса.

Вот и все. Еще немного — и он спасен. А дальше? Дальше лучше не думать. Он победил, и это главное. Победителей не судят. Нас ведь раньше учили не сдаваться. Вот ты и победил. Не сдался. И победил!

А зачем? Зачем все это?

Но если б не ты их, они бы тебя. Они стреляли первыми, они сбесились. Бешенство. Бешенство заразно. От них и ты заразился, заболел и перебил их всех. Теперь ты бешеный.

Зачем? Зачем все это?

Эта мысль острой болью ударила в мозг. Она вызвала смятение и понимание бесполезности всего произошедшего. Она мешала двигаться, она подтачивала последние силы.

Сделав шаг вперед, Зубов оступился и упал прямо на дорогу. Юрка поедет — должен увидеть. Сунув руку в карман, Костя вытащил остатки газеты. Смял ее в комок, положил рядом.

Во внутреннем кармане нашел спички. Вытащил несколько штук. Все движения давались с трудом. Боль навалилась и все сильнее давала о себе знать.

Звук мотора приближался. Вот уже. отблески света от фар доставали до Кости.

Взяв коробок в зубы, он чиркнул пучком спичек. Они дружно вспыхнули. Костя поднес спички к бумаге. Газета занялась, и пламя весело запрыгало по бумаге.

«Лишь бы огня хватило, а то раздавит», — подумал Зубов, опуская спичечный коробок в маленький костер.

Уже сквозь мутную пелену он увидел выскочившего из кабины брата и будто со стороны услышал вопросы:

— Ты живой? Ни хрена! Да где ты так?

Свет потух, сознание перестало фиксировать происходящее. Боль, страхи, эмоции прекратили существование.

Юрий КАТКОВ
ЧЕРНАЯ СУДЬБА

Первые 9 граммов

До обеда осталось минут сорок. Семеро сокамерников по мере возможностей и в силу собственных интересов проводили отпущенный им час «свободного» времени: кто-то играл в волейбол на площадке тюремной прогулочной зоны, кто-то тягал железяки в импровизированном спортзале, а кое-кто в укромном уголке упоенно занимался онанизмом, мечтая о несбыточной встрече с тюремной поварихой Варей.

В тяжелой тишине опустевшей камеры остался лишь один человек. Он не спешил за скудными и бесцветными удовольствиями «свободного» времени, его не прельщали пышные, но дряблые Варины прелести, поэтому он просто сидел на нарах, прохладная жесткость которых уже давно сменила ему тепло и уют домашней постели.

Издали он казался похожим на утомленную, но от этого ничуть не менее грозную хищную птицу: подобно сложенным орлиным крыльям, могучие плечи его возвышались над опущенной головой, седину которой не смогла скрыть даже короткая зековская стрижка. Локти жилистых рук тяжело упирались в колени, пальцы со сбитыми во многих и многих кулачных сражениях костяшками образовали мощный замок, который время от времени непроизвольно сжимался, как сердце смертельно раненного и медленно умирающего зверя, чем выдавал тяжесть мыслей, обуревающих сидящего перед нами человека.

Его звали Егор Бесхмельницын, но если бы сейчас кто-то окликнул его по имени, то он вряд ли получил бы какой-нибудь ответ — за последние четырнадцать лет, одиннадцать месяцев и тридцать дней никто ни разу не назвал его по имени. Тюремщики называли его з/к 3381, сокамерники и другие зеки звали его Черным.

Никто, включая и его самого, не мог сказать, откуда взялась эта странная кличка, но, если бы спросить любого, кто знал его достаточно долго или же увидел впервые и заглянул в его холодные бездонные темно-карие глаза, то каждый нашел бы это слово наиболее подходящим для з/к 3381. При этом, скорее всего, никто не смог бы объяснить, почему он так думает. Сам же Черный считал это тем, что многие называют «перстом судьбы». Это она, милостивая или окаянная, оставила на нем свой несмываемый отпечаток, отделив от остальных таким вот загадочным и непонятным образом.

Впрочем, самого Черного это обстоятельство ничуть не смущало: хоть он и не слыл непререкаемым авторитетом, хоть и почти никогда не обращались к нему другие за помощью в решении специфических местных вопросов и споров, к его мнению всегда прислушивались и никогда между ним и другими не вставала стена отчуждения. Все знали: Черный — один из самых крутых, просто он никогда не стремился занять какое-нибудь положение ни в преступном мире, ни, тем более, в мире простых людей.

Все свои сорок шесть лет Черный жил по своим собственным законам, а точнее, по отсутствию таковых: что считал верным или необходимым — делал сам и помогал делать другим, что считал недопустимым — не позволял ни себе, ни кому бы то ни было.

Никогда не останавливался перед опасностью, грозившей лично ему, но, в силу врожденного чувства здравого смысла и полного отсутствия алчности, никогда не допускал неоправданного риска, поэтому в своих темных делах обычно преуспевал.

Тем не менее привычка не оглядываться назад и не заботиться о последствиях все же дала свой печальный результат: до того момента, когда он «откинется» уже третий раз в своей жизни, на сегодня оставался всего один день.

Черный прекрасно понимал: годы, которые должны были стать лучшими в его жизни или по крайней мере могли бы быть такими, оказались безвозвратно вычеркнутыми из этой самой жизни его собственной рукой. И если его первые две «посадки» были закономерной и предсказуемой расплатой за то, что он считал своим пониманием жизни, то последние почти уже пятнадцать лет он считал незаслуженным ударом своей капризной судьбы, хотя вслух никогда и никому в этом бы не признался.

С раннего детства Егор рос вольным и независимым ребенком. Отца не помнил, но уважал, благодаря рассказам матери, безумно любившей этого бесшабашного красавца-цыгана, погибшего в перестрелке с милицией при попытке ограбить сберкассу.

Невостребованная любовь матери досталась Егору. Когда пацан пошел в школу, мать начала готовиться к тому, чтобы ее ребенок по выходе в люди ни в чем не испытывал нужды. Неплохо зарабатывая в НИИ, где числилась старшим научным сотрудником, она взялась тайком вести бухгалтерские дела теневых цеховиков, друзей отца Егора, что приносило доход, втрое превышавший ее основную зарплату. Этот доход оседал на счетах в сберкассах, открытых на имя Егора, который, естественно, об этом и не подозревал.

Егор же, как обычно и бывает в таких случаях, рос абсолютным шалопаем: школа его интересовала гораздо меньше, чем секция бокса, где он готов был пропадать сутками, чем, собственно, говоря, он постоянно и успешно занимался. Если его и не выгоняли из школы, то только благодаря его способностям и стараниям матери, считавшей своим долгом каждое пропущенное сыном занятие отработать с ним дома. Мать Егор любил не меньше, чем она его, поэтому на материнское репетиторство соглашался беспрекословно.

Но, как говорится, у любого терпения есть свой предел. У молодого учителя физкультуры этот предел наступил, когда балбес Бесхмельницын на его очередной вопрос, почему он постоянно прогуливает уроки физкультуры, ответил, что ему такая физкультура не нужна на фиг и что сам он, драный козел, Егору тоже страшно надоел. В результате Егор был выставлен с урока со строгим наказом без матери в школе не появляться, что тот с успехом и выполнял в течение всей следующей недели.

Физкультурник решил оставаться принципиальным до конца и нанес визит матери Егора. Он оказался настолько поражен красотой представшей перед его бессовестными глазами женщины, что не отказался обсудить изложенную им проблему за совместным ужином. Невзирая на то, что редкие по тем временам деликатесы этот поборник справедливости поглощал со скоростью хорошего пылесоса, его позиция по отношению Егору упорно отказывалась меняться в положительную сторону — он собирался ходатайствовать об исключении из школы, и это за месяц до выпускных экзаменов в десятом классе! Не помогли даже солидные денежные посулы, которые, однако, не вызвали у этого принципиального правдоискателя ни праведного гнева, ни, хотя бы, тени удивления.

Впрочем, три рюмки коньяка довольно быстро выявили причину столь непримиримой принципиальности: правильно оценив, насколько мать желает помочь своему сыну, охмелевший наглец выставил единственно, по его мнению, возможную цену компромисса и не отступил от нее ни на шаг, как ни уговаривала его бедная мать Егора…

После тренировки Егор с товарищами хлопнули банку жигулевского пива и разошлись по домам. Поднявшись по лестнице и открыв дверь своим ключом, парень увидел следующую картину: мать с бледным от испуга лицом и растрепанными волосами на мгновение замирает, встретившись взглядом с сыном. На глаза ее наворачиваются слезы, и, резко развернувшись, она убегает в свою спальню, громко шлепая босыми ногами по паркету.

Физкультурник в одном носке спешно застегивает ремень. Затем, взглянув Егору в глаза и уже не спеша, надевает второй носок, подходит к столу, наливает себе коньяку и, довольный произведенным впечатлением, ехидно произносит:

— Ну что, сопляк, ты видишь — драный козел отодрал твою ма…

Все произошло мгновенно. Как он оказался рядом с этой сволочью, Егор не помнил. Ударил дважды. После первого удара правой в голову из ушей физкультурника закапала кровь. Затем — левой в печень. Гад харкнул кровью и мешком осел на пол. Криков матери Егор не слышал — злость и разочарование полностью отрезали его от внешнего мира. Он молча вышел из дома, стрельнул у кого-то папиросу и впервые в жизни закурил, не замечая, как дым с непривычки раздирает легкие.

Так как к моменту событий Егор уже перешагнул восемнадцатилетний рубеж, судили его по всей строгости советских законов. Благодаря успехам Егора в боксе, бывший физкультурник стал настоящим полным идиотом с очень больной печенью и сменил квартиру с молодой супругой на общество подобных ему элементов в дурдоме. Его счастливая половина в силу стараний Егоровой матери, собственной коммерческой хватки и податливой совести стала довольно состоятельной и абсолютно свободной дамой. Егор же, снова в силу стараний матери и, может быть, благодаря тому никому не известному факту, что пожилой судья городского суда тоже воспитывался без отца и в свое время имел подобные данному случаю встречи с кавалерами матери, на два года приобрел экстравагантное дополнение к своему гардеробу — элегантный полосатый костюм с номерными нашивками.

В зоне Егор освоился быстро, так как сразу понял: уважают здесь только силу, причем не только и не столько физическую, но и силу духа. Ни той ни другой наш герой обделен не был. В силу вольного характера драки, разборки и регулярные посещения карцера и камеры-одиночки стали для Егора привычной повседневностью на протяжении первых трех месяцев.

Но затем тюремное начальство, видя, что нового з/к нельзя завербовать в стукачи или сломать, плюнуло и оставило его в покое. А иначе что с ним делать: посадят в карцер, а он там по восемь часов без остановки ведет «бой с тенью». Заключенные тоже крайне быстро сообразили — новенького лучше иметь союзником, чем неприятелем. Для этого хватило пары-тройки сломанных носов да стольких же отбитых печенок-селезенок. И жизнь потекла более или менее спокойно, согласно жесткому и скучному, тягучему зоновскому распорядку.

Эта спокойная, если так можно говорить о жизни в зоне, размеренность неожиданно кончилась, когда срок Егора подбирался к двадцати одному месяцу. В зоне появилась новая личность — Черепок. Двухметровый лысый детина мотал второй срок где-то под Воркутой, за попытку побега получил добавку к своим шести годам и был переведен в зону, где сидел Егор.

Черепок явно искал способ добиться авторитета на новом месте — хамил охране, откровенно нарывался на драку с теми, кто «ниже ростом», изощренно глумился над петухом Коляной. Как только Черепок увидел Егора, маслянистые глаза его засверкали. Наведя справки, он был крайне удивлен: пацан мотает первый и, в общем-то, несерьезный срок, а держит себя на равных с прожженными уголовниками. И тут Черепок совершил роковую ошибку — выбрал Егора объектом для самоутверждения.

Он быстренько набрал себе команду из трех «шестерок» — людей того сорта, что готовы встать под любую сильную руку, так как сами из себя ничего не представляют.

Выждав удобный момент, когда никого из охраны не было рядом, он в окружении своей свиты подошел к Егору. Уверенный в собственной неуязвимости. Черепок держался нагло.

— Здравствуй, пацан! Как тебя зовут?

— Егор, если тебе интересно.

— Ты знаешь, Егор, когда меня к вам отправили, забыли прислать моих помощников. Так что радуйся, тебе повезло — я беру тебя в свой штат, ты будешь стирать мое белье.

Глаза Егора слегка прищурились, быстрый взгляд профессионально оценил Черепка в качестве противника и окружающую ситуацию в целом. Привлеченные нарочито громким голосом Черепка, вокруг начали собираться зеки.

— Поищи себе кого-нибудь попроще, иначе тебе придется сожрать свое белье и заодно, пожалуй, носки!

Такого ответа Черепок никак не ждал и на секунду опешил, но, быстро придя в себя, кивком скомандовал своим шестеркам. Те, глупые, двинулись к Егору сразу втроем.

Средний нападавший, получив жесткий и тяжелый удар в солнечное сплетение, сложил руки и ноги воланчиком и улетел в толпу зеков, прихватив с собой Черепка. Оставшиеся двое мигом сообразили, что им тут мало светит, но, в силу инерции, сразу остановиться не смогли, а когда поравнялись с Егором, тот схватил каждого за шею и абсолютно не по-боксерски стукнул их друг о друга лбами, отчего те вырубились раньше, чем упали на пол. Зрители шумно выразили недовольство — зрелище продолжалось не более трех секунд. Но тут на сцену вылезла прима-балерина — слегка помятый и запыленный Черепок с заточкой в руке, — и шум стих.

С криком «Сдохни, падла!» Черепок бросился в наступление, выбрасывая вперед руку со своим оружием. Егор, подождав, пока противник наберет инерцию, шагнул влево, уходя с линии удара, затем резко повернулся вокруг себя и, продолжая движение корпуса, рубанул ребром ладони по шее пролетавшего мимо него Черепка. Удар оказался настолько удачно просчитан, что Черепок перевернулся с ног на голову и под громкий хохот зрителей не меньше метра проехал собственной рожей по шершавому бетонному полу. Несмотря на разбитый нос, он быстро вскочил на ноги и снова полез в драку, но решил поменять тактику: рука с заточкой описала горизонтальную дугу, конечной точкой которой должно было стать сердце Егора. Но, не дойдя до цели сантиметров пятнадцать, она остановилась — Егор перехватил атакующую руку своей правой и, резко развернув корпус, рывком потянул ее на себя. Как только рука Черепка выпрямилась, Егор ударил открытой ладонью левой руки в локоть Черепка. Послышался противный сухой хруст ломающейся кости, рука Черепка выгнулась в обратную сторону, заточка выпала, а из глотки его вырвался истошный вопль. По опыту уличных боев Егор твердо знал — поворачиваться спиной к противнику можно только в том случае, если тот надежно лежит на земле, поэтому он, схватив Черепка за робу, поставил его ровно и приготовился к решающему нокаутирующему удару. Но тут за спиной послышался крик охранника:

— Немедленно прекратить безобразие! Всем разойтись!

Остановить Егора на этой стадии было физически невозможно. Молниеносный и тяжелый, классно поставленный профессиональный удар обрушился на челюсть Черепка. Глаза того заволокло туманом, он закачался, как тряпичная кукла, но, к своему несчастью, не упал.

Рука Егора снова заняла стартовое положение для прямого длинного. Охранник за спиной снова крикнул:

— Прекратить, буду стрелять!

Новый удар встряхнул обмякшее тело Черепка, ноги его подкосились, он упал на колени. Плечо Егора поднялось, чтобы нанести добивающий удар сверху, и тут сухо треснул пистолетный выстрел. Егора что-то толкнуло сзади, рука безвольно повисла, а у Черепка во лбу появилась новая дырка — пуля из пистолета охранника прошла через трапециевидную мышцу Егора, слегка зацепив ключицу, и благополучно остановилась где-то в отбитых мозгах Черепка.

Когда всех разогнали по камерам и утащили Черепка, двое зеков под присмотром охранника отвели Егора в медизолятор. Тюремный доктор обработал рану, наложил повязку и, сообщив, что Егору очень повезло, удалился, напоследок наказав продержать раненого в изоляторе неделю.

В помещении остались трое: Егор, зек по кличке Трофим, который попал сюда, приколотив гвоздем к нарам собственное яйцо — так ему не хотелось идти в мастерскую сколачивать ящики, и состоящий при изоляторе приговоренный к пятнадцати годам за убийство старый цыган, которого все в зоне уважительно называли Вещим.

Вещий пользовался всеобщим уважением по трем причинам. Во-первых, он непонятным образом ухитрялся воровать медикаменты, в том числе и слабые транквилизаторы, которые регулярно передавал обитателям зоны. Во-вторых, он слыл крайне рассудительным, справедливым и мудрым человеком. И, в-третьих, поговаривали, что старик обладает даром предвидения. Даже начальник зоны, пожилой подполковник, которого зеки крепко побаивались, иногда перед отбоем заходил в изолятор часок-другой пообщаться с Вещим.

Трофим куковал в изоляторе уже третью неделю, так как гвоздь попался явно не стерильный и началось какое-то воспаление. Он начал было донимать Егора расспросами что и как случилось, но Вещий цыкнул на него и, приказав заткнуться, выделил ему какой-то порошок, под действием которого Трофим мигом заснул, как ребенок поджав под себя ноги.

Вещий закурил папиросу, глубоко вздохнул и, предложив покурить и Егору, от чего тот, разумеется, не отказался, внимательно посмотрел Егору в глаза.

— Страшно не хотелось бы мне, Егорушка, встретиться с тобой вот здесь, да, знать, судьба моя такая…

Егор удивился такому началу разговора, но не пытался скрывать своего замешательства — Вещего не проведешь, поэтому он молча курил и ждал продолжения. Цыган продолжил:

— Прости, что не стал говорить с тобой раньше — было как-то неловко за себя, да и от тебя никак не ждал свидания в таком-то вот месте… Ты же хоть и хулиганил немножко на воле, но ведь беззлобно, не курил даже, спортом занимался, и маманю знаю что любишь…

Тут Егор не выдержал и перебил:

— Слышал я о тебе всякое, старик, но никогда не думал, что такое всерьез возможно. Расскажи, как ты это делаешь?

— А чо тут рассказывать? Твой батька, Ванька Волчок, цыган из рода Бесхмельницыных — мой старший сын, твоя мать дважды ко мне на свиданки приезжала и все про тебя рассказывала…

Тут Егор и вправду оторопел, аж папиросу изо рта выронил, а Вещий, довольный глупым Егоровым видом, продолжал своим булькающим голосом:

— Ну чо гляделки-то вылупил, залупи их скорее назад; а то потеряешь, как свою папиросу, внучок, твою мать… Не хотел я, чтоб ты знал, что дед у тебя такой, да зачем теперь скрываться, если и ты не лучше. Кроме того, люб ты мне, и на Ваньку здорово похож, хоть видом, хоть характером. Дай скорее обниму тебя, засранец!

Они крепко обнялись и почти всю ночь затем провели в разговорах. Егор всегда хотел больше знать о своем отце, а от матери слышал только, что он был добрый, красивый и сильный — да и что еще может сказать любящая женщина?

Дед рассказал об отце все, что только мог вспомнить, с самого его детства, и Егор еще больше зауважал отца, которого даже не видел. Но была во всем этом какая-то странность — говоря с Егором, Вещий то и дело как-то утайкой грустно поглядывал на обретенного внука. Егор спросил прямо:

— Послушай, Вещий. Нет, дед… А, какая разница! Короче, что ты так странно на меня зыркаешь?

— Спасибо, что спросил, Егорка! А то я уже не знал, как начать. Два камня у меня на душе. Первый — не долго мне осталось на тебя радоваться, скоро загнусь…

Егор пытался возразить, мол, ты чо, дед, мы, мол, еще повоюем, но Вещий жестом остановил его и, прокашлявшись, продолжал:

— Рак легких. Колеса, что я братве подбрасываю, это мое обезболивание, только мне оно ни к чему, боли я не чувствую.

Егор подавленно молчал, а Вещий продолжал спокойно и размеренно, не давая ему опомниться:

— Второй камень — это ты, Егор. На прошлой неделе я видел сон. Я долго живу, много видел всего, часто приходят ко мне такие сны, так что простые от непростых снов моих я отличаю сразу. Тот был непростой и был про тебя. Хоть ты и не злой, ждет тебя такая же черная судьба, как и батю твоего ждала. Но ты должен знать — за все своя расплата. Тебе за свою черноту судьба воздаст сполна. Я видел: три раза в тебя будут стрелять, и три раза не убьют. Сегодня — первый раз, значит, еще два у тебя в запасе…

Я тебе не судья и не воспитатель, но если не побрезгуешь советом старика — не пропадешь. Совет мой такой: выйдешь отсюда — назад не возвращайся, дела веди честные и от преступности откажись. Сможешь — проживешь долго. Ну все, Егорушка, устал я, пойду сцать.

И, оставив озадаченного Егора, Вещий улегся на кушетке и засопел. Посидев еще немного, выкурив пару папирос, Егор тоже лег и забылся крепким, без единого сновидения, сном.

На следующее утро он проснулся от диких криков Трофима. Тот встал чуть раньше, хотел выпросить у Вещего папироску и нашел того уже холодным.

Нельзя сказать, что Егор был убит горем, но потрясение было сильным — все-таки в течение суток он и обрел, и потерял близкого родственника. Пусть и недолгим было это родство, но за одну ночь между Егором и Вещим образовалась крепкая связь не только родственного, но и дружеского характера — встретились не просто дед и внук, здесь нашли друг друга очень близкие по духу люди.

Егор много думал о последних словах деда и нисколько не сомневался в их верности — он никогда и не собирался становиться на скользкий путь преступных деяний. В отличие от многих своих сверстников, он никогда не находил в этом никакой романтики.

К предсказанию Вещего, как бы фантастически оно ни звучала, Егор тоже отнесся серьезно, однако он считал, что ему оно не потребуется, и поэтому до самого своего выхода на свободу, а это случилось 16 апреля 1972 года, Егор о дедовом предсказании не вспоминал.

Вторые 9 граммов

Друзей особых Егор в зоне не завел. Между тем собралось немало желающих пожать ему руку прежде, чем он выйдет на волю. Получив вещи и выслушав напутственное слово начальника зоны, бывший з/к 3381, а ныне свободный гражданин Егор Бесхмельницын прошел по длинному тоннелю из колючей проволоки и наконец ступил на вольную землю.

Не успев даже осмотреться за воротами зоны, он оказался в объятиях матери, которая ожидала у ворот с раннего утра. Минут десять она тискала и осматривала сына со всех сторон и в конце концов осталась почти довольна полученным результатом — ее мальчик не похудел, скорее даже наоборот, возмужал.

Только сейчас Егор заметил, что они с матерью не одни у зоновских ворот: неподалеку прогуливался щеголевато одетый парень, изредка поглядывавший в сторону обнимавшихся матери и сына. Егор сразу узнал упругую и легкую походку своего друга.

— Борька! Братан, ты что там прохлаждаешься? Быстро сюда!

Борька Епифанов был лучшим, если не единственным, другом Егора. Вместе прогуливали школу, вместе тренировались, даже за девчонками ухлестывали вместе, а в девятом классе одновременно влюбились в отличницу из соседней школы.

Друзья крепко обнялись. Борька был на голову выше Егора и в пору совместных занятий боксом на пятнадцать килограммов тяжелее, и все равно на ринге чуть-чуть уступал другу, имевшему несомненный боксерский талант. Однако в борьбе равных Борьке не было. Вот и сейчас он дружескими стальными тисками сдавил Егора и ехидно ухмылялся, ожидая мольбы о пощаде. Но не тут-то было — Егор так даванул Борькины бока, что пощада потребовалась сразу двоим: Борькина круглая физиономия от натуги стала густо красной, и он поверженно захлопал Егора по спине. Вторым, кто запоздало запросил пощады, был Егоров пиджак — шов на спине с треском разошелся, к тому же почти оторвался рукав.

— Силен, бродяга! — заключил Борька — Ну, здравствуй, здравствуй, друг Егор! Соскучился я по тебе, брат.

— А уж как я соскучился, не передать словами. Ну что тут говорить, пошли отсюда куда-нибудь подальше!

Егор бросил порванный пиджак прямо на газон перед воротами зоны, взял под руку мать, и троица отправилась по дороге, идущей через лес.

— Идем прямо на вокзал, — заявила мать, — как можно скорее хочется увезти тебя отсюда. Кроме того, я припасла для тебя сюрприз.

Егор не стал испытывать терпение матери, заглядывавшей в глаза в ожидании очевидного вопроса:

— Ну, не томи, мам, ты же знаешь, что мне ужасно интересно!

— Вот сядем в вагон, тогда и расскажу.

Как только не уговаривал Егор мать, на какие только хитрости не пускался, она твердо стояла на своем — только в вагоне. Борька хитро поглядывал на все это с усмешкой заговорщика — значит, знал, в чем тут дело. Егор накинулся на него, даже оторвал карман от его модного пиджака, но и эта крайняя мера не возымела желаемого результата — Егор заключил, что попал в компанию партизан.

Так, со смехом и шутками, через час они добрались до вокзала, где, купив пару бутылок водки и маломальскую закуску, благополучно погрузились в проходящий поезд, следующий в Тольятти.

Вагон был полупустой, и первое же купе оказалось свободным. Его и облюбовала наша компания. Как только тронулся поезд, на столе появились стаканы, предусмотрительно прихваченные матерью Егора, закуска, и дорожное застолье началось.

После первого тоста за освобождение Егора тот категорично заявил:

— Пока не расколетесь, что за сюрприз приготовили, пить больше не буду!

Мать, покопавшись в своем ридикюле, извлекла какие-то бумаги и провозгласила:

— Ты уже большой мальчик, Егорушка, тебе пора искать невесту, — тот аж сморщился, но мать возражать не давала, — так вот: чтобы твои ножки не устали бегать за девками, я дарю тебе колеса. Приедем в Тольятти, получим машину, и — своим ходом до дому. Борис будет за шофера, а мы будем наслаждаться видами.

Знатный подарок маманя справила! Чтобы не выдавать смущения, Егор налил всем по полстакана и молча выпил первым, а затем уже сказал:

— Умеешь ты огорошить, мамка! Не стоило, наверное, на хулигана так тратиться. Но ты не волнуйся, будь спокойна — уж от такого подарка я ни за что не откажусь! Жалко только, что права получить не успел, в школе на автодело-то я ведь отучился…

— А вот и не угадал! — вмешался Борька. — Когда нам права выдавали, я Семенычу пузырь сунул, он и твои оформил, — довольно закончил он и, покопавшись в тех карманах пиджака, которые не успел оторвать Егор, протянул ему новехонькие корочки водительского удостоверения: — Пройдешь медкомиссию и езжай!

Егор просмотрел бумаги, что достала мать, из них явствовало, что Егор Бесхмельницын имеет право получить от Волжского автомобильного завода автомобиль ВАЗ-2101. Все оплачено и оформлено в строгом порядке — мать полтора года стояла в очереди на машину в своем НИИ и как раз перед освобождением Егора подошла ее очередь.

Еще раз поблагодарив мать, Егор помог ей забраться на верхнюю полку, где она сразу же и уснула. Они же с Борькой почти всю дорогу до Тольятти провели в дружеских беседах и воспоминаниях под водочку с тамбовским окороком.

По прибытии в Тольятти они сразу отправились на АвтоВАЗ, где полдня пробегали по административным корпусам, собирая всякие печати и подписи. Наконец, пообедав в заводской столовой, сели в сверкающую, белоснежную, еще пахнущую сборочной линией «копейку» и выехали за заводские ворота.

Запасшись в ближайшем магазине провизией и спросив у скучающего гаишника дорогу на Пензу (маршрут до родного Воронежа Борька проложил через Пензу и Тамбов), они отправились в путь. Проехав километров сто пятьдесят, Борька, невзирая на протесты Егоровой матери, посадил за руль Егора. Сам же, слегка откинув спинку сиденья и наказав другу обойти Кузнецк слева по объездной, устроился вздремнуть.

Миновали Кузнецк. Немного освоившись с машиной, Егор попробовал ехать быстрее, но, когда стрелка спидометра подобралась к отметке 110 км/ч, он пришел к выводу, что чувствует себя за рулем не очень уверенно, и снизил скорость до семидесяти. В этот момент грязный и слегка помятый красный «жигуль» с четырьмя мужиками внутри обошел Егора на дикой скорости.

«Куда только его черти несут, небось, так только к своим похоронам приторопишься…» — подумал Егор. Но, оторвавшись метров на триста, «жигуленок» затормозил и остановился на обочине. Двое мужиков выскочили из машины и замахали Егору руками. Подумав, что у них что-то случилось с машиной, Егор объехал их «жигуль» и остановился прямо за ним, не глуша двигателя. Борька проснулся, но спросить, что случилось, не успел — Егор уже вышел из машины и шагал навстречу мужикам.

— Привет, братишка! — первым заговорил грузный мужик с грубыми чертами лица и явными следами вчерашней попойки. Второй, худой и длинный, как жердь, молча стоял за спиной говорящего и хмуро разглядывал Егора. — Куда путь держим?

— Да вот на Воронеж прем. А у вас что, случилось чего?

— Да нет, у нас все нормально. Это у вас кое-что случилось, братан, — влез в разговор длинный, выступая вперед.

Егор обернулся, бегло осмотрел машину — вроде бы все в порядке — и недоуменно спросил:

— Что-то не врублюсь, машина новая, не гудит, не стучит, все в порядке, по-моему…

— Это хорошо, что не стучит. А то наша что-то забрякала. Короче, давай, вытряхивай своего корифана и эту кикимору, дальше мы на твоей телеге поедем, а ты — нашу забирай, — командирским голосом заключил верзила.

При этих словах задние двери красного «Жигуля» распахнулись и наружу вылезли два небритых мордоворота. Краем глаза Егор заметил в руках одного из них автомат Калашникова.

Естественно, не было смысла тратить время на уговоры-разговоры.

Он резко и мощно саданул длинному в челюсть. Тот откинулся назад и свалил мужика с автоматом. От души пнув в пах того, который начал базар, Егор прыгнул в машину и с визгом шин рванул с места. Вдогонку пробабахал «Калашников».

Послышался треск бьющегося стекла и еще три пистолетных выстрела, которых Егор уже не слышал — сильный толчок бросил его на руль и черным цветком стремительно раскрылась в правой стороне груди невыносимо острая боль. Нога Егора соскользнула с педали акселератора, машина дернулась, потеряла скорость и, съехав в кювет, вспахала бампером откос и заглохла. Бандиты попрыгали в свой «жигуль» и скрылись за поворотом.

Сквозь застилавшую глаза розовую пелену Егор увидел, как из краешка рта неестественно спокойно сидящего друга тоненькой струйкой стекает кровь. Он попытался повернуться к матери, но боль резко усилилась и сознание погасло, как огонь догоревшей спички…

Первое, что увидел Егор, очнувшись, — сияющая белизна вокруг. Зажмурившись от неожиданности, он подумал с иронией: «Уж не в раю ли я?» Затем, проморгавшись и привыкнув к яркому свету, он обнаружил себя лежащим на больничной койке в окружении медицинской аппаратуры. К рукам, груди и шее Егора тянулись тоненькие проводки от мерно попискивавшего аппарата, во рту мешался загубник, напоминающий капу, от которого куда-то отходила толстая трубка.

Егор выплюнул трубку, но скоро обнаружил, что без нее дышать трудновато — мышцы диафрагмы отказывались трудиться в обычном порядке. Какой-то прибор жалобно заверещал, на его зов прибежал мужик в мятом белом халате, оказавшийся дежурным доктором, и грубо воткнул загубник на место.

— Не нужно плеваться тем, что поддерживает слабую еще жизнь в твоем сильном организме. Эта трубка снабжает твои легкие дополнительным кислородом. Сам ты еще дня три-четыре дышать не сможешь — пуля прошла через правое легкое и застряла в мышце диафрагмы. Тебе здорово повезло, дружок, что на ее пути оказалась спинка сиденья — она значительно погасила ее энергию. Иначе пуля прошла бы навылет, и прости-прощай, ты бы наверняка истек кровью. Хотя, честно говоря, никто из моих коллег все равно не понимает, как ты остался жив; нам сообщили о происшествии через полчаса: какой-то мужик шел пешком и нашел в кювете вашу машину, с дороги ее видно не было. Еще минут двадцать летела до вас «скорая» — от города далековато.

Доктор со «скорой» прямо там, на месте, откачал у тебя из легких едва ли не литр крови, и я здесь, в больнице, не меньше. По всем правилам ты просто обязан был захлебнуться, так нет, лежишь тут, хулиганишь, трубками плюешься…

Выслушав все это, Егор попробовал пошевелить руками — они слушались. Он вынул изо рта загубник и спросил:

— Что с матерью и Борисом?

Доктор вздохнул, немного помолчал, помялся в нерешительности и наконец сказал:

— Судя по документам, что нашли в бардачке, ты уже многое видел и парень крепкий. Но все равно мужайся. Они оба погибли. Мне очень жаль.

— И что, ничего нельзя было сделать?! Я-то ведь живой! — Сердце. Егора сжалось, и последние слова он почти прокричал, невзирая на боль в груди.

Врач снова заткнул Егору рот загубником с трубкой и пояснил:

— Ты — случай отдельный и непонятный. Тебя спасло, вероятно, то, что твой организм очень крепок. Других объяснений найти не могу. Твой друг и твоя мать погибли мгновенно: он получил две пули — в сердце и в правое легкое, а матери твоей пуля раздробила шейный позвонок и разорвала спинной мозг.

Доктор говорил что-то еще, но Егор его уже не слышал — раздавленно и тупо уставившись в потолок, он молча боролся со слезами и чудовищным усилием воли душил рвущийся наружу полный отчаяния звериный крик своей опасно раненной души.

Нервное напряжение незамедлительно дало о себе знать: давление и пульс резко вышли из нормы и прибор снова загнусавил. Доктор ввел Егору успокоительное. Приятная и теплая слабость распространилась от левой руки к сердцу, затем тоненькими струйками потекла по всему, телу и, наконец, достигла мозга. Егор погрузился в мягкий, пушистый и безмятежный сон.

В этом сне, как в старом немом кино, один за другим протекали сюжеты, связанные с погибшими матерью и другом. В конце этой эпопеи вдруг появился Вещий. Он внимательно и грустно посмотрел Егору в глаза и сказал всего три слова: «Еще один раз…» — после чего бесследно растворился.

Это было так неожиданно, что Егор проснулся. Кислородная трубка валялась на полу — вопреки прогнозу доктора, он дышал уже полностью самостоятельно. За окном была ночь, густая безмолвная темнота наполняла палату. Егор сел на кровати, отключил приборы и оторвал от себя датчики. Остаток ночи провел в тяжелых раздумьях.

Он думал о том, как жил раньше, и о том, как будет жить теперь. Первой целью, естественно, он поставил месть за смерть матери и Борьки, а это означало конец всем мечтам о праведной жизни, что, собственно говоря, теперь ничего не значило для Егора. Жизнь его опять перевернулась, и снова обрело актуальность предсказание деда, которому он почему-то безоговорочно верил. Егор решил даже отсчет своей жизни теперь вести не в годах, которые никогда не считал вехами личной истории, а в порциях свинца, которые отпустит для него его Черная Судьба.

Третьи 9 граммов

Сначала Егор хотел потихоньку скрыться из больницы, но потом сообразил, что в этом случае выследить негодяев, убивших мать и друга, будет нелегко, да и забрать машину станет проблематично. Кроме того, у выхода из палаты дремал сержант милиции, он вряд ли стал бы махать платочком вслед уходящему Егору. Взвесив все так и эдак, Егор разбудил сержанта и объявил о своей готовности сотрудничать со следствием.

Оказалось, что двое угонщиков красного «жигуля» уже задержаны: машина на большой скорости вылетела с дороги и перевернулась, водитель и передний пассажир получили травмы средней тяжести и не смогли избежать встречи с представителями органов правопорядка, а посему были задержаны и сейчас под надзором милиции проходили курс интенсивной терапии, дабы в самое ближайшее время предстать перед судом. Свою причастность к убийству сначала полностью отрицали, но после очной ставки с Егором изменили показания: признали свою вину за угон машины, но заявили, что двоих других знать не знают, что посадить их в машину были принуждены оружием и всю дорогу ехали под дулом пистолета и выполняли чужие приказы.

Егору вернули вещи и машину, попросив пока не уезжать из Кузнецка. Он отдал машину в ремонт и устроился в номере второсортной гостиницы, предоставленном ему отделом внутренних дел города Кузнецка.

Егор легко подружился с майором, ведущим дело, и как-то за пивом тот проболтался о том, что подследственным через кого-то из охраны передают записки, сигареты и анашу. Дальше все было делом техники: понаблюдав неделю за работниками следственного изолятора, Егор вычислил нужного ему человека, который после пары ударов по физиономии в темном переулке выложил, от кого, где и когда получает передачи.

Продажный мент на следующий день уволился и уехал из города в неизвестном направлении, а убийц обнаружили на одной из заброшенных дач Кузнецка через неделю — у одного из них была сломана шея, другого же так ударили головой о стену, что лопнул череп и парень сразу потерял половину мозгов, от чего, собственно говоря, не успел сильно расстроиться — смерть наступила мгновенно.

Егора долго таскали по допросам, но доказать ничего не смогли, а потому отпустили. Причастность угонщиков к убийству так же осталась недоказанной — Егор не видел, кто стрелял, поэтому им дали по четыре года за угон и отправили в места не столь отдаленные.

По ходу дела Егор постоянно общался со следователем, который стал с ним очень осторожным и больше не принимал приглашений на пиво, но начальство в известность о своей болтливости не поставил из боязни потерять должность и звание. А Егору его расположение уже и не требовалось — он давно успел подглядеть адрес одного из угонщиков и, как только был отпущен, забрал машину из ремонта и рванул к его матери в Краснодар.

Представившись его приятелем Николаем, Егор попросил передать от него при свидании сто пачек «Примы», узнал, где тот отбывает наказание, и, спросив разрешения повторять подобные передачи, отчалил в родной Воронеж.

Мама Егора нашла свой последний приют на скромном и тихом старом кладбище близ Кузнецка, Бориса его родные похоронили около Воронежа, чтобы место упокоения сына было поближе. Вопрос отмщения оставшимся двум бандитам оказался отодвинутым на время их недоступности, поэтому всю дорогу домой Егор размышлял и внутренне готовился к новой жизни.

Приехав в родной город, он уже знал, что будет делать, и сразу принялся за осуществление своих планов. Вначале он поменял квартиру. Более или менее обустроив свое новое жилище, поступил автомехаником на станцию техобслуживания.

К технике Егор относился с уважением, автомобили же всегда были его страстью, разумеется, второй после спорта, поэтому он очень быстро стал на станции техобслуживания специалистом номер один.

Коллеги уважали молодого, но не по годам рассудительного парня за его способность молча, без комментариев выслушать любого, за его спокойную, не показную доброжелательность, начальство ценило его профессиональную педантичность и работоспособность. Весной семьдесят пятого года на станции появилась новая кассирша — красивая и озорная Катенька. Никто не удивился тому, как быстро они сошлись: раза два Егор проводил Катю до дома, затем они выехали на воскресный пикник, чтобы познакомиться поближе, и через неделю подали заявление в ЗАГС.

Егор завел с Катериной разговор о своем прошлом, на что та заявила: «Свое прошлое ты прожил без меня, и оно ничего не меняет. Я знаю, что ты сидел в тюрьме, для меня это не имеет никакого значения, ты мне нужен такой, какой ты есть, какой ты сейчас…» На том они порешили и больше никогда к этому не возвращались.

Свадьбу гуляли всем коллективом станции в самом шикарном ресторане Воронежа, и свадьба получилась чисто молодежная — у Егора родителей и их гостей, понятно, не было, Катя выросла без отца, который кроме фамилии и отчества не дал ей ничего, мать же ее была настолько занята очередным мужчиной, что дажене нашла времени появиться на свадьбе дочери, что, собственно говоря, праздника никому не испортило.

Осенью, полгода спустя, Егор получил первое и единственное порицание от начальства за то, что отправил лучшего кассира станции в декрет, а среди зимы семьдесят шестого на свет появился Алексей Егорович Бесхмельницын.

Все это время Егор ни на шаг не отступал от своего плана мести: дважды в год он ездил к матери одного из оставшихся бандитов и передавал передачи «от Николая», чтобы не пропустить момент его выхода на свободу. Выполнение плана осложнялось тем, что одного из бандитов выпустили на четыре месяца раньше срока за то, что он «настучал» о подготовке побега одного из своих тюремных братьев, и найти его представлялось возможным только через оставшегося подельника.

Даже такое обстоятельство, как рождение сына, не смогло остановить этот план, и, когда подошло время, Егор сослался на необходимость на два дня отлучиться по своим делам.

Вечером он приехал на место, устроился на ночь в небольшой гостинице, попросил портье разбудить его в шесть утра, чтобы пораньше приехать к зоне и как-то подготовиться, просмотрел карту окрестностей, купленную по пути, и лег спать.

Портье оказался неаккуратным в работе, и Егор с утра немого проспал. Всю дорогу к зоне он гнал машину как сумасшедший и успел точно вовремя, если не учитывать того факта, что времени осмотреться не осталось. Когда до тяжелых металлических ворот зоны осталось метров сто, Егор увидел прямо перед ними грузного, неопрятно одетого мужика, нетерпеливо жующего потухшую папиросу. Лица убийц врезались в память Егора, и он мгновенно узнал в этом человеке одного из них.

Мужик прищурился, пытаясь разглядеть приближающуюся машину. Егор затормозил, не желая быть узнанным раньше времени. Мужик шагнул в сторону машины, и Егор подумал, что сегодня дело может остаться незавершенным. Но тут в воротах открылась дверь, и на волю вышел тот, кого и ожидал увидеть Егор.

Первый мужик забыл про машину и обернулся к освобожденному. Они пожали друг другу руки, похлопали по плечам, закурили и заговорили, не спеша удаляясь от ворот. Егор быстро просчитал, что если они дойдут до леса, то его задача усложнится — нужно было разом достать обоих, иначе если хотя бы одному удастся уйти, то найти его станет крайне затруднительно, а может быть, и вообще невозможно.

Решение пришло мгновенно. Мотор машины Егора взревел. Пыль облаком поднялась из-под колес, машина превратилась в один огромный смертоносный снаряд, ведомый ненавистью Егора, и понеслась навстречу врагам.

Бандит, ожидавший у ворот, сразу сообразил, в чем дело, и крикнул второму. Они метнулись в одну сторону, в другую и, поняв, что бежать некуда, бросились назад к воротам и забарабанили по ним кулаками, вопя, чтобы их пустили внутрь.

Расстояние между ними и Егором стремительно сокращалось. За воротами послышались шаги, но ясно было, что дверь открыть уже не успеют — возмездие приближалось гораздо быстрее, чем иллюзорная помощь из-за ворот. Встречавший подельника уголовник выхватил пистолет и успел дважды выстрелить навскидку. Одна пуля ушла в небо, другая прошла через правое плечо Егора, но это никакого значения уже не имело: послышался тяжелый удар металла о металл…

Через час Егор пришел в себя. Страшно болела голова, к тому же вокруг здорово шумело, и то, на чем он лежал, как-то странно покачивалось — возникало ощущение, будто он находится в лодке. Рядом сидел вооруженный охранник. Заметив, что Егор очнулся, он с улыбкой пояснил:

— Не волнуйся, парень, ты еще не попал в ад, просто тебя на очень старом вертолете доставляют в больницу. У тебя тяжелое сотрясение мозга и сломано несколько ребер, обломок одного из них находится в опасной близости от сердца и нужна операция. Сначала тебя починят, а уже потом будут разбираться, что ты там натворил.

Операция прошла успешно. Еще две недели Егор провалялся в больнице под неусыпным контролем родной милиции. План возмездия был полностью выполнен и бежать от кого-то куда-то смысла не имело, так что охрана, в общем-то, была излишней предосторожностью. Каждый день приходил пожилой седовласый подполковник, ведущий следствие по делу Егора, которому тот сразу рассказал все как есть и подписал необходимые бумаги и протоколы. По просьбе Егора он сообщил о случившемся Катерине, но с маленьким Алексеем на руках она не могла приехать к Егору, поэтому написала длинное письмо, которое Егору принесли перед самым судом.

«…Не важно, что у тебя там случилось, — писала она, — я точно знаю: если ты это сделал, значит, по-другому просто не мог. Не волнуйся за нас с Алешкой, у нас все будет нормально. Жаль, что не могу сейчас быть рядом с тобой, ведь тебя теперь посадят, но как только будет можно — обязательно увидимся. Люблю, жду встречи!»

Получив это письмо, он впервые за последние две недели всю ночь проспал глубоко и спокойно — до этого в снах то и дело появлялся Вещий, грозящий крючковатым пальцем: «Все, внучок, больше у тебя запаса нет!» Кроме того, спать не давало неожиданно пришедшее понимание неудовлетворенности содеянным — несмотря на то, что месть свершилась и была полновесной, душа Егора не успокоилась, боль утраты, медленно утихавшая с годами, снова давала о себе знать, воспоминания огненными вихрями то и дело проносились в сознании…

До сих пор он пребывал в твердой уверенности, что идет абсолютно верным и потому единственно возможным для себя путем, теперь же в душе поселились тяжкие сомнения: вместо успокоения в конце этого пути его встретила боль, которая его в этот путь провожала, рука об руку с ней стояла разлука с любимой женщиной и сыном, едва увидевшим свет.

Приняв во внимание все обстоятельства данного дела, суд дал Егору много времени для раздумий и разрешения этих сомнений — семь лет с содержанием в колонии строгого режима…

Последние 9 граммов

Семь лет — немалый срок, но нельзя сказать, что для Егора это время тянулось невыносимо долго. Конечно, он очень ждал момента, когда вновь сможет быть рядом с Катей и Алексеем. За все это время свидания разрешили всего три раза, дважды Катя привозила Алешку, третий раз приехать не смогла. Душа Егора радостно трепетала, когда он видел сына, и каждый раз, когда они уезжали домой, он снова и снова понимал, чего лишился, решив отомстить любой ценой.

Эти годы кардинально перевернули Егорово понимание жизни. Его воспоминания о прошлом не вызывали ничего, кроме тихой спокойной грусти, но и жалеть о былом он причин не видел — не случись всего, что было раньше, он никогда не стал бы таким, как теперь.

Наконец наступил долгожданный момент. Егору выдали его вещи, и, вдохнув полной грудью бодрящий воздух свободы, в начале марта 1983 года он оставил позади ворота колонии и отправился домой в счастливом предвкушении предстоящей встречи с семьей.

Он стоял перед дверью собственного дома с букетом роз и волновался как мальчишка. Эта нерешительность не имела права быть долгой, он медленно протянул руку и нажал кнопку звонка.

Послышались шаги, дверь открылась. На пороге стояла Катерина. Она чуточку поправилась, но былой привлекательности не утратила. Егор хотел что-то сказать, протянул цветы, но тут из глубины квартиры донесся мужской голос:

— Кать, кто там?

Она стояла, не шевелясь, не говоря ни слова, в глазах ее читался страх. Ледяной холод окутал сердце Егора, но он остался спокойным. Взглянув на свой внезапно ставший нелепым букет, Егор вздохнул и сказал:

— Ну, приглашай!

— Проходи… — чуть слышно вымолвила она и посторонилась.

Едва Егор переступил порог, в прихожей появился слегка полноватый мужчина в трико и майке.

— Кто это, Катерина? А, кажется, догадываюсь — это твой уголовник! Ты что, так ему и не написала?

— Уже неважно, написала — не написала, — прервал неловкую паузу Егор. — Если мой сын здесь, дайте мне с ним повидаться и до свиданья.

Мужчина сделал серьезное лицо. Он подошел к Егору поближе и заявил:

— Запомните: никакого сына у вас здесь нет, не было и не будет. Убирайтесь отсюда и никогда больше не приходите!

Такой несправедливости Егор вынести не мог. Ничего не сказав, он двинул Катиному сожителю в челюсть, от чего тот свалился на пол. Собираясь объяснить ему, что никто и никогда не разделит Алексея и его отца, он шагнул к этому мешку с дерьмом. Катерина неверно поняла его движение и встала между ними. Она что-то пыталась сказать, но Егор не слушал. Он грубо оттолкнул ее от себя. Пытаясь удержать равновесие, Катерина шагнула назад, за что-то зацепилась ногой, не устояла и упала, ударившись виском об угол телефонного столика. Лежавший на полу мужчина не обратил на это никакого внимания — слишком сильно был занят собственной челюстью. Егор бросился к Кате. Она лежала в неестественно неудобной позе, по-прежнему красивые голубые глаза неподвижно смотрели в потолок. Он схватил ее голову своими большими мозолистыми ладонями, кричал, умоляя подняться, и ронял запоздалые слезы, но она не вняла его мольбам…

Учитывая две предыдущие судимости, его приговорили к пятнадцати годам лишения свободы, что не вызвало у него ни малейших эмоций — все равно то, чего он так ждал, мгновенно рухнуло в никуда…

Единственным, что связывало его с миром в течение этих пятнадцати лет, прошедших как одно бесконечно долгое серое тягостное забытье, было непреодолимое желание увидеть сына, хотя он и не знал, как посмотрит ему в глаза, что скажет при встрече и что услышит в ответ. Он пытался связаться с сыном, писал письма в школу-интернат, куда определили Алексея, но ответа не получил.

Все эти мысли и воспоминания вставали перед глазами Черного, вызывая неуверенность в завтрашнем дне и рождая неуловимые, скользкие, неприятно холодящие душу своей неопределенностью предчувствия.

Этот последний день в зоне все равно как-то надо было прожить, поэтому Черный поднялся с нар, встряхнул отяжелевшей головой и вышел из камеры.

На следующее утро он поднялся рано и после нестерпимо долгого ожидания наконец услышал заветную команду: «Заключенный 3381, с вещами — на выход!»

Пройдя все необходимые тюремные процедуры, он переоделся и шагнул за ворота. Калитка лязгнула за его спиной, и тут он увидел в двадцати шагах перед собой высокого, крепкого и странно знакомого парня. Егор сразу понял причину этого странного чувства — Алексей представлял собой несколько более худощавую копию своего отца. Егор на мгновение замер от неожиданности.

— Прощай, отец! — это было все, что сказал сын. В руке его блеснул ствол пистолета и раздался выстрел.

Последняя точка была поставлена твердой рукой — пуля вошла точно меж бровей, четкая линия отделила жизнь Егора Бесхмельницына от его рухнувшего на землю тела.

Всю эту картину безучастно наблюдал парящий в небе молодой сокол. Услышав эхо выстрела, он еще раз взглянул вниз, увидел там маленькие неподвижные фигурки двух таких разных и в то же время в чем-то удивительно похожих людей и взмыл еще выше.

INFO

9 (309)

2004

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Александр ШАХГЕЛДЯН,

Николай ПАНИН

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Верстка

Вячеслав КОЗЫРЕВ

Адрес редакции

127015, Москва,

ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефон редакции 285-4706

Телефоны для размещения рекламы 285-4706; 285-39-27

Служба распространения 285-59-01; 285-66-87;

E-mail

iskatel@orc.ru mir-iskatel@mtu.ru

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 28. 07. 2004. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 10,08. Тираж 11 000 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 44178

Отпечатано с готовых диапозитивов

в ОАО «Молодая гвардия»

127994, г Москва, ул Сущевская, д 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

Без дьявола Бог — никто (лат.).

(обратно)

Оглавление

Содержание:

Владимир ЖУКОВ КРЫШ

Александр ЮДИН АПОКАЛИПСИС ОТМЕНЯЕТСЯ

Сергей БОРИСОВ КРОВАВАЯ КУПЕЛЬ ГРАФИНИ БАТОРИ

Александр КОПЫРИН СБЕСИЛИСЬ

Юрий КАТКОВ ЧЕРНАЯ СУДЬБА

INFO

*** Примечания ***