Экономист на диване. Экономическая наука и повседневная жизнь (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Экономист на диване. Экономическая наука и повседневная жизнь Стивен Ландсбург

М.: Издательство Института Гайдара, 2016 г.



Институт экономической политики имени Егора Тимуровича Гайдара — крупнейший российский научно-исследовательский и учебно-методический центр.

Институт экономической политики был учрежден Академией народного хозяйства в 1990 году. С 1992 по 2009 год был известен как Институт экономики переходного периода, бессменным руководителем которого был Е. Т. Гайдар.

В 2010 году по инициативе коллектива в соответствии с Указом Президента РФ от 14 мая 2010 г. № 601 институт вернулся к исходному наименованию и ему было присвоено имя Е. Т. Гайдара.

Издательство Института Гайдара основано в 2010 году. Задачей издательства является публикация отечественных и зарубежных исследований в области экономических, социальных и гуманитарных наук, трудов классиков и современников.



The Armchair Economist: Economics and Everyday Life

Copyright © 1993 by Steven Е. Landsburg

Originally published by Free Press, a division of Simon & Schuster Inc. © Издательство Института Гайдара, 2012


Введение

В ноябре 1974 года, вскоре после моего прибытия в Чикагский университет с целью приступить к занятиям в аспирантуре, Wall Street Journal опубликовал перечень «Способы озадачить экономиста». Он был составлен человеком по имени Джон Трейси МакГрат, поднявшим ряд ошеломительно простых вопросов из повседневной жизни, на которые, как он считал, не смогли бы ответить экономисты: почему пачка сигарет, купленная в автомате, стоит дороже пачки сигарет, купленной у продавца в магазине? Почему на ипподромах ставки делаются с интервалом не менее 20 центов? Почему апельсиновая содовая стоит в четыре раза дороже бензина?

В тот вечер во время ужина мы с друзьями — все выпускники-первогодки — потешались насчет МакГрата. С нашим тогдашним поверхностным знанием экономики все его вопросы казались невероятно легкими.

Сегодня, имея за плечами почти двадцать лет дополнительных знаний, я считаю все вопросы МакГрата одновременно и увлекательными, и трудными. Припоминаю, что ответы, так легко пришедшие за ужином нам на ум, содержали в себе не более чем отказ воспринять эти вопросы серьезно. Думаю, что мы развенчали их большую часть фразой «баланс спроса и предложения», как если бы это что-то означало. Что бы мы ни думали, что это значило, мы были уверены: именно об этом говорит экономическая наука.

Вот что я думаю теперь о том, чем занимается экономика. Во-первых, она наблюдает мир с подлинным любопытством и признанием того, что он полон загадок. Во-вторых, она пытается решить эти загадки способами, соответствующими общему предположению о том, что человеческое поведение, как правило, направлено на достижение некой цели. Иногда сами загадки — как у МакГрата — трудноразрешимы, поэтому мы практику-емся в попытках решить подобные загадки вымышленных миров, которые изобретаем и называем их моделями. Если цель заключается в том, чтобы понять, почему апельсиновая содовая дороже бензина, для начала можно представить себе такой мир, где единственными вещами, покупаемыми кем-либо, являются апельсиновая содовая и бензин. Если же цель состоит в том, чтобы понять, почему некоторые люди хотят запретить силиконовые имплантанты для груди, можно было бы подумать о мире, где мужчины выбирают себе брачных партнеров, исключительно исходя из размера их груди.

Мы размышляем о моделях не потому, что они реалистичны, а потому, что размышление о моделях — хорошая разминка перед тем, чтобы всерьез задуматься о мире, в котором мы живем. Цель всегда одна: понять наш собственный мир. Первым шагом к пониманию — и шагом, который мы еще не сделали, когда поступили в аспирантуру, —является признание того, что мир не всегда прост для понимания.

Эта книга — сборник эссе о том, как думают экономисты. Она о тех вещах, что мы считаем загадочными, о том, почему мы считаем их загадочными и как мы пытаемся их понять. В ней описаны некоторые загадки, которые, думается, уже решены, и другие, на которые еще нет ответа. Есть много веских причин для изучения экономики, но та, которой я постарался уделить особое внимание в этой книге, заключается в том, что экономика —орудие разрешения загадок, а решение загадок — забавная штука. На протяжении последних десяти лет я пользуюсь роскошной привилегией каждый день обедать вместе с выдающейся группой детективов-экономистов, которые не перестают вдохновлять меня своей проницательностью, необычностью и способностью удивляться. Почти ежедневно кто-нибудь из них приходит на обед с новой загадкой, требующей решения, предлагается с десяток блестящих и оригинальных решений, а в ответ выдвигается десяток разгромных возражений на них, попутно опровергаемых. Мы делаем это из чистого удовольствия.

В значительной степени эта книга представляет собой хронику того, чему я научился во время обедов. Уверен, что некоторые из высказанных в ней идей были моими, но уже не скажу наверняка, какие именно. Многому другому я научился у Марка Билса, Джона Бойда, Лорен Фейнстоун, Марвина Гудфренда, Брюса Хансена, Ханана Джэкоби, Джима Кана, Кена МакЛафлина, Алана Стокмана и других, кто приходил и уходил за эти годы. Посвящаю эту книгу обеденной группе с глубокой благодарностью за то, что брали меня с собой покататься на «американских горках».

Книга посвящается также Бонни Буономо — директору ресторана, создавшему совершенную атмосферу для благоденствия нашей группы, и кофейне Тиволи в Рочестере, которая, вопреки законам экономики, позволяла мне сидеть в ней дни напролет по цене одной чашки кофе, покуда я писал книгу набело.

Примечание

Эта книга позволяет понять, как выглядит мир глазами экономистов. В большинстве случаев главы можно читать в любом порядке. Некоторые главы ссылаются на идеи, высказанные в предыдущих главах, но эти отсылки не оказывают никакого существенного влияния на ход повествования.

Изложенные в этой книге идеи призваны дать беспристрастную картину того, как мыслят экономисты, принадлежащие к магистральному направлению экономической науки. Разумеется, возможны разногласия относительно частностей, и отдельные экономисты наверняка не согласятся с некоторыми сказанными мною вещами. Но я считаю, что большинство экономистов, ознакомившихся с этой книгой, согласятся, что в ней достоверно отражены их общие взгляды.

Наблюдательные читатели увидят, что экономический подход в этой книге применяется, прилагаясь к огромному множеству форм человеческого (а иногда и нечеловеческого) поведения. Они заметят также, что, когда возникают вопросы относительно применимости экономических принципов, автор всегда, рискуя ошибиться, делает ставку именно на них. Я полагаю, что законы экономики универсальны; им безразлична расовая или гендерная принадлежность. Поэтому я уверен, что ни один внимательный читатель не перепутает постоянно повторяющиеся у меня общие местоимения «он», «ему», и «его» с местоимениями исключительно мужского рода с тем же правописанием-и произношением.

Часть I. Что такое жизнь

Глава 1. Сила стимулов: как ремни безопасности убивают

Большая часть экономической науки может быть изложена в четырех словах: «Люди реагируют на стимулы». Остальное — комментарии.

Выражение «люди реагируют на стимулы» звучит достаточно безобидно, и почти каждый допускает его достоверность в качестве общего принципа. Что отличает экономиста, так это его серьезное отношение к этому принципу в любых обстоятельствах. Припоминаю конец 1970-х, когда нужно было ждать полчаса, чтобы купить канистру бензина по регулируемой государством цене. Практически все экономисты были согласны, что если позволить ценам свободно расти, люди станут покупать меньше бензина. Многие неэкономисты считали иначе. Экономисты были правы: как только контроль над ценами отменили, очереди исчезли.

Вера экономиста в силу стимулов служит ему хорошую службу, и он доверяет ей, как проводнику на незнакомой территории. В 1965 году Ральф Нейдер опубликовал книгу «Опасные при любой скорости», призывая обратить внимание на различные элементы дизайна, сделавшие автомобили более опасными, чем необходимо. Федеральное правительство вскоре откликнулось изданием широкого спектра законодательных актов в области безопасности автомобилей, предписывая обязательное использование ремней безопасности, мягких панелей, складывающихся рулевых колонок, двухконтурных тормозных систем и прочных лобовых стекол. Еще до того момента, как правила вступили в силу, любой экономист мог предсказать одно из последствий этого: количество автомобильных аварий увеличилось. Причина в том, что угроза погибнуть в результате аварии является мощным стимулом для аккуратного вождения. Но водитель с ремнем безопасности и мягкой приборной панелью сталкивается с меньшей угрозой. Так как люди реагируют на стимулы, водители становятся менее осторожными. Результатом является большее число аварий.

Применяемый мною принцип в точности такой же, что использовался при предсказании исчезновения очередей за бензином. Когда цена на бензин низкая, люди предпочитают покупать больше бензина. Когда цена аварий (например, вероятность погибнуть или ожидаемый счет на медицинские услуги) низкая, люди предпочитают иметь больше аварий.

Можно возразить, что аварии, в отличие от бензина, ни в коем случае не являются тем «благом», которое когда-либо хотели бы приобрести себе люди. Но скорость и неосторожность представляют собой блага в том смысле, что люди, похоже, хотят их. Выбор более быстрого или бездумного вождения равноценен выбору большего количества аварий, по крайней мере, в вероятностном смысле.

Остается интересный вопрос. Насколько велик данный эффект? Сколько дополнительных аварий было вызвано правилами безопасности 1960-х годов? Вот поразительный способ формулировки вопроса: правила нацелены на сокращение количества смертельных исходов среди водителей, облегчая им выживание в аварии. В то же время правила ведут к увеличению количества смертельных исходов среди водителей, поощряя их безоглядное поведение за рулем. Какой эффект является большим? И каков же чистый эффект правил: снижение или рост количества смертельных исходов среди водителей?

На этот вопрос нельзя ответить с позиций чистой логики. Необходимо взглянуть на действительные цифры. В середине 1970-х годов Сэм Пельцман из Чикагского университета именно это и сделал. Им было выявлено, что эти два эффекта примерно равны и потому нейтрализуют друг друга. Имело место больше аварий и меньше смертельных исходов среди водителей в каждой такой аварии, но общее количество водительских смертей осталось по существу неизменным. Интересным побочным эффектом, похоже, стал рост смертей среди пешеходов; в конце концов пешеходы не никак не выигрывают от мягких приборных панелей.

Я обнаружил, что, если я рассказываю о полученных Пельцманом результатах неэкономистам, они не могут поверить в вероятность того, что люди управляли бы автомобилями менее осторожно лишь из-за большей безопасности их машин. У экономистов же, наученных уважать принцип, согласно которому люди реагируют на стимулы, такой проблемы нет.

Если трудно поверить в то, что люди управляют автомобилями не так осторожно, когда их автомобили более безопасны, подумайте о том, что люди управляют более осторожно, если их машины менее безопасны. Конечно, это всего лишь иной способ озвучивания одной и той же вещи, но почему-то людям так в это легче поверить. Разве вы не будете вести автомобиль аккуратнее, если в нем не будет ремней безопасности? Возведя это наблюдение в крайность, Армен Алчиан из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе предложил способ значительного снижения аварийности: потребовать, чтобы в каждом автомобиле на рулевом колесе было установлено копье, направленное прямо в сердце водителя. Алчиан уверенно предсказывает, что в таком случае водители станут соблюдать дистанцию.

Не имеет смысла безрассудно идти на больший риск, если у вас установлена мягкая приборная панель. Лихачество при вождении имеет свои издержки, но у него есть и свои выгоды. Вы добираетесь, куда вам надо, быстрее, а также зачастую можете получить большее удовольствие от вождения. «Лихачество» принимает много форм: это может означать создание опасных ситуаций, но также может позволить вам помечтать или временно отвлечься от дороги, чтобы поискать магнитофонную кассету. Любая подобная деятельность, возможно, сделает ваше путешествие более приятным и, возможно, стоит небольшого увеличения риска аварии.

Подчас люди склонны отвечать, что ничто или, по крайней мере, ни одна из перечисленных мною вещей не стоит хоть какого-то риска смерти. Экономисты считают это возражение особенно несостоятельным, потому что ни те, кто выдвигают его, ни кто-либо еще, на самом деле в это не верят. Все люди смертельно рискуют каждый день за относительно пустячное вознаграждение. Поездка в киоск за газетой подвергает определенному риску, которого можно бы избежать, оставшись дома, но люди по-прежнему ездят за газетами. Нет нужды задаваться вопросом, стоят ли маленькие радости хоть какого-то риска; ответ очевиден — да. Правильней спросить, какого риска стоят эти маленькие радости? Вполне рационально прозвучит: «Я готов искать кассету во время движения, если это приводит к одной миллионной вероятности смерти, но не к одной тысячной». Именно поэтому большинство предпочитает искать кассеты на скорости 25 миль в час, а не 70. Пельцман установил, что поведение за рулем на удивление чувствительно к изменениям в среде, окружающей водителя. Одним водителям это позволяет воздействовать на поведение других. Примером этого являются распространенные наклейки «В машине ребенок». Эти знаки сигнализируют другим водителям, чтобы они были предельно осторожны. Знаю таких водителей, которые считают подобные знаки оскорбительными, так как они намекают, что водители уже не ведут машину с максимально возможной аккуратностью. Экономисты воспримут такое отношение без сочувствия, зная, что никто и никогда не ездит на автомобиле с предельно возможной осторожностью (всегда ли у вас установлены новые тормоза перед каждой поездкой за продуктами?) и что бдительность большинства водителей заметно меняется в зависимости от окружающей ситуации. Практически все водители были бы глубоко подавлены, причинив травмы пассажирам другого автомобиля; и многие водители особенно сильно горевали бы, если бы в этом другом автомобиле находился ребенок. Эта группа будет вести осторожнее, будучи предупрежденной о том, что в машине едет ребенок, и только обрадуется, что такой знак взывает к их внимательности.

В частности это наводит на мысль об интересном исследовательском проекте. Экономическая наука подсказывает, что многие водители ведут себя более осторожно, видя на автомобиле наклейку «В машине ребенок». Данный проект нацелен на то, чтобы выявить, насколько осторожнее становятся водители, видя ДТП с участием автомобилей, оснащенных такими знаками и без них. К сожалению, количество ДТП может ввести в заблуждение, по крайней мере, по трем причинам. Во-первых, те родители, которые устанавливают в автомобиле знак, вероятно, необычайно осторожны; они реже попадают в аварии просто потому, что они сами по себе крайне осторожные водители, независимо от того воздействия, которое оказывают их знаки на других водителей. Во-вторых, родители, которые наклеивают на стекло знак «В машине ребенок», понимают, что знак призван предостерегать других, а потому могут позволить себе быть менее бдительными. Как правило, это приводит их к большему количеству аварий и, по меньшей мере, частично нивелирует воздействие более осторожного вождения со стороны других водителей. В-третьих, если знак «В машине ребенок» действительно работает, то ничто не сможет помешать бездетным парам установить такой же знак и в своей машине. Если водители осведомлены о подобном распространенном обмане, то они склонны будут подавлять свои естественные реакции.

Это означает, что сырые статистические данные по авариям не могут раскрыть, как водители реагируют на знак «В машине ребенок». Проблема в том, чтобы найти хорошую статистическую методику, позволяющую внести все необходимые корректировки. Я не собираюсь заниматься здесь решением данной проблемы, но привожу ее в качестве примера типичного затруднения, возникающего в эмпирическом экономическом исследовании. Многие научно-исследовательские проекты в экономике вращаются вокруг творческого решения именно таких трудностей.

После такого небольшого экскурса в проблемы эмпирического исследования вернемся к главной теме: силе стимулов. Расчет на эту силу — вторая натура экономиста. Поможет ли изобретение более качественной техники контроля над рождаемостью сократить количество нежелательных беременностей? Необязательно: изобретение снижает «цену» полового акта (нежелательные беременности являются составляющей этой цены) и тем самым побуждает людей заниматься этим еще больше. Процент сексуальных контактов, приводящих к беременности, снижается, количество сексуальных контактов возрастает, а количество нежелательных беременностей либо увеличивается, либо снижается. Снизит ли использование энергоэффективных автомобилей количество расходуемого нами бензина? Необязательно: энергоэффективный автомобиль снижает цену езды, и люди предпочтут ездить больше. Курение сигарет с низким содержанием смол может привести к более высокому количеству заболеваний раком легких. Употребление низкокалорийных искусственных жиров может привести к увеличению среднего веса американцев.

Уголовное право является важнейшей областью для понимания того, как люди реагируют на стимулы. До какой степени суровые наказания сдерживают преступную деятельность? Особый интерес представляет проблема смертной казни. Сдерживающий эффект смертной казни тщательно исследовался бесчисленными государственными комиссиями и учеными. Часто их исследования ограничивались изучением показателей числа убийств в штатах, где применялась смертная казнь, и в штатах, где она была запрещена. Как правило, экономисты резко критически относятся к такого рода исследованиям, поскольку в этом случае не учитываются иные важные факторы, помогающие определить смертность в результате убийств. (Часто они даже не учитывают, насколько строго применяется смертная казнь, хотя этот показатель существенно варьируется в разных штатах). С другой стороны, уточненные статистические методики, известные под общим названием эконометрики, предназначены именно для измерения силы воздействия стимулов, что делает естественным применение эконометрики в изучении влияния смертной казни. Пионером в этой области был профессор Айзек Эрлих из Университета Буффало, чья работа была опубликована в 1975 году. Проведенный им сложный анализ привел к поразительному выводу: в среднем в Америке в 1960-х годах каждая приведенная в исполнение смертная казнь предотвратила примерно восемь убийств.

Сами методы Эрлиха резко критиковались другими экономистами, но не исключено, что из этого можно извлечь немало уроков. Большая часть критики затрагивает эзотерические вопросы статистической методики. Подобные вопросы очень важны. Но профессиональные экономисты в целом согласны с тем, что тот вид эмпирического исследования, которое было проведено Эрлихом, позволяет выявить важные истины, касающиеся влияния смертной казни.

В 1983 году профессором Эдвардом Лернером из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе была опубликована занимательная статья под названием «Уберем „кон“ из эконометрики», где автор предостерегал, что предрассудки исследователя могут существенно повлиять на результаты исследования. В качестве примера Лернер использовал смертную казнь. Он показал, как -простое эконометрическое тестирование со встроенным смещением в пользу смертной казни смогло продемонстрировать, что каждая казнь предотвращает более тринадцати убийств. То же тестирование со встроенным смещением против смертной казни показало, что каждая казнь на самом деле вызывает целых три дополнительных убийства. Однако, если не заходить так далеко в сторону встраивания смещения против смертной казни, большинство эконометрических исследований раскрывает существенный сдерживающий эффект смертной казни. Убийцы реагируют на стимулы.

Как такое возможно? Число убийств, совершенных в состоянии аффекта или действий в помраченном состоянии рассудка, не так велико? Возможно, что так. Но есть два ответа на это возражение. Во-первых, результаты Эрлиха указывают, что каждая смерная казнь предотвращает восемь убийств; но не указано, какие восемь убийств предотвращены конкретно. Покуда некоторые убийцы могут быть удержаны, высшая мера наказания может являться сдерживающим фактором убийства. Второй ответ состоит в следующем: почему мы должны ожидать, что люди, совершающие убийство в состоянии аффекта, не среагируют на стимулы? Можно представить себе человека, который ненавидит свою жену столь сильно, что в обычных обстоятельствах разделается с ней, считая, что его шансы избежать наказания составляют 90%. Возможно, в момент ярости он становится столь одержимым, что убивает ее, даже если его шансы избежать казни составляют всего 20%. Но даже в момент ярости, это имеет очень большое значение, каковы, по его мнению, шансы избежать казни — 15% или 25%?

(Можно предложить и третий ответ. Эрлих не с потолка взял цифру восемь; он пришел к ней путем сложного анализа данных. Скептицизм прекрасен, но серьезный скептик обязан проводить исследования без предубеждений и четко видеть, какой из шагов в аргументации кажется ему подозрительным).

Очевидно, что люди в значительной мере реагируют на стимулы даже в ситуациях, когда обычно невозможно себе представить, что наше поведение может быть рациональным. Судя по всему, психологи обнаружили экспериментальным путем, что когда вы неожиданно даете человеку чашку горячего кофе, он обычно роняет ее, если воспринимает как недорогую, но способен удержать ее, если считает ее ценной.

Действительно, реакция на стимулы может быть врожденной, как и любое другое инстинктивное поведение. В серии экспериментов, проведенных в Техасском университете сельского хозяйства и машиностроения, исследователи позволили крысам и голубям «покупать» себе различные типы пищи и напитков путем нажатия на разные рычаги. Каждый предмет имеет свою цену, например, после трехкратного нажатия рычага выдается шипучка из корнеплодов, а после десятикратного — кусочек сыра. Животным предоставлены «доходы», равные определенному количеству нажатий на рычаги в день, и после того, как доход истрачен, рычаги не срабатывают. В некоторых вариантах этих экспериментов животные способны зарабатывать дополнительный доход путем выполнения различных заданий. Они зарабатывают дополнительное нажатие рычага по фиксированной ставке «заработной платы» за каждую выполняемую ими задачу.

Исследователи обнаружили, что крысы и голуби адекватно реагируют на изменения цен, изменения в доходах, а также изменения в ставках «заработной платы». Когда цена на шипучку из корнеплодов повышается, они покупают ее меньше. Когда ставки «заработной платы» увеличиваются, они работают больше до тех пор, пока их доходы не становятся очень высокими, и в этом случае предпочитают больше наслаждаться праздной жизнью. Это именно те реакции, которых экономисты ожидают и которые они наблюдают у людей.

Стимулы имеют значение. Литература по экономике содержит десятки тысяч эмпирических исследований, подтверждающих достоверность данного тезиса, и ни одного, которое убедительно его бы опровергало. Экономисты постоянно проводят проверку этого тезиса (возможно, втайне надеясь прославиться, опровергнув его первыми) и бесконечно расширяют область его применения. Хотя мы привыкли думать только о реакции покупателей на цену мяса, сейчас мы думаем о реакции водителей на ремни безопасности, убийц — на смертную казнь, а крыс и голубей — на «заработную плату», доходы и изменения цен. Экономисты изучали, по какому принципу люди выбирают себе брачных партнеров, размер семьи, и степень религиозности, и участие в каннибализме. (Эта тенденция зашла настолько далеко, что в Journal of Political Economy опубликовали сатирическую статью об экономическом анализе чистки зубов, в которой «предсказали», что ровно половину всего времени бодрствования люди тратят на чистку зубов. «Никакая социологическая модель, — хвастливо заявлял автор, — не может дать такого точного заключения»). Несмотря на все вариации, одна тема остается неизменной: стимулы имеют значение.

Глава 2. Рациональные загадки: почему на концертах U2 всегда аншлаг

Экономика начинается с предположения, что поведение человека рационально. Конечно, данное предположение не всегда соответствует истинному положению дел; большинство из нас может вспомнить об исключениях среди своих ближайших родственников.

Но буквальная истинность предположений никогда не является необходимым условием научного исследования. Спросите физика, сколько времени будет лететь к земле шар для боулинга, когда роняешь его с крыши дома. Он с радостью предположит, что ваш дом расположен в вакууме, а затем примется вычислять правильный ответ. Попросите инженера предсказать траекторию движения бильярдного шара, по которому ударили под определенным углом. Он предположит, что не существует такой вещи, как трение, и точность его предсказания не предоставит ему никаких причин для сожаления. Попросите экономиста предсказать последствия роста налога на бензин. Он предположит, что все люди рациональны, и ответит на ваш вопрос очень четко.

Предположения проверяются не их буквальной истинностью, а качеством их выводов. С точки зрения этого требования у рациональности имеется весьма хороший послужной список. Это означает, что люди реагируют на стимулы, и существует немало веских свидетельств в пользу этого. Это означает, что люди готовы будут заплатить больше за коробку хлопьев в 26 унций, чем за 11-унцевую упаковку, что высококвалифицированные работники, как правило, зарабатывают больше, чем их неквалифицированные коллеги, что люди, которые любят жизнь, не станут прыгать с моста «Золотые ворота», и что голодные дети будут плакать, заявляя тем самым о своих потребностях. Все эти вещи, как правило, верны.

Когда мы предполагаем, что люди рациональны, мы категорически не допускаем и мысли о каких-либо их предпочтениях. De gustibus non est disputandum — о вкусах не спорят — один из лозунгов экономиста. Существует же ужасная популяция иных образованных взрослых людей, предпочитающих поэзию Рода МакКуина поэзии Уильяма Батлера Йейтса. Мы же не провозглашаем их из-за этого иррациональными. Некоторые любители МакКуина могут приобрести томик Йейтса, не намереваясь читать его, а лишь из-за того, что книга хорошо смотрится на журнальном столике или производит впечатление на их более искушенных друзей. И все же мы еще не провозглашаем их иррациональными. Когда мы утверждаем, что люди рациональны, мы утверждаем только одно: что, по большому счету, человек, которому хочется читать стихи Рода МакКуина, которого не волнует, как его книги выглядят на столике, который не испытывает желания обманывать своих друзей в вопросах собственных литературных пристрастий и у которого нет никаких иных оснований покупать собрание сочинений Йейтса, не пойдет покупать собрание сочинений Йейтса. И в большинстве случаев это верно.

Точно так же, когда человек отдает доллар за лотерейный билет, который дает ему один шанс из десяти миллионов выиграть 5 миллионов долларов, мы не видим никаких свидетельств его иррациональности. Мы также не видим иррациональности и в его брате-близнеце, который решает не играть в лотерею. Люди по-разному относятся к риску, а их поведение, соответственно, отличается. Но если игрок в лотерею хочет выиграть 5 миллионов долларов вместо 8 миллионов в другой лотерее с теми же самыми шансами, но с лучшими призами, то мы назовем его иррациональным. Мы ожидаем, что такое поведение будет встречаться редко.

Тем не менее многое в поведении человека представляется, совершенно очевидно, иррациональным. Когда знаменитость рекомендует какой-то продукт, продажи увеличиваются, даже хотя такая реклама не несет в себе никакой информации о качестве товара. Места на рок-концерты предсказуемо оказываются распроданными за несколько недель до концерта, и билеты будут раскупать, даже если устроители концертов поднимут цены, но они их не поднимают. После землетрясения наблюдается рост продаж страховок на случай землетрясения, хотя вероятность будущего землетрясения остается той же, что и раньше. Люди тратят свое время на то, чтобы проголосовать на президентских выборах, несмотря на отсутствие сколь-либо заметной вероятности того, что один голос повлияет на результат выборов.

Как мы должны реагировать на подобные явления? Одним из вероятных и в высшей степени разумных ответов было бы заявление: «Что ж, люди часто рациональны, но не всегда. Экономика применима к определенному поведению, но не ко всему. Эти примеры — исключения».

Другой возможный ответ упорно придерживается предположения о том, что все люди всегда рациональны, и настаивает на поиске рациональных объяснений, какими бы они ни были диковинными, для всех видов этого внешне иррационального поведения. Мы выбираем второй путь. Почему?

Представьте себе физика, хорошо разбирающегося в законах тяготения, которые, по его мнению, исключительно близки к абсолютной истине. Однажды он неожиданно сталкивается со своим первым в жизни воздушным шаром, заполненным гелием, —вопиющим вызовом тем законам, что он так хорошо знает. Перед ним — два пути: он может сказать: «Что ж, законы тяготения, как правило, истинны, но не всегда; вот это —как раз одно из исключений». Либо он может сказать: «Посмотрим, нет ли способа объяснить это странное явление, не отказываясь от основных принципов моей науки». Если он выбирает последнее и если он достаточно умен, то в конце концов он обнаружит свойства объектов, которые легче воздуха, и признает, что их поведение прекрасно согласуется с существующими теориями тяготения. В ходе этого он не только узнает о наполненных гелием воздушных шарах, но также придет к более глубокому пониманию того, как работает сила тяготения.

Вполне возможно, что исключения из законов тяготения действительно существуют, и однажды наш физик столкнется с одним из них. Если он настаивает на поиске удачного объяснения, не отказываясь от своих теорий, то обречен на неудачу. Если таких неудачных попыток достаточно много, то в конечном счете появятся новые теории, которые заменят существующие. Тем не менее разумно, по крайней мере, для начала посмотреть, а не согласуются ли удивительные факты с существующими теориями. Такая попытка сама по себе — хорошая разминка для ума ученого и порой бывает удивительно успешной. Более того, если мы слишком быстро отказываемся от своих самых успешных теорий, то вскоре останемся вообще ни с чем.

Так, экономисты тратят много времени на споры друг с другом в попытках найти рациональные объяснения, казалось бы, иррациональному поведению. Когда двое или более экономистов встречаются на обеде, вероятность того, что будет обсуждаться одна из подобных загадок, весьма высока. Мне довелось бывать на бесчисленном множестве таких обедов, и у меня в запасе несколько примеров, которыми я хотел бы поделиться.

Места на рок-концерты с участием звезд в качестве главной приманки оказываются распроданными задолго до самого концерта. Всем знакомы новостные репортажи, показывающие ночующих на улице подростков, порой в течение многих дней, в очереди за билетом на концерт. Если устроитель поднимет цену на билеты, очереди, может, и станут меньше, но нет никаких сомнений в том, что на концерты по-прежнему будет аншлаг. Так почему бы ему и не поднять цену?

За последние пятнадцать лет мне пришлось принимать участие, наверное, десятках в двух горячих спорах о том, как решить этот вопрос. Наиболее распространенное предположение, что длинные очереди, освещаемые в вечерних новостях, представляют собой некую разновидность бесплатной рекламы, а постоянный показ публике группы продлевает ее популярность. Устроители не хотят приносить в жертву долгосрочную значимость такой популяризации ради кратковременных преимуществ, которые дает повышение цен. Лично мне такое объяснение не кажется убедительным. На мой взгляд, тот факт, что вы продали все билеты в концертный зал по цене 100 долларов за штуку, сам по себе тоже может служить хорошей рекламой. Почему же длинные очереди должны быть лучшей рекламой концерта, чем высокие цены?

Тем не менее до самого последнего времени я не слышал лучшего возможного объяснения. В прошлом году, наконец, услыхал. Его предложил мой друг Кен МакЛафлин, и заключается оно в следующем: зрители-подростки, как правило, следуют моде, покупая концертные записи, футболки и прочую атрибутику. Взрослые так не поступают. Поэтому устроители концертов заинтересованы в подростковой аудитории. Чтобы привлечь подростковую аудиторию, достаточно установить низкие цены на билеты, и вы увидите, как будут расти очереди за ними; взрослые люди не станут разбивать лагерь на ночь ради того, чтобы увидеть U2.

Эта гипотеза кажется мне убедительной и предлагает рациональное объяснение поведения устроителей концертов. Но думаю, что, к сожалению, это не объясняет других подобных явлений: билеты на популярные бродвейские представления, похоже, предсказуемо распродаются без взвинчивания цен, как и билеты на блокбастеры в первую пару недель проката[1]. Может быть, здесь работает какой-то вариант той же истории? Не знаю.

Нахождение таких теорий, как теория МакЛафлина, — одна из целей той игры, в которую мы играем. Существует и другая цель. Неписаные правила гласят, что теория должна сопровождаться нетривиальным предположением. В принципе, этим предположением можно пользоваться для проверки теории. В данном случае мы прогнозируем низкие цены на билеты и длинные очереди к исполнителям, которые продают массу концертных записей и футболок; и высокие цены, и короткие очереди для тех, кто этого не делает. Не знаю, подтверждается ли это предположение, но мне бы очень хотелось узнать.

Следующая моя загадка касается одобрительных отзывов о продукте. Нетрудно понять, почему людей могут более привлекать фильмы, о которых хорошо отозвались Сискел и Эберт, ведь их карьера зависит от признания достоверности их высказываний. Это объясняет, почему их комментарии часто используются в рекламе.

Но также часто можно видеть, как продукты получают хорошие отзывы от знаменитостей, которые не обладают для этого никакими специальными знаниями и которым явно платят за их публичные заявления. Известные актрисы рекомендуют фитнес-клубы; бывшие политики — чемоданы; в штате Массачусетс не так давно экономист, получивший Нобелевскую премию, нахваливал автомобильные шины. Люди реагируют на эту рекламу, и продажи растут.

Какая польза может быть в знании того, что производитель вашей дорожной сумки выплатил какой-то известной личности шестизначный гонорар за съемку в рекламном ролике? Разве рационально выбирать себе чемодан, основываясь на этом?

Позволю себе ответить. Существует множество различных производителей чемоданов, и они используют различные формулы для достижения успеха. Одни хотят сорвать куш, выпуская дешевый продукт в надежде покинуть рынок, как только о низком качестве их продукции станет широко известно. Другие преследуют долгосрочную стратегию: производить качественные товары, позволить рынку узнать о них, а затем пожинать последующие награды. Те, кто относится к последней группе, хотят быть уверенными, что потребитель имеет представление о них.

Одним из способов достижения этой цели является публичное размещение фирмой облигаций, которое гарантирует, что она будет существовать и дальше: она помещает на банковский счет сумму в 500,000 долларов и может снимать с него 100,000 долларов в год в течение пяти лет; но если фирма становится банкротом, владельцы теряют эти облигации. Только высококачественные фирмы будут готовы разместить подобные облигации. Рациональный потребитель предпочел бы быть постоянным клиентом таких фирм.

Наем знаменитости для рекламы продукции похож на размещение облигаций. Фирма осуществляет значительные инвестиции в самом начале и затем в течение длительного времени получает прибыли. Фирма, которая намеревается исчезнуть в течение года, не станет делать таких вложений. Когда я вижу какую-то знаменитость, рекламирующую товар, то понимаю, что фирма обладает достаточной уверенностью в качестве своей продукции и некоторое время не исчезнет из виду.

Эта теория также дает проверяемое предсказание: одобрительные отзывы знаменитости чаще будут встречаться для товаров, качество которых очевидно не сразу. Тем же можно объяснить, почему в банковских зданиях, как правило, имеются мраморные полы и греческие колонны, особенно в тех, что были построены до принятия закона о страховании вкладов. Представьте себе мошенника, перемещающегося из города в город, создающего там банки и скрывающегося с деньгами спустя несколько месяцев. В отличие от Wells Fargo Company, которая планирует и дальше заниматься своим делом, он не может позволить себе строить великолепное здание в каждом месте, куда приезжает. При прочих равных условиях рациональные обыватели выбирают банк, размещенный в более красивом здании, а рациональная компания Wells Fargo инвестирует средства в пышную демонстрацию своего постоянства.

Это объясняет, почему банки имеют более причудливую архитектуру, чем продуктовые магазины. Гораздо важнее знать, что на следующей неделе ваш банкир все еще будет находиться в том же здании, нежели будет ли работать на прежнем месте ваш бакалейщик.


Старый излюбленный пример: почему так много вещей продается за 2,99 доллара и так мало за 3,00 доллара? Велик соблазн связать это явление с легкой формой иррациональности, когда потребители замечают только первую цифру цены и начинают думать, что 2,99 доллара — это «около 2,00 долларов» вместо «около 3,00 долларов». На самом деле это объяснение кажется настолько очевидным, что даже многие экономисты верят в него. И насколько мне известно, они могут быть правы. Возможно, когда-нибудь тщательный анализ такого поведения создаст основу для видоизмененной экономической теории, в которой люди определенным систематическим образом могут отступать от рациональности. Но прежде чем отказываться от основы всех наших знаний, было бы полезно рассмотреть альтернативные варианты.

Между прочим, существует, по крайней мере, одна интригующая альтернатива. Эффект цены в «99 центов», похоже, впервые стал распространяться в XX веке, вскоре после изобретения кассового аппарата. Кассовый аппарат явился замечательной инновацией; на нем можно было не только выполнять несложные арифметические действия, но и вести учет записей по каждой продаже. Это важно, если вы считаете, что сотрудники могут у вас воровать. В конце дня можно изучить ленту и узнать, сколько денег должно быть в кассовом ящике. Но с кассовыми аппаратами есть одна небольшая проблема: на самом деле они регистрируют не каждую продажу; в них записываются только те продажи, на которые был пробит чек. Если клиент покупает товар стоимостью в 1 доллар, вручая продавцу долларовую купюру, то кассир может пренебречь записью продажи, сунув банкноту в карман и одурачив всех. С другой стороны, если клиент покупает товар за 99 центов и дает продавцу долларовую купюру, кассир должен дать сдачу Что потребует от него открыть ящик кассы и тем самым не позволит не зафиксировать продажу товара. Цена в девяносто девять центов вынуждает продавца фиксировать факт продажи и оставаться честным.

Есть еще некоторые проблемы. Продавцы могут возвращать покупателю сдачу из собственного кармана или пробивать неправильные цифры. Но покупатель в ожидании сдачи может заметить такое странное поведение и обратиться к хозяину.

Реальным недостатком этого объяснения является то, что оно игнорирует существование налога с продаж. В штате с 7%-ным налогом с продаж разница между 99 центами и долларом на ценнике является разницей между 1,06 и 1,07 доллара на итоговой цифре в чеке; вероятность необходимости давать сдачу, так или иначе, приблизительно одна. Возможно ли, чтобы в штатах с различными налогами с продаж цены отличались на пару центов, так что цена на кассе выходила в каждом штате неодинаковой? Это предположение, по крайней мере, можно проверить. Еще один пример: цена в 99 центов должна быть менее распространенной в продуктовых магазинах, где на кассе работают сами владельцы магазина.


Бóльшая часть примитивного земледелия имеет одну странную общую черту. Больших участков земли очень мало; вместо этого каждый крестьянин имеет несколько небольших участков, разбросанных вокруг деревни. (Подобная картина была присуща средневековой Англии и по сей день существует в разных частях третьего мира). Историки долго обсуждали причины такой раздробленности земель, считая ее источником низкой производительности. Возможно, это связано с вопросами наследования и брака: в каждом поколении участок семьи делился между всеми наследниками, в результате чего участки стали крошечными; в дальнейшем женитьба приводила к тому, что одна семья владела участками, разбросанными по всей округе. Подобное объяснение хромает, так как, очевидно, допускает некую разновидность иррациональности: что мешает жителям одной деревни время от времени обмениваться между собой своими участками, чтобы объединить собственные владения?

Разумеется, эта проблема привлекла внимание Дона МакКлоски — экономиста и историка, который обладает непревзойденным даром предлагать крайне неординарные объяснения с точки зрения экономики. Вместо того чтобы задаваться вопросом: «Какие социальные институты привели к столь иррациональному поведению?», МакКлоски спросил: «Почему это поведение рационально?» Тщательное исследование привело его к выводу о том, что оно рационально, поскольку представляет собой одну из форм страхования. Крестьянин, владеющий одним большим участком земли, в случае локализованного наводнения может полностью разориться. Имея же отдельные разбросанные участки, крестьянин жертвует некоторым потенциальным доходом в обмен на гарантию того, что не будет полностью разорен в результате локального бедствия. Такое поведение даже нельзя назвать экзотическим. Каждый современный застрахованный домовладелец поступает точно так же.

Один из способов проверить теорию МакКлоски — это спросить, сопоставимы ли страховые «премии» (то есть объем производства, которым жертвуют вследствие дробления земельных участков) со степенью «приобретенной» защиты, используя в качестве критерия премии, которые люди готовы заплатить на более традиционных рынках страхования. В этом отношении его теория работает.

С другой стороны, можно выдвинуть следующий весьма серьезный критический довод: если средневековые крестьяне хотели быть застрахованными, почему они не покупали и не продавали страховые полисы так же, как это делаем сегодня мы? Я полагаю, что это все равно, что спрашивать, почему они не вели учет своих деловых операций на персональных компьютерах. Ответом будет: да просто тогда никто еще не придумал, как это делать. Для того чтобы придумать страховой полис, нужно быть не меньшим гением, чем для того, чтобы придумать компьютер. Но есть и такие люди, более требовательные, чем я, которые думают, что теория МакКлоски не будет полной, пока не будет получено ответа на данное возражение. И они абсолютно правы, требуя от нас ответа. Теории должны проверяться до конца.


Есть множество загадок. Почему в деловом мире до такой степени жалуют хорошо одевающихся людей, что даже издаются бестселлеры о том, как «одеваться, чтобы быть успешным»? Подозреваю, что умение одеваться модно и привлекательно — мастерство, которое, как правило, недооценивают те из нас, кто предпочитает носить джинсы с футболками. Хорошо одевающийся человек должен быть новатором, но не переходить установленных модой границ; знание границ требует внимания и умения наблюдать за изменениями моделей. Эти черты ценны во многих контекстах и могут оказаться целесообразными для фирм, ищущих себе сотрудников, которые бы своим внешним видом давали представление о фирме.

Почему мужчины тратят на медицинскую помощь меньше, чем женщины? Возможно, потому что мужчины чаще женщин умирают в результате насильственной смерти. Ценность защиты себя от рака снижается, если высока вероятность того, что вас собьет грузовик. Именно поэтому для мужчин рационально уделять меньше внимания профилактике здоровья.


Когда два человека снимают двухместный гостиничный номер в Британии, они зачастую платят как за два одноместных номера, а в США они обычно платят гораздо меньше. Чем объясняется такая разница?

Неэкономист может удовлетвориться ответом, что такова традиция. Экономист же хочет разобраться, почему эта структура ценообразования рациональна и позволяет максимизировать выгоду. Если у читателя найдутся свои предположения, буду рад услышать.

Возможно, тот же самый читатель сможет объяснить мне, почему люди предпочитают ставить на те самые спортивные команды, которые они любят. Делая ставку не на свою любимую команду, можно гарантировать себе частично хороший результат независимо от того, как повернется ситуация во время игры. В других областях жизни мы предпочитаем подстраховываться, но при заключении спортивных пари складываем все яйца в одну корзину. Чем это можно объяснить?

Для экономистов значительная часть поведения, которое другие считают само собой разумеющимся, представляет загадку. Я вот понятия не имею, почему люди голосуют. Сто миллионов американцев проголосовали на президентских выборах 1992 года. Держу пари, что ни один из этих ста миллионов не был столь наивным, чтобы полагать, что его голос на выборах окажется решающим. Принято приводить пример с победой Джона Ф. Кеннеди над Ричардом М. Никсоном в 1960 году с незначительным перевесом в 300,000 голосов, но 300,000 — не то же самое, что 1, даже по меркам экономической науки, которая славится своей точностью. Также принято приводить рассуждение, что «если все остальные подумают так и останутся дома, то мой голос будет важен», которое является столь же верным и столь же бессмысленным, как и утверждение, что если бы кабинки для голосования были космическими кораблями, избиратели могли бы путешествовать на Луну. Все остальные не остаются сидеть дома. Единственный выбор, с которым сталкивается отдельный избиратель, это голосовать или нет, учитывая, что десятки миллионов других людей голосуют. Рискуя шокировать вашего учителя граждановедения, готов гарантировать вам на все 100%, что если вы останетесь дома в 1996 году, ваша инертность не скажется на результате выборов. Так почему же люди голосуют? Не знаю[2].

Мне неясно, почему люди дарят друг другу купленные в магазине подарки вместо наличных, которые никогда не бывают неподходящего размера или цвета. Кто-то считает, что даря не деньги, а подарки, мы тем самым демонстрируем, что тратили свое время на хождение по магазинам. Но мы могли бы сделать то же самое, предоставив в денежном эквиваленте стоимость времени, затраченного на выбор подарка, демонстрируя, что мы не торопились, чтобы заработать деньги. Мой друг Дэвид Фридман полагает, что мы дарим подарки ровно по противоположной причине: потому что нам хочется объявить, что поиск подарка не занял у нас много времени. Если я действительно проявляю заботу о вас, то, наверное, знаю достаточно о ваших вкусах, чтобы легко найти подходящий подарок. Если же я забочусь о вас меньше, то поиск правильного подарка превращается в проблему. Так как вам известно, что я не могу бесконечно ходить по магазинам, сам факт того, что я смог найти для вас что-то приличествующее, уже свидетельствует о моей заботе и внимании. Мне нравится эта теория.

Мне непонятно, зачем люди оставляют в ресторанах безликие чаевые, и даже тот факт, что я сам также их оставляю, ни в коей мере не делает его менее загадочным. Когда мы поднимаем вопросы о таких видах деятельности, как голосование, или дарение подарков, или оставление чаевых, мы вовсе не собираемся критиковать их. Как раз наоборот: наше рабочее предположение заключается в том, что, что бы ни делали люди, у них для этого имеются веские причины. Если мы, как экономисты, не можем увидеть этих причин, то нам и предстоит решать новую загадку.

Глава 3. Истина или последствия: как разделить счет или выбрать фильм

Спасибо курению и на том, что не дает повышать страховых тарифов. В этом мире есть два типа людей. На самом деле в этом мире существует столько же типов людей, сколько вообще есть людей в этом мире, но давайте упростим задачу, чтобы выразить главное. Есть люди осторожные и безрассудные. Осторожные занимаются оздоровительной гимнастикой в фитнес-клубах, пьют умеренно, всегда начеку, когда управляют автомобилем, и никогда не курят. Безрассудные же имеют избыточный вес, спать ложатся поздно, ездят на мотоциклах и безостановочно дымят.

Если бы все мы платили по одним тем же страховым ставкам, то осторожные вынуждены были бы финансировать неумеренность своих безрассудных соседей. Но если страховые компании могут установить премии, отдельные для каждого типа клиентов, то безрассудным придется самим нести все бремя расходов в соответствии со своим образом жизни. Для компании главное — определить, кто есть кто.

Курение — быстрый и простой индикатор заботы о собственном здоровье в целом. Оно позволяет обществу определить, к какому типу людей вы относитесь. Страховые компании используют эту информацию, предлагая некурящим более низкую страховую премию. Если вы получаете такое предложение, то ваша скидка отражает не только пользу для здоровья при отказе от курения. Она также отражает, что вы, как некурящий, с большей вероятностью, чем среднестатистический человек, следите за уровнем холестерина в крови.

Страховым компаниям известно, что люди мошенничают, поэтому, устанавливая премию для некурящих, они принимают этот факт в расчет. Если вы действительно не курите, вы платите немного больше, потому что некоторые «некурящие» курят тайком в местах, где страховая компания не может их увидеть. Но не делайте опрометчивого вывода, что, если бы сигареты были запрещены, ваши страховые тарифы снизились бы. Как добровольный некурящий, вы неявно уведомляете свою страховую компанию, что вы, вероятно, осторожны во многом, чего она не может видеть. Как некурящий в мире без сигарет, вы можете быть неотличимы от всех остальных и, соответственно, обременены соответствующими выплатами.

Уберите сигареты — и вы, возможно, лишите компанию ее единственной основы для классификации клиентов. Ко всем будут относиться одинаково. Вы больше не будете оплачивать счета за дополнительные медицинские услуги, которые производят курильщики, но ваше в целом благоразумное поведение не получит дополнительного поощрения. Сторонники законов об обязательном использовании шлема мотоциклистами утверждают, что мотоциклист без шлема увеличивает страховые премии для каждого из нас. Но вполне возможно, что верно обратное. Те, кто предпочитают использовать шлемы, показывают, что их вообще волнуют вопросы безопасности, благодаря чему премии, которые они платят, остаются невысокими. Обязательное использование шлемов лишает осторожных водителей возможности продемонстрировать качества своего характера.

Если страховая компания может предложить более низкие ставки для мотоциклистов в шлемах, то она учитывает в них не только защитные характеристики самого шлема, но и такие дополнительные характеристики безопасности, как тип мотоциклиста, который, с большей вероятностью, решит использовать шлем, — меньшую склонность не соблюдать правила дорожного движения или управлять мотоциклом в нетрезвом состоянии. Если, по закону, все мотоциклисты обязаны пользоваться шлемом, в величине премий по-прежнему будут учитываться преимущества шлема, но особенности личности осторожного мотоциклиста приниматься в расчет уже не будут. Когда шлемы становятся обязательными, премии, выплачиваемые осторожными мотоциклистами, должны расти.

Страховые рынки весьма причудливы, потому что покупатель почти всегда обладает большей информацией, чем продавец. Если вы оплели свою берлогу сетью проводов с удлинителями и прикрыли все это облицовкой, вам наверняка известно, что вы сделали, но ваш страховой агент об этом не имеет понятия. Ему остается только удивляться, почему это вам вдруг захотелось увеличить страховку от пожара втрое. Обычно асимметричная информация дает удивительные результаты из-за попыток одной из сторон догадаться о том, что известно другой стороне.

В некоторых случаях асимметричная информация угрожает полностью вытеснить страховые рынки с лица земли. Выстроим степень риска страхователей по различным уровням от 1 до 10; средний уровень будет равен 5. Если страховая компания устанавливает ставки, отражающие средний уровень риска, то клиенту с 1, 2 и 3 уровнем риска начинают считать ставки для себя слишком высокими и перестают покупать страховку.

Сейчас средний уровень риска составляет уже не 5, а 7. Чтобы компенсировать собственный риск, компания повышает ставки, что создает вынужденное отсеивание клиентов с уровнем риска, равным 4 и 5, что увеличивает средний уровень риска до 8, а это делает необходимым очередное повышение ставки. Порочный круг может продолжаться до тех пор, пока все не окажутся незастрахованными.

Если страховая компания сможет определить индивидуальный уровень риска, то назначит соответствующую премию каждому страхователю, и тогда проблема исчезнет. Если страхователи не смогут определить свой собственный уровень риска, то клиенты с уровнем риска 1, 2 и 3 все равно купят страховку, и проблема опять исчезнет. И асимметрия ситуации, когда страхователям известно о себе больше, чем знает страховая компания, может привести к краху рынка.

Положение осложняется еще и тем, что люди скорее готовы принимать дополнительные риски только потому, что они застрахованы. Застрахованные домовладельцы отказываются от установки систем безопасности, а застрахованные водители автомобилей превышают разрешенную скорость. Имея на руках полную информацию, страховые компании смогли бы запретить такое поведение и прекратить страхование тех, кто не соблюдает требования безопасности. Но поскольку страховщики не всеведущи, они ищут иные возможности.

Одна из таких возможностей для страховой компании — помочь своим клиентам избежать риска. Вполне вероятно, что ваша автомобильная страховая компания готова профинансировать вашу покупку противоугонного устройства; ваша медицинская страховая компания, несомненно, обеспечит вас бесплатной информацией о пользе диеты и физических упражнений; страховая компания, страхующая вас от пожаров, может снабдить вас бесплатным огнетушителем. Но есть пределы всему. Если вы с самого начала не были готовы обзавестись огнетушителем, и если вы получите его бесплатно от своей страховой компании, он может всплыть на гаражной распродаже.


Обычно работодатели не обладают полной информацией о том, чем занимаются их сотрудники. Это осложняет задачу создания верных стимулов. Нельзя вознаграждать производительность, наблюдать которую вы не можете. Рынки труда изобилуют механизмами, призванными решать проблему стимулов. Университет, в котором я преподаю, «дает» мне кабинет, но не позволяет мне продать его тому, кто предложит за него наиболее высокую цену. Во многих случаях это правило неэффективно. Среди моих коллег немало тех, кто всю свою работу выполняет дома и в библиотеке и с радостью бы согласился на более низкую заработную плату в обмен на право обменять свой кабинет на место в ресторане быстрого питания (или, если бы в них было запрещено работать из-за шумной клиентуры, то в туристическом агентстве). Это позволило бы университету сэкономить деньги без ущерба для производительности. Вероятно, такой результат устроил бы всех, если бы не одно «но». Даже среди профессоров есть не слишком щепетильные личности, и некоторые из тех, кто фактически пользуется своими кабинетами, готовы были бы пожертвовать производительностью, чтобы воспользоваться возможностью получения выгоды. Если университет мог бы выявлять и наказывать за снижение производительности, то проблема бы исчезла. Но в реальности информация асимметрична — нам-то известно, производим ли мы или нет, но мы не всегда говорим об этом декану — поэтому в конечном итоге нами принимается несовершенное правило.

Многие фирмы предоставляют своим сотрудникам медицинскую страховку на большую, чем того требует закон, сумму, по сути тратя дополнительные 500 долларов на медицинскую страховку вместо того, чтобы платить своим работникам на 500 долларов больше. На первый взгляд, это кажется загадочным: почему бы не платить деньги своим работникам напрямую, позволив им тратить их по своему усмотрению? Отчасти — а возможно, и полностью — дело в том, что сотрудники предпочитают не облагаемые налогами льготы заработной плате, из которой удерживаются налоги. Но есть и другой возможный ответ: хорошее медицинское обслуживание повышает производительность труда. Если бы производительность труда можно было легко наблюдать и вознаграждать, здесь не было бы никакой проблемы, так как сотрудники имели бы веские стимулы для того, чтобы самостоятельно платить за полноценное медицинское обслуживание. Но в мире несовершенной информации страховые пакеты для работников могут оказаться лучшим способом гарантировать хорошее поведение.


Если вы работаете в корпорации General Motors, не исключено, что рано или поздно вы обнаружите что-то, что поможет сэкономить ей 100 долларов. Если это что-то требует особых усилий с вашей стороны, а ваши усилия незаметны начальству, вы можете предпочесть, чтобы все так и осталось незамеченным. Корпорация хочет правильно вас стимулировать и ищет для этого соответствующие механизмы. Одним из таких механизмов является распределение прибыли между сотрудниками. Но для корпорации со штатом в полмиллиона работников участие в прибылях не очень хороший стимул. Если делят всю прибыль компании поровну, то ваш 100-долларовый вклад увеличит ваш собственный доход всего лишь на цент. Если компания General Motors не может оценить вклад каждого работника, есть только один механизм абсолютно правильного стимулирования работников: каждый сотрудник получает в качестве годового оклада 100% корпоративной прибыли. Если прибыль GM в этом году составляет 1 миллиард долларов, то все, начиная с председателя правления до ночного уборщика, получают ровно 1 миллиард долларов. Теперь каждый доллар, который вы сэкономите для компании, — это доллар в ваш собственный карман. Тогда у вас есть верные стимулы для принятия всех экономически оправданных мер повышения производительности корпорации.

В этой схеме имеется один крохотный изъян: если количество работников больше одного, баланс не сойдется. Одного миллиарда прибыли недостаточно, чтобы заплатить по миллиарду каждому из 500 тыс. сотрудников. Но с этим легко справиться. В начале года каждый работник покупает свою работу, помещая крупную сумму денег в фонд, предназначенный для, восполнения разницы между прибылью компании и ее обязательствами по выплате заработной платы. Цена работы может быть установлена таким образом, чтобы баланс за усредненный год сходился. Со временем доходы от продажи работы просто покрывают разрыв между прибылью и заработной платой.

Такой механизм — идеальное решение очень важной проблемы, хотя и поражает всех, кто слышит об этом, своей совершенной абсурдностью. Непонятно, правда, почему оно кажется нам абсурдным. Тот факт, что ни одна крупная корпорация не внедрила такого механизма, является очевидным доказательством того, что оно не сработает. Но для этого вряд ли достаточно оснований, чтобы перестать размышлять о нем. Если мы собирается разрабатывать в будущем более эффективные механизмы, то нужно задаться вопросом, что в данном случае пошло не так.

Наиболее очевидные ответы совершенно не подходят. Обычно первым возникает возражение: «Где рабочий конвейерной линии собирается взять 1 миллиард долларов, чтобы выкупить себе работу?» Ответом на это будет следующее: он собирается взять взаймы. В ответ мне возразят, что вряд ли рабочий сможет получить такой кредит.

На первый взгляд, такое возражение кажется разгромным, но при ближайшем рассмотрении оказывается совершенно несущественным. Если работники не могут взять взаймы сумму, необходимую для полного финансирования программы, то могут, по крайней мере, занять достаточно, чтобы профинансировать ее частично. Если GM не может продать вам вашу работу за 1 миллиард долларов и предоставить прибыль всей компании в конце года, она может продать вам вашу работу, по крайней мере, за определенную долю от суммы в 1 миллиард долларов и предоставить вам ту же долю прибыли компании в конце года. Это грубое приближение к идеалу, но это лучше, чем вообще без приближения.

Если вы считаете, что программа несостоятельна из-за кредитных ограничений, то ваша теория предполагает, что работники будут участвовать в частичной программе, которая, в свою очередь, будет расширяться до тех пор, покуда каждый из работников не возьмет в кредит столько, сколько только возможно. Но большинство работников не брало в кредит столько, сколько они только могли взять. Ваше предположение неверно, как и сама теория.

Здесь нас подкарауливает еще одна трудность — хотя и менее очевидная, но ее невозможно игнорировать: программа «купи себе работу» рассчитана на стимулирование работников, но никак не стимулирует акционеров. Как только рабочие места выкуплены работниками, акционеры начинают ждать финансовой катастрофы. Каждый доллар дохода порождает 500 тыс. долларов в обязательствах по заработной плате. Если же компания не зарабатывает ничего, то нет необходимости выплачивать и заработную плату.

Поскольку акционеры могут влиять на принятие решений в корпорации, последствия такой структуры стимулирования представляются просто катастрофическими. Наверняка никто бы не захотел покупать себе работу в компании, где заработная плата зависит от прибыли, а руководство фирмы делает все возможное, чтобы удерживать прибыль на невысоком уровне. Предположительно, данную проблему удастся предотвратить с помощью некой новаторской корпоративной структуры, не позволяющей акционерам участвовать в принятии любых управленческих решений на любом уровне. Но у недобросовестных акционеров будут оставаться стимулы для подкупа ключевых работников, чтобы те работали спустя рукава или даже занимались вредительством.

Здесь есть мораль. Та система, которую вы создаете для решения одной задачи, может оказаться источником другой проблемы. Акционеры действительно не могут полностью следить за поведением работников, но работники тоже не могут полностью следить за поведением акционеров. Понимая, что информация распределена неравномерно, нам нужно ожидать непредвиденных последствий. Для программы «купи работу» есть прекрасная аналогия в виде загадки: десять человек зашли поесть в ресторан, где не выдают отдельных счетов. Десерты там дорогие, и все считают, что цена на них завышена. К сожалению, каждый из десяти посетителей рассуждает по отдельности, что если он закажет десерт, го будет платить только одну десятую часть его стоимости, и каждый из них, исходя из этого, заказывает себе десерт. Каждый получает десерт, так что каждый платит долю от десяти десертов. Получается, что стоимость ужина для каждого из десяти посетителей в этом случае равна той высокой цене, которую каждый из них изначально не пожелал платить. Как же можно избежать такого трагического исхода?

Правильным решением для каждого посетителя будет оплата всего счета. Теперь заказ десерта стоимостью в 10 долларов увеличит долю каждого не на 1, а на 10 долларов; и вы уже не сделаете заказ, если на самом деле не готовы платить так много. Ресторан, конечно, зарабатывает огромную прибыль, получая оплату в десятикратном размере. Тогда вам должны платить, чтобы вы пришли в ресторан. Величина этого «подкупа» устанавливается таким образом, чтобы в среднем она «съедала» сверхприбыли. (Если она не будет «съедать» их, конкурирующие рестораны сделают лучшие предложения).

Идеальное решение? Почти, но не совсем. Как только один из вас возвращается из туалета, директор тихонечко отводит его в сторону и предлагает ему 20 долларов, чтобы заказать десерт.


Почему у руководителей такие высокие зарплаты? Почему акционеры утверждают годовые зарплаты примерно в 40 миллионов долларов для некоторых самых высокооплачиваемых руководителей компании?

Гарвардские экономисты Майкл Дженсен и Кевин Мерфи недавно рассмотрели этот вопрос и приняли решение перефразировать вопрос на нечто аналогичное: «Почему у руководителей такие низкие зарплаты?» Если быть точнее, Дженсен и Мерфи нашли доказательства того, что зарплаты руководителей слабо привязаны к успехам компании, так что в среднем руководитель, экономящий для компании 1,000 долларов, получает в качестве вознаграждения лишь 3,25 доллара. Их исследование, о котором было написано в самых различных изданиях, начиная с серьезного Journal of Political Economy и заканчивая Harvard Business Review и Forbes, приводит к заключению, что оплата по результатам является крайне неудовлетворительным механизмом и что большая часть проблемы может быть сведена к недостаточно высоким заработкам руководителей[3]. Они утверждали, что акционеры, возможно, гораздо охотнее выплачивали бы заработную плату, которая была бы в среднем выше, но зато и более тесно связанной с результатами труда. Как поощрения, так и наказания должны быть больше.

Мне кажется, что в этом вопросе двое выдающихся экономистов растеряли свои экономические ориентиры. Теория Дженсена-Мерфи заявляет о том, что, не связывая вознаграждение за труд как можно теснее с его результатами, акционеры допускают ошибку[4]. Даже в мире, где люди постоянно совершают ужасные ошибки, экономист никогда не должен удовлетворяться теорией, что что-то произошло из-за чьей-то ошибки. Мы должны исходить из того, что поведение человека служит его человеческим целям, и пытаться предугадать, какими могут быть эти цели.

Для акционеров исполнительный директор является просто еще одним сотрудником, и, подобно всем другим наемным работникам, его необходимо подстегивать для достижения результатов. Одна из таких областей, где требуется немного больше подстегивания, — это область принятия рисков. В целом акционеры благосклонно относятся к рискованным проектам с высоким потенциалом отдачи. Причина этого заключается в том, что акционеры, как правило, хорошо диверсифицированы. Если проект проваливается, ваши акции могут существенно потерять в цене, но это — тот риск, на который вы можете пойти в случае, если эти акции составляют лишь малую часть всего вашего портфеля ценных бумаг.

Но карьера руководителей, напротив, по большей части зависит от преуспевания какой-то конкретной компании, и потому они, соответственно, склонны относиться настороженно к рискованным проектам. С точки зрения акционера, такое отношение к делу не должно поощряться. Самой прямой формой подобного неодобрения является мониторинг поведения руководителя и вынесение наказания за его чрезмерную осторожность. Но если акционерам придется следить за каждым решением, принимаемым руководителем, то тогда не нужно его и нанимать. На практике же акционеры не обладают достаточной информацией, чтобы выражать и воплощать свои предпочтения напрямую.

Такое наблюдение имеет большое значение для объяснения отделения вознаграждения от результатов труда. Когда президент IBM осуществляет проект по разработке надувных полноразмерных компьютеров, которые можно в сложенном виде носить в кармане рубашки, и когда проект проваливается, а миллионы долларов оказываются выброшенными впустую, то акционеры не в состоянии провести различие между двумя теориями. По одной из теорий, такая идея была изначально глупой. По другой — проект содержал в себе разумный риск, но обернулся провалом. Из-за того что первая теория может оказаться верной, решено будет уволить президента компании. А из-за того, что правильной может оказаться вторая, его не захотят наказывать излишне строго, что явилось бы неверным посланием будущим президентам. В результате потерпевшие провал руководители корпораций выходят в отставку с огромными . пенсиями. Подобная практика часто высмеивается в популярной прессе как простое отсутствие здравого смысла, но настойчивость экономиста в поиске смысла в том, что кажется очевидной бессмыслицей, привносит больше понимания, чем обращение к журналисту, высмеивающему то, чего он сам не в силах сразу понять.

Двойственное отношение к рискованным проектам также может помочь ответить на мой предыдущий вопрос: почему у руководителей такие высокие зарплаты? Вспомним, что акционеры хотят, чтобы руководители шли на больший риск. Один из способов побудить человека рисковать — сделать его богатым. При прочих равных условиях, мультимиллионеры гораздо спокойнее относятся к возможности потерять работу, чем люди, беспокоящиеся о том, как определить своих детей в колледж. Если вы хотите, чтобы президент вашей корпорации откликнулся на идею надувных компьютеров, необходимо поощрять такую выработанную годами снисходительность. При этом высокая зарплата помогает очень сильно.

Общий уровень зарплаты руководителей — такая же тема для презрительного отношения со стороны журналистов, как и «неадекватное» наказание незадачливых управленцев. Меня потрясает такой антиинтеллектуализм, лежащий в основе этого презрения. Все, что отличает нас от животных, — это наша способность задаваться вопросом, почему вещи таковы, как они есть. В экономической науке ответ на все «почему» часто начинается с наблюдения, что информация распределена асимметрично. Руководитель знает, что послужило основанием для принятия им решений, но акционеры могут лишь догадываться об этом. Они вынуждены формировать свое поведение посредством несовершенных стимулов. Имеются веские основания полагать, что высокая зарплата, поощряющая готовность идти на риск, является одним из компонентов схемы оптимального стимулирования. Едва ли этот анализ проблемы можно назвать полным, но он, по крайней мере, указывает на то, что такой анализ возможен и им стоит заниматься.


Существует разряд логических головоломок, в которых рассказчик попадает на остров, где живут лишь исключительно лжецы и те, кто говорит только правду. Лжецы всегда лгут, а те, кто говорит правду, всегда говорят правду. К сожалению, эти типажи внешне неразличимы. Проблема, как правило, заключается в том, чтобы сделать некоторые выводы из высказываний различных островитян или сформулировать вопрос, который способен изобличить некую скрытую информацию. Самая простейшая проблема: когда вы встречаете островитянина, какой один-единственный вопрос позволяет определить, является ли он лжецом? Вопрос: «Ты лжец?» — не работает, потому что и говорящий правду, и лжец ответят на него отрицательно. Распространенное решение —спросить: «Сколько будет два плюс два?» На днях я испробовал эту головоломку на своей четырехлетней дочке. Она придумала сказать: «Я не стану с тобой дружить, если ты не будешь говорить мне правду». Я пришел к выводу, что она пока слишком мала для логических головоломок.

Если человек, с которым вы имеете дело, знает больше, чем вы, улучшить ваше положение можно двумя способами. Первый заключается в разработке механизмов, обеспечивающих соответствующее поведение. Другой — в разработке механизмов извлечения самой информации. В последние годы экономисты установили, что, в отличие от интуитивного познания, существует просто фантастическое количество механизмов, которые часто могут побуждать людей выкладывать все, что они знают.

В романе Джозефа Конрада «Тайфун» несколько матросов хранят золотые монеты в личных ящиках корабельного сейфа. Корабль попадает в шторм, ящики открываются, а монеты безнадежно перемешиваются. Каждый матрос знает, сколько монет он положил с самого начала, но никто не знает, какое количество было положено остальными. Проблема капитана заключается в следующем: вернуть каждому моряку правильное количество монет.

Проблема кажется неразрешимой? Вот простое решение. Пусть каждый матрос напишет на бумаге то количество монет, на которое претендует. Соберите бумаги и распределите монеты. Но перед этим объявите, что если записанные цифры не сложатся в общую правильную сумму, вы выбросите все монеты за борт.

Это решение является простым воплощением сложной теории, а девизом могут быть слова: «Истина доступна». В этом случае у капитана имеется ключевая информация: ему было известно общее количество монет. Оказывается, что даже тогда, когда тот, кто принимает решения, не имеет никакой информации вообще, он может зачастую разработать механизм, позволяющий получить абсолютно точную информацию от всех заинтересованных сторон.

Вчера вечером мы с женой никак не могли решить, какой фильм смотреть. Ей хотелось посмотреть «Шепоты и крики» Бергмана, а мне — «Студенток в кегльбане беса». Мы договорились, что предпочтение будет отдано человеку с более сильными предпочтениями в денежном выражении. Проблема заключалась в том, как определить, чьи предпочтения сильнее. Проблема еще усугублялась тем, что мы оба приготовились солгать, лишь бы заполучить желаемое.

И вот как мы поступили. Каждый из нас написал на листке бумаги свою цену. Тот, кто заявил более высокую сумму, получал право выбора фильма, но был обязан сделать благотворительный взнос, равный ставке проигравшего.

Добиться своего мне стоило ровно 8 долларов. Поскольку победа означала выплату суммы, заявленной моей женой, и я надеялся, что выиграю, если ставка жены окажется меньше 8 долларов, и знал, сколько проиграю в случае ее более высокой ставки. Я был в состоянии обеспечить такой результат, назвав именно 8 долларов. Другими словами, мои собственные чисто корыстные побуждения заставили меня раскрыться. Моя жена поступила точно так же, и человек с более сильными предпочтениями выиграл.

Этот способ так хорошо сработал, что мы собираемся пользоваться им постоянно. Только вместо благотворительных взносов мы собираемся платить паре наших знакомых-экономистов. Они собираются сделать то же самое, платя нам. В среднем мы ожидаем, что со временем платежи в одном направлении будут столь же значительными, что и в другом, так что от нашей договоренности в финансовом отношении никто не пострадает.

Экономист — это тот, кто считает удивительным, почему никто не выбирает фильмы именно таким образом.

Глава 4. Принцип безразличия: какая разница, чист ли воздух?

Где бы вам хотелось жить: в Сан-Франциско или в Линкольне, штат Небраска? Сан-Франциско предлагает замечательные торговые кварталы, музеи мирового класса, умеренный климат и парк «Золотые ворота». Линкольн предлагает великолепные старые дома по цене квартир-студий в Сан-Франциско. К вашим услугам самые превосходные в мире морепродукты или просторное жилье. Ежегодно Places Rated Almanac и The Book of American City Rankings издают отчеты о лучших местах проживания в Америке. Сан-Франциско ставится в заслугу его космополитическое очарование, а Линкольн соблазняет привлекательностью рынка жилья. Принимая во внимание важность образования, климат, автомагистрали, системы автобусного сообщения, безопасность и отдых, исследователи ранжируют города по степени их общей привлекательности. Косвенно предполагается, что исследователи выявляют именно те особенности, которые волнуют большинство людей, и что все мы в значительной степени согласны с оценкой их относительной значимости.

Если это предположение верно и в ваших вкусах нет ничего необычного, вы можете сэкономить на приобретении справочников. Когда все факторы учтены, все населенные города должны быть равно привлекательны. Если бы это было не так, никто не стал бы жить нигде, кроме самого лучшего из городов.

Если Сан-Франциско лучше Линкольна, то линкольнцы перебрались бы жить в Сан-Франциско. Их массовый исход поднял бы цены на жилье в Сан-Франциско и снизил ее в Линкольне, увеличив тем самым относительные преимущества Линкольна. В скором времени либо эти два города стали бы одинаково привлекательными, либо Линкольн совершенно опустел.

Назовем это «принципом безразличия». За исключением тех случаев, когда люди наделены неординарными вкусами или талантами, любая деятельность должна быть в равной степени желательна. В фильме Вуди Аллена «Эпоха радио» главный герой, не обладающий какими-либо особыми навыками, решает сделать карьеру гравера ювелирных изделий, предвкушая большое богатство, так как задумал тайком собирать золотую стружку. Но при отсутствии неординарных вкусов или талантов ни одна карьера не может быть привлекательнее остальных. Если граверы по золоту будут жить лучше дворников, то дворники пойдут работать граверами, вызывая снижение заработной платы и ухудшение условий труда до тех пор, пока обе профессии не станут в равной степени привлекательны.

Я захватил с собой свою семью на уличную ярмарку Renaissance Fair в дождливый день. Людей было много, но не так, как обычно. Чем оказался дождь — проклятьем или благословением? На самом деле ни тем, ни другим. У нас существует множество мероприятий в крытых помещениях, и размеры толпы всегда саморегулируются, и день, проведенный на ярмарке, бывает точно таким же приятным, как и день, проведенный, скажем, в торговом центре. Дождь не делает торговый центр лучше или хуже, как не может он сделать ярмарку лучше или хуже.


Секс-скандалы стали обычным делом современной президентской кампании. Даже те кандидаты, которые еще не подверглись публичному унижению, должны не спать ночами, размышляя о том, какие подробности их частной жизни все-таки останутся частными. Комментаторы говорят — убедительно, но неверно, — что такой ход событий вредит кандидатам. Они упускают из виду, что что-то заставляет потенциальных кандидатов относиться безразлично к вопросу, стоит ли им баллотироваться на пост президента. Без секс-скандалов в гонку вступит еще больше кандидатов в ущерб тем, кто в ней уже участвует. И число кандидатов будет расти до тех пор, пока участие и неучастие в ней не станут одинаково привлекательными, — точно так же, как с этим обстоят дела сегодня[5].

Обозреватель Chicago Tribune Боб Грин рассказал читателям о деятельности Общества поддержки посудомойщиков, которое призывает постоянных посетителей ресторанов отступить от традиции и начать оставлять чаевые помощникам официанта, убирающим грязную посуду со столов. Как думаете, кто выиграет, если данная организация преуспеет в изменении общественного отношения к этому вопросу? Уж, конечно, не помощники официантов. Они никогда не смогут быть счастливее уборщиков, а карьерных шансов у уборщиков нет. Как только помощники официанта станут получать чаевые, уборщики станут идти в помощники официанта. В ответ заработная плата помощников официанта снизится. Уборщики будут переходить в помощники официанта до тех пор, пока все, что они будут получать в качестве чаевых, не будет вычтено из заработной платы вплоть до полной ее отмены.


Ну, и кому это выгодно? Если заработная плата помощников официанта снижается, можно уже догадаться, что в выигрыше — владелец ресторана. Но и это не так, потому что владельцы ресторана никогда не могут стать счастливее владельцев обувного магазина, а судьба владельцев обувного магазина не меняется. Когда заработная плата помощника официанта падает, а прибыль ресторана растет, обувные магазины начинают превращаться в рестораны. Тогда цены в меню начинают падать, а прибыль — сокращаться. Владельцы обувных магазинов продолжают прибывать, покуда все, что владелец экономит на заработной плате помощников официанта, не пропадет из кассы. Если каждый посетитель ресторана оставляет помощнику официанта 5 долларов в качестве чаевых, то заработная плата помощника должна сократиться на 5 долларов за один обед, а затем цена самих блюд должна сократиться на 5 долларов. Если цена упадет еще ниже, то владельцы ресторанов опережают события, а это невозможно, пока есть обувные магазины, ожидающие своего часа, чтобы стать рестораном. Так кому это выгодно? Да никому. Чаевые посетителей ресторана возвращаются к ним обратно в виде более низких цен в меню. Ничье благосостояние не изменилось. Сами посетители ресторана вполне искренне могут проявлять щедрость к помощникам официанта, но тут в дело вступает «принцип безразличия». Только владелец основного ресурса может избежать последствий «принципа безразличия». Повышенный спрос на актеров не дает самим актерам никаких преимуществ, так как профессия постоянно притягивает к себе новичков. Но повышенным спросом на Клинта Иствуда может воспользоваться только сам Клинт Иствуд, так как Клинт Иствуд является постоянным ресурсом: такого, как он, больше нет. Как только гонорары Клинта достигнут нескольких миллионов долларов за фильм, голодные актеры станут стремиться подражать ему, хотя и не слишком успешно. Если ученым удастся добиться возможности превращения одного человека в точную копию другого, то появится достаточное количество клонов Клинта Иствуда, чтобы сам Клинт Иствуд стал невостребованным.

Принцип безразличия гарантирует, что все экономические выгоды достаются владельцам постоянных ресурсов. Странный посетитель ярмарки, которому нравится мокнуть под дождем, либо не обращающий на него внимания, как и большинство людей, может извлечь выгоду из дождливой погоды. Его необычное предпочтение — постоянный ресурс. Помощник официанта, чье нетипичное обаяние помогает ему получать больше чаевых, может выиграть от изменения в привычке посетителей оставлять чаевые. Его личность является постоянным ресурсом. Если бы многие потенциальные помощники официанта были столь же обаятельны, то это не привело бы ни к какому экономическому вознаграждению.

В 1990 году президент Буш подписал новый всесторонний Закон о чистоте воздуха, который, по оценкам экспертов, обойдется бизнесменам (владельцам, поставщикам, сотрудникам и клиентам) примерно в 25 миллиардов долларов в год. Если эта оценка верна, то средней американской семье из четырех человек это будет стоить около 400 долларов в год в форме снижения доходов и заработной платы и повышения цен на потребительские товары. С другой стороны, чистый воздух является большим преимуществом, которым, как предполагают некритически настроенные наблюдатели, могут воспользоваться все, кто дышит, то есть каждый. Но способность дышать не является постоянным ресурсом. То, что умеет делать каждый, обычно не слишком хорошо вознаграждается.

Если от чистоты воздуха не выигрывают те, кто им дышит, кому тогда это выгодно? Теория подсказывает, что нам нужно искать среди владельцев постоянных ресурсов. Наиболее очевидные кандидаты — те, кто владеет недвижимостью в городах, потому что они могут установить более высокую арендную плату после того, как исчезнет смог. Закон о чистом воздухе 1990 года является фантастически сложным законодательным актом, применяемым к фантастически сложной экономике, поэтому тщательное отслеживание всех возможных Последствий его принятия стало бы фантастически сложной задачей. Но, как открыл еще Эзоп какое-то время тому назад, подробности реальности могут скрывать важные истины, которые лучше всего раскрываются в простых вымышленных историях. Эзоп назвал их баснями, а экономисты называют моделями. Вот одна из таких моделей.


Басня 1: Повесть о двух городах

Где-то в самом центре промышленного пояса США есть два небольших городка: Клинстаун и Гримивилл. Все в повседневной жизни обоих городков — посещение магазинов, работа, прогулки в парке — одинаково приятно, за исключением возможности дышать чистым воздухом. Причиной тому — сталелитейная компания Гримивилла. Ни один из жителей Гримивилла не вдыхает легкого свежего воздуха, просыпаясь по утрам, что для обитателей Клинстауна является само собой разумеющимся. Горожанам Гримивилла не только приходится дышать неприятным воздухом, из-за этого они и живут меньше. Средняя продолжительность жизни в Гримивилле на десять лет короче, чем в Клинстауне. Так зачем кому-то жить в Гримивилле? По одной простой причине: это дешевле. Дом, арендованный в Клинстауне за 10,000 долларов в год, в Гримивилле можно приобрести за 5,000 долларов. Эта разница в 5,000 долларов и удерживает людей в Гримивилле. Если бы не это, люди бы покинули Гримивилл, и арендная плата стала бы еще ниже. Для молодежи, выбирающей, где поселиться, нет никакой разницы между двумя городами. Им нравится атмосфера в Клинстауне, но им нравятся и цены на жилье в Гримивилле. На прошлой неделе городской Совет Гримивилла принял Закон о чистом воздухе, требующий от сталелитейной компании Гримивилла принятия масштабных мер по борьбе с загрязнением окружающей среды. В скором времени воздух в Гримивилле будет столь же чистым, как самый чистейший воздух в Клинстауне. И когда это произойдет, арендная плата на жилье в Гримивилле вырастет до того уровня, который мы наблюдаем в Клинстауне.

Со временем арендаторы из Гримивилла будут жить в городе-клоне Клинстауна. Будет ли им от этого лучше? Очевидно, что нет, так как, пожелай они жить в Клинстауне, они бы давным-давно туда перебрались.

Молодежь, решающая, где поселиться, не получает никакой пользы от Закона о чистом воздухе. Раньше у них был выбор между Клинстауном и Гримивиллом, и им было все равно, где жить. Теперь же у них есть выбор между двумя Клинстаунами. От этого им не стало хуже, чем было раньше, хотя и лучше тоже не стало.

В выигрыше от всего этого окажутся только собственники недвижимости в Гримивилле, потому что теперь они смогут устанавливать более высокие цены на аренду жилья. Закон о чистом воздухе — это аналог налога на сталелитейный завод Гримивилла, поступления от которого целиком распределяются между землевладельцами Гримивилла.

Вывод очевиден, но, честно говоря, обсуждение сильно упрощено. Когда мы говорим, что людям безразлично, где жить в Клинстауне и Гримивилле, мы неявно допускаем, что все находятся в схожих обстоятельствах. В действительности мир гораздо сложнее. Могут быть люди, которым не случайно хочется жить в Гримивилле, а среди них могут быть и те, кто готов платить больше за аренду жилья, но дышать чистым воздухом. Такие люди выигрывают от принятия Закона о чистом воздухе. С другой стороны, другие люди могут считать, что жизнь в прежнем Гримивилле была лучше, так как, в отличие от своих соседей, они меньше страдают от загрязненного воздуха. Эти люди проигрывают вчистую, если Гримивилл превращается в Клинстаун. Необычные предпочтения — это постоянный ресурс, из-за которого его владелец может как выигрывать, так и проигрывать.

Итак, если имеются существенные различия между теми, кто не является собственником недвижимости, то Закон о чистом воздухе оказывает на одних из них положительное влияние, а на других — отрицательное, но заранее неизвестно, какое влияние будет сильнее. С другой стороны, если пресса Гримивилла была права, разглагольствуя о том, что «чистый воздух — это нечто такое, что все мы одинаково ценим», то в выигрыше остаются лишь собственники недвижимости. Если чистый воздух стоит 5,000 долларов в год для каждого из нас, то Закон о чистом воздухе повышает арендную плату на 5,000 долларов в год для всех без исключения, кроме собственников недвижимости.

Ожидается, что Закон о чистом воздухе в Гримивилле будет стоить 10 миллионов долларов в год. Это невидимый налог, и в первом приближении поступления от него целиком распределяются между собственниками недвижимости в Гримивилле. Конечно, это довольно странный налог, так как поступления от него распределяются, не будучи даже централизованно собранными. Доходы от сдачи жилья в аренду могут вырасти примерно на 10 миллионов долларов.

Кажется странным, что экономическая политика направлена на обогащение тех людей, которые оказались собственниками недвижимости в загрязненных районах, но в силу почти всеобщего воодушевления, вызванного Законом о чистом воздухе, я приму это как данность. В том случае, если доходы от сдачи жилья в аренду в Гримивилле вырастут более, чем на 10 миллионов долларов, городской совет выполнил свою роль блестяще. Но если же они вырастут, скажем, всего на 8 миллионов долларов, то совет мог бы справиться со своей работой и получше. Вместо того чтобы принимать Закон о чистом воздухе, они могли бы просто конфисковать 9 миллионов долларов у сталелитейного завода в Гримивилле и передать их собственникам недвижимости. Такая политика была бы дешевле сталелитейной компании, предпочтительнее собственникам недвижимости и вопросом безразличия для всех остальных, кто в любом случае ничего не приобретает и не теряет от принятия Закона о чистом воздухе. Она бы также имела в числе своих преимуществ откровенность и честность: никто не смог бы заявить, что это законодательство, отвечающее интересам определенных групп, служит общественности или благородному делу. И это был бы настоящий глоток свежего воздуха.

Собственники недвижимости в Гримивилле воспользовались всеми преимуществами Закона о чистом воздухе, потому что их земля является единственным постоянным ресурсом. Постоянность земли делает ее собственников необычайно восприимчивыми к изменениям в экономической среде и создает для них необычайно сильные стимулы для лоббирования благоприятных для них изменений. Во всем мире фермеры сумели прибрать к рукам непропорционально большую долю льгот, предоставляемых государством. В Соединенных Штатах фермеры обычно платят, чтобы они не занимались возделыванием земли, но никому и в голову не придет платить хозяевам мотеля, чтобы они не сдавали номера. В этом то и загвоздка: откуда берется такая асимметрия? Кто-то скажет, что фермеры успешно нажились на романтических представлениях о семейной ферме. Но разве семейная ферма намного романтичней семейной бакалейной лавки? Почему мы субсидируем исчезающий образ жизни мелких фермеров, забывая о продуктовом магазине на углу? Принцип безразличия может предложить ответ на этот вопрос.

Владельцы мотелей и бакалейщики не прилагают таких лоббистских усилий, как фермеры, так как хорошо понимают, что не слишком выиграют от правительственных дотаций. Если бы мотелям платили за то, чтобы они не сдавали часть номеров, стоимость проживания в мотелях могла бы сначала вырасти, но в качестве ответной реакции вскоре появились бы новые мотели. В ближайшее время мотели не станут более прибыльными, чем раньше. Мотели не относятся к постоянным ресурсам. Но если имеется фиксированное количество сельскохозяйственных угодий, то новые фермы, пытающиеся воспользоваться сельскохозяйственными субсидиями, просто не смогут появиться. Фермеры могут выиграть от изменения экономической ситуации, и им имеет смысл прилагать усилия для того, чтобы предпочтительные для них изменения все же произошли.

Мое рассуждение состоит из трех шагов, и первые два я уже сделал. Первый — это принцип безразличия: когда один вид деятельности предпочтительнее другого, люди переключаются на него, пока он не перестает быть предпочтительным (или пока все не переключатся на него, если это произойдет раньше). Второй — его следствие: только постоянные ресурсы приносят экономическую выгоду. В отсутствие постоянных ресурсов принцип безразличия гарантирует, что все преимущества исчезнут в результате конкуренции. Последний шаг является следствием следствия и моралью моей следующей басни: если постоянный ресурс не принадлежит никому, никакой экономической выгоды от него нет. Если никто не владеет единственным источником выгоды, то и выгоды быть не может.


Басня 2: Спрингфилдский аквариум

Городок Спрингфилд известен прекрасным городским парком, где горожане проводят свои выходные на пикниках, гуляя и играя в софтбол. Хотя парк очень популярен среди жителей, и при хорошей погоде в выходные там отдыхает почти все население города, он очень большой, и в нем никогда не бывает многолюдно. К сожалению, в Спрингфилде нечем особенно заняться, и хотя люди любят парк, всегда идут разговоры о необходимости какого-то разнообразия. Несколько лет назад городской совет ответил на этот общественный запрос, разрешив строительство муниципального аквариума, финансируемого за счет налогов и бесплатного для посетителей.

Спрингфилдский аквариум открыт уже несколько месяцев, и это действительно первоклассное заведение. Выставки в нем прекрасны, зрелищны и информативны. Единственным недостатком аквариума является лишь то, что в нем всегда многолюдно. Ведь в Спрингфилде особо нечем заняться. Все горожане имеют практически одинаковые предпочтения и равные возможности. Поэтому, чтобы понять влияние аквариума на жизнь в Спрингфилде, рассмотрим, как он влияет на типичную спрингфилдскую семью.

Симпсоны — типичная спрингфилдская семья. В прошлую субботу Гомер Симпсон подумал, что посещение аквариума позволит разнообразить семейный досуг. Однако его сын Барт быстро напомнил ему, что посещение аквариума означает долгое и нудное стояние в очереди. Обсудив все это, семья решила прокатиться до аквариума и посмотреть, длинная ли там очередь. Если ждать придется меньше 45 минут, то они останутся в аквариуме, а если больше, то отправятся в парк.

Симпсоны, неопытные в экономической теории, не учли принцип безразличия. Во всем Спрингфилде такие семьи, как Симпсоны, готовы были стоять в очереди в аквариум максимум 45 минут. Всякий раз, когда «хвост» становился чуть короче, очередь пополнялась все новыми семьями. И всякий раз, если из-за непредвиденной задержки на входе очередь немного удлинялась, люди в «хвосте» сдавались и направлялись в парк. Очередь в аквариум всегда занимала ровно 45 минут. Этого обстоятельства Симпсоны не учли. Семейство никак не могло решить, остаться им или уехать, и, в конце концов, они решили бросить монетку.

Иногда стоять в очереди для посещения аквариума приходится не ровно 45 минут. В позапрошлую субботу, например, шел дождь. В дождливые дни в парке не так хорошо, поэтому Симпсоны готовы стоять в очереди вдвое дольше. Когда они пришли к аквариуму, то увидели как раз полуторачасовую очередь. И они снова бросали монетку.

Аквариум Спрингфилда никак не влияет на качество жизни в городе. Когда Симпсоны ждут свои 45 минут в очереди, чтобы попасть в аквариум, эта их «прогулка» не более и не менее приятна, чем посещение парка — возможность, которой можно было воспользоваться задолго до появления аквариума. Выбор между тем, что вы уже имеете, и не менее привлекательной альтернативой ничем не лучше того, что у вас уже есть, но без какой-либо альтернативы.

Симпсоны не могут получить выгоду от существования аквариума, так как они не владеют соответствующими постоянными ресурсами. Единственным постоянным ресурсом является сам аквариум, но аквариум «принадлежит» всему городу, то есть не принадлежит никому. Таким образом, нет никого конкретного, кому бы аквариум приносил выгоду.

Строительство аквариума обошлось жителям Спрингфилда в 10 миллионов долларов. Каждый цент из этой суммы был чистой социальной тратой. Если бы город потратил 10 миллионов долларов на приобретение золотых слитков, а затем выбросил их в океан, горожанам бы не стало бы от этого хуже, чем сегодня.

Мэр Спрингфилда вполне может посочувствовать своему коллеге из соседнего города Гримивилла: пережитые ими недавно события имеют много общего. Принятый в Гримивилле Закон о чистом воздухе возложил издержки на местный бизнес, а спрингфилдский аквариум переложил издержки на местных налогоплательщиков. В каждом случае ожидаемая выгода так и не была получена. Предполагалось, что Закон о чистом воздухе в Гримивилле принесет пользу всем — вместо этого он оказался выгоден только собственникам недвижимости. Предполагалось, что аквариум в Спрингфилде принесет пользу всем его посетителям; вместо этого он не приносит пользы вообще никому.

В этом смысле Спрингфилд совершил куда более серьезную ошибку, чем Гримивилл. В Гримивилле закон оказался выгодным, по крайней мере, для землевладельцев.

Это заставляет задуматься о том, как можно улучшить ситуацию в Спрингфилде: точно так же, как в Гримивилле, землевладельцы имеют право взимать арендную плату за использование своей недвижимости, можно позволить кому-нибудь в Спрингфилде взимать плату за вход в аквариум.

Предположим, например, что город Спрингфилд решает отдать аквариум кузену мэра в знак признательности за некие «заслуги перед городом». Кузен немедленно вводит плату за вход: 10 долларов с семьи. Как эта плата за вход влияет на Симпсонов? Очевидно, что это делает аквариум изначально менее желательным. Максимальное время ожидания для Симпсонов для того, чтобы попасть в аквариум в обычный день, сокращается с 45 до 10 минут. То же самое справедливо и в отношении всех их соседей, и, следовательно, фактическое время ожидания сокращается до 10 минут. Посещение аквариума теперь более затратно в долларовом выражении и менее затратно с точки зрения времени ожидания; в результате же аквариум должен оставаться не более и не менее привлекательным, чем парк. Симпсоны ценят аквариум примерно так же, как и раньше.

С учетом сокращения времени ожидания в очереди вход для Симпсонов ничего не стоит. Ничего не стоит он и для их соседей. Единственный человек, чье благосостояние зависит от платы за вход, — это кузен мэра. Если мы можем выбирать между бесплатной, но бесполезной работой муниципального аквариума и предоставлением кузену мэра возможности управлять им для собственного блага, было бы грубостью отказать ему.

Конечно, в кузене мэра нет ничего особенного; любой собственник, собирающий плату за вход, может получать пользу, не причиняя никому вреда. Возможно, городской совет сам предпочел бы начать взимать плату за вход и использовать полученные средства для развития городских служб или снижения налогов. Это пошло бы на пользу каждому горожанину Спрингфилда, не создавая никаких дополнительных издержек. Вот редкий пример самой желанной и зачастую недостижимой цели в экономической политике —настоящий «бесплатный завтрак».

Кроме того, город может продать аквариум с аукциона за наиболее высокую цену. И мы снова получаем «бесплатный завтрак». Доходы от аукциона могут быть использованы с пользой для горожан, в то время как стремление нового владельца к максимализации прибыли приносит пользу только ему самому.

Постоянные ресурсы — земля в определенном месте, уникальный аквариум, необычный навык или какие-то необычные предпочтения — приносят экономическую выгоду тем, кто владеет ими. Нет собственников — нет выгоды. Принцип безразличия гарантирует, что вся выгода либо переходит к собственнику постоянного ресурса, либо не достается никому. Экономисты склонны считать, что лучше, чтобы хоть кто-то мог извлечь выгоду из ресурсов, чем она не досталась бы вообще никому, и потому склонны считать институт собственности полезной вещью.

Экономисты любят басни. Басня необязательно должна быть правдивой или даже реальной, чтобы иметь важную мораль. Ни одна черепаха на самом деле не бегала наперегонки с зайцем, но поговорка «Тише (то есть медленно и устойчиво) едешь —дальше будешь» остается уроком с глубоким смыслом. И Гримивилл, и Спрингфилд — не что иное, как плод воображения, освобожденный от лишних деталей, которые могли бы существенно затруднить любой анализ реального мира. Но, освобождаясь от лишних деталей, можно обнаружить простые и важные истины. При его практическом применении принцип безразличия может потребовать множества оговорок: например, в определенных обстоятельствах действовать быстро, но переменчиво, может быть, лучше, чем действовать медленно, но постоянно. Тем не менее он дает нам отправную точку. Мы ожидаем, что люди будут безразличными к разным видам деятельности.

Если мы правы, то можем получить замечательные последствия. Если же мы не правы, то нам нужно задать наводящий вопрос: «Чем эта ситуация существенно отличается от жизни в Гримивилле или Спрингфилде?» и продолжить поиски. В хорошей басне —хорошая мораль, а хорошая мораль поучительна независимо от того, верна ли басня во всех мелочах или нет.

Глава 5. Компьютерная игра и жизнь: узнать, что это такое на самом деле

Существует распространенное мнение, что если вы хотите сегодня чему-то обучить студентов, то лучше всего делать это с помощью компьютерной игры. Я только что вернулся с заседания, посвященного разработке игры о финансовых рынках. Пусть каждый студент управляет вымышленным бизнесом, привлекает капитал путем продажи акций или облигаций, как он сам считает нужным, использует капитал для приобретения факторов производства, комбинирует их для производства продукции и зарабатывает прибыль в зависимости от результатов собственной деятельности.

Возникает вопрос: каким образом измеряется успех в этой игре, посвященной экономической жизни? Я предлагаю измерять его точно так же, как экономисты измеряют успех в самой жизни: судить не по сумме активов или производительности, а по тому, как вы ко всему этому приходите.

Пусть компьютер вознаграждает прибыльные сделки, распечатывая купоны, которые студенты могут обменивать на потребительские товары реальной стоимости: билеты в кино, пицца, поцелуй аспирантки, по их выбору. Студенты могут тратить купоны по мере их получения, сберегать на будущее или брать взаймы у других студентов, выразивших готовность дать их взаймы. Рано или поздно в произвольно выбранный день на мониторе каждого студента появляется сообщение, что его персонаж умер; его сбережения передаются указанному наследнику, а его собственные возможности потребления заканчиваются.

Вот так вот. Вы не получаете никаких оценок за участие в этой игре. И рядом нет никакого инструктора, заглядывающего вам через плечо. Никто никогда не скажет, что вы сделали хорошо, а что — плохо. Вы живете и умираете, а если играете хорошо, то получаете вознаграждение. Если же решаете, что хорошая игра не стоит свеч, то и это замечательно.

Студенты могли бы многому научиться в этой игре. Они узнали бы, что наш успех в жизни измеряется не сопоставлением с достижениями других, а ощущением личной удовлетворенности собственной жизнью. Они узнали бы, что в жизни может быть много победителей и триумф одного игрока не исключает возможности победы любого другого. Еще они узнали бы, что упорный труд вознаграждается и что он также отнимает время у других видов деятельности, а разные люди имеют разные представления о том, к чему надо стремиться. И, самое главное, они узнали бы, что потребление и досуг, а не накопление и тяжелая работа — вот что такое жизнь на самом деле.

В колледже у меня был друг, родители которого волновались, что в его жизни не хватает цели. Однажды его отец пришел к нему поговорить по душам и спросил: «Митч, ты хоть представляешь себе, кем бы ты хотел стать через десять лет?» Медленно и с расстановкой Митч ответил: «Я хочу быть потребителем. Я хочу потреблять столько различных благ, сколько только смогу, и так долго, как только смогу». Думаю, Митч с удовольствием принял бы участие в моей компьютерной игре.

Я хочу создать еще один вариант этой игры, где студенты сами производят потребительские товары друг для друга. В одном классе студенты пекут шоколадные пирожные, в другом — стирают друг для друга в прачечной. В середине семестра я бы снизил торговые барьеры и позволил студентам из разных классов обмениваться услугами.

В этой «международной» версии игры будут заложены два ценных урока. Первый: торговля расширяет возможности. Второй — более важный: торговать выгодно не только из-за экспорта, но и из-за импорта. Импорт — обратная сторона международной торговли. Вам не нравится стирать в прачечной для других классов, но вы любите лакомиться испеченными ими для вас пирожными.

Международная торговля стала важной проблемой в президентской кампании 1992 года, и ни один из кандидатов так и не понял ее сути. Когда тогдашний президент Буш-старший ослабил ограничения на импорт японских грузовичков-пикапов, тогдашний губернатор Клинтон посетовал, что Соединенные Штаты не получили взамен абсолютно ничего. На что Буш ответил, что его действия помогли открыть японские рынки для американских товаров. Очевидно, что оба так и не поняли главного: получив возможность покупать японские пикапы, американцы получили сами эти пикапы. Продажа является болезненной необходимостью, покупка же придает всему этому смысл.

Не думайте, будто я черствый снаружи, но мягкий и нежный внутри экономист, признающий, что жизнь не ограничивается экономическими моделями. Напротив, моя компьютерная игра о жизни открыто отстаивает ценности, важные для экономистов. Все основные экономические модели исходят из допущения, что люди стремятся больше потреблять и меньше работать. Во все традиционные модели заложена мысль, что экономическая политика успешна только в том случае, если помогает людям достичь хотя бы одной из этих целей. С точки зрения экономической науки политика, которая не делает ничего, кроме как побуждает людей больше работать, чтобы умереть богатым, — плохая политика.

Мы живем в эпоху экспертов-аналитиков, которые судят об эффективности программ по их влиянию на производительность или выпуск, либо на интенсивность труда. В экспертном анализе используется жаргон экономической науки, но при этом упускается сама ее суть. Экономисты считают зацикленность экспертов только на выпуске странной и нездоровой одержимостью. Эксперты хотят, чтобы американцы умирали богатыми; экономисты хотят, чтобы американцы умирали счастливыми.

Росс Перо заразился крайне тяжелой формой такой «болезни экспертов» во время президентской кампании 1992 года, призвав американцев производить компьютерные чипы вместо картофельных чипсов. Даже если сделать сомнительное предположение, что производство компьютерных чипов является гораздо более выгодным занятием, его рецепт упускает тот факт, что производство картофельных чипсов — гораздо более простое занятие и, следовательно, более желательное[6]. Если нашей целью является максимизация прибыли независимо от затраченных усилий, то большинство американцев, вероятно, должно было бы находиться в трудовых лагерях. Тот факт, что идея лагерей большинству людей кажется отвратительной, должен осадить тех, кто спешит судить о политике, руководствуясь лишь одними показателями производительности.

Критикуя Североамериканское соглашение о свободной торговле, Перо бойко процитировал негативные оценки возможного влияния этого соглашения на заработную плату и трудоустройство американцев. Двое его оппонентов, считавшие себя сторонниками соглашения, предпочли играть на его поле, начав обсуждать его оценки. Они даже не пытались отчетливо озвучить действительно уместный ответ, сославшись на позитивные оценки возможного этого соглашения на цены, на потребительские товары и расширение спектра доступных товаров. Если в результате этого соглашения американцы будут работать меньше, а потреблять больше, мы только выиграем от этого.

Я постараюсь, чтобы моя компьютерная игра была готова еще до следующих выборов. Надеюсь, что мы найдем кандидатов, чтобы опробовать ее.

Часть II. Добро и зло

Глава 6. Как отличить правильное от неправильного: ловушки демократии

Моя собеседница за обедом пылко доказывала, что богатые платят меньше налогов, чем следовало бы, исходя из соображений справедливости. Мне было непонятно, что она имеет в виду под словом «справедливость», и я задал уточняющий вопрос: «Предположим, что Джек и Джилл вычерпывают из общественного колодца равное количество воды. Доходы Джека составляют 10,000 долларов, и 10%, или 1,000 долларов из них, в виде налогов идут на содержание колодца. Доходы Джилл составляют 100,000 долларов, и 5%, или 5,000 долларов из них, идут на содержание колодца. В чем здесь несправедливость налоговой политики?»

Моя собеседница прямо сказала, что она никогда прежде не думала об этом вопросе в таком ключе и не была уверена в своем ответе. Для меня в этом сложности не было: и мне доводилось обсуждать этот вопрос в подобном ключе, но и я до сих пор не уверен в своем собственном ответе. Вот почему я не решаюсь судить о справедливости налоговой политики. Если я не могу сказать, что справедливо в такой ситуации для двух человек с одним колодцем, как я могу говорить о том, что справедливо в стране с населением в 250 миллионов человек и десятками тысяч государственных служб?

Никогда не задумываясь об абстрактном содержании понятия «справедливость», моя собеседница была готова выносить суждения по отдельным случаям в полной уверенности, что если ей не удастся найти определение этому понятию, то она, по крайней мере, сможет узнать ее, когда увидит. Но если она действительно может узнать справедливость, увидев ее, то тогда смогла бы узнать ее и в случае с Джеком и Джилл.

В ее рассуждениях недоставало моральной философии. Существует большой выбор моральных философий, и я считаю, что экономическая аргументация — наиболее мощный инструмент, имеющийся у нас для оценки их достоинств. Изначальным полигоном для какой-либо этики является искусственный мир экономической модели — мир, в котором все разложено по полочкам, чего никогда не бывает в реальности. Вот почему, если бы я мог задать один вопрос каждому из кандидатов в президенты, то, вероятно, он был бы таким: «Что лучше: мир, где каждый зарабатывает 40,000 долларов в год, или мир, где три четверти населения зарабатывают 100,000 долларов в год, а остальные — 25,000 долларов?»

Не знаю точно, что бы ответил на этот вопрос я сам, поэтому я бы не стал списывать со счетов кандидата, который обрушился бы с сокрушительной критикой на какую-либо из этих позиций. Но мне бы хотелось видеть, что кандидата действительно волнуют такие вопросы.

Похоже, что те журналисты, которые фактически имеют доступ к кандидатам, больше склонны задавать вопросы о системе здравоохранения или об отраслевой политике, проверяя претендентов на знание деталей, а не на содержание их философских взглядов, вторгаясь в интеллектуальную область, которая могла бы воодушевить Герберта Гувера и вызвать блеск в глазах Томаса Джефферсона. Кандидат знает, каких вопросов можно ожидать, и готов на них ответить. Он описывает свою программу здравоохранения и превозносит ее достоинства. Но я бы задал еще один вопрос: «А почему вы считаете, что ваша программа здравоохранения хороша?»

Вероятно, решив, что я проспал все время, пока он расписывал достоинства предлагаемой им программы, кандидат терпеливо повторяет свои самые яркие доводы. Иными словами, он полностью игнорирует мой вопрос.

Одним из главных правил при анализе политики является то, что вы никогда не докажете, что некая политика желательна, если вы начнете просто перечислять ее достоинства. Очевидно, что почти любая политика, которую только можно себе представить, обладает определенными достоинствами. Если вы хотите отстоять свою политику, вам нужно не показывать, что она делает что-то хорошее, а доказывать, что она приносит больше пользы, чем вреда.

И если вы хотите убедить своих собеседников, что программа приносит больше пользы, чем вреда, вы должны иметь хотя бы самую общую точку зрения по фундаментальному философскому вопросу. Вкратце вопрос звучит так: «Что означает „больше“?»

Предположим, можно показать, что предлагаемая кандидатом программа здравоохранения позволит оказывать дополнительную медицинскую помощь на сумму в 1 миллиард долларов самым бедным семьям страны. В то же время средний класс и богатые налогоплательщики обнаружат, что их налоги вырастут в общей сложности на 1,5 миллиарда долларов. Значит ли это, что программа принесет больше пользы, чем вреда? Все зависит от того, что вы подразумеваете под «больше». Чем мы должны руководствоваться, сравнивая один вид издержек с другим видом выгоды?

В реальном мире любое значимое политической предложение должно сопровождаться множеством компромиссов, касающихся множества выгод и издержек для множества людей. Всякому, кто может сказать что-то содержательно о том, как нам следует сравнивать эти выгоды и издержки, несомненно, есть что сказать и о простом предложении, которое не ведет ни к чему, кроме обогащения бедных на 1 миллиард долларов и обеднения богатых на 1,5 миллиарда долларов. Всякий, кто всерьез задумывался об основополагающих вопросах, также должен иметь кое-какие мысли об идеальном распределении доходов в воображаемом мире.

Чтобы не витать в облаках, политикам необходима толика абстрактного подхода. Ведь так легко унестись в облака, составляя длинные списки доказательств «за» и «против» и забывая при этом, что рано или поздно нам нужно будет решать, сколько же этих «против» сможет перевесить определенное «за». Можно создать экспертную комиссию для оценки выгоды и издержек, но если издержки измеряются в яблоках, а выгода — в апельсинах, простой арифметике не под силу указать нам путь истинный. Обладая всеми необходимыми фактами, нам все еще нужна моральная философия, чтобы принять соответствующие решения. Если мы не можем ответить на простой абстрактный вопрос о воображаемом распределении доходов, откуда у нас возьмутся принципы, которые будут достаточно развитыми, чтобы определять наши предпочтения относительно системы здравоохранения?

Здравоохранение не единственный вопрос, о котором напыщенно разглагольствуют политики, не имея на то никаких моральных оснований. Во время своего президентства Джордж Буш-старший особенно любил говорить, что было бы неплохо понизить процентные ставки, чтобы облегчить нагрузку для молодых покупателей жилой недвижимости. Разумеется, всем давно известно, что более низкие процентные ставки снижают нагрузку для покупателей жилой недвижимости. И все также знают, что более низкие процентные ставки могут разорить людей, которые откладывают деньги на пенсию. Принимать в расчет только выгоды одних людей, забывая об издержках других, просто нечестно. Если политик обоснованно выступает за снижение процентных ставок, то должен объяснить не только то, почему нужно помогать заемщикам, но еще и то, почему мера, которая может нанести вред кредиторам, все равно хороша. Другими словами, он должен отстаивать точку зрения, что один вид распределения доходов лучше другого. Если у него нет никаких общих соображений относительно того, что такое «лучшее» распределение доходов, значит, ему нет никакого дела до того, куда должна двигаться процентная ставка.

В отличие от господина Буша и моей собеседницы за обедом, я сам пока не знаю, что такое справедливость. Но искренне верю, что экономическая наука способна прояснить этот вопрос.

Один из подходов к справедливости выражается в крайне демократическом представлении о том, что править всегда должно большинство. Сомневаюсь, что кто-то когда-либо за всю историю человечества поддерживал столь жесткий принцип большинства. Я не знаю никого или надеюсь, что не знаю, или не хочу знать никого, кто полагает, что необходимо подчиниться большинству, когда 51% населения голосует за то, чтобы выбить глаза другим 49% населения ради праздного развлечения. Как правило, взгляды сторонников мажоритарной системы сочетаются с определенным представлением об индивидуальных правах, которые являются либо неотчуждаемыми, либо отчуждаемыми только в особых обстоятельствах. Такой подход заложен в конституции Соединенных Штатов, которая институционализирует одну из разновидностей правила большинства с перечислением определенных прав, не подлежащих ограничению.

Проблема правила большинства состоит в том, что она не содержит никаких указаний относительно того, что же следует делать, когда у нас есть выбор между множеством вариантов, но ни один из них не набирает большинства голосов. Мало кому захочется выбирать национальную экономическую политику на том основании, что она получила 4% голосов, в то время как остальные 32 варианта этой политики получили по 3%.

Любая процедура голосования должна включать правила, указывающие, что именно следует делать в ситуации выбора между множеством вариантов. Если на рассмотрение выносятся сразу несколько вариантов политики или мы можем выбирать между несколькими кандидатами на государственные должности, должны ли проводиться два тура голосования, в последнем из которых участвуют два или три претендента, набравших большее количество голосов? Нужно ли устраивать соревнование по круговой системе, выставляя двух кандидатов друг против друга, а затем — третьего против победителя и так далее, пока не останется только один? Нужно ли предлагать избирателям голосовать не только за того, кому они изначально отдали свои предпочтения, но также за менее предпочтительные два, три или десять вариантов, чтобы удостовериться, что появился победитель явного большинства?

Произвольный выбор между этими альтернативами будет в лучшем случае неудовлетворительным. Выбор на основании размытых эстетических предпочтений был бы ненамного лучше. Более систематичный подход — составить перечень некоторых характеристик, которые были бы нежелательны в процедуре голосования, затем ограничить список теми пунктами, которые лишены этих недостатков.

Во-первых, представляется бесспорным требование, что если все единогласно предпочитают Тинкера Шансу, Шанс не должен быть способен выиграть выборы, где кандидатом является Тинкер. Любая процедура, которая бы позволила Шансу победить Тинкера благодаря некоторым изъянам в правилах, неприемлема. Это исключает такие глупые процедуры, как «тот, кто получает меньше всего голосов, побеждает». Во-вторых, результаты голосования не должны зависеть от произвольного порядка вынесения кандидатов на голосование. Это исключает круговое голосование, где кандидат, которому не повезло быть включенным в первые этапы голосования, имеет больше шансов выйти из избирательной гонки, чем его оппоненты, вступившие в нее позже.

В-третьих, кандидат от третьей партии, не имеющий никаких шансов на победу, не должен быть способен повлиять на исход двусторонней гонки. Это исключает простое правило «победы всех участников». При таком правиле перспективы кандидата могут улучшиться в случае, если кандидат от третьей партии перетягивает к себе голоса его оппонента.

В начале 1950-х годов экономист Кеннет Эрроу (ставший впоследствии лауреатом Нобелевской премии) составил перечень разумных требований для демократической процедуры голосования. Все эти требования очень похожи на те три, что я только что перечислил. Затем Эрроу решил найти все те процедуры голосования, что отвечают требованиям. Оказывается, что их не так уж много. Эрроу удалось доказать с помощью неумолимой силы чистой математики, что единственный способ удовлетворить всем требованиям заключается в том, чтобы выбрать одного избирателя и передать ему все голоса. Единственная «демократическая» процедура, которая отвечает минимальным требованиям для демократии, — это назначение диктатора!

Открытие Эрроу должно заставить задуматься всякого, кто считает, что можно создать идеальную демократическую систему голосования. Но мне кажется, что есть гораздо более фундаментальная причина для скептического отношения к демократии или даже демократии в сочетании с хартией о неотчуждаемых правах. Дело в том, что у нас нет абсолютно никаких оснований ожидать, что демократия приводит к хорошим результатам. Да и как мы можем ожидать этого, если мы продолжаем обходить стороной вопрос о том, что значит «хороший»?

На самом ли деле будет лучше, если умеренные предпочтения большинства возобладают над страстной оппозицией значительного меньшинства? Большинство людей считает, что нет, и предпочитают систему, которая позволяет избежать таких результатов. Часто приходится слышать, что наша система республиканского правления в этом отношении работает хорошо, Так как страстное меньшинство может организованно оказывать более сильное давление на своих представителей, чем вялое большинство. Это утверждение звучит правдоподобно, но правдоподобное звучание не является доказательством.

Что нужно сделать, чтобы доказать, что республиканское правление приводит к хорошим результатам? Во-первых, для этого понадобится позитивная теория политики, политиков и влиятельных групп. (Под позитивной теорией мною подразумевается теория, предсказывающая исходы без обсуждения их желательности). Такая теория содержала бы определенные допущения относительно поведения политиков: например, «деятельность политиков направлена на максимизацию перспектив их переизбрания», или «деятельность политиков направлена на максимизацию их полномочий, когда они находятся у власти», или же «деятельность политиков направлена на обогащение их друзей», либо какое-то их сочетание. Экономическая теория позволяет нам перейти от допущений к логическим следствиям, позволяя предсказать, какие законы будут использованы при различных обстоятельствах. Вероятно, вам захочется сверить свою теорию с данными наблюдений реального мира, прежде чем безоговорочно доверять ей.

Во-вторых, необходимо достаточно четко обозначить, какие исходы будут считаться желательными. Сколь большим или страстным должно быть меньшинство, чтобы ему было позволено пренебрегать желаниями большинства? Такие ответы, как «достаточно большим и довольно страстным», не подойдут; условия должны быть изложены с математической точностью. Такие спецификации задают нормативную теорию, в отличие от позитивной теории; они описывают то, что является желательным, а не то, что обязательно произойдет.

Наконец, можно сопоставить предсказания позитивной теории относительно действительных исходов с тщательно изложенными критериями желательных исходов нормативной теории и попытаться установить частоту их совпадения. И опять же понадобится много теорий, изложенных, вероятно, в математической форме.

Позитивная теория применительно к группе давления находится еще в зачаточном состоянии. За последние 15 лет вышел ряд статей, пытающихся разобраться с этой проблемой; многие из них любопытны, но ни одна не предлагает всестороннего освещения проблемы. Даже если бы мы обладали в настоящее время немыслимой такой роскошью, как полностью разработанная и тщательно проверенная позитивная теория, нам все равно была бы нужна отдельная нормативная теория, способная сказать, насколько желательна наша система. Вернемся к отправной точке: необходимость моральной философии, чтобы отличить правильное от неправильного.

Сегодня простое предпочтение демократии, ограниченной демократии или некоторой вариации демократии уже является моральной философией, хотя и рудиментарной, а для некоторых и такой философии вполне достаточно. Однако это не консеквенциалистская философия[7]; она оценивает политическую систему по произвольным стандартам внутренней ценности («демократия — это благо»), вместо того чтобы оценить ее последствия для человеческого счастья. Описанную мной исследовательскую программу вкратце можно изложить так: сначала необходимо определить последствия демократии, а уже затем решить, желательны ли эти последствия (а не сама идея демократии).

Значительная часть этой философии, которая находит свое отражение в общих рассуждениях о политике, является неконсеквенциалистская. Всякое утверждение «прав» обращается к нашим предпочтениям, касающимся определенных правил, а не к предпочтениям, касающимся последствий этих правил. Обе стороны в дебатах об абортах (выступающих за «право на жизнь [эмбриона]» или «право выбора [оставлять эмбрион или нет]») обращаются к чему-то, что выходит за рамки консеквенциализма.

Экономика не имеет ничего против философии прав. Но важно не забывать и о последствиях, и именно экономика занимается их систематическим рассмотрением. Поскольку интересующие нас последствия касаются человеческого счастья, можно считать, что счастье измеримо, по крайней мере, в принципе; в результате мы знаем, например, что имеется в виду, когда говорит, что Джек счастливее Джилл. Многие экономисты сомневаются в возможности подобных сравнений, утверждая, что счастье Джека и счастье Джилл — это совершенно разные вещи. Но для продолжения обсуждения оставим на время такие сомнения.

Если счастье измеримо, то несложно будет составить меню консеквенциалистских моральных философий (или, говоря экономическим языком, нормативных критериев). Одним таким критерием является стремление к наибольшему благу для наименее счастливых. Если счастье можно приравнять к доходу, это означает, что мир людей со средним достатком лучше мира, в котором одни богаты, а другие бедны. Но это также означает, что неравенство терпимо, если оно позволяет сделать жизнь лучше даже для тех, кто находится в самом низу. Общество, в котором живут люди с самыми различными доходами и где даже самые бедные не голодают, предпочтительнее общества, в котором все одинаково голодные.

Другой нормативный критерий состоит в максимизации суммы человеческого счастья. Наша философия немного усложняется, потому что теперь нам нужно сравнивать: не только сравнить счастье Джека со счастьем Джилл, но и каждому из них присвоить числовое значение. Система, которая дает Джеку 4 единицы счастья, а Джилл — 10 (в сумме — 14), лучше той, которая дает Джеку 6, а Джилл — 7 единиц (в сумме — 13).

Как только мы признаем возможность численных измерений, вопрос о максимизации суммы становится предельно простым. Альтернативный нормативный критерий — максимизация произведения человеческого счастья. Это меняет некоторые оценки. Теперь система, которая дает Джеку 4 единицы счастья, а Джил — 10 (для произведения, равного 40), будет хуже той, которая дает Джеку 6, а Джил — 7 (для произведения, равного 42).

При всех их достоинствах каждый из этих критериев обладает вполне определенным моральным содержанием, в отличие, например, от часто повторяемого, но совершенно пустого тезиса о «стремлении к наибольшему благу для наибольшего числа людей». (Когда мы сравниваем ситуацию, когда все население имеет доход в 40,000 долларов на человека, с ситуацией, когда три четверти населения имеют доход в 100,000 долларов на человека, а остальные — только 25,000 долларов, в какой из этих ситуаций мы имеем «наибольшее благо для наибольшего числа людей»? Ваш ответ будет не лучше моего). Они также полностью абстрактны и применимы лишь к весьма условным искусственным случаям. Но, как я уже сказал, если мы не можем понять условные искусственные примеры, мы не можем рассчитывать на понимание мира. Проблема всех этих критериев заключается в том, что выбор между ними кажется совершенно произвольным. Кто должен решить, что лучше максимизировать: сумму счастья или его произведение? Я знаю только два подхода к решению этой трудности.

Один подход — начать составлять определенные разумные требования, которым должен отвечать нормативный критерий. Например, можно потребовать, чтобы всегда, когда у нас есть возможность улучшить положение каждого, наш нормативный критерий одобрял это; это исключает такие критерии, как например: «Всегда старайся сделать самого несчастного человека как можно более несчастным» или «Минимизируй сумму человеческого счастья». Можно было бы потребовать, чтобы наш нормативный критерий ко всем применялся одинаково; мы бы не могли заботиться о благосостоянии белых или женщин больше, чем о благосостоянии чернокожих или мужчин. Как только мы соглашаемся с такими требованиями, то перечисление всех нормативных критериев становится чисто математической задачей. К сожалению, даже для коротких перечней бесспорных требований не существует нормативного критерия, который удовлетворял бы им всем одновременно. Это сразу вызывает другие вопросы: от какого из ваших разумных требований было бы проще всего отказаться? Заботимся ли мы об одинаковом отношении ко всем больше или меньше, чем об одобрении всякой возможности улучшить положение каждого? Математика оказывает определяющее влияние на наше понимание компромиссов; она говорит нам, что, если мы хотим иметь критерий с определенными свойствами, то мы должны быть готовы отказаться от каких-то других.

Хотя данный подход не решает проблему, он позволяет перейти на более высокий уровень обсуждения. У нас нет никаких очевидных оснований для того, чтобы предпочесть «сумму счастья» «произведению счастья», но, похоже, мы склонны отдавать предпочтение требованиям, вроде требования равного отношения. Четкое понимание этих предпочтений в сочетании с некоторой чистой теорией задают нормативный критерий, который мы вынуждены принять.

Есть и второй подход к проблеме, впервые предложенный экономистом Джоном Харсаньи, но ассоциирующийся, главным образом, с именем философа Джона Ролза, который положил его в основу своей монументальной работы о теории справедливости. С точки зрения Ролза или Харсаньи, мы должны представить себя за занавесом неведения, скрывающим от нас даже нашу собственную идентичность. Находясь за этим занавесом, мы понимаем, что нам предначертано прожить какую-то жизнь, но все земные жизни одинаково вероятны. Согласно Ролзу, справедливое общество — это общество, в котором мы бы предпочли родиться, если бы были вынуждены выбирать за занавесом неведения.

Сторонники теории Ролза утверждают, что если мы были свободны от знания индивидуальных обстоятельств, то мы могли бы договориться о том, каким должен быть мир. Наблюдения за реальным поведением способны помочь нам догадаться, о чем мы могли бы договориться. Известно, что, если люди могут застраховаться от катастрофических заболеваний, они обычно делают это. Разумно предположить, что, если бы можно было застраховаться от того, чтобы родиться бездарностью, инвалидом или же просто несчастным человеком, мы бы тоже сделали это. За занавесом неведения такая страховка была бы доступна: можно было бы договориться о том, что родившиеся умными и здоровыми будут делиться своим доходом с остальными. Поскольку все мы готовы подписать такой договор, находясь за занавесом неведения, приверженцы Ролза утверждают, что его следует исполнять и в реальной жизни.

Сам Ролз идет еще дальше. Он считает, что после того, как мы договоримся об определенных фундаментальных свободах, мы можем сосредоточить свои усилия на улучшении благосостояния наименее счастливых. Если доводить до крайностей, это означает, что мы предпочли бы мир, где каждый из нас едва сводит концы с концами миру миллиардеров, а одна несчастная душа умирает от голода.

Другие же за занавесом неведения имеют совершенно иные ожидания относительно того, о чем мы можем договориться. Харсаньи привел рассуждение — чересчур специальное, чтобы воспроизводить его здесь, — которое показывает, что при определенных разумных условиях нам пришлось бы согласиться с формулой «суммы счастья». Я в восторге от этого рассуждения, потому что я пришел к нему сам и в течение нескольких дней пребывал в уверенности, что до меня его никто не предлагал. В течение тех нескольких дней я поделился им с друзьями, и некоторые из них нашли его удивительно остроумным, а другие сочли его полнейшей глупостью. В конечном счете наш более образованный коллега Уильям Томсон сообщил нам, что это рассуждение впервые было предложено Харсаньи несколько десятков лет тому назад, и с тех пор к нему постоянно возвращаются.

Есть мнение, что критерий занавеса неведения не подходит для рассмотрения некоторых важных моральных проблем, потому что он не позволяет определить, кто именно находится за завесой. Обычный ответ «любой», но есть обстоятельства, в которых «любой» оказывается куда более двусмысленным, чем может показаться на первый взгляд. Можно ли людям убивать тюленей, чтобы делать себе шубы из их шкур? Вероятно, я дал бы один ответ, зная, что я рожусь человеком, и совсем другой, если бы предполагал что в другой жизни мне предстоит родиться тюленем. Должны ли быть легализованы аборты? Мой ответ за занавесом вполне может зависеть от того, был ли «абортированный плод» одним из тех, кем мог бы быть я сам. Чтобы решить, находятся ли абортированные эмбрионы за занавесом неведения вместе со всеми нами, надо задаться вопросом, считаем ли мы их полноценными людьми; мне кажется, это возвращает нас обратно к исходному вопросу, который мы пытались решить.

Я полагаю, что рассуждения, в основу которых кладутся некие фундаментальные свойства или занавес неведения, способны прояснить многие вопросы и указать нам на скрытые нестыковки. Правда, я подозреваю, что в конечном счете выбор нормативного критерия — это дело вкуса. И сам этот факт является источником любопытнейшего парадокса. Я проиллюстрирую этот парадокс с помощью примера, который может показаться крайне легкомысленным. Предположим, что мы согласны проводить политику на основе нормативного критерия, который призывает нас максимизировать благосостояние наименее счастливого человека. В результате масштабных поисков мы находим этого несчастного и спрашиваем, чем можем ему помочь, чтобы сделать счастливее. А он в ответ заявляет, что предпочел бы жить в мире, где нормативный критерий не принимает во внимание благосостояние наименее счастливого человека.

Принимая во внимание такое предпочтение, последовательное применение нашего нормативного критерия оказывается невозможным. Единственный способ применить его —это отказаться от него.

Или предположим, что мы договорились максимизировать сумму человеческого счастья и обнаружили, что можем увеличить эту сумму, согласившись не максимизировать ее. Наша цель вновь оказывается внутренне противоречивой.

При различных обстоятельствах мы можем математически доказать, что почти все нормативные критерии неизбежно сопряжены с подобного рода парадоксами. Если мы отвергаем этих парадоксальных кандидатов, то выбор между нормативными критериями автоматически сузится до удобного числа задолго до того, как мы начнем философствовать.

Возможно, это было бы самым восхитительным парадоксом. Иногда говорят, что нравственное поведение-дело личного вкуса, и чистая теория мало что может к этому прибавить. На самом деле именно потому, что нравственное поведение является делом личного вкуса, чистая теория и может раскрыть парадоксы, которые исключают множество нормативных критериев в силу их практической неосуществимости.

Если опросить экономистов, они, скорее всего, отдадут предпочтение нормативному критерию, о котором я еще не упоминал. Этот критерий носит обманчиво черствое имя экономической эффективности или анализа затраты-выгоды. Полагаю, он заслуживает рассмотрения в отдельной главе.

Глава 7. Чем плохи налоги: логика эффективности

Ветреным днем в Новом Орлеане однодолларовая банкнота выпорхнула у меня из рук. Так как купюру уносило в сторону уличного водостока и вечного забвения, я попытался схватить ее. Мой спутник, коллега-экономист и — временно — мой ангел-спаситель, Дэвид Фридман придержал меня за руку. Только что я доказывал, что экономическая эффективность является прекрасным руководящим принципом личного поведения. С этой точки зрения вмешательство Дэвида спасло меня от бездумного совершения аморального поступка.

Предположение, что о нравственной ценности поступка можно судить по тому, насколько оно способствует повышению экономической эффективности, может показаться таким же нелепым, как и предположение, что об эстетической ценности скульптуры можно судить по ее полезности в качестве ограничителя открывания двери. Если вы реагируете именно так, то, возможно, это отчасти объясняется тем, что я еще не рассказал вам, что экономисты имеют в виду, говоря об эффективности. Например, если вам неясно, что спасать улетающий доллар неэффективно, то мы с вами по-разному используем слово «эффективность».

Позже я еще вернусь к истории с долларом, но сначала хочу объяснить, что такое эффективность и почему экономисты столь очарованы ею. Начну же я с объяснения, чем же плохи налоги.


Очевидно, что они плохи тем, что их уплата не доставляет никакого удовольствия. Но этим нельзя ограничиваться; с тем же успехом можно было бы сказать, что налоги — это благо, потому что собирать их — большое удовольствие. Поскольку каждый уплаченный доллар налога — это собранный доллар налога, расчеты показывают, что хорошее в налогах полностью нейтрализует плохое.

Давайте конкретизируем. Предположим, что сборщик налогов забирает у вас доллар и отдает его моей бабушке в качестве части ее социального пособия. Если бы я больше заботился о своей собственной бабушке, чем о вас, то наверняка одобрил бы такое положение дел. Вы и ваши друзья, которые никогда не видели мою бабушку, вероятно, придерживаетесь иного мнения. Но в экономической науке нет ничего, что позволяло бы определить, кто больше достоин вознаграждения: вы или моя бабушка. Совершенно незаинтересованный наблюдатель ничего не скажет о том, желательна ли эта передача денег.

Но экономисты считают, что налоги однозначно плохи по другой причине. Если вкратце, то налоги плохи, потому что их можно избежать. Избегание налогов — причина экономических потерь, которые не компенсируются никакими выгодами.

Практически все, что вы покупаете, является выгодной сделкой в том смысле, что вы платите меньшую сумму, чем тот абсолютный максимум, который вы были бы готовы заплатить. Вот только сегодня я заплатил 20 долларов за рубашку, которую рассчитывал прибрести за целых 24 доллара. В самом прямом смысле я вышел из магазина, будучи на 4 доллара богаче, чем когда я в него заходил. Что еще лучше, выгаданные мною 4 доллара я ни у кого не забрал, так что богаче на 4 доллара стал не только я, но и мир в целом. Эти 4 доллара выгоды — то, что экономисты называют излишек потребителя.

Если бы из-за налога с продаж цена на эту рубашку взлетела до 23 долларов, то мои потери на сумму в 3 доллара стали бы выгодой в 3 доллара для сборщика налогов. Но если бы более высокий налог с продаж увеличил цену до 25 долларов, произошло бы нечто совсем иное. Чтобы избежать налогов, я не стал бы покупать эту рубашку. В таком случае моя потребительская выгода в 4 доллара просто исчезает. Меня сделали на 4 доллара беднее, и никто от этого богаче не стал.

Конечно, некоторые люди все еще покупают рубашки по 25 долларов, а их потери оборачиваются приобретениями для сборщика налогов (или для того, кто получает выгоды от таких сборов). Но мои потери и потери людей вроде меня, — это то, что экономисты называют безвозвратными потерями. Они не поступают не только к сборщику налогов, но и вообще ни к кому.

Налоги почти всегда приносят больше вреда, чем пользы. Собрать один доллар налогов — значит забрать чей-то доллар; в ходе этого вы почти неизбежно не лишаете кого-либо стимулов купить себе рубашку, построить дом или поработать подольше, чтобы больше заработать. Когда политика приносит больше вреда, чем пользы, то есть когда она создает безвозвратные потери, мы называем ее неэффективной и, как правило, осуждаем. Единственным видом налога, позволяющим полностью избежать безвозвратных потерь, является подушный налог, когда каждый платит некую фиксированную сумму, определяемую без учета доходов, активов, покупок или чего-либо еще, что он может контролировать. Теоретически экономисты любят подушные налоги, хотя на практике мы признаем, что они представляют собой довольно грубое решение проблемы неэффективности.

Это означает, что если мы хотим иметь хоть какое-то правительство вообще и если мы не готовы дойти до крайности, финансируя его одними лишь подушными налогами, то нам придется смириться с определенным объемом безвозвратных потерь. Тем не менее безвозвратные потери, которые возникают из различных вариантов налоговой политики, могут заметно варьироваться. Когда в результате налоговой политики возникают особенно большие безвозвратные потери, экономисты обычно начинают искать альтернативу.

Этот способ анализа — сопоставление отдельных приобретений и потерь — характерен для экономистов. Когда специалистов, занимающихся анализом государственной политики, но не разбирающихся в экономике, просят оценить воздействие, скажем, введения пошлины на заграничные автомобили, они не хотят обсуждать влияние, оказываемое на занятость в автомобильной промышленности, на прибыли General Motors и даже на внешнеторговый и бюджетный дефицит. Одной из проблем такого анализа является то, что он не предлагает никакого критерия для сравнения хорошего и плохого. (Стоит ли увеличение занятости среди работников автомобильной промышленности на 4% повышения цены на автомобили на 3%? А как насчет снижения дефицита торгового баланса на 1 миллиард долларов?) Он даже не предлагает критерия, позволяющего определить, куда следует записать определенный результат — в дебеты или в кредиты. (Как следует относиться к росту отечественного производства автомобилей, который неизбежно сопровождается потреблением ценных ресурсов?) Экономисты действуют совершенно иначе. Мы рассматриваем только воздействие на индивидов (конечно, мы должны учитывать также влияние на индивидов прибыли автомобильной промышленности и дефицита государственного бюджета, но только в качестве промежуточного этапа). В отношении каждого индивида в экономике мы спрашиваем: «Выиграет или проиграет этот человек в результате введения данного тарифа, и каким будет этот выигрыш или проигрыш?» Приобретения и потери включают в себя изменения в потребительских излишках, изменения в прибыли производителей, субсидии, которые правительство будет делать благодаря таможенным сборам, и все остальное, что ценит любой индивид. Мы складываем все приобретения победителей и потери проигравших. Если победители приобретают больше, чем теряют проигравшие, мы считаем такую политику желательной. Если проигравшие теряют больше, чем приобретают победители, мы отмечаем разницу в безвозвратных потерях, называем политику неэффективной и считаем безвозвратные потери свидетельством ее непривлекательности.

Здесь важно не повторить традиционной ошибки не-экономистов, которые придают слишком большое значение чисто материальным вещам. Мы же учитываем все, что ценят люди.

Предположим, что Exxon Corporation приобретает права на разработку недр в каком-то отдаленном районе, где бурение причинит лишь незначительный экологический ущерб. Тем не менее группа воинственно настроенных активных борцов за права на недропользование, утверждая, что их личному спокойствию угрожает сознание того, что нефть будет изъята из среды своего естественного залегания, обращается в суд, чтобы не допустить начала разработки недр компанией Exxon. Кто же одержит победу с точки зрения логики бесчувственной экономической эффективности?

Если следовать логике бесчувственной экономической эффективности, у нас пока недостаточно информации, чтобы сказать что-то определенное. Если Exxon продолжит начатое дело, то победителями окажутся акционеры Exxon, которые увидят рост курса своих акций; местные рабочие, которые почувствуют рост своей заработной платы и увидят перспективы трудоустройства; и, возможно, автомобилисты, которые смогут увидеть падение цен на бензин. Проигравшими будут правозащитники недр, сон которых нарушится. Критерий эффективности диктует, что мы измеряем все приобретения и все потери с точки зрения готовности платить и сравниваем одну сумму с другой.

Акционер, который рассчитывает получить 50 долларов с проекта, предположительно будет готов заплатить до 50 долларов, чтобы получить постановление суда в пользу Exxon. Будем считать это пятьюдесятью голосами сторонников разработки недр. Решительный противник может быть готов заплатить до 3,000 долларов, чтобы не допустить принятия такого постановления. Будем считать это тремя тысячами голосов против.

Один из местных безработных, который рассчитывает получить 30,000 долларов, работая на Exxon, если сделка состоится, также проголосует «за», но будет готов отдать меньше 30,000 долларов. Он будет готов заплатить какую-то сумму, чтобы получить эту работу, но, конечно же, не станет платить сумму, равную всей своей ожидаемой заработной плате. Возможно, однако, он будет готов заплатить за получение работы сумму до 10,000 долларов (другими словами, он готов работать за 20,000 долларов, но никак не меньше). Будем считать это еще десятью тысячами голосов в пользу разработки недр.

В принципе, каждому человеку, заинтересованному в результате, должно быть позволено отдавать такое количество голосов, которое пропорционально его готовности платить за желаемый результат. Эффективным решением является то, которое получает больше всего голосов.

На примере битвы между Exxon и ее недоброжелателями попробуем добраться до сути вопроса: почему экономисты осуждают неэффективность? Неэффективное решение всегда влечет за собой упущенную возможность сделать каждого чуточку счастливее. Предположим, что общая готовность населения платить за освоение недр составляет 10 миллионов долларов, а общая готовность населения платить за решение против бурения — 5 миллионов долларов, но суд (неэффективно) запрещает производить бурение недр. В этом случае имеется альтернативное решение, которое предпочтительнее для обеих сторон: разрешить бурение, но обязать сторонников разработки недр коллективно выплатить его противникам сумму в 7,5 миллионов долларов, чтобы компенсировать доставленные их действиями неприятности.

При альтернативном решении сторонники бурения получают 10 миллионов долларов по выгодной цене в 7,5 миллионов долларов, а противники получают 7,5 миллионов долларов за компенсацию своих потерь в 5 миллионов долларов. На самом деле сборы и платежи в принципе могут быть организованы таким образом, чтобы каждый отдельный сторонник бурения платил ровно 75% от своей прибыли от разработки недр, а каждый отдельный противник бурения получал ровно 150% от своих потерь, связанных с разработкой недр. Если бы был проведен референдум, на который вынесен был бы этот альтернативный вариант и действительное постановление суда, голосование за альтернативное решение было бы единодушным.

Любое предложение, не получившее ни одного голоса при голосовании за один из двух предложенных вариантов, следует считать сомнительным. И любое экономически неэффективное предложение никогда не сможет получить ни одного голоса в свою пользу, если на голосование будет вынесена также продуманная альтернатива.

Утверждение, что неэффективность — это всегда плохо, не равнозначно утверждению, что эффективность — это всегда хорошо. Но поскольку эффективность является единственной альтернативой неэффективности, экономисты склонны выступать за эффективность.

Есть два очевидных возражения против этой цепочки рассуждений, одно из которых совершенно не относится к данному вопросу, а другое вполне уместно. Первое заключается в том, что судья не всеведущ и не в состоянии угадать, сколько работник был бы готов заплатить за свою работу, а тем более, сколько готовы были бы заплатить противники бурения за сохранение нефти в среде ее естественного обитания. Отчасти это так, но к делу это совершенно не относится[8]. Судьи, как и все люди, неизбежно совершают промахи. Но это не освобождает их от ответственности принимать взвешенные решения. Вопрос не в том, должна ли политика всегда быть эффективной, а в том, должны ли мы стремиться разрабатывать эффективные политики, делая все от нас зависящее с учетом имеющейся ограниченной информации?

Более важное возражение заключается в том, что даже безоговорочный проигрыш кандидата альтернативному кандидату, который даже не участвовал в выборах, не обязательно означает полный провал. В моем примере судья должен либо разрешить бурение, либо запретить. Но вариант с разрешением бурения и одновременным распоряжением о сборе побочных платежей в нем не рассматривается. Надо ли отвергнуть позицию противников разработки недр просто потому, что она хуже варианта, который даже не рассматривался? И если тем самым отвергается аргумент против неэффективности, какой аргумент в пользу эффективности у нас остается?

Эти вопросы волнуют многих экономистов и являются одной из причин того, почему большинство из нас так упорно отказывается признавать чистую эффективность высшим благом. И все же я думаю, что многие экономисты согласятся с утверждением о том, что эффективность должна играть важную роль в формировании социальной политики.

Логика эффективности требует, чтобы экономисты привносили непривычную точку зрения в привычные споры. Рассмотрим нескончаемые споры о личном составе вооруженных сил. Сравнивая призыв на военную службу с контрактной армией, комментаторы часто полагают, что одним из преимуществ призыва является его относительная дешевизна. Эти комментаторы ошибаются. Заработная плата военнослужащим-контрактникам выплачивается из карманов костюмов и комбинезонов налогоплательщиков, перекочевывая в карманы военной формы. Эти зарплаты не теряются, они просто переходят из одного сегмента общества в другой. По подсчетам экономистов, подобные трансферы не являются чистыми расходами.

Расходы на содержание армии равны ценности тех возможностей, которых молодые люди лишаются, становясь солдатами. Ценность этих возможностей измеряется тем, что солдаты будут готовы заплатить, чтобы вернуть себе их. Когда механик или студент, либо бездельник с пляжа идет служить в армию, он теряет возможность заниматься ремонтом автомобилей, или ходить на учебу, или ловить большую волну. Такие возможности действительно исчезают; мир становится местом, в котором теперь меньше исправных автомобилей, меньше обученных ученых или уже не так весело[9]. Утерянные возможности, как ни считай, являются потерями. В расчетах экономистов только они и являются потерями.

Представьте себе молодого человека, который потребовал бы 30,000 долларов в качестве стимула для того, чтобы пойти служить. Но если его призвали в армию и ничего не заплатили, то он утратил свобод на сумму 30,000 долларов. Если же его забрали в армию, заплатив 18,000 долларов, то он потерял 12,000 долларов, а налогоплательщики, которые выплачивают ему довольствие, теряют 18,000 долларов; в целом сумма потерь по-прежнему составляет 30,000 долларов. Если нанять того же самого молодого человека в контрактную армию, то эти налогоплательщики должны заплатить 30,000 долларов; общая сумма не меняется.

Лучший способ понять абсурдность утверждения, что призывная армия обходится дешевле, это представить себе молодого человека, которого облагают налогом в размере 30,000 долларов, а затем предлагают вернуть ему ту же сумму в виде заработной платы, когда его призовут в армию. Это предложение ничем не отличается от воинской повинности. Если ваша система бухучета говорит, что платить довольствие солдатам всегда дороже, чем призвать в армию, этот пример должен убедить вас в необходимости новой системы бухучета.

Обратимся к другому часто повторяющемуся спору: повышению заработной платы в Конгрессе США. Такое повышение имеет два следствия. Во-первых, оно перераспределяет доходы, обогащая конгрессменов за счет налогоплательщиков, а во-вторых, в будущем оно привлекает лучших кандидатов.[10] С точки зрения того, кто не является экономистом, первое следствие — это плохо, а второе — хорошо. Но с точки зрения эффективности первое последствие является нейтральным, а второе может оказаться и плохим.

Что касается первого следствия, логика эффективности требует, чтобы мы занимали нейтральную позицию в отношении чистого трансферта доходов, даже когда выгодоприобретателем является конгрессмен. Что касается второго следствия, надо иметь в виду, что наш новый, лучший конгрессмен должен перестать заниматься профессионально каким-то другим делом, так что если наши конгрессмены становятся лучше, то класс судей, адвокатов, врачей или экономистов должен становиться хуже. Истинную стоимость хорошего конгрессмена определяет не его зарплата, но упущенная возможность использовать его лучшие качества в других областях. Так стоит ли овчинка выделки? Понятия не имею.

Логика эффективности определяет неприязненное отношение экономиста к инфляции. Инфляция обходится дорого тем, кто получает фиксированный номинальный доход; но она выгодна, причем ровно в той же степени тем, кто выплачивает эти фиксированные номинальные доходы. Неожиданная инфляция может быть благом для заемщика, который выплачивает свой кредит подешевевшими долларами, и одновременно проклятием для кредитора. Эти последствия, которые так часто приводят в качестве главных экономических последствий инфляции, полностью нивелируют одно другое и совершенно не оказывают результирующего влияния на эффективность.

Истинная экономическая цена инфляции, как и истинная экономическая цена налога, заключается в том, что люди принимают затратные действия, чтобы избежать ее, и эти действия не выгодны никому. Во времена инфляции люди меньше пользуются наличными, так как наличные теряют ценность, просто находясь у них в карманах. Из-за этого сложнее становится купить себе свитер просто потому, что тебе захотелось его купить, взять такси в неожиданный ливень или прожить день, не подходя к банкомату. В магазинах становится меньше наличных денег в кассе, что заставляет чаще бегать за сдачей.

Крупные фирмы держат меньше наличных денег на случай непредвиденных ситуаций и вынуждены выходить из них с помощью затратных финансовых операций. Все эти потери относятся к числу безвозвратных потерь и не компенсируются какими-либо приобретениями. Они могут показаться неважными в общей схеме событий, но, по оценкам, безвозвратные потери, вызванные инфляцией, в Соединенных Штатах составляют в общей сложности около 15 миллиардов долларов в год или 60 долларов на каждого американца — сумма едва ли разорительная, но и далеко не пустячная.

Во времена очень высокой инфляции безвозвратные потери могут стать огромными. Так, во время венгерской гиперинфляции 1948 года рабочим платили три раза в день, а их жены занимались только тем, что относили эти деньги в банк, чтобы положить их на счет, пока они окончательно не обесценились. Во время немецкой гиперинфляции после Первой мировой войны Джон Мейнард Кейнс сообщал, что завсегдатаи пивных часто заказывали себе побольше пива, только приходя в пивную, пока цены не выросли. Теплое пиво можно отнести к скрытым издержкам инфляции.

Голливудские сценаристы и завсегдатаи университетских лекций периодически заново раскрывают драматический потенциал горящей долларовой банкноты. Как правило, поджигание купюры сопровождается патетическим комментарием симпатичного героя на киноэкране или состарившейся культурной иконы в университетском спортзале о том, что доллар — это всего лишь бумажка. Вы не можете ее съесть или выпить, вы не можете заняться с нею любовью. И мир не станет хуже с ее исчезновением.

Утонченная аудитория, как правило, чувствует себя не в своей тарелке от таких рассуждений, ощущая, что здесь что-то не так, но не способны указать фатальный изъян. На самом деле причин для дискомфорта нет. Выступающий прав. Если вы проводите вечер, сжигая деньги, то мир в целом остается таким же богатым, каким он и был.

Рассмотрим вероятный источник того, почему аудитория чувствует, что здесь что-то не так. Аудитория не ошибается, полагая, что к концу вечера тот, кто сжигает деньги, станет беднее, чем в начале этого вечера. Если он становится беднее, будучи при этом частью мира, не должен и весь мир стать от этого беднее?

Нет. Потому что есть кто-то, кто еще богаче. Все, что нам нужно сделать, это узнать, кто же этот «кто-то».

Ключом к раскрытию тайны является наблюдение, что общий уровень цен определяется денежной массой. При увеличении денежной массы цены растут, а при ее сокращении — падают. Когда однодолларовая банкнота превращается в пепел, денежная масса сокращается совсем немного, а вместе с ней цены в экономике в целом. Если сгорает только один доллар, цены снижаются, хотя и незаметно. В выигрыше от этого оказываются все, кто имел деньги в тот момент, когда сжигалась долларовая банкнота. Поскольку цены падают, ценность денег в их карманах возрастает. Незаметное снижение цен вызывает незаметное увеличение благосостояния миллионов людей, которые имели при себе в это время деньги. Небольшое увеличение богатства миллионов может составить в сумме нечто более осязаемое. В этом случае оно составит ровно один доллар. В конце концов, мы знаем, что общая стоимость реальных товаров в мире не меняется, а еще мы знаем, что выступающий потерял доллар; поэтому мы вправе заключить, что в этот момент ровно один доллар появился где-то в другом месте.

Время от времени некий эксцентричный альтруист собирает свои активы и жертвует их казначейству Соединенных Штатов. В результате наши нынешние или будущие налоги должны снизиться.[11] В выигрыше от этого миллионы американских налогоплательщиков, каждый из которых испытывает небольшое снижение своего налогового бремени. Но не все получают одинаковый выигрыш. Тем из нас, кто входит в самый высокий класс налогообложения, то есть богатым американцам, достается непропорционально большая доля от этого пожертвования.

Альтернативной стратегией для альтруиста было бы конвертировать свои активы в наличные деньги и, вместо того чтобы передавать их в казначейство, развести костер. Результат был бы по сути тот же. Миллионы американцев получили бы небольшой выигрыш (на этот раз в виде снижения цен, а не снижения налогов), а общая сумма от этого выигрыша была бы равна жертве, принесенной альтруистом. В сценарии с костром ваша доля выигрыша пропорциональна не вашим налогам, а сумме, которой вы обладаете в момент разведения костра. Богатые все равно остаются в большем выигрыше, хотя, возможно, он и не так велик, как в случае с пожертвованием в пользу казначейства. Так что если, будучи поборником равенства, вы хотите упомянуть в своем завещании казначейство, лучше подумайте о варианте с костром[12].

Вернемся теперь к той долларовой банкноте, которую вырвал из моих рук новоорлеанский ветер. Я знал, что, если позволю долларовой бумажке упорхнуть от меня, она приземлится в таком месте, где ее, скорее всего, никогда не найдут — с тем же успехом ее можно было бы сжечь. Какой у меня был выбор?

Первый вариант: попрощаться с этим долларом. Расчет затрат-выгод: я теряю доллар, остальная часть мира приобретает доллар благодаря снижению цен, и мир в целом не становится от этого ни богаче, ни беднее. Последствия для экономической эффективности: никакие.

Второй вариант: схватить доллар, приложив для этого усилие ценой примерно в три цента. (Три цента — это сумма, которую я был бы готов заплатить своему другу Дэвиду, чтобы он вместо меня ловил банкноту). Расчет затрат-выгод: я теряю три цента, остальная часть мира не извлекает из этого пользы, но и ничего не теряет, и мир в целом (в том числе, и я сам) становится на три цента беднее. Последствия для экономической эффективности — спад.

С точки зрения чисто эгоистического расчета потерять доллар обходится дороже, чем схватить его. Но если я позволю доллару упорхнуть от меня, мои потери компенсируются иными приобретениями. Если я поймаю банкноту, мои (значительно меньшие) потери не будут компенсированы ничем. Логика эффективности заставляет меня позволить долларовой бумажке улететь по ветру.

Или нет? Проведем различие между двумя совершенно разными утверждениями. Одно заключается в том, что экономическая эффективность должна учитываться при рассмотрении проблем государственной политики. Другое состоит в том, что экономическая эффективность должна учитываться при рассмотрении проблем личного поведения. Экономисты часто отстаивают только первое из этих двух утверждений. Подобно большинству людей, экономисты красноречивы, когда они критикуют правительство, но застенчивы, когда критикуют друг друга.

Критерий эффективности ко всем применяется одинаково. Затраты и есть затраты, независимо от того, кто их несет. В области государственной политики это привлекательная черта. Но кажется неуместным требовать, чтобы и в наших личных делах мы вели себя так, как будто бы наши собственные заботы значат не больше, чем заботы далеких незнакомых нам людей.

Временами, как в тот день в Новом Орлеане, я думаю, что эффективность полностью не может служить руководящим принципом моего поведения. Но в другое время она служит мне хорошую службу. Когда газон перед моим домом зарастает сильнее, чем хотелось бы моим соседям, я каждый раз спрашиваю себя, обязывает ли меня моральный долг взяться за газонокосилку. Я думаю о том, во сколько бы мне обошлось покосить газон и сколь несчастны мои соседи. Если мне придется приложить усилия на 30 долларов, чтобы избавить соседей от плохого настроения на 20 долларов, я преспокойно наливаю себе лимонада и перестаю беспокоиться. Если я считаю, что усилиями на 30 долларов я смогу избавить соседей от плохого настроения на 50 долларов, то я чувствую себя негодяем и иду косить газон.

Это и есть расчет эффективности, и он подводит меня к выводам, которые кажутся верными. Я не совсем последователен в этом вопросе. Когда я решаю, каким автомобилем лучше управлять — на бензине или на газе, я действительно беспокоюсь о том, чтобы не навредить другим, причинив вред окружающей среде. Я категорически не забочусь о душевном вреде, который я могу причинить тем, кого коробит от самой идеи такого выбора. Я думаю, что было бы трудно обосновать такое различие с философской точки зрения. Если сам факт того, что я использую автомобиль, делает вас несчастными, то я сделал мир чуть менее счастливым местом, независимо от того, почему мое использование автомобиля делает вас несчастными. Строгая логика эффективности требует, что, если я готов остаться дома, чтобы не причинить вашим легким вред на 10 долларов, то я должен также быть готов остаться дома, чтобы не причинить ущерб на 10 долларов и вашим нравственным чувствам.

Отсюда я делаю вывод, что, хотя моя моральная философия и не является полной, соображениям эффективности в ней отведена главная роль. Однако мое последнее путешествие в Бостон несколько поколебало мою веру.

Мы с женой летели из Денвера, и стоимость наших билетов в оба конца составляла около 2 500 долларов. Я предложил варианты издателю, который оплачивал все расходы, но он настоял, чтобы мы в любом случае прилетали. До сих пор я уверен, что если бы я платил за дорогу сам, то отменил бы путешествие.

В результате я сформулировал следующую моральную дилемму: предположим, что за то, чтобы добраться до Бостона и обратно, вы готовы заплатить 300 долларов. Авиакомпании, занимающейся пассажирскими перевозками, это стоит 200 долларов. Но из-за необычайно сильной монопольной власти авиакомпания просит за билет 1,000 долларов. Должны ли вы лететь? Если вы заботитесь только об эффективности, то, конечно же, должны. Если вы летите, то теряете 700 долларов (разница между тем, сколько вы платите, и стоимостью путешествия), в то время как собственники авиакомпании улучшают свое благосостояние на 800 долларов (разница между ценой билета и стоимостью вашего полета). Чистый выигрыш составляет здесь 100 долларов, и критерий эффективности называет это путешествие «хорошей вещью».

И все же я уверен, что не стал бы покупать билет, и точно так же уверен, что не перестал бы от этого спать по ночам. Я уверен, что пришел бы точно к такому же выводу независимо от того, как много выигрывают собственники авиакомпании или как мало теряю я. И хотя я все еще считаю, что эффективность обычно служит верным руководящим принципом для государственной политики и часто верным руководящим принципом для личного поведения, теперь я думаю, что нам нужен более тонкий критерий прежде, чем мы сможем узнать, что значит быть «хорошим». Я считаю, что иногда я должен стараться действовать эффективно, а иногда — нет. Я еще не нашел правила, позволяющего узнать, когда именно и как именно я должен действовать.

Я, конечно же, поймал тот доллар, ни на секунду не задумавшись о его влиянии на общий уровень цен. Я не чувствую за собой никакой вины, хотя и не знаю, почему.

Глава 8. Чем хороши цены: Смит против Дарвина

Недавно я попал в компанию, где держал речь один ученый муж — видный физик. Темой его рассуждений была аналогия между дарвиновской эволюцией, улучшающей виды биологически, позволяя выживать наиболее приспособленным, и «невидимой рукой» рынка, улучшающей виды экономически, устраняя всех, кроме самых эффективных производителей. Подозреваю, что докладчик не большой специалист в биологии. И уверен, что он также не специалист в экономике. И его аналогия, хотя и знакомая, была глубоко неверной.

В биологии не существует эквивалента «невидимой руки». Выживание наиболее приспособленных — это совершенно другое дело. Ничто в теории эволюции и не обещает, и не обеспечивает впечатляющей эффективности конкурентного рынка.

У самцов райских птиц — неимоверно длинный хвост. Эволюция прокляла их, наделив непомерно длинными хвостами без какой-либо практической цели, помимо того, что столь длинный хвост представляет собой существенную помеху движению. Их тела расходуют ценные ресурсы для роста и поддержания этих хвостов, увеличивая потребность птиц в пище и одновременно делая их более уязвимыми для хищников.

Как мог такой недостаток уцелеть в естественном отборе? На самом деле дарвинизм требует другого вопроса, выказывающего еще большее недоумение: как мог такой недостаток стать следствием естественного отбора? Примечательно, что биологи знают ответ. У птиц самцы вступают в конкуренцию за самок, которые хотят найти себе партнера, способного стать отцом здорового потомства. Демонстрируя чуть более длинный, чем у соперников, хвост, самец тем самым демонстрирует, что он здоров, хорошо питается и, возможно, достаточно силен, чтобы выжить, даже будучи обремененным такой нелепой помехой. Это именно те качества, которые самка хочет видеть в своих отпрысках, то есть ищет себе партнера, очевидно, обладающего такими характеристиками. Длинные хвосты означают половое превосходство и потому поощряются естественным отбором.

Давайте пофантазируем: самцы райских птиц, обеспокоенные обострением конкуренции, созвали мирную конференцию. Некоторые из них, наиболее обделенные хвостами, внесли радикальное предложение: всеобщее «разхвостовление», в соответствии с которым все раз и навсегда избавляются от всего ненужного оперения. Они превозносят преимущества в том, что касается способности скрываться от лис, но замалчивают недостатки, связанные с возможностью перераспределения самок.

Затем на трибуну выходит самец, который носит особенно выдающийся хвост (чтобы подняться на сцену, ему понадобилась помощь трех ассистентов). Он без долгих слов отвергает предложение радикалов, но предлагает серьезный компромисс: «Пусть каждый из нас укоротит свой хвост наполовину. Для этого не может быть никаких возражений. Те хвосты, что на данный момент самые длинные, так и останутся самыми длинными. Те, кто сейчас наиболее привлекателен для самок, так и останутся наиболее привлекательными. И в то же время каждый из нас выиграет от снижения затрат на уход за хвостами, от улучшения аэродинамических свойств и от снижения визуальной доступности для наших друзей лисиц».

Это предложение примечательно не только тем, что, оно идет на пользу птицам как виду; оно фактически дает преимущества каждой отдельной птице. Птицам с не слишком выдающимися хвостами такое предложение нравится меньше, чем их собственное, но шансов, что оно будет принято, все равно нет. Компромисс — игра, в которой выигрывает каждый игрок. Возражения могли найтись только у лисиц.

Для райских птиц печальная истина заключается в том, что такой компромисс не может быть проведен в жизнь. К тому времени, как предложение будет выдвинуто, поддержано и принято, беспринципные самцы (а какой самец не беспринципен в таких вопросах?) станут плести интриги, чтобы только избежать ножниц. Любой самец, подозревающий повсеместное мошенничество, должен мошенничать сам, чтобы его не превзошли соперники. Любой самец, не подозревающий повсеместного мошенничества, скорее всего все равно будет готов смошенничать в надежде заполучить нечестное преимущество над своими более честными собратьями.

Экономист назвал бы этот результат неэффективным из-за упущенной возможности произвести изменение, единогласно признаваемое желательным. Результаты биологических процессов зачастую неэффективны просто потому, что нет никаких оснований для того, чтобы они не были таковыми. Результаты экономических процессов тоже могут быть неэффективными, но они на удивление часто являются эффективными, и нам есть что об этом рассказать.

Лучше всего оценить впечатляющую эффективность рыночной конкуренции можно, если посмотреть на некоторые примеры неэффективных результатов. Рассмотрим для примера пессимистическую гипотезу, что студенты, обучаясь в колледже, не узнают ничего хоть сколько-нибудь ценного. Тем не менее работодатели предпочитают принимать на работу выпускников колледжей, потому что они, в среднем, более толковые, чем те, кто в колледже не учился. Не посещение колледжа делает их умными, а скорее факт того, что они умные, позволил им выжить в колледже. Тем не менее если работодатели не знают иного способа отличать умных от не очень умных, то готовы платить более высокие зарплаты людям более образованным.

В этом примере студенты похожи на самцов райских птиц, работодатели на самок, а получение высшего образования на растущий длинный хвост — дорогостоящий способ приобретения чего-либо бесполезного, что тем не менее сигнализирует о ваших внутренних качествах. Предположим, что студенты могли бы договориться посещать в колледже только половину из тех занятий, что посещают в настоящий момент. Те, кто сейчас проходит четырехгодичное обучение, станут учиться два года вместо четырех; те, кто сейчас тратит восемь лет на получение докторской степени, потратят четыре года и получат степень бакалавра. При таком раскладе рейтинг студентов для работодателей не изменится, и каждый студент будет экономить половину стоимости своего обучения и сможет раньше выйти на рынок труда. Каждый студент выиграет от этого, и никто ничего не потеряет.

Но студенты колледжей, как и самцы райских птиц, печально известны своим мошенничеством, и соглашение не будет работать, поскольку каждый решит нарушить его положения и получить преимущество перед своими товарищами. В результате происходит неэффективный возврат к статус-кво.

Примеры этого имеются в изобилии как в мире животных, так и в мире людей. Рассмотрим популяцию крупного рогатого скота, что пасется на ограниченной территории. Если все животные согласятся в этом году есть поменьше, то трава восстановится быстрее, а в будущем у всех будет больше еды.

Возможно, все коровы и быки могут согласиться, что подобный компромисс полезен. Тем не менее каждое животное мошенничает, съедая чуточку больше, чем ему выделено в этом году, в уверенности, что его собственная дополнительная часть пищи не слишком повлияет на урожай следующего года. Увы, стадо большое, и эти незначительные эффекты суммируются. На следующий год голодают все.

Рациональное поведение не прививка против неэффективности. В каждом из наших примеров каждый индивид действует рационально: самец райских птиц, отращивающий хвост подлиннее, студент колледжа, продлевающий время обучения, корова, съедающая чуть больше обещанного. Если рациональность не может спасти нас, что же тогда может помочь? Замечательно, невероятно, волшебно, но ответ есть! При достаточно общих условиях, когда товары производятся и обмениваются на свободных и конкурентных рынках, где люди торгуют по рыночным ценам, экономическая активность приводит к эффективным результатам. Это тот факт, что имеют в виду экономисты, говоря о «невидимой руке».

В XVIII веке Адам Смит описывал экономического участника, который «преследует лишь свою собственную выгоду», но при этом «невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения», и этой целью является благосостояние общества, которое экономисты называют эффективностью. Метафора прижилась, выдержав бесчисленное количество неправильных толкований. Говорили, что Смит был выразителем некоего религиозного чувства, веры в то, что Провидение управляет нашими делами. Еще чаще — в частности, совсем недавно с моим другом-физиком — замечали, что Смит имел в виду нечто вроде следующего: индивидуальная рациональность вкупе с безжалостным давлением естественного отбора (где рынок рассматривается как биосфера) должна служить общественному благу и конечному усовершенствованию видов.

Но если бы Смит имел в виду именно это, то он был бы неправ. Любая райская птица подтвердит это. На самом деле он имел в виду нечто гораздо более тонкое и гораздо более удивительное: индивидуальная рациональность в сочетании с конкуренцией и ценами приводит к эффективным результатам, то есть к результатам, в которых не осталось никаких неиспользованных возможностей для улучшения благосостояния всех и каждого. И это имеет место даже в том случае, если индивидуальная рациональность и конкуренция без цен редко приводят к таким желаемым результатам.

Теорема «невидимой руки» совершенно неочевидна, но она верна. В 1950-е годы экономисты Жерар Дебре и Лайонел Маккензи, работая каждый по отдельности, успешно переработали теорему в суждение чистой математики и строго доказали его. Их достижение является одним из величайших триумфов современной экономической науки. Вместе со своей современной формулировкой теорема «невидимой руки» приобрела современное название. Теперь она именуется первой фундаментальной теоремой экономики благосостояния, которую вкратце можно сформулировать следующим образом: конкурентные рынки эффективно распределяют ресурсы. Существует также вторая фундаментальная теорема экономики благосостояния, которая касается того обстоятельства, что существует множество различных способов эффективного распределения ресурсов. Вторая фундаментальная теорема гласит, что независимо от того, какого именно из многочисленных эффективных распределений вам хочется достичь, вы всегда можете добиться этого, проведя сначала соответствующее перераспределение доходов, а затем позволив конкурентным рынкам свободно функционировать. Важнейшей особенностью всех формулировок и доказательств этих теорем является существование рыночных цен. Без цен нет никаких оснований ожидать эффективных результатов. Я не вижу никакого аналога цен в «Происхождении видов» и делаю вывод, что эволюционная биология обладает лишь самым поверхностным сходством с рыночной экономикой.

У меня нет уверенности, что смогу полностью объяснить, почему теорема «невидимой руки» должна быть истинной. Тем не менее считаю, что могу в достаточной мере передать ее дух, чтобы разъяснить важнейшую роль цен. Следующие несколько абзацев будут несколько более сложными для восприятия, чем остальная часть этой главы, но чуть больше внимания со стороны читателя — и, думаю, что все станет понятно. Наградой будет возможность получить некое представление об одном из величайших интеллектуальных достижений человечества.

Предположим, что я назначаю вас руководителем американского сельского хозяйства. Установлено, что в Америке в этом году будет произведено 1,000 бушелей пшеницы, и ваша задача — обеспечить производство пшеницы наиболее дешевым из всех возможных способов.

Вас интересует общая стоимость всей пшеницы, выращенной в Америке. Но для ее определения вам необходимо принять во внимание другое понятие стоимости, которое мы называем предельными издержками производства пшеницы в любом взятом фермерском хозяйстве.

Предельные издержки представляют собой дополнительные издержки, которые возникают при выращивании одного дополнительного бушеля пшеницы. Это не то же самое, что средняя стоимость бушеля пшеницы, выращенной фермером, поскольку предельные издержки, как правило, варьируются от бушеля к бушелю. Для работы у фермера имеется ограниченное количество земли, и выращивание на ней двух бушелей может стоить в два и более раза дороже, чем выращивание одного бушеля. Для большей определенности будем считать, что выращивание одного бушеля пшеницы обойдется фермеру Брауну в 1 доллар, двух бушелей — в 3 доллара, а трех бушелей — в 7 долларов. Если фермер Браун засевает 1 бушель зерна, его стоимость составляет 1 доллар, а предельные издержки — 2 доллара за бушель (поскольку посев еще одного бушеля повысит его стоимость на 2 доллара, то есть с 1 до 3 долларов). Если он засевает 2 бушеля, то предельные издержки составляют 4 доллара (поскольку третий бушель увеличит его стоимость с 3 долларов до 7).

Теперь вернемся к вашей проблеме руководителя, который должен произвести 1,000 бушелей пшеницы как можно дешевле. Предположим, что предельные издержки фермера Брауна составляют 4 доллара за бушель, в то время как предельные издержки фермера Смита составляют 9 долларов за бушель. В такой ситуации можно сделать одну разумную вещь: скажите фермеру Смиту, чтобы он выращивал на один бушель меньше (что снизит его издержки приблизительно на 9 долларов), а фермеру Брауну посоветуйте выращивать на один бушель больше (что увеличит его расходы на 4 доллара). А все остальные фермеры продолжают выращивать столько же пшеницы, как и раньше, но их общие затраты сократились на 5 долларов[13].

Теперь, когда фермер Смит производит меньше пшеницы, его предельные издержки больше не составляют 9 долларов за бушель; возможно, они даже упадут до 7 долларов за бушель. Фермер Браун производит больше, таким образом, его предельные издержки возрастают, скажем, до 5 долларов за бушель. Еще раз повторив этот удачный ход, вы сможете сэкономить дополнительно 2 доллара, посоветовав фермеру Смиту сократить производство пшеницы еще на один бушель, а фермеру Брауну — увеличить производство на то же количество.

Вы можете продолжать играть в эту игру, пока предельные издержки у обоих фермеров — Смита и Брауна — не сравняются; тогда этот способ для них окажется бесполезен. Следующим шагом будет поиск других пар фермеров с разными предельными издержками и продолжение той же самой игры с ними. Общая стоимость производства не будет минимизирована до тех пор, пока вы не используете каждую имеющуюся возможность и пока предельные издержки всех фермеров не сравняются. Следует подчеркнуть: эффективность производства пшеницы требует, чтобы все фермеры имели одинаковые предельные издержки.

Оставим на время вопрос об эффективности и посмотрим, что же было выбрано каждым отдельным фермером, стремящимся максимизировать свою прибыль. На ферме Джонса предельные издержки производства составляют 1 доллар, если он выращивает 1 бушель пшеницы; 2 доллара, если он выращивает 2 бушеля; 3 доллара — если 3 бушеля и 4 доллара — если 4 бушеля. Текущая цена на пшеницу составляет 3 доллара за бушель.

В настоящий момент у фермера Джонса имеется 1 бушель пшеницы, засеянной в землю, и он подумывает о расширении своей деятельности. Он замечает, что если выращивает второй бушель, то может продать его за 3 доллара с предельными издержками всего в 1 доллар. Это звучит здорово, и он засевает второй бушель пшеницы. Надо ли засеять и третий? Если он сделает так, то может продать его за 3 доллара с предельными издержками всего в 2 доллара. И снова мудрое решение. С тремя бушелями, уже засеянными в землю, предельные издержки производства четвертого бушеля составят 3 доллара, и дороже этой цены пшеницу уже не продать. Итак, фермер Джонс перестает сеять, только когда уже имеет 3 бушеля зерна в земле и сталкивается с предельными издержками в 3 доллара. Подобно фермеру Джонсу так поступают и другие фермеры: они продолжают засевать пшеницу, пока предельные издержки не составят 3 долларов за бушель (рыночная цена пшеницы), а затем останавливаются. Одни фермы будут крупнее, другие — меньше (на ферме Смита предельные издержки не достигнут 3 долларов за бушель, пока не будет засеяно 7 бушелей пшеницы, поэтому он засевает 7 бушелей), но на каждой из ферм предельные издержки равны рыночной цене.

Теперь замечательная часть: каждый фермер, стремясь максимально увеличить только свою собственную прибыль, или, по словам Адама Смита, руководствуясь лишь своей собственной выгодой, сеет пшеницу до тех пор, пока его предельные издержки не сравниваются с рыночной ценой. Так как все фермеры имеют дело с той же рыночной ценой в 3 доллара за бушель, то они сеют до тех пор, пока не приходят к одним и тем же предельным издержкам. Но это — равенство предельных издержек на различных фермах —именно то, что было необходимо для наиболее дешевого производства пшеницы.

Подчеркнем, что никто из фермеров не заботится о минимизации общей стоимости пшеницы, произведенной каждым из них, — этой «цели, которая совсем и не входила в его намерения». Тем не менее каждый из них направляется к этой цели, словно невидимой рукой. Обратите внимание на ключевую роль цены единого рынка, с которой сталкивается каждый фермер. В погоне за личной выгодой каждый фермер сеет пшеницу до тех пор, пока его предельные издержки не сравняются с этой ценой. Только потому, что все фермеры продают пшеницу по одной и той же цене, все они приходят к одним и тем же предельным издержкам. Только это равенство предельных издержек гарантирует, что весь экономичный урожай пшеницы производится наиболее дешевым способом.

Сегодняшняя экономика не ограничивается одним только рынком пшеницы, а экономическая деятельность не ограничивается только производством. Суть фундаментальных теорем экономики благосостояния состоит в следующем: даже когда мы рассматриваем всю экономику с множеством товаров и видов деятельности, которые сложным образом взаимодействуют друг с другом, существование конкурентных рынков и рыночных цен является именно тем, что необходимо для того, чтобы гарантировать эффективные результаты[14].

Мир изобилует неэффективностью, и неподготовленный взгляд часто воспринимает это как результат «ожесточенной конкуренции» или «обезумевших рынков». Но теорема «невидимой руки» говорит, что если мы пытаемся найти источник неэффективности, то следует искать не в существующих, а в отсутствующих рынках. Мы должны разыскивать еще неоцененные товары, что зачастую означает товары, которые не находятся в чьей-то собственности.

Рассмотрим пример с загрязнением воздуха. Завод выделяет вредный дым, чем создает неудобства для своих соседей. Это может быть или не быть неэффективным. Завод полезен одним (его владельцам, людям, покупающим его продукцию, возможно, кому-то еще, кто взаимодействует с ним каким-то косвенным способом), но вреден другим (соседям). В принципе, можно оценить все прибыли и убытки в долларовом выражении (например, опросив соседей, сколько они готовы заплатить, чтобы избавиться от завода? Или сколько им надо получить от завода, чтобы перестать возмущаться соседством с ним?). В целом, завод может приносить больше пользы, чем вреда, а потому его расположение, вредные выбросы и все остальное будет эффективным. Но столь же вероятно, что он приносит больше вреда, чем пользы. И в этом случае его существование является неэффективным.

Что является основным источником этой неэффективности? Кто-то может сказать, что это следствие того, что у нас слишком много рыночного капитализма и невежественной погони за прибылью. На самом деле это следствие того, что рыночного капитализма у нас слишком мало: у нас нет рынка для воздуха.

Предположим, что кто-то обладает собственностью на воздух вокруг завода и может взимать плату за его использование. Завод должен будет платить за право загрязнения окружающей среды, а жителям придется платить за право свободно дышать. Это создает сильные отрицательные стимулы к тому, чтобы завод и дальше продолжал загрязнять воздух. Даже если бы воздух принадлежал самому владельцу завода, отрицательные стимулы остались бы теми же, так как, загрязняя воздух, он упустил бы возможность продавать чистый воздух соседям! Независимо от того, кто является собственником воздуха — хозяин завода, некоторые из соседей или отсутствующий «воздуховладелец», — завод, скорее всего, прекратит загрязнять окружающую среду. На самом деле не трудно показать, что завод будет продолжать загрязнять воздух только в том случае, если это приводит к эффективному результату.

Все это не означает, что организовать и поддерживать рынок воздуха совсем несложно или что это — практичный способ решения проблемы загрязнения окружающей среды. Суть примера заключается в том, что неэффективность возникает из-за отсутствия рынков. Везде, где есть неэффективность, можно смело заключать пари, что где-то на заднем плане прячется (или, точнее, не в состоянии спрятаться) отсутствующий рынок.

На африканских слонов охотятся из-за их бивней, которые ценятся очень высоко, и эти великолепные животные могут вскоре исчезнуть с лица земли. Хотя у этой проблемы может и не быть простого решения, причина ее проста: слоны не принадлежат никому. Собственник — любой собственник — захотел бы сделать так, чтобы слонов было достаточно, чтобы он мог вести свои дела и дальше. Спрос на говядину намного больше, чем спрос на бивни слонов, но скоту не грозит вымирание. Разница в том, что у скота есть собственник.

Точно так же у компаний-производителей бумаги есть все стимулы для восполнения лесов, которыми они владеют, и этим лесам не грозит исчезновение. Обеспокоенные экологи выступают за переработку макулатуры, чтобы для производства бумаги вырубалось как можно меньше деревьев. По иронии судьбы компании реагируют на снижение спроса на деревья, выращивая меньше лесов. Практика показывает, что переработка макулатуры ведет к тому, что лесов в мире становится все меньше.

Губернатор штата Колорадо (и отец известного экономиста) Рой Ромер недавно забавно высказался о пневмомашине для удаления опавших листьев. Он рассказывал, как однажды, прогуливаясь осенним днем, он видел, что денверские домовладельцы выдували листву со своей территории во дворы своих соседей. Из этого он сделал вывод, что проблема заключается в том, что у нас есть слишком много рынков и всем нам было бы лучше, если бы никто не стал покупать воздуходувки для листвы. Возможно, его сын мог бы возразить ему, что рынков также бывает слишком мало, если бы существовал способ призвать соседа к ответу за использование вашего дворика в качестве мусорного контейнера, проблема бы исчезла.

Хотя, возможно, в чем-то губернатор все же был прав: два отсутствующих рынка могут быть лучше, чем один. Мы знаем от Адама Смита, что лучшим выходом было бы существование рынков для всего. Но, учитывая тот факт, что рынка для «дворов в качестве мусорных контейнеров» не существует, возможно, было бы лучше упразднить и рынок для воздуходувок для листвы.

С другой стороны, описание губернатора кажется мне неправдоподобным. В моем районе соседи не сдувают листву из своих дворов на чужие газоны. А если бы кто-то так и поступил, то никто бы не стал делать для него одолжения: например, никто бы не стал следить за его почтовым ящиком, пока он в отъезде. На самом деле, здесь есть что-то очень похожее на рынок с платой за нарушение негласных правил. Даже без какой-либо формальной организации рынки обычно все же возникают именно потому, что они являются столь мощными инструментами улучшения благосостояния каждого из нас.

Сегодня нас повсюду призывают беречь хрупкое экологическое равновесие в природе, где каждое живое существо удивительным образом создано для того, чтобы занимать свою особую нишу, и где каждая частица взаимодействует в восхитительном хитросплетении с целым. Так давайте же беречь и столь же хрупкую структуру рынка, где совершаются такие чудеса, на которые не осмеливается даже сама Природа.

Глава 9. О медицине и конфетах, поездах и искрах: экономика в зале суда

Бриджмен изготавливал конфеты на кухне своего лондонского дома. Он хорошо ладил со своими соседями, в том числе и с доктором Стерджесом, который жил и занимался медицинской практикой в доме за углом.

В 1879 году доктор Стерджес построил себе новый врачебный кабинет в конце сада, прилегающего к кухне Бриджмена. И только после завершения строительства доктор обнаружил, что оборудование Бриджмена производило шум — столько шума, что врачебным кабинетом было невозможно пользоваться. Стерджес подал иск в суд, чтобы закрыть бизнес Бриджмена.

Слушавшие дело судьи считали, что решают не просто судьбу Стерджеса и Бриджмена. Им пришлось выбирать — или они так думали — между медицинскими услугами и шоколадными конфетами. Если бы они удовлетворили иск доктора Стерджеса, тот смог бы лечить больше пациентов, причем лечить более эффективно; но недостатком такого решения стало бы исчезновение изготовленных Бриджменом конфет с рынка. Если бы суд вынес решение в пользу Бриджмена, его конфетный бизнес уцелел, но в то же время исчезли бы медицинские услуги, предоставляемые Стерджесом.

Судьи приняли решение в пользу Стерджеса. Он получил безусловное право требовать, чтобы Бриджмен прекратил использовать свое оборудование. При обосновании этого постановления судьи прямо ссылались на последствия такого решения для производства различных товаров и услуг. Но судьи были неправы. Несмотря на свои глубоко укоренившиеся иллюзии, они фактически оказались бессильны повлиять на производство конфет или оказание медицинской помощи.

Рассмотрим простой пример. Предположим, что Бриджмен зарабатывает 100 долларов в неделю в своем кондитерском бизнесе, а Стерджес может заработать 200 долларов в неделю во врачебном кабинете. Если суд вынесет решение в пользу Стерджеса, то он закроет бизнес Бриджмена, и весь район будет получать больше медицинских услуг, но меньше конфет.

С другой стороны, суд может вынести решение в пользу Бриджмена, наделив его правом производить шум. Но это еще не все. Проиграв дело в суде, Стерджес теперь предлагает сделку: «Я буду платить тебе 150 долларов в неделю, если ты выключишь свое оборудование». Это дает Бриджмену на 50 долларов в неделю больше, чем он может заработать в своем бизнесе, а Стерджесу — чистую прибыль в размере 50 долларов в неделю; не так хорошо, конечно, как если бы 200 долларов, но все же лучше, чем 0 долларов в неделю, которые он зарабатывал бы во врачебном кабинете, если бы не заключил сделку. В случае заключения сделки каждая из сторон остается в выигрыше: Бриджмен закрывает свой бизнес, а весь район продолжает получать больше медицинских услуг, но меньше конфет. Другими словами, Бриджмен закрывает свой бизнес независимо от решения судей. Их постановление никоим образом не влияет на этот вопрос.

Еще один простой пример. Предположим, что Бриджмен зарабатывает 200 долларов в неделю в своем кондитерском бизнесе, а Стерджес может заработать 100 долларов в неделю у себя во врачебном кабинете. Если суд выносит решение против Стерджеса, то Бриджмен продолжает изготовление конфет, а Стерджес прекращает врачебную практику. Если, с другой стороны, суд выносит решение в пользу Стерджеса, то он вправе закрыть бизнес Бриджмена. Но теперь уже Бриджмен выходит с предложением заключить сделку: «Я буду выплачивать вам по 150 долларов еженедельно, если вы позволите мне остаться в бизнесе». Это дает Стерджесу на 50 долларов больше, чем он может заработать от консультаций, и по-прежнему приносит Бриджмену положительную чистую прибыль, а потому такое решение устраивает всех. Сделка заключена, Бриджмен по-прежнему продолжает изготавливать конфеты, а Стерджес по-прежнему не занимается врачебной практикой. Как и в предыдущем примере, решение суда не влияет на то, работает ли Стерджес в своем врачебном кабинете и продолжает ли Бриджмен эксплуатировать свое оборудование. Экономисты любят подытоживать это наблюдение, говоря, что решение суда «не имеет значения».

Бриджмен и Стерджес могут не согласиться с этой формулировкой, потому что для них решение суда имеет большое значение. В первом примере решение в пользу Стерджеса дает ему право работать в своем врачебном кабинете, игнорируя существование Бриджмена, в то время как решение против Стерджеса хотя и дает ему право работать во врачебном кабинете, но при этом обязывает его еженедельно выплачивать Бриджмену по 150 долларов. Во втором примере решение суда против Стерджеса приводит к тому, что Стерджес закрывает свой врачебный кабинет и проклинает Бриджмена за производимый им шум, в то время как решение в пользу Стерджеса приводит его к тому, чтобы закрыть свой кабинет и с удовольствием получать еженедельный чек от своего соседа.

Точнее, хотя решение судей имеет значение для Стерджеса и Бриджмена, для кого другого оно значения не имеет. Решение не влияет на распределение ресурсов. То есть оно не влияет на то, что производится, или на средства производства. Экономисты, как правило, гораздо больше озабочены распределением ресурсов, чем перемещением доходов между индивидами. Наши приоритеты раскрываются, когда говорим, что судебные решения ничего не «значат». Конфликт между Стерджесом и Бриджменом — это конфликт по поводу того, кто должен распоряжаться ресурсом. Ресурсом, о котором идет речь, является воздух, окружающий кабинет Стерджеса, и Стерджес хочет использовать его в качестве способствующей размышлениям атмосферы, а Бриджмен — в качестве естественного шумопоглотителя. Суд может предоставить распоряжаться этим ресурсом любой из сторон и может защитить это право различными способами. Суд может дать Стерджесу предписание, позволяющее ему в одностороннем порядке распоряжаться воздухом; в данном случае Стерджес защищен правом собственности. Или же суд может потребовать от Бриджмена компенсировать Стерджесу ущерб, нанесенный его медицинской практике; помимо этого Стерджес защищен правилом ответственности. Любое из этих решений — в пользу Стерджеса; и аналогичные варианты, если суд выносит решение в пользу Бриджмена.

Но, кто бы ни контролировал ресурс и как бы ни было защищено его право на контроль над ним, этот человек найдет способ применить его для личной выгоды, нацеливая ресурс на его самое прибыльное использование, независимо от того, пользуется ли этим он сам или его сосед. Суд не может повлиять на прибыльность любого предприятия и поэтому не может контролировать, как используется ресурс.

Это поразительное наблюдение по поводу бессилия судей было сделано в 1961 году профессором Рональдом Коузом из школы права Чикагского университета. Хотя это уже и было однажды заявлено, оно показалось откровением экономистам, юристам и правоведам, И также ознаменовало рождение новой научной специальности: экономического анализа права.

В честь Коуза его наблюдение получило название теоремы Коуза. Эта теорема применяется, когда спорящие стороны могут вести переговоры, заключать сделки и быть уверенными, что их сделки подлежат исполнению. В этих условиях теорема Коуза гласит, что распределение прав собственности или выбор правил ответственности, да и вообще любое распределение титулов (формулировка, которая включает в себя как права собственности, так и правила ответственности) не оказывает влияния на конечное распределение ресурсов. Решения судей не имеют значения.

Однако легко представить себе такие обстоятельства, на которые теорема Коуза не распространяется, например, если переговоры либо невозможны, либо чрезмерно дороги. Такое может произойти, если количество участников спора очень велико.

Например, железнодорожные компании иногда прокладывают рельсы через сельскохозяйственные угодья. От поездов летят искры, случайно поджигающие посевы на полях. Фермеры несут ущерб, за который требуют компенсации от железной дороги. Каковы последствия решений, принятых «за» или «против» фермеров? Как повлияют различные решения на количество поездов, проходящих через поля, количество урожая, поставленного на рынок, и на те средства, которыми производится урожай?

Если в этом задействован только один фермер, то теорема Коуза отвечает: «никакие» и «никак». Как и в случае со Стерджесом против Бриджмена, решение суда является началом процесса принятия решения, а не окончанием. Если суд выносит решение, что фермер может разрешить прохождение поездов по его земле, железная дорога может по-прежнему предлагать выкупить право на проезд. Если суд выносит решение о том, что поезда могут проходить через поля, но за это фермеру должна выплачиваться компенсация, то железная дорога может либо остановить прохождение поездов по фермерской территории, либо сократить их количество, либо оснастить поезда специальным оборудованием — искрогасителем, либо же пойти дальше и возместить убытки или предложить фермеру некую фиксированную плату, чтобы он переместил свои посевы подальше от полотна железной дороги. Если суд вынесет решение, что фермер не имеет правовой защиты, он может предложить заплатить железной дороге за прекращение прохождения поездов или за сокращение количества проходящих через поля поездов, либо оплатить установку искрогасителя, либо он может пойти дальше и нести причиняемый ему ущерб или переместить посевы подальше от железной дороги. Теорема Коуза говорит о том, что любое решение, инициированное в пользу железной дороги, также будет инициировано и в пользу фермера, и наоборот. Единственное, что суд действительно решает сам, — это то, кто кому будет платить.

Но если неудобства испытывает не один, а многие фермеры, то ситуация осложняется. Организация переговоров среди множества отдельных людей ведет к очевидным проблемам с материальным обеспечением. И тогда возникают трудности неявного характера. Даже если удастся заключить контракт, выгодный для всех, какой-нибудь отдельный фермер может пригрозить отказаться подписывать договор, если ему не предоставят долю в прибыли всех остальных. Если такую же тактику избирает сразу несколько фермеров, дело может зайти в безнадежный тупик. Таким образом, в подобном случае решение суда действительно имеет значение. Что бы ни постановил суд, вряд ли его решения будут отменены во время последующих переговоров. Если ответственность за причинение ущерба урожаю возложена на железную дорогу, то она может сократить количество поездов и установить искрогасители, но маловероятно, чтобы она смогла заключить соглашения со всеми фермерами, чтобы те согласились переместить свои посевы. Если же железная дорога освобождается от ответственности, то фермеры могут переместить посевы подальше от дороги, но вряд ли захотят объединиться, чтобы закупить искрогасители для железной дороги.

Коуз подробно рассмотрел данный пример и задал такой вопрос: предположим, что суд хочет поощрить экономически эффективное распределение ресурсов. Каким должно быть решение суда в этом случае?

До 1961 года экономисты были бы единодушны в своем мнении: «Возложить ответственность на железную дорогу». Аргумент таков: поскольку искры создаются железной дорогой и причиняют ущерб, то железная дорога должна учитывать этот ущерб, когда решает пускать поезда. Если поезда приносят железнодорожной компании 100 долларов прибыли, одновременно нанося ущерб урожаю фермеров на сумму 200 долларов, то пуск поездов экономически невыгоден. Как можно убедить железную дорогу не запускать такие поезда? Заставить ее оплачивать стоимость ущерба в 200 долларов. Коуз проанализировал этот аргумент и вынес вердикт: неверно. Неверно уже в тот момент, когда было произнесено, что «искры причиняют ущерб». На самом деле ущерб происходит из-за одновременного наличия в одном месте искр и посевов. Поэтому утверждать, что «искры причиняют ущерб», имеет не больше смысла, чем говорить, что «посевы причиняют ущерб». Если убрать что-то одно: либо искры, либо посевы, то проблема исчезнет сама.

Вернемся к поезду, который приносит железнодорожной компании 100 долларов прибыли, и чьи искры при взаимодействии с посевами наносят убытки на сумму 200 долларов. Предположим, что за 10 долларов фермеры согласятся переместить свои посевы в другое место или установить противопожарный барьер. Если ответственность возложена на железную дорогу, фермеры, которым полностью компенсируют весь возможный ущерб от огня, не станут принимать этих мер предосторожности. Железная дорога сочтет поезда нерентабельными и остановит их движение. Владелец железной дороги — и весь мир — станет беднее на 100 долларов.

Но если железная дорога не несет ответственности, положение вещей оказывается совершенно иным. Поезда будут продолжать ходить. Фермеры, не имея другого выхода, будут защищать свои посевы, вкладывая 10 долларов в возведение противопожарного барьера. Фермеры — и весь мир — станут беднее только на 10 долларов.

В этом примере экономически эффективный результат — потеря 10 долларов вместо 100 — достигается только в случае, если железная дорога не обременена ответственностью. Меняя числа, легко можно создать пример, в котором эффективный результат достигается только в случае, если ответственность возложена на железную дорогу.

И вот мы подошли к обратной стороне теоремы Коуза. Если обстоятельства препятствуют переговорам, то титулы-правила ответственности, права собственности и т.д. — имеют значение. Более того, традиционный рецепт экономиста для повышения эффективности — наделение каждого отдельного человека полной ответственностью за издержки, которые он создает для других, не имеет смысла. Это бессмысленно, так как эти издержки возникают в результате конфликта между двумя видами деятельности, а не в результате какой-то обособленной деятельности. Традиционный рецепт не позволяет нам увидеть того, что какая-то из конфликтующих сторон может обладать эффективным решением и что неверные правила ответственности могут устранить стимулы для реализации этого решения.

Некоторые заводы загрязняют воздух, причиняя вред здоровью и счастью местного населения. Могут ли жители подать в суд за эти убытки? Если мы ответим «нет», то у завода не будет стимулов для перехода на использование более чистых видов топлива или установку очистного оборудования, либо уменьшения выброса загрязненного воздуха или переезда в другое место. Если же мы ответим «да», тогда у жителей не будет стимулов для принятия таких мер, как покрытие домов устойчивой к загрязнению краской или переезд в другое место. Любое из этих решений может оказаться самым эффективным. Экономическая теория не раскрывает, что же обойдется дешевле: если завод будет осуществлять контроль за вредными выбросами или если жители переселятся в другое место.[15] Решение суда имеет значение, и эффективность решения зависит от каждого конкретного случая.

Что же тогда делать суду? Многое зависит от того, чего пытаются достичь судьи. Если их целью является нечто иное, нежели экономическая эффективность — когда их главной задачей является обеспечение справедливости или честности, либо еще какой абстрактный стандартный критерий, — то экономический анализ здесь относительно неуместен. Но если целью является экономическая эффективность, то анализ Коуза и тот корпус знаний, который возник на его основе, позволяют извлечь важные уроки. Судей часто интересуют экономические последствия их действий, а экономисты считают, что такие соображения сыграли важную роль в эволюции общего права. А пока представим себе судью, озабоченного этими проблемами, и подумаем, что можно ему посоветовать.


Во-первых, важное замечание: если вы рассматриваете дело, когда противоборствующие стороны в состоянии договориться и исполнить контракт, ваше решение не имеет значения, и вы не можете ошибиться. Последующие переговоры приведут к эффективному распределению ресурсов, которое абсолютно не зависит от того, какое решение вы примете.

Во-вторых, предостережение: не пытайтесь решить дело, определяя, кто виноват. Даже если вы думаете, что вам ясен смысл и все понятно, нет никаких оснований полагать, что это должно привести к эффективному решению. Издержки, связанные с возмещением ущерба, должна нести сторона, которая может предотвратить ущерб наиболее дешевым способом, а не обязательно тот, на кого здравый смысл ошибочно навешивает ярлык виновного.

В-третьих, выражение сочувствия: вам может быть очень трудно определить, кто может предотвратить ущерб наиболее дешевым способом. Предположим, что вы объявите в суде, что поезда будут нести ответственность за ущерб, наносимый искрами, кроме тех случаев, когда фермеры могут предотвратить ущерб наиболее дешевым способом, и тогда поезда уже не несут никакой ответственности. И вы будете ожидать, что фермеры признаются, что они могут предотвратить ущерб по низкой цене? Конечно, нет, и если вы не являетесь экспертом в обеих отраслях — сельском хозяйстве и железнодорожных перевозках, — вряд ли вы знаете, на кого возложить ответственность.

В-четвертых, предложение: постарайтесь облегчить проведение переговоров для обеих сторон. Если они могут договориться, то мы возвращаемся к ситуации, когда вы не можете вынести неправильного решения. Поясню это предложение с помощью примера. Пример не претендует на то, чтобы учитывать все, что может иметь значение в реальном мире, и специально подогнан именно для иллюстрации данного вопроса. Шахтеры страдают от множества производственных травм. Количество и тяжесть этих травм могут быть снижены, если владельцы установят оборудование для обеспечения безопасности работ. В соответствии с теоремой Коуза решение об установке такого оборудования не должно зависеть от того, несут ли владельцы ответственность за ущерб, причиняемый здоровью шахтеров.

Если установка оборудования за 5,000 долларов позволяет избежать 8,000 долларов на оплату лечения, то владелец, который обязан оплачивать эти медицинские расходы, установит его. Если владелец не обязан оплачивать медицинские расходы, то он все равно установит оборудование, потому что его работники предложат ему для этого некоторую сумму, например, 7,000 долларов. (На практике форма такой оплаты скорее всего будет означать согласие работников на более низкую заработную плату).[16]

Таким образом, с точки зрения определения нужного количества оборудования, необходимого для обеспечения безопасности работ, судья не может вынести неправильного решения, каким бы оно ни было. Тем не менее есть еще один способ предотвращения несчастных случаев: шахтеры могут вести себя более осмотрительно, находясь под землей. Если ответственность за медицинские расходы возложена на них, у них есть стимулы для более осмотрительного поведения. Если ответственность за их медицинские расходы несет сам владелец производства, то стимулы к такому поведению изначально оказываются ослабленными. Тем не менее теорема Коуза вновь вступает в игру: владелец может предложить шахтерам повысить их заработную плату в обмен на более осмотрительное поведение. В результате уровень бдительности останется в точности таким же, как и в случае, когда ответственность за производственные травмы возложена на шахтеров.

Но есть еще один неожиданный момент: предположим, что ответственность за производственные травмы возложена на владельца. Он предлагает каждому шахтеру ежедневную доплату в размере 10 долларов в обмен на их крайне осмотрительное поведение в шахте. Шахтеры принимают деньги, спускаются в темное подземелье, куда никогда не заходит владелец, и продолжают вести себя на рабочем месте точно так же неосмотрительно, как и до заключения договора. Владелец никогда не сможет узнать об этом.

В этом случае невозможность исполнения контракта, вызванная невозможностью проследить за поведением шахтеров, делает теорему Коуза ложной. Шахтеры ведут себя по-другому — и более неосмотрительно — если не они сами оплачивают свои медицинские счета.

Поставим себя на место судьи. Он не знает, является ли установка оборудования для обеспечения безопасности экономически оправданной, так как не имеет опыта в горном деле и не способен правильно оценить, сколько несчастных случаев оно может предотвратить. По той же причине (а также потому, что у него нет возможности оценить в денежном эквиваленте, сколько стоит для шахтера постоянное пребывание в состоянии настороже) он не знает, является ли осмотрительное поведение шахтеров экономически оправданным. Но он знает следующее: если шахтеры будут сами платить за лечение, то все возможно. Они сами будут вести себя более осторожно, если осторожность эффективна, и будут платить владельцу шахты за установку оборудования для обеспечения безопасности, если это оборудование эффективно.


Но если расходы ложатся на владельца, то возможностей становится вдвое меньше. Оборудование для обеспечения безопасности работ точно так же будет установлено только в том случае, если оно эффективно. Но об осмотрительном поведении речь не идет, потому что для этого нужно обеспечить исполнение контракта, а для этого владелец шахты должен следить за поведением шахтеров, что невозможно.

Мораль этого простенького примера: пусть шахтеры сами несут издержки, связанные с лечением производственных травм, так как это позволит использовать все экономически оправданные средства предотвращения несчастных случаев. Еще урок заключается в том, что судьи должны определять ответственность таким образом, чтобы максимизировать возможности для проведения переговоров после судебного заседания. Так как судьи не всеведущи, они должны выносить постановления, которые могли бы быть легко отменены путем переговоров между участниками. В конце концов, именно самим участникам больше всего известно об издержках и последствиях своих собственных действий.

Приведу заключительный пример, чтобы подчеркнуть главную мысль. Иногда пациенты заражаются СПИДом при переливании крови. Если случается такое, должны ли они иметь возможность подать в суд на врачей?

Существуют как минимум два способа снижения риска заболевания СПИДом. Один из них: быть весьма разборчивым к источнику переливания крови. Другой для пациента, который, возможно, еще не инфицирован после переливания, но все так же сталкивается с другими факторами риска: умерить свой образ жизни.

Если ответственность возложена на врачей, они будут проявлять осторожность в выборе доноров. К сожалению, пациент, которому только что сделали переливание, знает, что если заразится СПИДом на разнузданной вечеринке уже после переливания крови, то может ложно обвинить своего лечащего врача и получить большую компенсацию. Таким образом, он может быть более склонен к рискованным удовольствиям, чем в иных обстоятельствах. Эта склонность может быть уравновешена: в принципе, врач может предложить финансовые стимулы для пациента, чтобы тот вел более воздержанную жизнь. (Минус пятьдесят долларов в счете за переливание крови для пациентов, которые согласны оставаться дома субботними вечерами!) Но если врач не может наблюдать образ жизни своего пациента, это решение является нецелесообразным. В результате — слишком много вечеринок.

Если, с другой стороны, ответственность возлагается на пациентов, они весьма эффективно и осторожно выбирают себе развлечения, но у врачей нет стимулов для поиска более качественных доноров. Здесь опять существует, по крайней мере, в принципе, решение: пациенты могут предложить доплатить за кровь, которая с вероятностью 99%, а не 98% не заражена СПИДом. К сожалению, это не работает, если у врача есть возможность положить деньги себе в карман: он может перелить кровь, не зараженную СПИДом с гарантией на 98%, а если пациент заболеет, выразить глубокое сочувствие его незадачливой судьбе.

Это означает, что каждое правило ответственности имеет свои недостатки. Суд, не впадая в излишества бесконечного философствования о плюсах и минусах, должен выбрать либо одно, либо другое. Ни я, ни профессор Коуз, ни кто-либо из экономистов не знает, какое решение правильное, и сама экономическая наука не в состоянии ответить на этот вопрос. Но Коуз обратил внимание на абсолютно новый способ уравновешивания проблем. Суд не может знать, стоит ли повышать вероятность того, что кровь не заражена СПИДом с 98% до 99%; он не может знать, какие это повлечет за собой расходы, и он не может знать, во сколько пациент оценивает дополнительный 1% безопасности. Он не может знать, стоит ли пациенту, учитывая его особые предпочтения, прекращать рискованные сексуальные контакты с незнакомыми людьми.

Здесь можно только сказать, что суд не должен даже пытаться оценить подобные затраты и выгоды. Лучше всего они раскрываются в ходе переговоров между пациентом и врачом. Суд должен волновать вопрос о том, какое правило ответственности окажет наименьшее влияние на эти переговоры. Мы не всегда можем знать ответ, но нахождение правильного вопроса — уже своего рода прогресс.

Часть III. Как читать новости

Глава 10. Выбор сторон в войне с наркотиками: в чем ошибался журнал Atlantic Monthly

Ричард Дж. Деннис — главный советник Фонда по вопросам наркополитики в Вашингтоне, округ Колумбия. Он также является товарным брокером, совладельцем Chicago White Sox и директором ежеквартального издания. А еще он всерьез может претендовать на звание автора самого плохо проведенного анализа затраты-выгоды, когда-либо увидевшего свет. Все это я узнал из ноябрьского выпуска Atlantic Monthly за 1990 год, в котором была опубликована статья Денниса под названием «Экономические аспекты легализации наркотиков». Его карьера и принадлежность к различным организациям рекламируются в разделе «Авторы» в самом начале журнала. А в самой статье он преподносит себя как ведущего борца с экономической безграмотностью.

Господин Деннис считает, что выгода от легализации наркотиков превысит затраты, и я не сомневаюсь, что его вывод верен. Но он приходит к такому заключению, учитывая затраты как выгоды, а выгоды как затраты, пренебрегая множеством важнейших факторов, да еще и дважды учитывая некоторые из тех, что ему удалось вспомнить.

Фиаско такого масштаба заслуживает всяческого признания. Мы учимся на ошибках других, так что такое количество ошибок в одном месте — это просто подарок судьбы. Можно ли найти лучший способ знакомства с принципами анализа затраты-выгоды, чем подробное рассмотрение одного-единственного исследования, в котором нарушены практически все?


Например:

Принцип 1: налоговые поступления не являются чистой выгодой, а снижение налоговых поступлений не является чистыми затратами. Господин Деннис предполагает, что если наркотики будут легализованы и обложены налогами, то государство ежегодно сможет получать не менее 12,5 миллиардов долларов, и он учитывает налоговые поступления как выгоду от легализации наркотиков. Но налоговые поступления — это всего лишь деньги, взятые из кармана одного человека и отданные другому. С точки зрения всего общества, то есть точки зрения, которую отстаивает анализ затраты-выгоды, здесь нет ни приобретений, ни потерь. Высчитывать их бессмысленно, и их нельзя ни прибавить, ни отнять ни от одной из сторон бухгалтерской книги.

Если бы налоговые поступления были чистой выгодой для общества, тогда государство могло бы разбогатеть, облагая налогами все виды деятельности по самой высокой ставке. После перераспределения поступлений можно снова произвести сбор налогов для создания еще большего богатства. Всем, кто когда-либо платил налоги, не составит труда увидеть изъян в этой схеме: сколько бы ни собрал сборщик налогов, налогоплательщик всегда остается в проигрыше.

Если бы государство распорядилось, чтобы каждый налогоплательщик, имеющий четный адрес, платил доллар тому, у кого адрес нечетный, никто не стал бы утверждать, что ресурсы общества увеличились. Если бы государство ввело налог в один доллар на каждого из ста миллионов американцев, живущих по четным адресам, то государственная казна пополнилась бы на 100 миллионов долларов без какой-либо чистой выгоды для общества.

Конечно, это означает, что государство действительно перераспределяет доходы либо напрямую (скажем, через социальные выплаты), либо косвенно (например, открыв почтовое отделение, предоставляющее ценные услуги обществу). Если же вместо этого государство решает потратить 100 миллионов долларов новых налоговых поступлений на какой-то затратный проект, а не распределить эту сумму, то общество станет еще беднее. Но это ухудшение материального положения общества следует связывать с самим затратным проектом, а не с налогами, за счет которых он финансируется. Налоговые поступления как таковые не являются ни чистой выгодой, ни чистыми убытками.

Господин Деннис основывается в своих рассуждениях на наблюдении, согласно которому, если бы наркотики были узаконены, их можно было бы обложить налогом. Но если цель состоит в повышении налогов, легализация наркотиков для этого не нужна; существует множество иных видов деятельности, которые можно обложить налогами. Если легализация наркотиков выгодна обществу, то выгода эта должна заключаться в чем-то другом.


Принцип 2: затраты есть затраты, независимо от того, кто их несет. До сих пор господин Деннис считал 12,5 миллиардов долларов несуществующей выгодой от легализации наркотиков. Теперь он прибавляет к этой сумме еще 28 миллиардов долларов в год, которые могут быть сэкономлены на государственных расходах на Тресты, привлечение к ответственности и заключение в тюрьму нарушителей законов о наркотиках. Существенно переоценив выгоды от налоговых поступлений (которые, если их правильно измерить, составляют 0, а не 12,5 миллиардов долларов); он теперь впадает в другую крайность, существенно недооценивая затраты на содержание правоохранительных органов.

28 миллиардов долларов, упомянутые господином Деннисом, — это лишь прямые денежные затраты государства. Но он забыл присовокупить сюда те издержки, с которыми связано пребывание в тюрьме и которые приходится нести самим заключенным. Несколько сотен тысяч из них лишены возможности сохранить за собой рабочие места, заботиться о собственных семьях или просто гулять по пляжу. Легализация вновь сделает все это возможным. И выгоды от этого, по крайней мере, столь же велики, как и экономия на правоохранительных органах.

Часть этих выгод или даже все они могут быть получены довольно сомнительными личностями или людьми, которых кто-то из нас может посчитать недостойными. Но выгоды есть выгоды и потому должны учитываться в качестве таковых. Анализ затраты-выгоды не делает никаких этических различий, а просто суммирует все хорошее, что происходит в результате действия, и противопоставляет ему плохое. Если наркодилер неудачлив или непродуктивен, когда сидит в тюрьме, его потери являются такими же общественными издержками, как и заработная плата тюремщика, и затраты на строительство тюрьмы. Возможность избавиться от таких расходов — законная выгода от легализации.

Как оценить в денежном выражении потенциальную свободу заключенного? В принципе правильная цифра определяется готовностью заключенного оплатить именно столько: это сумма в долларах, которой он готов пожертвовать, чтобы избежать тюремного заключения. На практике мы можем примерно оценить эту цифру, предположив, какой доход заключенный может получить благодаря своей свободе. (Эта оценка может оказаться неточной, но ничего лучшего у нас нет.) Сумма доходов всех заключенных, связанных с наркотиками, наверняка составит многие миллиарды долларов. К этому следует прибавить издержки, которые несут потребители наркотиков, пытаясь избежать ареста, судебного разбирательства и осуждения, что также было оставлено без внимания господином Деннисом.


Принцип 3: товар есть товар, независимо от того, кто им владеет. Господин Деннис считает, что употребление наркотиков ведет к преступности и, в частности, к кражам, убытки от которых составляют 6 миллиардов долларов. Он считает эти кражи ценой запрета наркотиков в 6 миллиардов долларов. Но похищенное имущество не перестает существовать. Когда телевизор перекочевывает из одного дома в другой, он остается таким же источником развлечений, каким и был раньше.

Это справедливо даже тогда, когда новым потребителем этих услуг становится сам вор или торговец краденым.

Кража действительно имеет общественные издержки. Одной из них является ценность времени и сил, затраченных вором, которые могли бы быть использованы иначе на каком-то производстве. (Если я провожу полдня, планируя украсть ваш велосипед, мы в конце концов оказываемся с одним велосипедом на двоих; а если я трачу те же полдня, изготавливая велосипед, мы в конечном итоге имеем два велосипеда). Но эти затраты, вероятно, куда меньше стоимости украденной собственности.

Самому неэффективному вору в Америке каждый раз, когда он крадет 100 долларов, приходится прилагать усилия примерно на 100 долларов. Если его затраты составляют менее 100 долларов, то другие люди, еще менее эффективные, сочтут воровство выгодным; они вольются в ряды воров, и в сравнении с ними пресловутый вор будет не самым неэффективным. Те из них, чьи затраты превысят 100 долларов, не смогут оставаться ворами в течение долгого времени.

Но это описание лишь наименее эффективного вора. Другие — более эффективны, каждый из них способен украсть имущество стоимостью 100 долларов, затратив знчительно меньше усилий. Следовательно, ценность похищенного имущества почти всегда превышает затраты на его кражу.

С другой стороны, нами еще не учтены все общественные издержки воровства. Прочие затраты связаны с попытками жертвы защитить себя, покупая охранную сигнализацию, нанимая полицейских и охранников и стремясь избегать опасных районов. Когда это все будет учтено, общественные издержки преступления могут оказаться либо больше, либо меньше стоимости украденной собственности. Поэтому приведенная Деннисом цифра в 6 миллиардов долларов может либо недооценивать, либо переоценивать выгоды от снижения уровня преступности путем легализации наркотиков; сам я считаю, что эта цифра завышена. В любом случае пользоваться ею для корректных расчетов совершенно невозможно.

В итоге господин Деннис относит к ежегодным выгодам от легализации наркотиков 12,5 миллиардов долларов в виде налоговых поступлений (цифра завышена), 28 миллиардов долларов в виде экономии на затратах на правоохранительные органы (цифра сильно занижена, так как не учитывает то, насколько ценно быть свободным для заключенного) и 6 миллиардов долларов в виде экономии на затратах на предупреждение воровства (совершенно случайная цифра, учитывающая стоимость похищенного имущества, но не имеющая ничего общего с истинной ценой воровства). К этому он добавляет еще 3,75 миллиарда долларов, сэкономленных на военных расходах, выделяемых на борьбу с колумбийскими наркобаронами, и в итоге получает годовую выгоду в размере 50,25 миллиардов долларов. Оценив выгоды, господин Деннис направляет всю свою аналитическую мощь на расчет затрат и тут же нарушает важнейший принцип.


Принцип 4: добровольное потребление — это благо. Господин Деннис признает, что легализация наркотиков приведет к снижению цен на них и увеличит их потребление. Он считает это издержками легализации. Но потребители, которые могут увеличить потребление в результате снижения цен, получают выгоду, не неся издержек.

Конечно, это означает, что люди знают, что для них лучше, и можно сказать, что в случае с наркотиками это не всегда так. Но весь теоретический инструментарий, разработанный для обоснования расчетов затрат-выгод, основывается именно на этом допущении; следовательно, анализ затраты-выгоды без него невозможен. И мы либо принимаем это допущение, либо вынуждены оценивать политику, используя какой-то иной инструментарий, а не анализ затраты-выгоды. Поскольку господин Деннис желает производить расчеты затрат-выгод, предлагаю принять требуемое допущение и оценить выгоду от легализации наркотиков.

Если вы настолько проголодались, что готовы заплатить за пиццу 15 долларов, но при этом можете купить ее по рыночной цене за 10 долларов, то экономисты говорят, что вы заработали 5 долларов излишка потребителя. Вы получаете определенный излишек потребителя практически на всем, что покупаете; максимальная цена, которую вы готовы заплатить, почти всегда превышает ту сумму, за которую вы фактически покупаете что-то на рынке. В конкурентной экономике в долгосрочном периоде все выгоды, создаваемые рынками, как правило, проявляются в виде излишков потребителя. Практически в любом анализе затраты-выгоды излишек потребителя является одним из основных источников выгоды. Когда цена на пиццу падает с 10 долларов до 8, ваш потребительский излишек возрастает по двум причинам. Во-первых, вы получаете еще 2 доллара излишка потребителя на каждой пицце, которую покупаете, только потому, что цена становится ниже. Во-вторых, вы, вероятно, купите больше пиццы и, таким образом, имеете больше возможностей получить излишек. (Некоторые люди даже могут впервые в жизни начать есть пиццу, получая излишек там, где прежде не получали ничего). Преимущество более низкой цены — это не настоящая общественная выгода. Покупателю выгодно платить за пиццу 8 долларов вместо 10, но производитель пиццы, вероятно, придерживается иной точки зрения. Какую бы выгоду от более низких цен ни получал потребитель, все это оборачивается равноценными потерями для производителя. Более низкая цена сама по себе не влияет на соотношение затрат и выгод, если учитываются интересы как потребителей, так и производителей.

Тем не менее второй источник более высокого излишка — тот факт, что люди едят и наслаждаются пиццей больше, чем прежде, — является подлинной общественной выгодой и должен учитываться соответствующим образом. Если изменения в государственной политике вызвали снижение цены на пиццу на 2 доллара, то одной из важных задач при анализе такой политики будет оценка прироста излишка потребителя в зависимости от роста потребления пиццы.

То же самое с наркотиками. Для аргументации возьмем цифры из статьи господина Денниса: 30 миллионов нынешних потребителей, тратящих за год в общей сложности 100 миллиардов долларов, и дополнительно еще 7,5 миллионов потребителей, которые появятся после легализации наркотиков, вызовут падение цены до одной восьмой от ее текущего уровня. Немного арифметики — и мы видим, что эти новые пользователи будут тратить в общей сложности около 3 миллиардов долларов на наркотики по новой низкой цене. Из этих цифр разумно сделать вывод, что общая стоимость этих наркотиков — сумма, которую новые потребители наркотиков будут готовы при необходимости заплатить — составляет около 10 миллиардов долларов[17].

Таким образом, легализация может создать для новых потребителей чистую выгоду свыше 7 миллиардов долларов в год. И здесь еще не учтена выгода существующих потребителей, которые увеличат свое собственное потребление.

Вместо выгоды в 7 миллиардов долларов, которую предполагают его собственные цифры, господин Деннис считает рост потребления наркотиков потерей в 25 миллиардов долларов. Почему 25 миллиардов долларов? Такова его оценка частных затрат на здравоохранение и упущенного личного дохода из-за употребления наркотиков новыми потребителями. (По крайней мере, приятно видеть, что господин Деннис, хотя и запоздало, все же решил позаботиться об упущенном личном доходе. Прежде, когда личный доход облагался налогом, это его не слишком беспокоило). В любом случае увеличение излишка потребителя на 7 миллиардов долларов — это уже чистые затраты на здравоохранение и упущенный доход. Любые такие потери отразились бы на готовности людей платить за наркотики и таким образом были бы неявно учтены в первоначальном расчете. Однако господину Деннису хотелось бы заставить нас вынести эти личные расходы в отдельную категорию, нарушив тем самым еще один принцип:


Принцип 5: не считайте дважды. «Экономические аспекты легализации наркотиков» — один из худших примеров анализа затраты-выгоды. Ее автор (предположительно, совместно с редакторами Atlantic) не смог освоить два простых базовых принципа, из которых вытекают все остальные: (1) только индивиды имеют значение; (2) все индивиды одинаково значимы. Эти правила игры в затраты-выгоды. Вы не обязаны им следовать, но если вы им не следуете, значит, вы играете в другую игру. Если бы господин Деннис помнил о том, что только индивиды имеют значение, он не допустил бы элементарной ошибки, посчитав государственные доходы благом. Государство — это не индивид, поэтому его нельзя принимать в расчет. Государственные доходы, распределенные между индивидами, — это благо, но обратной стороной его является сбор налогов у индивидов, а это зло, уравновешивающее благо. Вы можете учитывать и то, и другое (в этом случае происходит нивелирование) или — что проще — не учитывать ни того, ни другого.

Что бы вам ни говорили, экономисты совершенно равнодушны к таким понятиям, как «хорошо для страны», «хорошо для экономики» или «хорошо для General Motors». Если прибыль General Motors вырастает на 100 миллионов долларов, экономисты будут только рады, потому что собственники General Motors станут богаче на 100 миллионов долларов. Если General Motors закроется, а собственники компании ударятся в медитацию, чтобы достичь состояния трансцендентного умиротворения, которое они оценивают в 100 миллионов долларов, экономисты точно так же будут этому рады.

Должны ли американцы работать и инвестировать еще больше, чтобы увеличить промышленное производство? Ответ экономиста таков: да, но только в том случае, если это делает их счастливее. В новостях об экономическом росте говорят так, словно он приносит одни только выгоды, не сопровождаясь соответствующими издержками. Рост действительно выгоден индивидам, поскольку позволяет им увеличить потребление в будущем. Условия, которые вызывают экономический рост, создают издержки для индивидов, которые вынуждены работать больше и потреблять меньше в настоящем. Стоящий ли это компромисс? Ответ зависит исключительно от предпочтений самих людей. Экономист не думает о том, что «хорошо для экономики».

Если бы Ричард Дж. Деннис заботился об индивидах, а не о таких абстрактных сущностях, как экономика или государство, он не совершил бы этих ошибок, учитывая только расходы государства, когда дело касалось затрат, связанных с содержанием полиции, судов и тюрем. (Государственные расходы — это реальные издержки, но только потому, что счета в конечном счете оплачиваются индивидуальными налогоплательщиками). Он не проглядел бы затраты индивидов, которые находятся в тюрьмах, индивидов, которые тратят средства, чтобы защититься от преступлений, и отдельных правонарушителей, связанных с наркотиками, которые тратят средства, чтобы не быть пойманными.

Так как все индивиды имеют значение, и у разных людей могут быть противоположные интересы, нам необходимо найти правило для сопоставления предпочтений одного человека с предпочтениями другого. Если нам нужно решить, расширять ли лесозаготовительную промышленность, и если Джек больше ценит газеты, а Джилл — леса, нам требуется некий способ для сравнения потенциальных приобретений Джека с потенциальными потерями Джилл. Существует множество философски обоснованных позиций, и логика анализа затраты-выгоды (в другом месте я называю его «логикой эффективности») делает вполне определенный выбор[18]. Эта позиция озвучена в нашем втором базовом принципе: все индивиды одинаково значимы, а сила их предпочтений оценивается по их готовности платить. Если Джек оценивает дерево на лесопильне в 100 долларов, а Джилл оценивает растущее в лесу дерево в 200 долларов, то мы говорим, что выгода лесозаготовок составляет 100 долларов, а затраты — 200 долларов. Мы не рассматриваем нравственное достоинство Джека или Джилл.

В принципе, если мы замечаем изменение в политике (скажем, переход от к терпимому отношению к ним), можно провести следующий мысленный эксперимент. Выстроить всех людей, которые поддерживают статус-кво, и спросить каждого из них, какую сумму он готов заплатить, чтобы политика осталась неизменной? Суммировав полученные ответы, мы получим общие затраты изменения политики. Теперь выстроим всех людей, поддерживающих изменения, и спросим каждого, сколько он готов заплатить, чтобы политика изменилась? Сумма их ответов и есть общая выгода.

Настаивая на одинаковом отношении ко всем индивидам, мы можем прийти к некоторым поразительным выводам. Один из выводов заключается в том, что само по себе изменение цены никогда не бывает ни благом, ни злом. Все, что приобретает покупатель, теряет продавец. Изменения цен нередко вызваны изменениями в технологии или правовой среде, которые могут одновременно оказывать положительное или отрицательное влияние на производственные издержки или уровень потребления. Но изменение цены само по себе не является ни благом, ни злом.

В 1992 году многие процентные ставки резко упали. В New York Times был опубликован большой очерк о том, насколько это прекрасно: теперь заемщикам стало легче финансировать автомобили, дома и производственное оборудование. В качестве незначительного замечания в статье признавалось, что эта картина была не такой уж радужной для кредиторов; эта проблема называлась в ней неприятным «побочным эффектом». Но процентная ставка похожа на цену. У каждого заемщика есть кредитор, и каждый взятый взаймы доллар — это доллар, отданный взаймы. Все преимущества низкой процентной ставки полностью уравновешиваются ее недостатками. Заемщики и кредиторы одинаково значимы.

Когда мы приступаем к анализу затраты-выгоды, мы принимаем на себя обязательство относиться ко всем одинаково. Покупатели находятся на равных с продавцами, заемщики — на равных с кредиторами, а наркоторговцы, воры и наркоманы — на равных с полицейскими, товарными брокерами, владельцами Chicago White Sox и святыми.

Если господин Деннис вспомнил бы, что все индивиды одинаково значимы, он бы посчитал время нахождения наркодилеров в тюрьме затратами и рост потребления у добровольных потребителей — выгодой. Он бы понял, что перемещение доходов с помощью налогов или в форме воровства не создает и не разрушает никакого богатства; оно лишь передает богатство индивидов другим, а предпочтения и тех, и других одинаково важны.

Вероятно, господин Деннис не согласен со всеми философскими или политическими последствиями одинакового отношения ко всем людям. Ни один экономист не станет отрицать его права на такую позицию, и многие из экономистов — возможно, даже большинство — будут испытывать к ней большую симпатию. Однако если он придерживается такой позиции, то он оценивает политику не на основе анализа затраты-выгоды. Кроме того, он обязан поведать нам, что это за альтернативные основания. Перечисление вещей, которые он готов считать затратами, и вещей, которые он готов считать выгодами, не слишком полезно для читателя, желающего узнать, соответствуют ли философские предпочтения автора его собственным. Любой эксперт, занимающийся анализом государственной политики, должен разъяснить свои моральные критерии, а затем уже предлагать оценку, которая согласуется с такими критериями. Многие экономисты в большинстве случаев используют критерий затраты-выгоды в качестве общего принципа для оценки политики[19]. Иногда его выводы ставят нас в непростое положение. Сталкиваясь с политикой, которая обогатит какого-нибудь Рокфеллера на 1,000 долларов за счет 900 долларов матери-одиночки, критерий затраты-выгоды рекомендует нам согласиться с ней. То же верно, если заменить Рокфеллера главарем банды убийц. В таких случаях почти каждый экономист наверняка захочет отступить от строгого соблюдения критерия затраты-выгоды.

Тем не менее когда экономист вынужден заниматься оценкой экономической политики, одним из его первых инстинктивных позывов становится анализ затраты-выгоды в соответствии с двумя базовыми принципами. И на это есть по крайней мере две причины.

Во-первых, если критерий затраты-выгоды применяется последовательно, то большинство людей, вероятно, приобретут больше, чем потеряют в результате различных политических решений. Это так, хотя в любом частном случае применения могут несправедливо пострадать хорошие люди. Когда мы запрещаем лесозаготовки и это оборачивается выгодой для Джилл в 200 долларов и потерями для Джека в 100 долларов, Джек хотя бы может утешиться, зная, что мы примем его сторону в будущих спорах, где его потенциальная выгода велика. Мы те, кто руководствуется критерием затрат-выгод, — будем выступать против вас, когда вы теряете не слишком много, и за вас, когда вы можете приобрести достаточно много; в итоге мы, скорее всего, принесем вам больше пользы, чем вреда.

Во-вторых, экономисты любят критерий затраты-выгоды, потому что умеют его применять. Экономическая теория позволяет установить, какие результаты отвечают этому критерию, даже не производя конкретных расчетов. Например, мы знаем теоретически, что, когда права собственности четко определены, а рынки конкурентны, рыночные цены максимизируют преобладание выгод над затратами. В этих условиях мы можем уверенно предсказать, что контроль над ценами повредит рыночному результату, даже не производя наглядного расчета каких-либо затрат или выгод.

Нам нравится критерий затраты-выгоды, во-первых, потому что мы считаем, что его применение в долгосрочном периоде выгодно практически всем, а во-вторых, потому что он прост в применении. Другими словами, выгода здесь высокая, а затраты низкие. Может сложиться впечатление, что наши рассуждения образуют логический круг, но критерий затрат-выгод зарекомендовал себя очень хорошо.

Глава 11. Мифология дефицита[20]

При скорости, если платить по одному доллару в секунду, погашение национального долга заняло бы более ста тысяч лет. Такие факты впечатляют, но не просвещают. К сожалению, они проникают в общественные дискуссии. В результате общественность плохо понимает, что представляют собой долг и дефицит. Она пользуется неким набором необоснованных представлений, если угодно, мифов, которые регулярно и неосознанно повторяются в залах Конгресса и в вечерних новостях. Эти мифы столь же широко распространены, сколь и несостоятельны. И все же, нескольких несложных базовых принципов будет вполне достаточно для того, чтобы разобраться с этим вопросом.

Мифы о дефиците лежат в основе трех больших заблуждений. Первое заключается в том, что официально озвучиваемые и анализируемые многими цифры на самом деле являются отражением некоего приближения к экономической реальности. Второе состоит в том, что дефицит государственного бюджета вызывает высокие процентные ставки посредством простейших механизмов, которые, как думают люди, им понятны. Третье заключается в том, что определенные группы («будущие поколения», частный бизнес в целом и отрасли, работающие на экспорт в частности) явно и однозначно страдают от дефицита.

Каждое из этих больших заблуждений основывается на нескольких дополнительных мифах, которые будут рассмотрены по отдельности. Прежде чем заняться этим, расскажем притчу, которая прояснит все важные вопросы, связанные с государственным долгом. А затем вернемся к большим заблуждениям и мифам, которые лежат в их основе.


Притча

Предположим, что вы обращаетесь к агенту по закупкам, чтобы он купил одежду для вас. Этот агент наделен полномочиями принимать определенные решения за вас. Во-первых, он должен решить, сколько потратить на различные детали вашего гардероба. Во-вторых, он должен решить, каким образом финансировать эти покупки. Допустим, что ваш агент уже определил, что потратит на закупку вашей одежды 100 долларов. Тогда ему будут доступны три способа финансирования. Во-первых, он может снять 100 долларов с вашего банковского счета и использовать их для оплаты покупки. Во-вторых, он может оплатить покупки с вашей кредитной карты и погасить долг в течение года. В этом случае заплатить придется 110 долларов — 100 долларов основной суммы и 10 долларов в виде процентов (если процентная ставка составляет 10%).

Существует также третий вариант: агент может списать 100 долларов с вашей кредитной карты без намерения когда-либо погасить основную сумму. В этом случае вам ежегодно будет выставляться счет в 10 долларов в виде процентов, — до бесконечности, а ваш агент будет снимать 10 долларов в год с вашего банковского счета для оплаты. Теперь вопрос: какую схему оплаты вы предпочитаете? Чтобы разобраться в этом, рассмотрим, каким будет ваше финансовое положение спустя год в каждом из этих трех вариантов.

Мы предположили, что действующая процентная ставка составляет 10%, и будем считать, что сумма в 1,000 долларов на вашем банковском счете размещена по этой действующей ставке. Это означает, что в следующем году к этому времени, если вы не будете покупать одежду, ваш баланс вырастет до 1100 долларов. В любом из этих трех вариантов, которые примет ваш агент, эти 1,000 долларов будут частично потрачены; посмотрим теперь, насколько.

По схеме А с вашего банковского счета сегодня снимается 100 долларов, так что сумма на нем уменьшится с 1,000 до 900 долларов. Спустя год на эти 900 долларов накопятся проценты в 90 долларов, и ваш баланс составит 990 долларов. Это на 110 долларов меньше, чем 1100 долларов, которые вы могли бы иметь, если бы вы не покупали никакой одежды. Куда делись 110 долларов? Ровно 100 долларов ушли на покупку одежды; остальные 10 долларов — это проценты, которые вы не получили из-за того, что заплатили за одежду в момент покупки.

По схеме Б никаких платежей до следующего года не производится. Тогда на вашем банковском счете будет лежать сумма в 1100 долларов (так же, как если бы вы ничего не купили, потому что ничего списано не было). Затем ваш агент снимет 110 долларов, чтобы расплатиться по счету кредитной карты (100 долларов — основная сумма плюс 10 долларов в виде процентов), и на счету у вас останется ровно 990 долларов. Другими словами, схемы А и Б в конечном счете опустошают ваш банковский счет на одинаковые суммы. В любом случае ваша одежда будет стоить вам 110 долларов к концу первого года. По схеме А вы не получаете 10 долларов в виде процентов, в то время как по схеме Б вы зарабатываете 10 долларов в виде процентов, а затем отдаете их в качестве процентов за пользование кредитом.

Существует также схема В, при которой хотя вы должны заплатить за покупки, но так никогда за них и не платите, — политика «вечного дефицита». Как будет выглядеть ваш банковский счет в этом случае спустя год? Из баланса (ровно спустя год с настоящего момента) 1100 долларов ваш агент вычтет 10 долларов в качестве первой ежегодной выплаты процентов. В результате у вас останется 1090 долларов ликвидных активов. Если вы соберетесь выплачивать по 10 долларов в год до бесконечности, вам придется отложить некую сумму, из которой производятся выплаты. Насколько большая сумма вам потребуется? Ответ: ровно 100 долларов, потому что на эту сумму будут начисляться проценты в размере 10 долларов в год — и так до бесконечности, то есть именно то, что вам нужно для выполнения ваших обязательств.

Другими словами, ваш банковский баланс составляет 1090 долларов, но 100 долларов из этой суммы вы потратить не можете. Итак, у вас есть 990 долларов, которые вы можете использовать, — ровно та же сумма, которая была бы у вас в вариантах А и Б.

В таком случае вопросы финансирования можно спокойно оставить в руках вашего агента по закупкам и не беспокоиться, какое решение он примет. Правда, если ваш агент вынудит вас залезть в долги, вам придется выплачивать проценты. Но с помощью дефицитного финансирования он позволяет вашим активам приносить проценты, которые могли бы быть упущены. Когда вы принимаете на себя долговые обязательства, то затраты и выгоды полностью уравновешивают друг друга. Вопросы о том, стоит ли иметь дефицит, и если да, то как долго, не имеют значения. Конечно, другие вопросы имеют значение. В частности, решение потратить 100 долларов на одежду, которое мы принимаем как данность на протяжении всего обсуждения, важно для вас, даже если метод финансирования не важен. Если вы считаете, что бюджет на одежду в сумме 100 долларов либо чересчур велик, либо, напротив, недостаточен, то может оказаться, вы будете очень недовольны своим агентом и захотите его уволить.

Точно так же вы можете быть весьма недовольны государством, которое тратит больше или меньше на различные программы, чем хотелось бы вам. Но как только этот уровень расходов был выбран, у государства имеются только три способа финансирования. Сегодня оно может обложить вас налогом. Оно может взять деньги взаймы и расплатиться (с процентами) в установленный момент в будущем, собирая с вас достаточно налогов для выполнения своих обязательств. Или же взять деньги взаймы и пролонгировать долг вечно, время от времени собирая с вас достаточно налогов для выплаты процентов. Аналогия с правительством в качестве агента по закупкам предполагает, что для вас нет особой разницы, какой из способов выбран[21].

Сейчас эта притча, несомненно, звучит слишком просто по многим причинам. Если вы собираетесь умереть в течение полугода и вас не волнует размер своего завещания, то можете неплохо пожить, наделав огромных долгов. (С другой стороны, если вы считаете благосостояние своих наследников продолжением своего собственного, то аналогия восстанавливается). Кроме того, это тот случай, когда отдельные люди могут выбирать между тем, чтобы платить налоги сейчас, и тем, чтобы платить их позднее, если ожидают, что их налоговые отчисления (например, их доходы) существенно изменятся за это время.

Но аналогия остается все такой же убедительной, позволяя предположить, что если дефицит и «имеет значение», то это происходит по довольно тонким причинам. Она показывает, что сам по себе дефицит ничем не лучше или не хуже уплаты налогов, что нас должен волновать прежде всего уровень и состав государственных расходов, а не то, как финансируются такие расходы. Это темы, к которым мы еще вернемся.


Мифы о том, что означают цифры

Официальные оценки государственных расходов (и, следовательно, дефицита государственного бюджета) появляются из множества цифр, которые произвольно складываются друг с другом без каких-либо теоретических обоснований. Эти цифры включают в себя фактическое потребление ресурсов государством (например, расходы на образование или вооруженные силы), трансфертные платежи (например, социальное обеспечение), а также проценты по прошлым долгам. Результат сложения всех этих яблок, груш и апельсинов (а затем вычитания налоговых поступлений, чтобы узнать размер дефицита) не имеет экономической значимости, хотя в нашем обществе вокруг него выстроен целый культ. Государственные учреждения пытаются его оценить, газеты публикуют об этом официальные сообщения, ученые мужи спорят о нем. И никто из них, похоже, никогда не задавался вопросом, что же означают эти цифры. Вот некоторые из мифов, лежащие в основе такого широкого признания этих бессмысленных расчетов.


Миф 1: проценты по прошлым долгам — это бремя. Выплаты процентов по прошлым долгам учитываются при расчете дефицита, то есть эти выплаты плюсуются к бремени, которое приходится нести налогоплательщикам. Притча об агенте по закупкам показывает ложность этого утверждения. Выплаты процентов по прошлому долгу полностью компенсируются тем процентом, который мы получаем, когда откладываем исполнение своих налоговых обязательств. Этот момент имеет решающее значение. Государственные заимствования позволяют отложить уплату налогов точно так же, как кредитная карта позволяет покупателю одежды отсрочить оплату счета за приобретенную одежду. Это позволяет налогоплательщикам получать проценты на свои собственные активы в течение более длительного времени, что полностью нейтрализует «бремя» окончательной выплаты процентов по государственному долгу.

Отсюда следует, что проценты по прошлому долгу не должны учитываться в сколько-нибудь осмысленных оценках государственных расходов или дефицита государственного бюджета. Но они всегда учитываются, и в результате сведения о величине дефицита оказываются серьезно завышенными[22].

Миф 2: потраченный доллар — это потраченный доллар. То есть доллар, потраченный на возведение здания государственного учреждения (при котором расходуется сталь, стекло, рабочая сила и т.д.), является эквивалентом доллара, выплачиваемого по линии социального обеспечения (который делает одного человека богаче, а другого — беднее, на самом деле ничего не потребляя при этом). Ясно, что это не так, и любые цифры, возникающие вследствие попытки представить, что это так, должны вызывать большие подозрения.

Миф 3: инфляция не имеет значения. На самом деле, инфляция является огромным благом для любого должника, включая и государство. Если государство задолжает триллион долларов, а темпы инфляции составляют 10% в год, то в течение года реальная стоимость государственного долга сократится на 10% от 1 триллиона долларов (или 100 миллиардов долларов).

Эти 100 миллиардов долларов — доход государства, точно так же, как 100 миллиардов долларов, полученных в результате сбора налогов, являются доходами государства и должны учитываться в качестве таковых. Но они не учитываются. Приняв в расчет существование этого упущенного из виду дохода, профессор Роберт Барро из Гарвардского университета обнаружил, что федеральное правительство имело излишек еще в 1979 году и ежегодный дефицит порядка в 10 миллиардов долларов в первые два года работы администрации Рейгана!

Миф 4: обещания не имеют значения. Предположим, что новый президент обещает увеличить государственные расходы на дорожное строительство, образование и другие виды инфраструктуры. Еще до запуска программы обязательство президента к будущим расходам является одной из форм долга (точно так же, как формой долга будет, если сегодня я пообещаю передать вам чек на 100 долларов на следующей неделе) и, вероятно, должно учитываться при расчете текущего дефицита. Но оно не учитывается. Проблемы измерения и оценки становятся более тонким вопросом, когда существуют обоснованные сомнения либо в искренности президента, либо в его способности обеспечить исполнение своих обещаний. Если я обещаю передать вам чек на 100 долларов в следующий вторник, и никто из нас не уверен в том, что это произойдет, должны ли вы принимать меня всерьез, буду я вам должен или нет?

И очевидного решения проблемы измерения и оценки у нас нет; мы заговорили о ней, чтобы показать, что любое потенциальное решение открыто для обоснованной критики и любая оценка дефицита может быть обоснованно отвергнута как глубоко неверная.

Самым важным обещанием правительства является продолжение программ социального обеспечения. Вопрос о том, будет ли это обещание считаться долгом, имеет большое значение при расчете дефицита. Лоренс Котликофф, автор книги «Поколенческий учет», ставит вопрос таким образом: в соответствии с учетом государственных финансов, платежи, поступающие от работников и работодателей на счет системы социального обеспечения, учитываются как налоги, а пособия, которые выплачиваются пенсионерам, учитываются как трансфертные платежи. Правильно было бы принять другую систему учета, в соответствии с которой платежи работников и работодателей учитываются как займы государству, а пособия для пенсионеров — как погашение этих займов[23].

В соответствии с учетом государственных финансов, непогашенный государственный долг в настоящее время составляет от 3 до 4 триллионов долларов. В соответствии с альтернативным подходом к учету, непогашенная задолженность приближается к 10 триллионам долларов. Единственная причина, по которой предпочтение отдается какой-то одной системе учета, состоит в том, что когда-то в незапамятные времена некий бухгалтер, видимо, решил пользоваться именно ею, просто подбросив монетку. Насколько значимой с экономической точки зрения может быть цифра, величина которой зависит от совершенно произвольного выбора между одинаково обоснованными методами учета?


Мифы о процентных ставках

Во время первых президентских дебатов в 1984 году Уолтер Мондейл выступил с заявлением, что «каждый, буквально каждый экономист и каждый предприниматель» согласны с тем, что дефицит влияет на процентные ставки. Это заявление, особенно если речь идет о экономистах, весьма далеко от истины.

Действительно ли дефицит влияет на процентные ставки? Мы не знаем. Действительно ли у господина Мондейла есть веские основания считать, что дефицит влияет на процентные ставки? Почти наверняка нет. Тем не менее необоснованная вера сближает его с большинством избирателей.

Похоже, что вера во власть дефицита над процентными ставками, подкрепляемая двумя принципиально ошибочными аргументами, глубоко укоренилась в душе американцев. То, что эти аргументы не выдерживают серьезной проверки, не доказывает, что дефицит не влияет на процентные ставки, хотя и означает, что господину Мондейлу (как и многим другим) не удалось доказать свою правоту. В самом деле, он не дает нам никаких оснований подозревать связь между дефицитом и процентными ставками, кроме неоправданных апелляций к авторитету «каждого экономиста». Рассмотрим эти аргументы касательно дефицита и процентных ставок.

Миф 5: миф о „Голиафе“. Согласно этой теории, страна населена маленькими «Давидами», конкурирующими с «Голиафом» федерального правительства, ежегодно потребляющего 200 миллиардов долларов, которые могли бы быть доступны Давидам, ищущим источники финансирования своих машин и домов. Эта конкурентная борьба за ограниченную денежную массу ведет к росту процентных ставок до такого уровня, когда Давид не может себе позволить даже финансирование пращи.

Аналогия совершенно лишена оснований. Государство не расходует деньги, беря их в долг; доллары, взятые в долг государством, немедленно становятся доступными для того, чтобы их снова могли брать в долг индивиды. Предположим, что государство решает взять в долг доллар, чтобы купить канцелярскую скрепку для нужд Пентагона. Оно берет в долг, продавая облигацию Джеку, который снимает доллар со своего банковского счета, чтобы сделать покупку. Доллар незамедлительно используется для покупки скрепки у Джилл, которая помещает его на свой счет в банке. Теперь в банке Джека стало на один доллар меньше, но зато в банке Джилл — на один доллар больше. Общее количество долларов в банках, которые могут дать их в долг Давиду, осталось точно таким же, как и до того, как государство начало заимствования. «Голиаф» не «потребляет» деньги, а просто немного их двигает.

Главное, что государство не берет в долг без причины; оно занимает, чтобы тратить. Расходы восстанавливают деньги, которые были, как кажется, «потрачены» на займ. Обычное заблуждение — замечать займ, а не расходы.

Миф 6: миф о Дике и Джейн. В этом примере ошибочный аргумент работает приблизительно так: «Если государство хочет увеличить свои заимствования, оно должно побудить людей дать ему в долг. Это означает, что оно должно предложить более высокие процентные ставки. А затем, чтобы оставаться конкурентоспособными, и все остальные должны предлагать более высокие процентные ставки».

Ошибочная идея, лежащая в основе этого аргумента, заключается в том, что если Дик хочет, чтобы Джейн одолжила ему доллар по текущей ставке в 10%, а она против этого, то Дик должен предложить ей более высокие процентные ставки, чтобы заставить Джейн передумать.

Но это не так. Есть еще один способ изменить мнение Джейн. Дик может предложить Джейн предоставить заем в один доллар по ставке в 10% в обмен на то, что она предоставит ему такой же займ. И Дик может убедить Джейн дать ему взаймы любую сумму до тех пор, покуда он сам будет давать ей взаймы ту же сумму по той же процентной ставке, никоим образом не вызывая ее повышения.

Этот пример не столь фантастичен, как кажется. Всякий раз, когда государство хочет взять доллар взаймы, оно одновременно дает доллар взаймы точно так же, как это делает Дик. В конце концов, почему бы государству и не брать взаймы? Оно поступает так, чтобы избежать повышения ваших налогов в настоящее время, по сути, давая вам взаймы налоги, которые оно могло бы, как это обычно бывает, собрать с вас.

В отличие от займа у индивидов, государственные займы всегда сопровождаются неявным кредитованием налогоплательщиков. Государство, как и Дик, берет взаймы у общества (или Джейн), одновременно давая взаймы ту же сумму под тот же процент. Подобно Дику и Джейн, государство и общество могут делать это на любом уровне, никак не влияя на процентную ставку.


Мифы о долговом бремени

Последние несколько мифов касаются тех, кто несет бремя государственного долга. Поскольку не ясно, в каком смысле государственный долг является бременем и является ли он им вообще, может, и не нужно рассматривать их слишком подробно. Но демонстрация изъянов в этих рассуждениях служит полезным упражнением, иллюстрирующим ряд важных моментов.

Миф 7: наши внуки унаследуют наши долги. Наши внуки унаследуют не только наши долги, но и наши сберегательные счета, которые включают в себя дополнительное богатство, которое мы сберегаем, выплачивая более низкие налоги в настоящем. Прежде чем этот день наступит, наши долги и наши сбережения вырастут благодаря накопленным процентам. Если мы сегодня погасим долг на сумму в один доллар, то мы действительно можем освободить своих внуков от долгового бремени в два доллара в будущем, но только по такой цене, которая сделает наш благородный поступок бессмысленным: снимая этот доллар со своего сберегательного счета, мы также уменьшаем их наследство на два доллара.

Миф 8: миф о вытеснении. Есть мнение, что государственные займы используют те ресурсы, которые с большей пользой можно было бы применить в частном бизнесе. По форме это напоминает миф о Голиафе, с тем лишь исключением, что здесь речь идет о материальных ресурсах, а не о деньгах. Этот миф ложен, потому что государственные заимствования ничего не потребляют. На самом деле ресурсы потребляют государственные расходы. Если государство закупает миллион тонн стали, то частному бизнесу становится доступно на миллион тонн стали меньше. Это одинаково верно для обоих случаев: и когда сталь приобретается за счет налоговых поступлений, и когда она приобретается за счет заемных средств. Бремя, которое ложится на частный бизнес, следует оценивать по ресурсам, потребляемым государством, а не по тому, каким образом оно приобретает эти ресурсы.

Миф 9: дефицит наносит ущерб нашему положению во внешней торговле. Немало ошибочных доводов приводилось в подтверждение тезиса о том, что дефицит вреден для отечественной экспортной промышленности. Все эти рассуждения так или иначе происходят из двух связанных утверждений, что дефицит влияет на процентные ставки, а они, в свою очередь, влияют на стоимость доллара. Как уже не раз было сказано, связь между дефицитом и процентными ставками в лучшем случае является поверхностной. Исследование взаимосвязей между процентными ставками и обменными курсами увело бы нас слишком далеко[24]. Мы ограничимся наблюдением, что цепочка рассуждений сильна ровно настолько, насколько сильно ее самое слабое звено.

Тем, кто хочет привлечь к себе внимание общественности, полезно обладать неким чутьем на сенсации. Поэтому неудивительно, что мифы о дефиците, укоренившиеся в общественном сознании, склонны преувеличить как его величину, так и его значимость. Важно опровергнуть такие мифы и разрядить истеричную атмосферу, иногда порождаемую ими. Также важно не утра-„ тить бдительность вследствие ложного ощущения благополучия. Каждый аргумент, приведенный нами в этой статье, предполагает фиксированный уровень государственных расходов. Нет никаких сомнений в том, что высокий уровень расходов вреден, и все, что говорится о вреде большого дефицита, вполне может быть сказано и о государственных расходах. На самом деле вполне возможно, что наиболее опасное влияние дефицитов состоит в отвлечении нашего внимания от самого насущного приоритета в экономике: поиска некоего механизма для установления контроля над государственными расходами. Если мы не сможем решить эту задачу, наше стремление иметь сбалансированный бюджет не спасет нас от последствий.

Глава 12. Шум и ярость, или Сомнительная мудрость из рубрики "Мнения и комментарии"

Бытует, кажется, единодушное мнение, что Великая Депрессия была плохой штукой. Стоит задаться вопросом почему.

Жизнь во время экономического кризиса имеет два недостатка. Во-первых, из-за кризиса объем вашего потребления — того, что вы могли бы потребить за всю вашу жизнь, — сокращается. Во-вторых, это вынуждает нас принять менее привлекательную структуру потребления, чередуя праздник с голодом, вместо более равномерного распределения удач и неудач на протяжении всей жизни.

Этот второй недостаток весьма значителен. Опыт показывает, что людям свойственно по возможности выравнивать свое потребление. Если вы ежемесячно получаете зарплату в 4,000 долларов, маловероятно, что вы потратите эту сумму за один день и будете питаться в бесплатных столовых всю оставшуюся часть месяца. Выбрав себе жизнь в хижине в течение своих первых 40 лет, вы, возможно, сумеете добиться жизни во дворце во второй половине своей жизни, но немногие из нас сделают такой выбор, если этого можно избежать.

Неудачи переносятся легче, если их разделить и принимать дозированно, а не сразу одной горькой пилюлей. Этим в сущности и объясняется тот факт, почему кризисы столь непопулярны, и я бы не стал с этим спорить, если бы не прочел одного письма в New York Times, написанного Феликсом Рогатином, который явно считает иначе.

Господин Рогатин — видный финансист, председатель Корпорации муниципальной помощи штата Нью-Йорк, входящий в круг советников президента Клинтона. Его письмо стоит воспроизвести полностью.

Редактору:

Меня поразила и обескуражила предыдущая передовица в New York Times в поддержку стратегии государственного кредитования в качестве приемлемого способа оказания помощи обанкротившимся ссудосберегательным учреждениям. Кредиты могут быть политически целесообразными; однако это не так как с экономической, так и с нравственной точки зрения. Имея дело с подобного рода фиаско, разумнее всего погасить убытки в 130 миллиардов долларов временным, на три-четыре года, повышением подоходного налога. Экономика проста:

(1) Кредит превратит 130 миллиардов долларов убытков в 500-миллиардную брешь на 20-30 лет. И будет продолжать оказывать давление на кредитные рынки, ведя к повышению процентных ставок. Это добавит сумму в размере от 10 до 15 миллиардов долларов в качестве процентов к дефициту государственного бюджета, а расходы на погашение процентов станут второй по величине (после расходов на оборону) статьей государственных расходов. Что потребует сохранения значительного притока иностранного капитала. И приведет к сокращению крайне необходимых внутригосударственных программ.

(2) Временное повышение налога на три-четыре года позволит избежать от 300 до 400 миллиардов долларов в затратах на погашение процентов и будет способствовать снижению процентных ставок и капитальных затрат. Это подстегнет экономический рост. У налога не будет негативных экономических последствий, поскольку государственная помощь по сути представляет собой программу трансферта от налогоплательщиков вкладчикам.

(3) Базовые принципы экономики оправдывают кредиты только для оплаты активов с значительным сроком эксплуатации. Ничто не отстоит так далеко от этого определения, как кредит на финансирование уже понесенных потерь.

Нравственная проблема еще проще. Кредиты взваливают на последующее поколение бремя расплаты нашей глупости и обременяют малообеспеченных американцев расходами по процентным ставкам. Подоходный налог возлагает бремя туда, куда нужно: на нынешнее поколение и на американцев с более высоким уровнем дохода. В разрушительном наследии 1980-х годов ключевая роль будет отведена чрезмерной спекуляции и кредитам.

К сожалению, поддерживая сейчас идею кредитов в качестве средства оказания помощи ссудосберегательным ассоциациям, а ранее — идею использования облигаций с высокой степенью риска в частном секторе, вы не порываете с этим наследием. Для многих из нас ваш голос — голос разума. Но нужно быть разумными в оценке государственного и частного финансирования. Чрезмерные кредиты не разумны.

Феликс Г. Рогатин Нью-Йорк, 25 июня 1990 г.

Я часто просматриваю New York Times в поиске писем, выдающих незаурядное экономическое невежество, и сохраняю их в папке с неприлично громким названием «Шум и ярость». Я пользуюсь этой папкой «Шум и ярость» при составлении экзаменационных задач, где воспроизвожу какое-нибудь письмо и прошу студентов указать содержащиеся в нем заблуждения. Хотя конкуренция за репутацию жесткая, письмо господина Рогатина представляет собой ценную находку. К сожалению, времени, отведенного на эти экзамены, недостаточно для компетентного студента, дабы воздать должное тому богатству материала, что обеспечивает господин Рогатин. Если я когда-либо воспользуюсь его письмом на экзамене, то упрощу задачу, попросив студентов ограничиться анализом, например, главной ошибки из каждого абзаца.

Можно также попросить их ограничиться анализом менее явных ошибок, намеренно пропуская особенно очевидные. Это позволило бы освободить их, например, от комментариев по поводу первого пункта господина Рогатина, согласно которому кредит превращает 130 миллиардов долларов убытка в «500-миллиардную брешь на 20-30 лет». Когда студенты-второкурсники воспринимают доллар, выплаченный 20 лет назад, как эквивалент того доллара, который выплачен сегодня, мы обычно советуем им не заниматься экономикой ввиду отсутствия таланта к ней. Если он действительно уверен в таких расчетах, то господину Рогатину будет приятно одолжить мне 200 миллиардов долларов сегодня, полагая, что через 20 лет он получит 300 миллиардов долларов, заработав на этой сделке 100 миллиардов долларов от сделки. Буду рад услужить ему. Следуя моим указаниям игнорировать эту и несколько других таких же элементарных ошибок, студенты могут приступить непосредственно ко второму пункту и утверждению, что «у налога не будет негативных экономических последствий, поскольку государственная помощь по сути представляет собой программу трансферта от налогоплательщиков вкладчикам», как будто временное повышение подоходного налога не стимулирует откладывание выгодных предпринимательских инициатив на несколько лет.

Это привело бы их к моей излюбленной части письма-третьему пункту, где господин Рогатин фабрикует чистейшей воды выдумку, некие «базовые принципы экономики», которые противоречат азам экономической науки: никогда не занимайте средства для финансирования уже понесенных потерь. Я полагаю, это означает, что если ваш дом сгорит, вам не следует брать ипотеку для покупки нового; гораздо лучше жить в картонной коробке, покуда не накопите достаточно, чтобы купить себе новый дом.

Вот базовый принцип экономики, действительно известный экономистам: стремиться в разумных пределах выравнивать свое потребление. Если вы потратите 2,000 долларов на отпуск на Гавайях, не стоит сокращать расходы в этом месяце на 2,000 долларов, чтобы профинансировать отдых; вместо этого сократите на чуть-чуть свои расходы в течение многих месяцев. Сделайте то же самое, если вы потеряете кошелек или когда вас призывают помочь ссудосберегательным учреждениям. Несчастье легче переносится в малых дозах. Растяните тяготы во времени; не пытайтесь достичь всего сразу.

Принцип господина Рогатина, который утверждает обратное, предполагает, что Великая Депрессия была, по-видимому, хорошей идеей. В 1930-е годы производительность упала, что есть «уже понесенные потери», а в таких условиях господин Рогатин предоставил бы нам перенести все невзгоды в одной чудовищной дозе. Но если вы поговорите с людьми, пережившими Великую Депрессию, то увидите, что практически все они предпочли бы распределение этих тягот по времени, понемногу снижая свой уровень жизни в течение более длительного периода. Если людям не нравится страдать от невзгод в концентрированном виде в течение нескольких лет, вследствие прихотливых законов экономической цикличности, почему им должно больше понравиться, если подобное случится по воле правительства?

К счастью, люди могут и будут защищать себя от «плана Рогатина». И именно потому, что они предпочитают выравнивать свое потребление, люди будут занимать больше (или, что то же самое, меньше экономить), чтобы благополучно перенести временный период высоких налогов, которые он предписывает. Результат будет почти такой же, как если бы государство сделало займы.

Поэтому, если пункт (2) господина Рогатина верен, то его план не будет иметь практически никакого влияния. Решение государства не предоставлять кредит будет компенсирован кредитом от самих граждан. Но не совсем так. Простые люди берут кредиты по более высоким процентным ставкам, чем государство. Поэтому предложение господина Рогатина сводится к следующему: позволить людям попытаться взять для себя кредит по высоким процентным ставкам вместо того, чтобы позволить государству взять его по более низкой ставке.

Это, мягко говоря, не слишком хорошо. Но, к сожалению, пункт (2) господина Рогатина неверен, что делает его план не просто плохим, а пагубным. Временное повышение налога остановит производственную деятельность, повысив процентные ставки и не давая людям возможности растягивать нежелательные эффекты «уже понесенных потерь» с помощью кредитов, как это диктует экономическая теория.

План Рогатина — это рецепт глубокого экономического кризиса, обоснованный изобретенным принципом, предполагающим «желательность» таких кризисов. В этом смысле он внутренне непротиворечив, но лучше от этого не становится.

Сейчас, открыв свою папку «Шум и ярость», хочу поделиться еще одним из моих любимых писем.

Редактору:

Хотя расходы, производимые физическими лицами и фирмами, являются важной составляющей экономики Соединенных Штатов, неправильно было бы недооценивать ту роль, которую играют в стимулировании экономики государственные расходы.

С моей точки зрения, как университетского преподавателя и ученого, я вижу, что кризис и в университетах, и в научных исследованиях в значительной степени связан с сокращением государственных программ. Людей сокращают, набор новых сотрудников заморожен, а стипендиальные программы находятся под угрозой.

Если бы государственные расходы в нашем секторе были восстановлены до прежних уровней, мы могли бы возродить программы реконструкции и строительства, предоставляя рабочие места в строительной отрасли и увеличивая свои возможности в области преподавательской и научно-исследовательской деятельности. Студенты, получающие стипендии, снова бы имели средства для приобретения того, что им нужно, в дополнение к экономической деятельности.

Мы могли бы себе позволить привлечь кадры для проведения научных исследований и приобрести материалы, которые вновь способствовали бы развитию не только наших научных программ, но также и экономической науки.

Уверен, что другие американцы могут найти много примеров в своих областях, где сокращение государственных программ напрямую привело к нашему экономическому спаду. Государство не должно безвольно сидеть и наблюдать сползание экономики в пропасть. Государство —ключевая часть экономики, и его сверхбережливая политика помогла нам очутиться в этом хаосе.

Чтобы исправить ситуацию и вновь встать на ноги, нам, возможно, придется прибегнуть к дефицитному финансированию.

Рональд Бреслоу, Нью-Йорк, 18 декабря 1991 года.

Профессор Бреслоу — профессор химии Колумбийского университета, лауреат Национальной научной медали. Как компетентный ученый, он, конечно, понимает закон сохранения энергии. Энергию можно перемещать из одного места в другое, но ее невозможно создать из ничего. Вот почему вечный двигатель невозможен.

В экономике также есть свои законы сохранения. Можно перемещать ресурсы из одного места в другое, но даже государству не по силам создавать их из ничего. Так же, как законы физики исключают существование вечного двигателя, так же и экономическими законами не предусмотрены бесплатные обеды. Государство может конвертировать ресурсы в лаборатории и поставлять их Колумбийскому университету, но те же ресурсы тем самым отвлекаются от их альтернативного использования.

Если государство тратит доллар, чтобы взять на работу научного сотрудника для профессора Бреслоу, то этот доллар откуда-то берется. Самый простой случай для понимания — это когда доллар поступает от повышения чьих-то налогов, скажем, Джона Доу. В результате Джон покупает на две плитки шоколада меньше. Новые рабочие места для студентов-выпускников имеются, но их, соответственно, становится меньше для кондитеров.

Профессор Бреслоу, несомненно, может предложить множество альтернативных сценариев. Может быть, когда налоги Джона поднимутся, он не станет покупать меньше сладостей, но вместо этого снимет доллар со своего сберегательного счета. Вследствие чего в банке Джона станет на доллар меньше для кредитования Мэри Роу, которой теперь придется сократить свои расходы. Мэри воздерживается от покупки венчика для взбивания яичных белков или откладывает покупку автомобиля, а производители венчиков или автомобилей нанимают на работу меньшее количество людей.

Этим альтернативы не исчерпываются. Я уверен, что если бы Бреслоу хотел настоять на своей точке зрения, то он мог бы перечислить десятки других способов для государства, как получить доллар, и еще с дюжину иных возможных реакций от частных лиц. Но каждая из этих альтернатив должна вылиться в доллар, который не будет потрачен где-то в другом месте экономики. В этом легко обмануться, потому что косвенные последствия повышения государственных доходов иногда бывают неявными. Столь же легко обмануться и по поводу вечного двигателя. Для этого нужно только рассматривать одни части машины, игнорируя при этом другие. Кажется, будто электрическая розетка в стене, если рассматривать ее саму по себе, производит электроэнергию. На самом деле она лишь подает энергию, выработанную электростанцией. Существует одно существенное различие между вечным двигателем и бесплатным обедом. Если бы я, как экономист, должен был сконструировать вечный двигатель, New York Times, скорее всего, проконсультировалась бы у специалиста (например, у профессора Бреслоу), прежде чем с уважением отнестись к моей инициативе. Когда профессор Бреслоу, как выдающийся ученый-физик, проектирует бесплатный обед, New> York Times принимает его за чистую монету. Другими словами, New York Times признает, что утверждения о химии или физике должны основываться на некоторых фундаментальных представлениях о предмете, но не может признать, что то же самое относится и к экономике. Подобное непонимание является признаком широко распространенной экономической неграмотности, что печалит и злит меня.

Конечно, согласно многим экономическим моделям государственные расходы действительно могут стимулировать совокупный выпуск и занятость. Но ни одна из этих моделей не согласуется с упрощенным анализом профессора Бреслоу, в котором грубо игнорируется источник государственных средств. Простейшие модели, с которыми согласился бы любой экономист, выглядят примерно так: государство расточительно тратит средства на временные проекты, создавая краткосрочные экономические трудности, которые люди пытаются преодолеть с помощью кредитов. Это ведет к росту процентных ставок, что делает обладание деньгами менее желательным (так как деньги — беспроцентный актив), поэтому люди пытаются избавиться от них, покупая товары длительного пользования. В свою очередь это ведет к росту цен, который побуждает производителей увеличивать выпуск своей продукции, что приводит к росту занятости[25].

Готов держать пари: профессор Бреслоу имел в виду совершенно не это. Размер моей папки «Шум и ярость» быстро меняется каждый раз, когда я удаляю устаревший материал и набираю новый, идя в ногу с New York Times. Некоторые записи слишком хороши, чтобы отказаться от них совсем, как, например, мнение радиокомментатора Айра Айзенберга, который выступает за передачу уличным попрошайкам ваучеров на получение услуг у местных торговцев в качестве альтернативы наличности. Он объясняет, что ваучеры «не могут быть обменены на алкоголь или сигареты, не говоря уже о запрещенных наркотиках». Почему же не могут?

Моя папка пополняется вырезками не только из New York Times. Передо мною лежит письмо в Wall Street Journal от Ричарда С. Леоне из Управления портами Нью-Йорка и Нью-Джерси. Господин Леоне объясняет, почему аэропорты Кеннеди и Ла Гуардиа не могут быть приватизированы: их стоимость намного превышает 2,2 миллиарда долларов, но нет такого покупателя, кто бы заплатил так много. Господин Леоне продвинулся в жизни далеко для человека, который считает, что стоимость актива может отличаться от того, сколько люди готовы за него заплатить.

У меня есть колонка Энн Ландерс о производителях колготок, сознательно создающих продукцию, которая самоуничтожается в течение недели, а не через год, потому что «не рвущиеся колготки (и технология их изготовления известна) повредят их продажам». Энн считает, что она и ее читатели «беззащитны против эгоистического заговора». Пока не ясно, чей эгоизм имеет в виду Энн. Это не может быть интерес производителя. При таком положении дел, как она его описывает, алчный производитель переключился бы с продажи «изнашивающихся за неделю» колготок стоимостью 1 доллар, на продажу «изнашивающихся за год» по цене 52 доллара, радуя клиентов (которые в любом случае тратят 52 доллара в год, но ценят возможность реже ходить по магазинам), поддерживающих его доходы, и — поскольку он производит примерно на 98% колготок меньше — значительно сокращая свои затраты. У меня есть выдержка со страницы «мнения» в Chicago Sun-Times с призывом принять закон, который бы защищал художников, позволяя им получать гонорары, когда их картины перепродаются с прибылью. Автор игнорирует вопрос о том, как его предложение повлияет на цену оригинального произведения искусства. Восполню этот пробел за него. Если самый первый покупатель ожидает, что ему придется выплатить сто долларов роялти при последующей перепродаже, то его готовность заплатить за оригинальную картину — и, следовательно, цена, получаемая художником, — уменьшится примерно на сто долларов[26]. То, что художники получат в виде гонорара, они потеряют на продаже своих подлинных работ.

На самом деле все обстоит даже хуже. Карьера некоторых художников неожиданно заканчивается неудачей. Такие художники продают свои работы за более низкую цену, но никогда не набирают достаточно роялти в качестве компенсации. Дела других художников идут куда лучше, чем можно было бы ожидать; их роялти с лихвой компенсируют заниженные сверх меры цены за продажу оригинальных картин. Таким образом, план автора со страницы «мнения» ведет к еще большему обнищанию неудачливых художников и еще большему преуспеванию успешных. У меня есть письмо к редактору с призывом ввести контроль над ценами на нефть в качестве непрямого способа контроля над ценами на бензин. Но когда цены на нефть контролируются законодательно, цена на бензин на бензоколонке растет, а не падает. Контроль на оптовом уровне ведет к тому, что нефтеперерабатывающие заводы поставляют меньше бензина. Снижение поставок приводит к тому, что потребителям приходится платить более высокую цену на бензоколонке.

Несколько лет назад во Флориде мороз стал причиной такого высокого роста цен на апельсины, что производители заработали больше обычного. А один из комментаторов заработал себе место в папке «Шум и ярость», заявив, что огромный рост цен показывает способность фермеров выступать в качестве монополии. На самом деле это показывает как раз обратное. Этот случай показывает, что производители могут повысить свои доходы в результате гибели апельсинов. Если бы они были в состоянии действовать согласованно, то не стали бы ждать морозов.

Политическая нестабильность на Ближнем Востоке неизбежно ведет к разбуханию папки «Шум и ярость». Прерывание поставок нефти всегда вызывает всплеск писем и редакционных статей, где объясняют, как американские нефтяные компании, используя свою монопольную власть, могут задирать цены для увеличения прибыли. Оставляя в стороне вопрос о том, как возможна монопольная власть в отрасли, куда входят Exxon, Gulf, Mobil, Atlantic Richfield, Shell, Getty, Marathon и многие другие, рассмотрим только внутреннюю логику. Если бы ограничение поставок способно было увеличить прибыль, монополизированная нефтяная отрасль не стала бы ждать политических потрясений, чтобы ограничить поставки. Можно утверждать, что компании наживаются на политических кризисах или что они вступают в сговор, чтобы действовать монополистически, но нельзя утверждать и то, и другое, и быть последовательным.

Ложная монополия является лишь одной из постоянно повторяющихся тем в папке «Шум и ярость». «Низкие процентные ставки являются благом для экономики» — эта тема часто озвучивается теми, кто не в состоянии признать, что на каждого счастливого заемщика приходится несчастный кредитор, или то, что «благо для экономики» является не чем иным, как тем, что хорошо для индивидов, которые ее образуют.

Каждый раз на День Благодарения я могу рассчитывать, что найду редакционные статьи с призывом к американцам есть меньше мяса, чтобы то, от чего они отказываются, стало доступно голодающим. Правда, увы, тоньше. Когда люди едят меньше мяса, скотоводство становится менее рентабельным, а сама отрасль сокращается. Тогда, по крайней мере, зерно, прежде предназначенное на корм скоту, становится доступным для потребления человеком, не так ли? Не так. Сельское хозяйство также сокращается.

Целый жанр состоит из писем и редакционных статей, заявляющих, что какой-то закон станет «победой» именно для той группы, которая больше всего пострадает от него. Закон об «отпуске по семейным обстоятельствам», требующий от работодателей предоставления длительных отпусков по беременности и уходу за ребенком, воспринимается как «победа» работающих женщин, но кажется странным называть «победителями» тех, кого закон почти приравнивает к нетрудоспособным[27]. Когда суд постановил облегчить положение суррогатных матерей, предоставив им право отказываться от заключенных контрактов и оставлять себе своих детей, журналисты поспешили приветствовать победу потенциальных суррогатных матерей. Это была «победа», практически упразднившая контракты по суррогатному материнству. Был ли автомобиль победой для человека, который сделал автомобильные антенны?

Джеймс К.Глассман писал в The New Republic, утверждая, что лучше инвестировать в акции, а не в недвижимость. По его расчетам, «если вы купили дом за 200,000 долларов в Foggy Bottom [район в Вашингтоне, округ Колумбия] в 1979 году, он будет стоить 316,000 долларов [десять лет спустя]. Но если вы купили акции на сумму 200,000 долларов в 1979 году, то их стоимость будет 556,000 долларов [десять лет спустя], и еще дополнительные 68,000 долларов дохода вы будете получать в форме дивидендов». Допустим, но если вы покупаете дом, то у вас будет место, где жить те самые десять лет, тогда как если бы вы купили акции, вам пришлось бы платить арендную плату. Это делает сравнение Глассмана бессмысленным. Он показывает лишь то, что если вы сравните все преимущества владения акциями с некоторыми преимуществами владения недвижимостью, то акции выходят вперед. Великое дело.

Статья Глассмана занимает почетное место в моей коллекции «Шум и ярость», потому что его вывод полностью противоположен истине. Он объясняет, что «стоимость акций растет быстрее стоимости недвижимости; так было и будет всегда. Дело в том, что акция является частью компании, в которой умы производят стоимость. Недвижимость просто стоит на месте». Стоимость акций действительно растет быстрее стоимости домов именно потому, что дома не просто стоят на месте, — они обеспечивают кров, тепло и место на каждый день, покуда ими владеют. Стоимость акций должна расти быстрее, чтобы компенсировать тот факт, что они не предоставляют сколько-нибудь сопоставимого спектра услуг. Если бы стоимость акций и стоимость недвижимости росла одними и теми же темпами, никто не стал бы владеть акциями.


Я закончу эту тему письмом ДжорджаФ. Уилла. Господин Уилл считает, что процентная ставка по государственному долгу представляет собой «беспрецедентный в истории США трансферт богатства от рабочего — капиталисту. Налоговые поступления от среднестатистических американцев передаются покупателям американских государственных облигаций — покупателям из Беверли-Хилз, Лейк Форест, Шейкер Хейте и Гросс Пойнт, а также Токио и Эр-Рияда».

Это уму непостижимо: узнать, что есть образованный американец, который считает, что процентная ставка по кредиту является одной из форм подарка. Господин Уилл должно быть перегружен благотворительностью американских банкиров, которые так щедры к владельцам счетов в своих банках. Они почти так же щедры, как домовладельцы, которые милосердно жертвуют большие выплаты по кредиту каждый месяц. И зачем на этом останавливаться? Перед тем как появился господин Уилл, экономисты считали, что процентцая ставка была платой за использование чужих активов. Если такие выплаты-подарки, тогда и любая арендная плата арендодателю, плата за обучение в колледже и каждый входной билет в парк или театр — тоже. Господин Уилл считает, что держатели облигаций разбогатели за счет кредитования правительства. Но если они не будут кредитовать правительство, то они предоставят свои активы взаймы кому-нибудь другому: возможно, рабочим, пытающимся пережить период высоких налогов, которые господин Уилл прописывает для сокращения государственного долга.

Вопреки Шекспиру, это не просто дурак, в истории которого много шума и страстей, но смысла нет. Моя папка пухнет, пополняемая перлами вполне неглупых персон, чьи прозрения по поводу каких-либо событий претерпели, по крайней мере, хотя бы одно публичное фиаско. Экономист может поддаться соблазну заметить, что такие провалы вполне ожидаемы, потому что за них не принято строго наказывать. Большинство читателей просматривают страницы «мнения, обсуждения, комментарии» всего лишь для развлечения, а не для просвещения, а стимул для писателя заключается в том, чтобы предлагать своим читателям то, что пользуется у них спросом.

Глава 13. Как лжет статистика: безработица может быть для вас благом

В тот день, когда я переехал в Вашингтон, округ Колумбия, я спросил таксиста, где можно купить продукты. «В супермаркете Magruder's — заявил тот категорично. — Как здорово! Похоже, что каждый раз, когда я прихожу туда, попадаю на какую-нибудь распродажу».

Это была моя первая встреча с очаровательной наивностью покупателей-вашингтонцев. (Чуть позже на той же неделе мы спросили нашу няню, где можно купить детскую обувь, и мгновенно получили восторженную рекомендацию одному местному магазину, где «измеряют длину стопы!»). И по сей день я не верю, что когда-либо заходил в какой-нибудь продуктовый магазин в Вашингтоне, где бы не было хоть какой-нибудь распродажи.

Меня тянет к распродажным товарам. Я покупаю бананы, когда они дешевые. Если яблоки стоят недорого, то вместо бананов я покупаю яблоки.

Так как ассортимент продажи постоянно меняется, я почти никогда не могу рассчитывать на то, чтобы, зайдя в магазин, купить тот же продукт, что и на прошлой неделе, по той же низкой цене. Одну неделю я покупаю на распродаже фунт яблок за 59 центов. На следующей неделе цена за яблоки вырастает до 65 центов за фунт, поэтому вместо яблок я покупаю фунт бананов, которые распродаются за 39 центов. Потом бананы дорожают до 49 центов, а вот яблоки опять дешевеют, и я, таким образом, опять покупаю яблоки.

Если бы я хотел поговорить со своим таксистом, выйдя из Magruder’s после закупки продуктов, я мог бы высказать следующее соображение: «Цены в Magruder’s неконтролируемо раскручиваются по спирали. Похоже, что каждый раз, когда я туда захожу, цена того продукта, что я покупал неделю назад, выросла». Если бы я действительно хотел произвести на него впечатление, я бы рассчитал для него процент роста: «Сначала я купил яблоки, и яблоки подорожали примерно на 10%. Тогда я купил бананы, но и бананы подорожали примерно на 25%. Это составляет 35% роста цен за две недели!»

Конечно, в этих небольших расчетах удачно игнорируется тот факт, что и после 35%-го роста цен я продолжаю покупать яблоки на распродаже за те же 59 центов за фунт, что платил за них две недели назад.

Эти расчеты схожи с государственными статистическими данными по инфляции. Индекс потребительских цен (наиболее часто используемое в большинстве случаев в отчетах мерило инфляции, сокращенно — ИПЦ) учитывает изменения цен не по корзине тех товаров, которые люди покупают сегодня, а по товарам, которые люди привыкли покупать. В такой корзине обычно чрезмерно хорошо представлены товары, которые продавались по сниженным ценам раньше, и недостаточно хорошо представлены товары, продающиеся по сниженным ценам сейчас. В результате наибольшему росту цен придается чрезмерное значение, а общая картина изменений выглядит хуже, чем она есть на самом деле.

Несколько лет назад стоимость авиабилетов была низкой, а портативные ноутбуки-лэптопы стоили дорого. Люди совершали много перелетов, но мало кто носил с собой ноутбук. Сегодня тарифы на авиабилеты выше, а цены на компьютеры гораздо ниже. Такой индекс, как индекс потребительских цен, придает большое значение росту цен на авиабилеты, но почти никакого — падению цен на компьютеры. Когда вам приходится платить за билет на самолет в этом году больше, чем вы платили в прошлом, индекс цен отражает это изменение. Когда вы покупаете компьютер, который не могли себе позволить в прошлом году, индекс цен такое изменение не учитывает. В прошлом году вы не покупали себе компьютер, поэтому ваш компьютер не считается.

В Соединенных Штатах инфляция была серьезной проблемой на протяжении большей части последних тридцати лет. Корректировка проблем измерения не делает проблему менее серьезной. Но она важна, когда инфляция составляет 3-4% или 5%. К примеру, социальные выплаты индексируются в соответствии с изменениями ИПЦ. Покупательная способность человека, годовой доход которого увеличивается пропорционально повышению ИПЦ, в целом увеличивается год от года, потому что ИПЦ всегда представляет ситуацию с инфляцией хуже, чем она есть на самом деле.

Это может прозвучать как критика в адрес Бюро статистики труда, которое составляет ИПЦ, но на самом деле это не так. В мире многочисленных цен, которые колеблются независимо друг от друга, не существует способа выстроить один значимый индекс, который не содержал бы тех или иных искажений. Правительство Соединенных Штатов использует несколько различных показателей инфляции, каждый из которых имеет свои, присущие только ему, искажения, и экономисты стараются быть внимательнее при выборе верного индекса для верной цели. Средства же массовой информации говорят только об ИПЦ, возможно, потому, что их цель — представить положение вещей безрадостным. Журналистика — мрачное искусство.

Строго говоря, статистические данные никогда не лгут, но та правда, которую они говорят, часто истолковывается неверно. Особенно это касается экономической статистики. Приведем еще несколько примеров.

До того как я переехал в Вашингтон, и после того, как я из него вернулся, я жил в Рочестере, штат Нью-Йорк, где на протяжении многих лет существовали две крупные конкурирующие сети продовольственных магазинов — Star Market и Wegman’s. (В настоящее время Star Market не существует. A Wegman’s по-прежнему действует, являясь гордостью Рочестера, и имеет достаточно оснований для распространения своей активности в северной части штата Нью-Йорк, несмотря на недавнее необъяснимое решение о прекращении продажи сливочного сыра с зеленым луком). Обычно Star Market использовал в качестве рекламы следующие строки: «Нами установлено: продукты, купленные среднестатистическим покупателем Star на прошлой неделе, в Wegman’s будут стоить на 3% дороже». Я считаю, что они говорили правду. И также считаю, что среднестатистический покупатель Wegman’s с легкостью может потратить на 3% больше, делая свои покупки в Star.

В расчетах Star мы обнаруживаем ту же ошибку, что и в расчетах ИПЦ. Скажем, сейчас в Star идет большая распродажа бананов, в то время в Wegman’s — большая распродажа яблок. В результате клиенты Star купили много бананов, а клиенты Wegman’s — много яблок. Конечно, продуктовая корзина в Wegman’s будет стоить дороже, чем в Star. Пока цены в обоих магазинах в среднем примерно сопоставимы, и до тех пор, покуда существуют такие перекрестные различия в ценах на отдельные продукты в разных магазинах, это именно то, чего и следовало ожидать. И это не является основанием для того, чтобы покупатели отдавали предпочтение одной сети магазинов перед другой.

Журналисты любят приводить статистику по уровню безработицы в качестве показателя общего состояния экономики. В сопутствующих обсуждениях обычно не учитывается тот факт, что безработица представляет собой то, к чему люди стремятся. Праздное времяпрепровождение, когда ничего не делаешь и предаешься своим мечтам, как правило, воспринимается как вещь хорошая, но когда такому досугу приписывается название «безработица», это неожиданно начинает восприниматься, как нечто плохое. Конечно, безработица может сопровождаться такими нежелательными явлениями, как сокращение доходов, и именно это имеют в виду журналисты, говоря о нежелательности безработицы. Но не стоит забывать, что выгоды от безработицы помогают облегчить связанные с этим расходы. Если вы потеряете работу рабочего на конвейере, зарабатывающего 50,000 долларов в год, и проводите свое время на пляже, зарабатывая 0 долларов в год, то утверждение, что вы потеряли работу, стоящую 50,000 долларов в год, будет преувеличением. Грубо говоря, все мы «недостаточно» работаем по сравнению с нашими предками, которые 100 лет назад вкалывали по 80 часов в неделю. Мало кому из нас захотелось бы оказаться на их месте. Эго наблюдение достаточно хорошо показывает, что безработица не является достаточным мерилом нашего экономического благополучия. На исходе XX века мы работаем меньше, чем когда-то работали наши бабушки и дедушки, потому что мы богаче, чем были они. Когда занятость падает, это может означать, что времена становятся лучше. По мере роста доходов, семьи могут позволить себе решать, что они смогут жить на заработок только одного работающего. Работники, которые цепляются за нежеланную работу в плохие времена, могут оставить ее, когда ситуация улучшится, либо благодаря росту доходов из других источников, либо благодаря обоснованному оптимизму и уверенности в том, что, если хорошенько поискать, можно найти работу и получше.

Безработица в стране может быть признаком того, что наступают тяжелые времена, либо того, что времена становятся все лучше. То же самое верно на уровне отдельного человека. Если Питер решает работать 80 часов в неделю и разбогатеть, в то время как Пол решает работать 3 часа в неделю и довольствоваться другими вещами, кто может сказать, чей выбор мудрее? Я не нахожу ответа на этот счет ни в экономической науке, ни в морали, ни, если уж на то пошло, в своем природном чутье, которое подсказывает, что нам следует больше поощрять одно, а не другое. Безработица, или низкий уровень занятости, может быть добровольным выбором и вполне неплохим.

Сторонние наблюдатели могут ошибочно полагать, что Питер мудрее или удачливее Пола, потому что доход Питера более зрим, чем досуг Пола. Совсем уж наивный наблюдатель может сказать, что справедливость требует от нас исправить разрыв в доходах путем передачи Полу части доходов Питера. Но, следуя этой идее, мы должны устранить и разрыв в досуге, передав Питеру часть досуга Пола. Если справедливость диктует, чтобы мы забирали деньги Питера, чтобы передать их Полу, почему же она не требует, чтобы Пол косил газон Питера?

Репортеры, забывая, что нам больше важны плоды труда, чем сам труд, похоже, вечно обречены совершать уморительные ошибки, предполагая, что стихийные бедствия могут представлять собой отрадные события, потому что подталкивают людей работать. Когда в 1992 году ураган Эндрю опустошил Южную Флориду, такое предположение стало неимоверно распространенным. По словам дикторов новостей, в массовом разрушении таились скрытые выгоды, сопровождаемые лихорадочной деятельностью по восстановлению status quo ante. Интересно, применяли ли они данное наблюдение к своей собственной жизни, например, периодически прорубая отверстия в стенах гостиной, пробуя себя таким образом в роли штукатуров. Заниматься строительством дома не слишком приятное занятие, куда приятнее просто иметь его. Если у вас имеется дом, то это может стоить того, чтобы вести строительные или ремонтные работы, но чем меньший объем строительства вы должны выполнить, тем лучше для вас. Сообщество, которое после нескольких месяцев непредвиденных усилий заканчивает с теми же материальными ресурсами, что и начинало, никак не может быть коллективно богаче, чем было до этого.

Нас легко может ввести в заблуждение факт, что мы видим одни вещи, а не другие. Когда я иду в ресторан и спрашиваю столик для некурящих, мне часто говорят, что гораздо быстрее можно было бы найти свободное место в зоне для курящих. В какой-то момент это навело меня на мысль, что в зоне для курящих, как правило, меньше народа, что представляется интересной экономической загадкой. Когда я поднял вопрос об этой головоломке за обедом, мой более проницательный друг Марк Билс отметил, что для работников ресторана нет никаких видимых причин информировать меня о том, в какое время народа меньше в зоне для некурящих. По-видимому, есть много курильщиков, которые думают, что в зоне для некурящих всегда меньше народа, чем у курильщиков[28].

Не исключено, что у вас и вашего врача различные представления о средней длине очереди в его приемной. Возможно, дело лишь в том, что вы просто боитесь кашляющих на вас больных и озабочены отсутствием пустых стульев. Но более вероятно, что все дело в том, что вы с вашим врачом оцениваете разные вещи.

Ваш врач оценивает длину очереди в приемной в течение всего дня. Вы же — только тогда, когда являетесь пациентом. А когда вы являетесь пациентом? Вероятно, в самые напряженные часы. Откуда мне это известно? Так как там больше всего людей в самые напряженные часы — ведь именно это и делает их напряженными. Если врач говорит мне, что в приемной с утра было 3 человека, а после обеда — 25, и если мне нужно угадать, в какое именно время вы там были, я бы сказал, что шансы 25 к 3, что вы были там днем.

Вокруг всегда много людей, наблюдающих толпу. Нет такого человека, который наблюдал бы пустоту. Врач знает, что сегодня ему надо принять 28 пациентов, или, в среднем, 14 человек за полдня. Из этих 28 только 3 считают, что обычный размер очереди — 3 человека, а 25 считают, что это — 25 человек. Оценка среднего времени ожидания в очереди будет наверняка завышена.

Статистические данные по безработице оценивают не только количество безработных, но и среднюю продолжительность безработицы. Часто эти данные собираются путем опроса людей, которые в настоящее время являются безработными: их спрашивают, как долго они не имеют работы, и усредняют их ответы. Полученная в результате цифра наверняка будет завышенной, причем по той же причине, по которой и большинство пациентов переоценивает очередь в приемной врача.

Весьма вероятно, что люди, которые являются безработными в течение длительного времени, стали безработными в день прихода интервьюера. Те, кто не имеет работы в течение короткого периода, вряд ли станут безработными именно в этот день. Поэтому в выборке, ограниченной одним-единственным днем или одной неделей, вы обязательно столкнетесь с обманчиво большим количеством длительно безработных. Статистика свидетельствует о том, что общее благополучие 1980-х годов в Соединенных Штатах сопровождалось существенным увеличением разрыва между богатыми и бедными. По-видимому, богатые стали богаче, а бедные так и остались бедными. Не знаю, отражают ли эти статистические данные какие-либо основополагающие экономические реалии или нет. Но есть несколько причин, почему они могут их и не отражать.

Во-первых, в 1980-е годы ставки подоходного налога существенно сократились. Такое снижение налогов возымело важные реальные и не менее важные иллюзорные последствия. При снижении налоговых ставок люди прилагают меньше усилий для сокрытия своих доходов. Уже только поэтому декларируемые доходы растут. Люди, находящиеся в нижней части шкалы доходов, обычно декларируют большую часть своих доходов в любом случае, — как потому, что находятся на нижней ступени налоговой шкалы, так и потому, что получают свой доход в основном из такого вполне зримого источника, как заработная плата. Поэтому мы не видим больших изменений в декларируемых доходах на нижней ступени шкалы. Люди, находящиеся в верхней части шкалы доходов, имеют больше мотивов и возможностей хитрить, но они Хитрят меньше,, когда налоговые ставки для них понижаются. По-видимому, доходы в верхней части шкалы растут, а разрыв в доходах увеличивается.

Во-вторых, распад семьи создает статистическую иллюзию бедности. Семья, в которой оба супруга зарабатывают 25,000 долларов в год, относится к среднему классу с доходом семьи в 50,000 долларов. Когда семья распадается, то исчезает семья, принадлежащая к среднему классу, а на ее месте возникают две семьи с доходом в 25,000 долларов в год.

В-третьих, и, я думаю, это более интересно, возросшая разница между годовыми доходами не должна увязываться с увеличением разрыва в доходах в течение всей жизни. Это происходит из-за того, что люди обычно существенно меняют свое положение на шкале распределения доходов. (В Соединенных Штатах, если вы принадлежите к первой или пятой 20%-ной группе по шкале распределения, шансы на то, что через восемь лет ваше положение изменится, даже выше). Значительное увеличение высоких доходов, сопровождаемое небольшим снижением низких доходов, может оказаться благом для каждого, если мы все проводим какое-то время вблизи обоих концов шкалы доходов.

Предположим, что изначально каждый из нас имеет доход в 50,000 долларов без какого бы то ни было неравенства. Затем изменение в экономической среде становится причиной снижения доходов у половины из нас до 40,000 долларов, в то время как у другой половины доход возрастает до 100,000 долларов. Можно подумать, что одна половина семей находится в худшем положении, а другая — в лучшем. Но если ситуация изменится так, что половина из нас будет зарабатывать 40,000 долларов в четные годы и 100,000 долларов в нечетные, а другая половина — наоборот, то все мы в среднем будем зарабатывать 70,000 долларов в год, и все останутся в выигрыше.

Такая картина крайней мобильности доходов, конечно, совершенно нереалистична. Обычный стереотип «богатых и бедных», остающихся такими всю свою жизнь, тоже абсолютно нереалистичен. У большинства людей есть годы хорошие и годы неудачные. В любой данный год люди с высоким уровнем текущих доходов, вероятно, будут иметь один из лучших годов в своей жизни, а люди с низким текущим доходом, скорее всего, — один из худших. Разрыв между самым высоким и самым низким годовым доходом — это разрыв между лучшим годом одного человека и худшим годом другого человека. Но трудно представить, кто, если не брать в расчет журналиста, нуждающегося в сенсационной истории, захочет заниматься такими сравнениями. Правильное сравнение — между усредненными за многие годы доходами двух человек. Я не знаю, как изменения 1980-х годов повлияли на это сопоставление. Но знаю точно, что ничто в статистических данных о годовых доходах не может дать нам ответ. Один из способов создать ложное впечатление об увеличении разрыва в уровне доходов — это указать, что многие люди, получающие высокие доходы, в последнее время выиграли, и многие люди с низкими доходами в последнее время проиграли. У всех людей чередуются годы плохие с годами хорошими. Конечно, люди, находящиеся в верхней части шкалы, за последнее время выиграли: большинство из них имело необычайно хорошие годы и, следовательно, они живут лучше, чем жили в прошлом году. Вероятно, они также живут сейчас лучше, чем будут жить в следующем году, когда положение вещей начнет приближаться к обычному.

Представим себе группу кочевников, которые хаотично бродят вверх и вниз по склону горы. Сделаем снимок этого поселения. Те кочевники, которые находятся у самой вершины в тот момент, когда был сделан снимок, скорее всего, пришли наверх в недавнем прошлом. Те, кто ближе к подножию, вероятно, недавно спустились вниз. Из этого нельзя сделать абсолютно никакого вывода о том, увеличивается ли с течением времени разрыв по высоте местоположения между кочевниками сверху и снизу или нет.

Здесь существует общий урок, который заключается в том, что было бы ошибочно судить об общем благосостоянии человека на основании его текущего благополучия. Утверждать, например, что пожилые люди находятся в худшем положении, чем остальные, — скажем, мы с вами, — так как имеют больше проблем со здоровьем, значит игнорировать тот факт, что всему свой черед: все мы когда-то были молоды и все мы однажды состаримся. Мы с женой оказываем некоторым из наших соседей услуги няни, приглядывающей за их ребенком, когда родителей нет дома. Бывает, когда наши друзья вечером уезжают загород, а мы развлекаем группу пятилетних детей. Наши друзья не считают, что им повезло больше, чем нам, потому что знают, что на следующей неделе этим будут заниматься уже они. Это исключает возможность общей политики трансфертных платежей от молодых старым. Если такая политика имеет место в течение всей вашей жизни, вы теряете, когда вы молоды, и приобретаете в старости, что не является чистой выгодой. Передача дохода от одного поколения другому возможна. Но внимательный наблюдатель заметит, что доход переходит от тех, кто молод сейчас, тем, кто сейчас уже стар, и что с учетом общего для всех нас жизненного цикла первая группа не начинает с несправедливого вклада, сделанного молодыми.

На самом деле, жизненный цикл у всех нас не одинаков из-за несчастных случаев и болезней, не позволяющих некоторым из нас дожить до старости. Это означает, что молодые действительно оказываются в менее привилегированном положении, чем пожилые. Молодые могут прожить жизнь полностью, а могут и не прожить, тогда как старые люди прожили ее наверняка. Трансферты от молодых старым только усиливают эту несправедливость[29].

Аналогичное наблюдение применимо и к существующему запрету на принудительный уход на пенсию. Фирмы, похоже, считают, что они могут повысить эффективность с помощью принудительного ухода на пенсию (если бы они так не считали, не было бы никакой необходимости в запрете подобной практики); если они правы, то существование запрета на принудительный уход на пенсию снижает средний доход за всю жизнь. (В конце концов, потери в эффективности должны на ком-то сказываться; вероятно, это означает снижение заработной платы для молодых людей.)[30] Запрет на принудительный уход на пенсию преподносится как благо для пожилых людей; но скорее он выгоден только тем, кто никогда не был молодым: — в таблоидах иногда печатают новости о 67-летних младенцах.


Валовый национальный продукт часто называют мерилом общего экономического благосостояния. Но у него есть ряд очевидных недостатков. Он учитывает стоимость всех товаров и услуг, произведенных в экономике, но не стоимость времени отдыха, проведенного на пляже.

Здесь также имеются некоторые другие, менее очевидные недостатки. Во-первых, он не учитывает стоимость всех товаров и услуг, произведенных в экономике. Многие товары и услуги производятся в домашнем хозяйстве. Неважно, моете ли вы посуду сами или нанимаете для этого горничную, чистой выгодой является шкаф, заполненный чистой посудой. Если вы платите за мытье посуды горничной, в ВНП это находит свое отражение, а если вы моете самостоятельно, то уже нет.

В менее эмансипированные времена эта идея иллюстрировалась в учебниках следующим образом: мужчина женится на своей экономке. Как экономка, она зарабатывает 25,000 долларов в год, начищая полы, моя посуду и занимаясь стиркой. Став женой, она зарабатывает 0 долларов в год, выполняя ту же самую работу. Несмотря на то что все осталось по-прежнему, ВНП, по-видимому, уменьшился на 25,000 долларов.

Этот момент особенно важен, когда мы сравниваем ВНП разных стран. В менее развитых странах, как правило, производство в секторе домашнего хозяйства более распространено, и, следовательно, имеется большее расхождение между отчетными показателями ВНП и действительным выпуском. Когда вы читаете, что ВНП в США более чем в 100 раз превышает ВНП в Мали, помните, что люди в Мали самостоятельно выращивают себе продукты питания и сами изготавливают себе одежду, и это не находит никакого отражения в счетах национального дохода. Они гораздо беднее нас, но не так бедны, как это пытается представить статистика.

Другим недостатком является то, что увеличение производства товаров и услуг может быть делом как хорошим, так и плохим. Строительный бум, при котором возводятся тысячи новых желанных домов, это хорошо; строительный бум, в ходе которого восстанавливаются тысячи старых домов, разрушенных ураганом, — бег на месте. ВНП одинаково учитывает и то, и другое. Говорят, что цифры не лгут, но лгуны манипулируют цифрами. Возможно, более серьезной проблемой является то, что честные люди обращаются с цифрами небрежно. Противоядием против этого является пристальное внимание именно к тому, что оценивается, и чем оно отличается от того, что вы действительно хотели бы по возможности оценить.

Индекс потребительских цен измеряет цену конкретной потребительской корзины товаров, а это не то же самое, что доход, необходимый для поддержания определенного уровня счастья. Уровень безработицы измеряет количество неработающих людей, а это не то же самое, что количество людей, которые несчастны. Ежегодные статистические данные по доходам населения показывают распределение текущих доходов, а это не то же самое, что распределение доходов на протяжении всей жизни. ВНП измеряет стоимость всех товаров и услуг, которые продаются на рынке, а это не то же самое, что стоимость всех товаров и услуг, которые производятся, или тех, которые желательны.

Некоторые из этих расхождений — простые задачи измерения, например, когда в ВНП не учитывается производство в секторе домашнего хозяйства. Другие — более тонкие, когда разрыв в доходах кажется преувеличенным, потому что те, кто имеет необычайно высокие или низкие текущие доходы, вряд ли смогут сохранить свое положение.

Опытные экономисты чувствительны к проблемам измерения и статистическим ошибкам. Благодаря своему чутью мы стараемся по возможности исправлять их.

Глава 14. Порочная политика: нужно ли нам еще больше неграмотных?

Самая большая страсть экономиста — не изменить мир, а понять его. И все же в сердце каждого человека сокрыто тайное желание сделать мир вокруг себя лучше. Поскребите экономиста — и вы найдете реформатора.

Для экономистов политика — это порок, но порок изощренный, и мы предаемся ему, подобно тому как мы наслаждаемся ванильным мороженым с шоколадом или беспорядочными связями, поддавшись соблазнительным и нездоровым усладам, одновременно питая презрение к другим людям, павшим жертвами того же соблазна. Мы горячо утверждаем, что политика не достойна нашего внимания, но все равно продолжаем уделять ей внимание.

Хотя экономисты почти всегда занимают различные позиции при обсуждении одного и того же вопроса, у нас есть определенные общие взгляды. Экономический образ мысли видит в стимулах, выгодах от торговли и соблюдении прав собственности силы добра. Он заключает в себе уверенность, что совершенные рынки обычно дают желаемые результаты, и стремление сделать результаты более желательными, сделав рынки более совершенными. Когда нам говорят, что мы должны субсидировать оборонные отрасли, чтобы иметь их у себя в случае войны, экономисты моментально преисполняются скепсисом. В обычных обстоятельствах предприниматели могут предвидеть вероятность войны так же точно, как и государственные чиновники. Если есть вероятность серьезной войны на суше в течение ближайших пяти лет, то существует вероятность того, что владеть заводом, способным производить танки, будет очень выгодно. Почему такая перспектива не создает достаточных стимулов для того, чтобы поддерживать работу такого завода?

Конечно, таких заводов будет меньше, если вероятность войны составляет один к трем, а не один к двум, но решение об этом также будет приниматься мудрым правительством. В этом случае имеет смысл вкладывать меньше средств для защиты от менее вероятного события.

Стимулы отсутствуют только в том случае, если инвесторы ожидают, что государство будет поступать так, как оно всегда поступало раньше, и введет контроль над ценами во время войны[31]. Если нас беспокоят вопросы нашей обороноспособности, то не из-за слишком незначительного вмешательства в рыночные отношения (в форме субсидий), а в из-за слишком большого вмешательства (в виде контроля). Лучшим рецептом обеспечения боеготовности может стать конституционная поправка, гарантирующая свободу от контроля над ценами[32].


Когда ученые мужи осуждают качество американского автомобилестроения, экономисты удивляются, чем вызвана вся эта суета. Кто-то же должен специализироваться на производстве автомобилей низкого качества?. Так почему бы и не американцы?

Рынки для автомобилей имеются в каждой точке спектра цена/качество. Нет ничего особенно похвального в успехе в верхней части спектра и ничего постыдного в нижней части. Я бы предпочел владеть уже созданной сетью магазинов Kmart, чем магазином высококачественной одежды с одной-единственной точкой продаж.

Качество необязательно должно коррелировать с прибылью. Производство качественного товара затратно. Некоторые потребители предпочитают платить больше за лучшую — и производимую с большими затратами — продукцию; другие предпочитают платить меньше за менее качественную — и дешево изготовленную — замену. И в этом нет ничего предосудительного.

Если американские автомобили на самом деле хуже по качеству чем японские, можно найти немало веских оснований для этого. Возможно, выгодно, когда каждый вид продукции сконцентрирован в одном месте, независимо от того, что где произведено, и что вследствие исторической случайности заводы, выпускающие автомобили более низкого качества, оказались заводами в Соединенных Штатах. Может быть, американцы конструируют некачественные автомобили, потому что высококвалифицированные американские работники наиболее продуктивно работают в других отраслях промышленности; и если бы американцы производили автомобили получше, в банковском секторе ситуация бы ухудшилась. Также возможно, что американские рабочие, будучи богаче своих японских коллег, вполне разумно не желают работать больше за ту же зарплату. В том, чтобы корректировать свои приоритеты, исходя из своих доходов, нет ничего необычного, бесчестного.

Распространенное возражение на эти соображения звучит так: вполне можно пожертвовать качеством в обмен на снижение издержек, но американские производители жертвуют качеством, не снижая его: для изготовления американского автомобиля класса «люкс» нужно столько же часов работы, как и для создания японского автомобиля с более совершенными эксплуатационными характеристиками. В ответ на это можно выдвинуть два возражения. Во-первых, рабочие человеко-часы — плохой критерий для оценки общих затрат. Если рабочий из Детройта производит за час меньше, чем рабочий из Токио, то причиной этого может быть тот факт, что Детройт разумно тратит меньше средств на обучение работников или на разработку методов для координации различных аспектов его деятельности. Во-вторых, измеренные рабочие человеко-часы — плохой критерий для оценки фактических рабочих человеко-часов. Если рабочий из Детройта каждый час прерывает работу на 15 минут, чтобы попить кофе, то на производство американского автомобиля тратится 45 минут, а не целый час, согласно предположениям наивной статистики[33].

Экономисты не участвуют в общих стенаниях, потому что признают выгоды от торговли. Один продукт сделан в Детройте, а другой — в Токио. Если у вас Ford Escort или Lexus, не важно, где сделана эта машина. Торговля отделяет наши потребительские стратегии от производственных. Мы можем производить дешевые автомобили и ездить на дорогих, если будем производить дешевые и получать прибыль.


Когда The David Brinkley Show посвящает час общим разглагольствованиям «проблеме» неграмотности, первый вопрос, который задает экономист, в чем проблема? Конечно, образование — хорошая штука, но это не означает, что у нас его слишком мало. Образование стоит дорого и становится все дороже, так как последовательно охватывает все менее восприимчивые к нему слои населения. Как раз самое время принять решение, что дополнительные ресурсы, выделяемые на программы обучения чтению, было бы лучше потратить на что-либо еще.

Можно подумать — или, по крайней мере, я бы так подумал, — что журналист, оплакивающий недостаточное количество чего-либо, должен был бы сказать, что он считает достаточным количеством. Ни один из гостей на программе господина Бринкли и ни один из ее завсегдатаев не посчитал это необходимым. Если бы они поведали нам, что понимают под нужным количеством образования, то могли бы пойти дальше, рассказав нам, что заставляет их подозревать, что у нас его слишком мало, а не слишком много. Экономист, возможно, захотел бы применить критерий эффективности: мы должны поощрять распространение образования, покуда дополнительные издержки не начнут превышать дополнительные выгоды. Журналист, возражающий против этого критерия, имеет на это право, но он не освобождается от обязанности предложить свои варианты. Если нашим критерием является эффективность, можно было бы ожидать, что рынки уже обеспечивают приблизительно необходимое количество грамотности. Взрослый человек, который учится читать, получает наибольшую выгоду благодаря более высокой заработной плате и чувству удовлетворения от способности учиться. Эти выгоды служат достаточным стимулом для того, чтобы участвовать в любой оправданной с точки зрения затрат программе самосовершенствования.

На этот аргумент легко можно было бы возразить несколькими способами. Часто говорят, что образованные граждане голосуют более разумно (хотя мне и не известны исследования, подтверждающие это), что выгодно не только им самим, но и их ближним. Или, может быть, неграмотные, в силу своей неграмотности, не осознают о возможностях, которые дает нам жизнь, и потому совершают выбор неразумно, что вполне можно было бы изменить с помощью хорошо продуманной программы обучения грамоте. Или, может быть, люди сознательно остаются неграмотными, поскольку социальные программы защищают их от негативных последствий.

Свои изыскания относительно существования проблемы грамотности господину Бринкли следовало бы начать с вопроса, имеются ли какие-либо доказательства, что эти или другие соображения существенно искажают естественную предрасположенность рынка к нахождению эффективного результата. Если это так, то это дело внерыночных средств. Сейчас вопрос стоит в целом: как узнать, когда эти средства зашли слишком далеко? Как измерить выгоды образования, как измерить издержки по ее обеспечению и как же определить, слишком много или слишком мало грамотности в настоящее время? Это центральный вопрос, и команда Бринкли уклонилась от его рассмотрения. Если эти ребята грамотные, то какой смысл в грамотности?

Отвечая на появляющиеся каждые четыре года статьи с требованиями предоставления бесплатного эфирного времени для кандидатов в президенты, экономисты признают, что два совершенно отдельных предложения обманчиво преподносятся как одно. Первое предложение: чтобы под политику выделялось больше эфирного времени, а под все остальное — меньше. Второе: телевизионные сети должны платить большие налоги.

Эфирное время может быть куплено за счет средств, полученных от подоходного налога или, скажем, от специального налога на морковь, или оно может быть конфисковано у телесетей. Если вместо очередного эпизода сериала «Женаты... с детьми» нам показывают выступление кандидата в президенты, то социальными издержками становится пропущенная серия «Женаты... с детьми». Эти издержки одинаковы независимо от того, несет ли их широкая общественность, едоки моркови или владельцы телевизионных сетей. Вопрос о том, что нам следует покупать на деньги налогоплательщиков, отличается от вопроса, кто должен платить налоги.

Сформулируем иначе. Предположим, мы согласны вынудить телесети обеспечить бесплатное эфирное время на 1 миллион долларов, обложив их налогом в 1 миллион долларов и используя полученные средства для покупки времени для трансляции политической рекламы. Теперь мы передумаем, предпочтя, в конце концов, смотреть фильм «Женаты... с детьми», либо потому, что нам стало известно, что кандидаты собираются запустить совершенно неинформативную политическую рекламу, либо потому, что мы узнали, что как раз на этой неделе будет транслироваться долгожданная серия, где Эл отвергает Пег ради домашней собачки. Причина, по которой мы предпочли политическую рекламу «Женатым... с детьми», изменилась, хотя причина, по которой мы захотели обложить телесети налогом в 1 миллион долларов, по-видимому, осталась. Почему же мы хотим, чтобы такое решение зависело от чего-то столь несущественного, как желание посмотреть какую-либо другую передачу?

Когда колумнисты пишут, что федеральному правительству, обладающему значительным объемом недвижимости после кризиса ссудосберегательных учреждений, следует продавать лишь небольшие ее куски для поддержания высокой цены, экономисты недоумевают. Высокие цены ведут к трансферту дохода от граждан к государству. Но в распоряжении государства всегда было достаточно механизмов для подобных трансфертов. Зачем вводить какой-то новый механизм, главным следствием которого оказывается простаивание ценных ресурсов? Экономисты способны предвидеть последствия стимулов. Когда новый законопроект создает дополнительные издержки для предприятий с числом работников свыше 24 человек, можно ожидать, что многие предприятия будут нанимать не более 24 работников. Мы уделяем большое внимание вопросам симметрии. Почему тот же самый закон о гражданских правах запрещает мне руководствоваться расовыми критериями при приеме сотрудников на работу, но позволяет мне применять расовые критерии, когда я сам выбираю работодателя? Если бы я отказался от предложения о работе, мне пришлось бы доказывать, что я не руководствовался дискриминационными мотивами? Мы любим проводить аналогии. Почему мне дозволено применять расовые критерии при выборе жены, а не при выборе секретаря?[34]

Экономисты неустанно подчеркивают важность исполнения контрактов. Именно от экономиста я услышал, что он скорее предпочтет жить в мире, где власть происходит от ствола пистолета, нежели там, где она исходит от мускулов рук. Можно согласиться с использованием оружия, но мы не можем согласиться с использованием своих кулаков.

Экономисты чувствительны к проблемам, которые возникают, если людям не удается получить вознаграждение за свой труд. Вы можете годами заниматься разработкой крупной технологической инновации, а затем увидеть, как спрос на вашу продукцию падает до нуля, когда конкурент немного улучшает ваше инженерное решение. При таких условиях вы, возможно, не готовы были бы потратить годы работы на это, и ваше инженерное решение или улучшение просто не появилось бы. По иронии судьбы выходом может стать либо субсидирование изобретателей, чтобы вы получали компенсацию за риск присвоения кем-то ваших идей, либо налогообложение изобретателей, чтобы у вас было меньше конкурентов.

Есть много способов лишиться вознаграждения, причитающегося вам за ваши усилия. Меня всегда интересовал рынок концовок кинофильмов. Зрители хотят видеть в финале две вещи: конец должен быть счастливым и непредсказуемым. Существует некая оптимальная частота печальных финалов, поддерживающая требуемый уровень напряжения. Однако рынок может оказаться не в состоянии обеспечить достаточное количество печальных финалов. Отдельно взятый режиссер, снимающий фильмы с печальным финалом, рискует понести краткосрочные потери из-за слухов, что фильм «не приносит удовлетворения». Конечно, что в долгосрочной перспективе это полезно, так как позволяет поддерживать у зрителей интерес к будущим фильмам. К сожалению, пользу из этого по большей части извлекают другие режиссеры, так как зрители помнят только то, что убийце иногда действительно удается догнать героиню фильма в подвале, но не помнят, что это происходит только в кинофильмах определенных режиссеров. В этих условиях ни один режиссер, вероятно, не захочет нести издержки, которые оборачиваются выгодой для его конкурентов.

Решение для режиссеров — показывать свои имена на экране так, чтобы их запомнили и чтобы зритель знал, что фильм снят кем-то непредсказуемым. Однако зрители в ответ на это могут в своих интересах закрыть глаза, когда на экране показывают имя режиссера.


У меня есть коллега, который утверждает, что для компании, занимающейся вывозом мусора, особенно дорогостоящим становится избавление от тех пенополистирольных шариков, которые часто используются в качестве упаковочного материала. В мире, где существуют мусороуборочные компании, это не стало бы социальной проблемой. Компания может взимать дополнительную плату за вывоз пенополистирольных шариков, а люди стали бы выбрасывать их только тогда, когда это стоило бы дополнительных затрат. (Они также потребовали бы от транспортных компаний, чтобы те использовали какие-то иные упаковочные материалы.) Но мой коллега утверждает, что это решение не сработает, так как пенополистирольные шарики легко можно спрятать в остальном мусоре, а следить за тем, чтобы вы не хитрили, для мусороуборочной компании слишком затратно. Поэтому он считает, что проблема существует и что лучшим решением может стать введение налога на пенополистирольные шарики.

Я не уверен, что он прав, по нескольким причинам. Во-первых, создается впечатление, что мусороуборочная компания может принудительно заставить быть честными, раз в год проверяя ваш мусор на предмет наличия в нем пенополистирольных шариков и взимая за нарушение штраф в размере 100,000 долларов. Такой контроль будет стоить дешево и позволит сократить число нарушений. Во-вторых, в соответствии с предложением моего коллеги, люди будут платить за вывоз мусора дважды: в первый раз — через налоги на шарики, и во второй раз — по счету за уборку мусора, в результате чего люди могут решить выбрасывать меньше мусора, чем следовало бы. Тем не менее это второе возражение может быть преодолено с помощью государственных субсидий уборщикам мусора, частично финансируемых, если угодно, налогом на шарики.

Мы с этим моим коллегой пришли к разным выводам по поводу пенополистирольных шариков так же, как и приходили к разным выводам по поводу любого другого предмета, обсуждавшегося с ним. Тем не менее у нас с ним много общего. Мы сходимся во мнении, что пенополистирольных шариков может быть слишком много или слишком мало и что ошибка в этом вопросе может дорого обойтись. Мы согласны с тем, что совершенный рынок мог бы обеспечить наилучший результат, и мы определяем, что является «наилучшим», используя критерий эффективности. Мы сходимся во мнении, что могут иметь место провалы рынка, если информация скрывается от одной из сторон или когда контракты не могут быть исполнены. Мы с моим коллегой никогда не голосовали за одного и того же кандидата, но я уверен, что в самых важных вопросах мои взгляды ближе к его взглядам, чем ко взглядам тех 99% людей, которые всегда голосуют, как я.

Мы оба подходим к миру с позиций экономистов и, как экономисты, смирились, а иногда даже и наслаждаемся той слабостью характера, из-за которой мы отвлекаемся от чистой науки и начинаем заниматься анализом экономической политики. Экономист, который поддался соблазну анализа экономической политики, может стать жертвой еще более соблазнительного и опасного порока разработки политических рекомендаций. Каждый день за обедом мы с моими коллегами конструируем лучший мир. У нас подобралась беспощадная команда, и большинство наших идей полностью оказываются дискредитированными уже перед десертом, если его вообще подают. Выживают немногие. В следующей главе я поделюсь некоторыми из этих скромных предложений.

Глава 15. Некоторые скромные предложения: конец двухпартийной системы

Проезжая по северо-западной части Вашингтона, округ Колумбия, я обратил внимание на роскошь, столь бросающуюся в глаза в этой части города. Мой друг Джим Кан, сидя на пассажирском сиденье, удивлялся, как такое огромное богатство может скопиться в городе, славящемся тем, что не производит почти ничего стоящего. Я поспешил с очевидным циничным ответом: в моральном отношении большая часть этого богатства украдена, частично — за счет прямого налогообложения, а в значительной степени — посредством политических «пожертвований» и «взносов», вымогаемых на оказание услуг по «защите». Но Джим оказался проворнее меня и заметил, что, в соответствии с экономической теорией, мое объяснение было недостаточно циничным. При наличии конкуренции между партиями все средства, добытые нечестным путем, должны использоваться для покупки голосов. Если у власти находятся республиканцы, прикарманивающие по 100 миллиардов долларов в год, то демократы могут предложить избирателям ту же политику, что и республиканцы, но потратив один миллиард в год на своих ключевых сторонников. Бесспорно, такая стратегия позволила бы им купить следующие выборы, присвоив себе 99 миллиардов долларов. Но в ответ на это республиканцы готовы будут отказаться от 2 миллиардов долларов в пользу своих ключевых сторонников и согласиться на 98 миллиардов долларов для себя. Наш опыт работы с конкурентными рынками свидетельствует о том, что это снижение ставок не закончится до тех пор, пока чрезмерная прибыль не исчезнет.

Если в отрасли доминируют две высокоприбыльные компании, то, в соответствии с теорией, отсутствие войны свидетельствует о возможном сговоре. В случае с республиканцами и демократами необходимый сговор может наблюдать каждый. Это называется двухпартийной системой.

Когда законодатели от республиканцев и демократов встречаются для «выработки компромисса», они участвуют в деятельности, за которую любого из их коллег, работающих в частном секторе, можно было бы посадить в тюрьму. Мы не позволяем президентам United и American Airlines вырабатывать компромисс по стоимости авиабилетов. Почему же мы должны позволять лидерам большинства и меньшинства в Конгрессе вырабатывать компромиссы в отношении налоговой политики?

Адам Смит отмечал, что «представители одного и того же вида торговли или ремесла редко собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился заговором против публики или каким-либо соглашением о повышении цен». Эта истина лежит в основе антимонопольного законодательства, которое призвано предотвращать попытки таких заговоров и махинаций. Когда президент United сталкивается на пикнике с президентом American, то по закону ему запрещено произносить «я не стану снижать цены на направлении Чикаго—Лос-Анджелес, если вы не станете снижать цены на направлении Нью-Йорк—Денвер». И все же мы позволяем лидерам республиканцев обращаться к демократам с предложениями, вроде: «Я поддержу программы жилищного строительства для ваших городских избирателей, если вы поддержите сельскохозяйственные программы для фермеров моего округа».

Когда люди становятся богатыми, руководя авиакомпаниями, я могу предположить, что они обладают редкостным талантом оказывать качественные авиауслуги. Когда люди становятся богатыми благодаря своей принадлежности к политическому истеблишменту, я не склонен считать, что они обладают редкостным талантом представлять качественные правительства. Экономическая наука предлагает альтернативное объяснение: отсутствие антимонопольного законодательства в политике.

Предлагаю, чтобы на все политические компромиссы — впрочем, как и на все дискуссии между кандидатами, государственными служащими или должностными лицами конкурирующих партий — в полной мере распространялись те же положения Антимонопольных актов Клейтона и Шермана, которые регулируют деятельность частного бизнеса в Америке. Полагаю, что политическое антимонопольное законодательство наделит избирателей теми же преимуществами, какими экономическое антимонопольное законодательство наделяет потребителей. Как только богатство на северо-западе Вашингтона растает в результате политических ценовых войн, политикам, возможно, придется конкурировать, предлагая более эффективное управление.

Перед свадьбой вы заключаете помолвку. Руководствуясь обещанием в вечной любви, данным вашей невестой, вы отвергаете других поклонниц, а она в конечном итоге не приходит к алтарю. Закон позволяет обратиться в суд с иском о нарушении обещания.

Вы голосуете на президентских выборах. Руководствуясь заявлением кандидата «Читайте по губам: никаких новых налогов», вы упускаете возможность проголосовать за других кандидатов. В результате ваш кандидат побеждает и одобряет одно из самых значительных повышений налогов в истории. Что можно сделать с тем, кто не сдержал обещания?

Можно, конечно, пообещать никогда впредь не отдавать свой голос за этого кандидата. Как можно пообещать никогда не воссоединяться со своей бывшей невестой? Почему обманутые избиратели не могут обратиться в суд с коллективным иском против кандидата, который их предал?

Наш опыт работы за пределами области политики показывает, что кандидаты могут поддерживать идею введения действенных гарантий исполнения обещаний. Способность давать юридически обязывающие обещания чаще являются возможностью, нежели бременем. Потому что если вы можете сделать юридически обязывающее обещание погасить свои кредиты, то вы можете получить ипотеку на дом. Если суд откажется заставлять вас исполнять обещание, вы не сможете получить ипотеку.

Экономисты знают, что есть много случаев, когда правительства могли бы выиграть, если бы их обещания были обязательными к исполнению. Теория и данные наблюдений говорят о том, что если ожидания относительно инфляции не оправдываются, совокупный объем производства может упасть. Правительство, которое может убедительно пообещать не следовать инфляционной политике, может избежать даже возникновения ожиданий, которые обходятся очень дорого.

То, что верно в частных делах и в государственном управлении, также верно и в политике. Кандидат, чье заявление о том, что он не станет вводить новых налогов, встречено со скепсисом, не получит голосов; кандидат, который берет на себя личную ответственность за свое обещание не вводить новые налоги, получит большой кредит доверия.

Мой коллега Алан Стокман предлагает разрешить кандидатам делать имеющие юридическую силу обещания. Было бы неправильно привлекать политиков к суду за каждое обещание, которое они дают в ходе избирательной кампании в ответ на неожиданные вопросы, так что лучше ограничить этот замысел теми обещаниями, которые кандидат сам называет обязательными к исполнению.

Можно возразить, что обязывать кандидатов следовать той политике, которая может оказаться неразумной в непредвиденных обстоятельствах, не самая лучшая идея. Я отвечаю, что мы уже делаем это. Действительно, бывают непредвиденные обстоятельства, когда свобода слова, право на рассмотрение дела судом присяжных или разделение властей оказываются неразумными, но мы готовы признать эту возможность в обмен на гарантии определенных свобод. Разрешение политикам давать реальные обязательства будет способствовать проведению общественной дискуссии относительно того, какие дополнительные гарантии являются достаточно важными, чтобы обосновать отказ от гибкости.

Обязательное к исполнению обещание политика могло бы быть чем-то вроде временной конституционной поправки, действующей на период полномочий политика. Это обещание было бы обязательным только для самого кандидата: например, в ситуации, когда президент, обещавший наложить вето на любое повышение налогов, исполнил свое обещание, но вето это могло бы быть преодолено. В результате ограничения в отношении возможной политики стали бы гораздо менее строгими, чем положения Конституции Соединенных Штатов, многие из которых, похоже, в целом рассматриваются как желательные.

Рассмотрим этот вопрос более подробно. Если президент нарушил обещание наложить вето на любое повышение налогов, проигнорируем ли мы его отказ и будем настаивать на изначальном обещании, считая каждый новый законопроект, касающийся введения налогов, автоматически заблокированным? Или мы позволим ему нарушить данное обещание, а затем призовем его к ответственности посредством судебного иска или процедуры импичмента? Нужно ли вводить положение об освобождении от ответственности, в соответствии с которым должностное лицо, убедившись в том, что оно совершило нарушение, может избежать ответственности, подав в отставку?

Я поддерживаю предложение Стокмана в любом из этих вариантов. Раздел 10 статьи 1 Конституции США защищает право граждан вступать в договорные отношения, обеспеченные правовой санкцией. Почему же политикам, в отличие от всех остальных американских граждан, должно быть отказано в этом фундаментальном праве?


Постоянный американский кошмар: преступника, обвиняемого в совершении ужасного убийства, в ожидании предстоящего суда отпускают под залог на свободу. О судье, подписавшем ордер об освобождении, нелестно отзываются в прессе, а иногда и в кабинках для голосования. Политики осуждают мягкость системы правосудия и требуют подходить с более строгими стандартами к вопросам освобождения под залог.

Здесь есть две отдельные проблемы. Первая заключается в том, чтобы решить, какую позицию занимаем мы в вопросе баланса между общественной безопасностью и правами обвиняемого. Насколько мы должны быть уверены в заключенном, чтобы быть готовыми освободить его до начала судебного разбирательства? Разумные люди будут иметь разные мнения по этому вопросу. Обычно в нашей системе столь сложные вопросы баланса рассматриваются Законодательным собранием.

Вторая проблема заключается в том, чтобы, когда Законодательное собрание достигнет согласия относительно стандарта, побудить судей соблюдать его. Мы можем назначить надзорные органы, но они, скорее всего, будут обладать куда меньшей информацией о характере различных обвиняемых, чем сами судьи. Поэтому они никогда не смогут быть уверенными в том, что судья действительно использует всю имеющуюся информацию и делает все от него зависящее.

Экономическая теория подсказывает, что, когда мы не можем контролировать человека, принимающего решения, мы должны хотя бы попытаться предложить ему правильные стимулы. Судьи будут иметь правильные стимулы, когда осознают свою личную ответственность за уголовное преступление, совершенное обвиняемым, которого они выпустили под залог.

Личная ответственность, по крайней мере, задает правильные стимулы в одном направлении: судьям бы не захотелось освобождать тех обвиняемых, которых они считают наиболее опасными. К сожалению, им бы не захотелось освобождать вообще никого из обвиняемых. Поэтому я предлагаю еще и противоположный стимул в виде поощрения судей деньгами за каждого выпущенного обвиняемого.

Станут ли судьи выпускать на свободу больше (или меньше) обвиняемых, чем выпускают сегодня, будет зависеть от размера поощрения, которое может быть скорректировано с учетом пожеланий законодательной власти. Преимущество моего предложения заключается не только во влиянии на количество обвиняемых, выпускаемых под залог, но и в его влиянии на то, каких обвиняемых отпускают под залог. Независимо от того, выступаем ли мы за освобождение 1% или 99%, мы согласны с тем, что эти 1% или 99% не должны выбираться случайно. Мы хотим, чтобы судьи сосредоточили все свое внимание на потенциальных издержках своих решений, а личная ответственность способствует большей концентрации. Я не призываю проявлять большую строгость или большую снисходительность. Я призываю лишь к тому, чтобы мы признали суть этого компромисса. Второе преимущество моего предложения заключается в том, что оно будет способствовать прозрачности. В ходе дебатов о введении денежного поощрения д ля судей законодатели будут вынуждены занять четкую позицию по основному вопросу, касающемуся безопасности для общества и прав обвиняемого. Вместо того чтобы скрывать свою точку зрения в сложном и внутренне противоречивом законодательстве, им придется вспомнить об избирателях и начать отстаивать определенную позицию, чтобы избиратели затем могли либо принять ее, либо отвергнуть.

Можно возразить, что нам не следует упрощать сложный вопрос, требуя, чтобы законодатели ограничились определенным числом. Я отвечаю, что они уже ограничиваются определенным числом. В существующих сегодня законах уже выбрано определенное значение на шкале между строгостью и мягкостью. Нам просто не говорят, какое именно. Почему сложность вопроса должна служить оправданием для застенчивого умалчивания об уже сделанном выборе?

Мое предложение сделало бы судей более прилежными, а законодателей — более открытыми. Таковы два преимущества моего предложения. Я не вижу в нем никаких серьезных недостатков и потому выступаю за его скорейшее принятие.

Вы покупаете видеозапись — сомнительную, но совершенно законную. Шесть месяцев спустя вступает в силу закон, запрещающий покупку таких видеозаписей. Рьяный прокурор пытается привлечь вас к суду.

В Конституции нет четкого ведения таких процедур. У вас есть фундаментальное право знать о последствиях своих действий в момент их совершения. Поэтому Статьей I вам гарантируется абсолютный иммунитет от преследования постфактум. Любой суд немедленно прекратит дело прокурора.

Вы приобретаете активы, производящие поток дивидендов, которые облагаются налогом в 25%. Через шесть месяцев после этого новый закон повышает ставки налога до 35%. Рьяный чиновник налоговой службы пытается взыскать с вас не уплаченный до конца налог.

Вы обращаетесь в суд по налоговым делам, утверждая, что у вас есть фундаментальное право знать о последствиях своих действий в момент их совершения. Ведь вы купили свой актив, обоснованно ожидая, что дивиденды будут облагаться налогом по ставке 25%, и это все, что вам нужно будет заплатить. Судья сочтет ваши аргументы абсурдными и наложит арест на вашу заработную плату.

Мне бы хотелось понять, в чем разница в этих двух случаях. Могут сказать, что вы приобретали активы, полностью сознавая, что налоговое законодательство время от времени меняется. С другой стороны, вы покупали видеозапись с полным осознанием того, что уголовные законы иногда изменяются. Так что я не уверен, что здесь есть сколько-нибудь значимая разница.

Более тонкое различие состоит в том, что неожиданное увеличение налога производится для пополнения казны, в то время как уголовное преследование постфактум не служит вообще никакой цели.

Новый закон способен удержать от будущих покупок видеозаписей, обещая наказать тех, кто не соблюдает его, в будущем. Сила сдерживания не зависит от того, наказываем ли мы тех, кто не соблюдал его в прошлом.

Но судебное преследование постфактум действительно служит цели предотвратить поведение, которое может стать предметом уголовного законодательства в ближайшем будущем, и, предположительно, государство действительно заинтересовано в сдерживании такого поведения. Те, кто будет принимать закон против определенных видов видеозаписей, предположительно, будут рады увидеть падение объема их продаж еще до принятия самого закона.

Я спросил своего друга, профессора права, может ли он сформулировать тот глубокий философский принцип, который запрещает судебное преследование постфактум, но позволяет налоговым ставкам расти. Он сказал мне, что мой вопрос основывается на ложном допущении: «Вы хотите знать, есть ли разница с точки зрения теории права, но теории права не существует». Он посоветовал мне не тратить попусту время на поиски непротиворечивости в законодательстве.

Как всегда бывает в случае общения с юристами, я проигнорировал его совет. Глубоко в душе я признаю, что предписания Конституции мудры и что в налоговом законодательстве должна присутствовать гибкость. Но я предлагаю всерьез задуматься об источнике этого интуитивного ощущения и задаться вопросом о том, действительно ли это оправдано. Какое бы обоснование мы ни нашли, скорее всего, оно будет иметь значительные последствия для политики. Если мы не найдем ни одного, значит, политические последствия будут еще более значительными.

Иногда мне попадаются статьи, в которых говорится, что система правосудия передает преступников пострадавшим для наказания. Подозреваю, что такая система была бы довольно мягкой. Жертвы часто понимают, что потерянного они уже не вернут, и чувствуют некоторую неловкость от возмездия ради самого возмездия. Их неловкость может быть настолько большой, что преступник не получит даже того наказания, которое не является возмездием в чистом виде: преступника же приговорить к исправительным работам с удержанием заработной платы.

Если это так, то никакого эффекта сдерживания наблюдаться не будет, а преступность вырастет. Но здесь есть рыночное решение. Уверен, что если бы здесь работали рынки, люди стали бы продавать свои права на наказание фирмам с репутацией безжалостных и во всеуслышание говорить о том, что это они сделали. Контракт с фирмой можно было бы сделать нерасторжимым, так чтобы преступники осознавали, что у них нет шансов быть помилованными их жертвой.

Одним из преимуществ такой схемы было бы то, что фирмы, занимающиеся наказанием, имели бы все основания позаботиться о том, чтобы заключенные работали как можно более продуктивно — в конце концов, фирма сама получает то, что производится заключенными. Существующая же система заставляет инвестиционных банкиров работать в тюремной прачечной.

У меня нет уверенности, что эта система правосудия будет лучше нынешней, хотя в силу своей прорыночной позиции отношусь к этой идее с одобрением. Я абсолютно уверен, что если мы принимаем более общее предложение, позволяющее жертвам вершить правосудие, то мы должны также разрешить возможность продажи и покупки прав на исполнение наказания.

Когда Джонатан Свифт отстаивал использование детей в качестве источника продовольствия, он назвал свой памфлет «Скромное предложение» и не рассчитывал, что это будет воспринято всерьез. Хотя предложения, выдвинутые в этой главе, могут показаться столь же нетривиальными, как и свифтовские, я надеюсь, что они будут восприняты всерьез. Расширение конкуренции, обеспечение исполнения контрактов, соответствующие стимулы, внимание к последствиям и рыночные силы в целом служат нам хорошую службу, и я считаю, что нам необходимо постоянно искать новые возможности их применения.

В экономической теории нет ничего такого, что позволяло бы сказать, что существующие политические институты хотя бы минимально близки к оптимальным. Если лучшее политическое предложение выглядит странным, это может объясняться только тем, что мы не привыкли видеть лучшее политическое предложение в действии.

Каждое из этих предложений имеет серьезные недостатки. Но это не повод от них отказываться. Необходим определенный стандарт, позволяющий сравнивать их недостатки с недостатками статус-кво. Для начала нужно провести серьезный анализ. Но в конечном итоге ничто не может собой заменить смелый эксперимент.

Часть IV. Как работают рынки

Глава 16. Почему попкорн в кинотеатрах стоит дороже и почему неверен очевидный ответ

Вам платят, чтобы вы думали о таких вещах?» Мой попутчик в самолете постарался задать вопрос не напрямую, но, несмотря на все его усилия, выражение его лица говорило само за себя. Ему явно хотелось спросить: «Вы на самом деле единственный человек в Америке, который не знает ответа на этот вопрос? Или все экономисты такие дремучие?»

Я лениво размышлял об одной из часто возникающих проблем современной экономической науки, той, что занимала великие умы и способствовала созданию'великих карьер. Мой сосед проявил ненавязчивое любопытство к уравнениям и диаграммам, которые я строчил. У меня было чувство, что лучше было бы пробормотать в ответ что-нибудь о магнитодинамике Солнечной системы, но вместо этого я избрал путь истины. Я бился над загадкой, почему попкорн в кинотеатрах стоит так дорого.

На самом деле, я не уверен, что попкорн в кинотеатре стоит так уж дорого. Мне кажется, что когда ведерко попкорна продается примерно за 3 доллара, владелец кинотеатра зарабатывает на этом, получая значительно больше, чем он потратил. Возможно, я ошибаюсь, говоря об этом: может существовать масса скрытых затрат в работе таких торговых точек, которые не столь очевидны для случайного кинозрителя. Тем не менее нет никакой очевидной причины, почему цена попкорна в кинотеатре должна быть значительно выше, чем в продуктовом магазине, где точно такую же порцию попкорна можно купить за треть цены. Так что, похоже, стоит предположить, что наценки в кинотеатре действительно огромны, и искать этому объяснение.

Конечно же, у моего попутчика объяснение было уже наготове. Попкорн дорог, потому что, как только вы переступаете порог кинотеатра, его владелец становится монополистом. Если бы в городе существовал всего один продуктовый магазин и он был единственным местом, где можно было бы купить попкорн, то ведерко попкорна в нем стоило бы 3 доллара. Когда же вы попадаете в кинотеатр, то расположенная в нем торговая точка точно так же может считаться единственным продуктовым магазином в городе.

Мой сосед так пытался сказать мне, что совершенно необязательно обладать какими-то познаниями в экономике, чтобы понять логику этой простой истории. Я же хотел сказать ему, что для понимания логики экономика вообще не нужна. Все дело в том, что в этой истории нет никакого смысла.

Как только вы переступаете порог кинотеатра, владелец получает монополию на многие вещи. Например, он единственный поставщик туалетов. Почему же он не взимает монопольную цену за пользование туалетом? Почему нет монопольной цены на право пройти из кассы в вестибюль, потом за переход из вестибюля в холл, затем за проход через двойные двери, чтобы можно было увидеть экран, а потом еще, чтобы занять место в зале? Ответом, конечно, является то, что плата за пользование туалетом сделает кинотеатр менее привлекательным для зрителей. Для поддержания своей клиентуры владелец вынужден будет снизить цену на входные билеты. То, что получит в качестве платы за пользование туалетом, отразится на выручке с продажи билетов, которая неизбежно снизится.

С попкорном — та же ситуация, что и с туалетом. Когда я иду в кино и покупаю ведерко попкорна, мне совершенно безразлично, заплатить 1 доллар за попкорн и 7 долларов за билет или заплатить за попкорн 3 доллара, а за билет — 5 долларов. К концу вечера владелец в любом случае получает от меня 8 долларов.

Такой расчет делает стоимость попкорна вопросом безразличия. Но здесь не учитывается одна вещь, которая свидетельствует о дешевизне попкорна и дороговизне билетов: если попкорн стоит дешево, то вместо одного ведерка я могу купить два. Для владельца это хорошо, потому что, если я готов заплатить 8 долларов за фильм и ведерко попкорна, возможно, я буду готов заплатить и 10 долларов за фильм и два ведерка попкорна. Владелец может получить дополнительные 2 доллара, повысив стоимость билета.

Нужно ли еще раз объяснять? Чем дешевле попкорн, тем больше я его ем. Чем больше я ем попкорна, тем больше мне нравится ходить в кино. Чем больше мне нравится ходить в кино, тем больше я готов заплатить за проведенный там вечер (учитывая стоимость билета плюс попкорн). Чем больше я готов заплатить за вечер в кинотеатре, тем больше денег получает владелец кинотеатра.

Продолжая рассуждать в этом ключе, нетрудно понять, что лучшей стратегией для владельца будет продажа попкорна по себестоимости, не получая никакой прибыли с торговой точки. В результате я покупаю больше попкорна, что сделает меня счастливым и готовым платить очень высокую цену за билеты в кассе.

Что возвращает меня к моему вопросу: почему попкорн в кинотеатре стоит так дорого?

Конечно, возможный ответ заключается в том, что владелец недостаточно знаком с экономикой, чтобы понять, что его ценовая стратегия не слишком хороша. Но, скорее всего, владельцы кинотеатров лучше экономистов знают о том, как работать прибыльно. Таким образом правильный вопрос звучит так: что же такое известно владельцу кинотеатра, чего не учитывает мой анализ?

Думаю, что ему хорошо известно, что одни зрители любят попкорн больше других. Дешевый попкорн привлекает любителей попкорна, заставляя их выкладывать кругленькую сумму за вход в кинотеатр. Но, чтобы воспользоваться этой готовностью платить, владелец должен повысить цены на билеты настолько, что это отпугнет всех тех, кто приходит в кинотеатр исключительно с целью посмотреть кино. И если среди них немного любителей попкорна, то стратегия продажи дешевого попкорна может обернуться неприятными последствиями.

Это полностью противоречило идее моего попутчика и означало, что дорогой попкорн нужен не для того, чтобы получить побольше денег от клиентов. Этой цели проще было бы достичь с помощью низких цен на попкорн и дорогих билетов в кино. А дорогой попкорн нужен для того, чтобы получить другие деньги от других клиентов. Любители попкорна, которые приходят в кино поразвлечься, платят больше за дополнительное удовольствие

На самом деле дорогим попкорн имеет смысл делать только в том случае, если любители попкорна действительно готовы платить больше, чем платят другие за свои вечера в кинотеатре. Если бы это было не так, и все, кто равнодушен к попкорну, были бы поголовно синефилами, готовыми платить 15 долларов за билет, то владелец мог бы просто снизить цены на попкорн и поднять цены на билеты. Тогда у каждого зрителя был бы стимул платить за дорогие билеты — в одних случаях, чтобы посмотреть фильм, а в других — чтобы получить доступ к попкорну. На самом деле было бы даже лучше продавать попкорн ниже себестоимости. Чтобы привлечь синефилов, цена входного билета должна быть 15 долларов; при такой цене любителям попкорна нужен особый стимул для того, чтобы прийти в кинотеатр. Цель владельца — не устанавливать одинаково высокие цены, но сделать так, чтобы цены отвечали интересам клиента. Когда вы идете покупать автомобиль, продавец, скорее всего, спросит вас: «Сколько вы хотите заплатить?» (Лично я всегда отвечаю: «Ни цента!»). То, что он на самом деле хочет знать, звучит по-другому: «Какова наиболее высокая цена, которую вы готовы заплатить?» или на жаргоне экономистов: «Какова ваша резервированная цена?» Если бы он мог получить честный ответ на этот вопрос, то он бы подбирал, назначал каждому клиенту соответствующую цену клиента. На практике он старается оценить вашу резервированную цену, вовлекая вас в разговор о других автомобилях, на которые вы смотрите, о том, чем вы занимаетесь и сколько человек у вас в семье. А затем делает все, что в его силах.

В раю для продавцов каждый клиент перед покупкой будет без утайки называть резервированную цену, ни копейкой меньше. Но в нашем мире, где мы обретаемся, продавцы придумали механизмы, чтобы заполучить в среднем чуть побольше с тех, кто готов заплатить немного больше, и в среднем чуть поменьше с тех, кто может вообще уйти без покупки.

Недавно я купил себе новую машину, и мне предложили добавить декоративный задний спойлер по цене, которая, на мой взгляд, была гораздо выше себестоимости. Если бы все брали такие спойлеры, то вопроса бы не возникло. Неважно, заплатите ли вы 20,000 долларов за автомобиль и 3,000 долларов за спойлер или же 22,000 долларов — за автомобиль и 1,000 долларов — за спойлер. Но если производитель считает, что люди, которым нравится спойлер, готовы заплатить 23,000 долларов за автомобиль, стоимость которого большинством людей оценивается не выше 20,000 долларов, то ценовая стратегия начинает становиться осмысленной.

Пристрастия и вкусы изменяются с течением времени и, возможно, в один прекрасный день случится так, что людям с низким доходом будет нравиться спойлер, а людям с высокими доходами — нет. Если такой день наступит, мы увидим эти самые спойлеры, продающиеся по отрицательной цене: 20,000 долларов за автомобиль без спойлера и 18,000 долларов за автомобиль со спойлером. Так же как и попкорн в кинотеатре, это спойлер помогает продавцу приблизить клиента к соответствующей цене.

Кинотеатры продают не фильмы и не попкорн, а сами вечера в кинотеатрах, которые, по выбору клиента, могут включать в себя и то, и другое. Как и любой продавец, владелец кинотеатра стремится получить самую высокую цену с тех, кто больше других готов заплатить ее. Дешевые билеты и дорогой попкорн — фактически, взимание более высокой платы с тех, кто ест много попкорна. Это работает, но только потому, что те, кто готов платить высокую цену, и те, кто ест много попкорна, по сути, — одни и те же люди. Если бы любители попкорна в основном относились бы к группам с низким доходом, которые нуждаются в специальных стимулах для того, чтобы отправиться в кинотеатр, то попкорн был бы бесплатным, а вы могли бы получить скидку в кассе за согласие съесть, по крайней мере, ведерко попкорна.

Если вы приобретаете себе фотоаппарат Polaroid или билет в Диснейленд, то все ваши расходы еще впереди. Чтобы извлечь какую-либо пользу из своей покупки, вам также необходимо прикупить пленку Polaroid или билеты на аттракционы в Диснейленде[35]. Если бы все клиенты были одинаковы, продавец продавал бы пленку или билеты на аттракционы по себестоимости, чтобы максимизировать стоимость фотоаппарата или прохода в парк развлечений. Единственная причина того, почему пленка Polaroid стоит дорого, заключается в том, что одни люди готовы платить больше за возможность сфотографироваться, чем другие. Дорогая пленка вытягивает больше из тех, кто любит фотографировать, а Polaroid разумно полагает, что те, кто любит фотографировать, готовы платить больше всего.


Зачем супермаркеты печатают в газете купоны на скидку? Без сомнения, мой попутчик в самолете мог бы объяснить мне все одной фразой, чтобы привлечь клиентов перспективой покупки дешевого товара. Но почему купон на скидку в 50 центов с бутылки моющего средства будет более эффективной приманкой, чем объявление, что цены на моющие средства снижены на 50 центов? «Очевидное» объяснение является неверным.

Купоны на скидку нужны не для привлечения покупателей вообще, а для привлечения определенной категории покупателей, а именно — тех, кто совершил бы покупку в каком-то другом месте, если бы цена на товар не была снижена. Механизм этого срабатывает только тогда, когда скидки попадают в правильные руки, и те, кто вырезает купоны, как правило, должны быть более чувствительны к цене. Большинство экономистов считают, что связь устанавливается в силу того факта, что одни люди имеют больше свободного времени, чем другие. Вырезанием купонов на скидку из газет наверняка занимаются те, у кого много свободного времени, и, скорее всего, именно они будут ходить по магазинам в поисках товаров со скидкой. Корреляция несовершенна, но она, вероятно, означает, что средний обладатель вырезанного купона на скидку, скорее всего, похож на человека, не занимающегося обычно вырезанием купонов и готового уйти из магазина, если цена его не устраивает.


Следует подчеркнуть, что если каждый будет вырезать купоны, это окажется бессмысленным. Купоны имеют смысл только в качестве средства, позволяющего получить больше с тех, кто готов платить больше.

Иногда легко идентифицируемая группа, такая, к примеру, как студенты или пожилые, особенно восприимчива к цене. В таких случаях продавцы предоставляют скидки этим группам напрямую. Было замечено, что скидки для пожилых граждан — странный обычай в стране, где пожилые, несмотря на стереотипы, в среднем достаточно хорошо обеспечены. Здесь важно помнить, что чувствительность к цене не является функцией только лишь дохода. Большинство пожилых людей — пенсионеры, и у них есть время, чтобы искать товары со скидками. Их сыновья и дочери, хотя и гораздо менее материально обеспеченные, часто ограничены во времени и готовы платить более высокую цену, чтобы избежать трудоемкого поиска.


Покупая книгу, какой вариант вы предпочтете — в твердом переплете или в мягкой обложке? Вероятно, вам было бы интересно узнать, что затраты на производство двух видов переплетов почти одинаковы. Назначая цену на книгу в твердом переплете на несколько долларов больше, издатель на самом деле назначает различные цены для различных классов потребителей.

Как и во всех этих примерах, схема работает только в том случае, если те, кто выбирает книгу в мягкой обложке, изначально не были готовы потратить на эту книгу большую сумму. Возможно, все дело в том, что настоящие книголюбы оказывают предпочтение твердому переплету, так как рассчитывают пользоваться своими книгами длительное время.


Я знаком с экономистами, сделавшими своим хобби сбор примеров ценовой дискриминации. (Ценовая дискриминация — это экономический жаргон, обозначающий продажу одного и того же товара по различным ценам). Авиакомпании устанавливают различные цены в зависимости от того, остаетесь ли вы на субботу, отели устанавливают различные цены в зависимости от того, забронировали ли вы номер заранее, агентства по прокату автомобилей устанавливают различные цены в зависимости от того, являетесь ли вы участником скидочной программы для постоянных клиентов, врачи устанавливают различные цены в зависимости от вашего дохода и статуса страховки, а университеты устанавливают различные цены в зависимости от ваших оценок и доходов вашей семьи. Любые скидки, на которые претендуют только некоторые покупатели (например, торговые купоны или бесплатная доставка на дом), могут быть формой ценовой дискриминации, как и политика «десять центов — за штуку, три — за четвертак». Продажа этилированного бензина по более низкой цене, чем за неэтилированный, невзирая на сопоставимые издержки производства, бесплатный кофе в неограниченном количестве — все это означает, что некоторые люди платят за одну чашечку больше, чем другие, и две цены в салат-баре — в зависимости от того, заказываете ли вы полноценный обед или только салат. Короче говоря, кажется, что ценовая дискриминация распространена повсеместно.

И все же есть веские теоретические основания считать, что ценовая дискриминация должна встречаться относительно редко, и в этом-то и состоит головоломка. Чтобы увидеть проблему, вернемся к кино.

Я утверждал, что цена за порцию попкорна в 3 доллара имеет смысл только как форма ценовой дискриминации. Любители попкорна получают больше удовольствия в кинотеатре, и поэтому их просят платить больше. Но если это так, то почему бы любителям попкорна просто не стать постоянными посетителями другого театра?

Вероятно, что у моего попутчика в самолете не возникло бы никаких проблем и с этим вопросом: он мог бы сказать мне, что делать покупки в другом магазине не вариант, потому что ситуация одинакова во всем городе. Но невероятно трудно понять, как может сохраняться такой результат. В соответствии с моделью моего попутчика, каждый кинотеатр получает огромную прибыль от продажи попкорна. Киноеатр, в котором ведерко попкорна продается за 2,5 доллара вместо 3, может привлечь практически всех больших любителей попкорна и в большинстве случаев заработает больше благодаря росту объема продаж, чем потеряет от снижения цен. Другие кинотеатры, продажи попкорна в которых упадут, вынуждены будут снижать цены. Почему мы не видим здесь ценовых войн?

Даже если по какой-то причине существующие кинотеатры были бы недостаточно конкурентны, чтобы снижать цены, соблазна высокой прибыли от продажи попкорна должно быть достаточно, чтобы стимулировать строительство новых кинотеатров. Новым игроки предлагали бы скидки, и начались бы ценовые войны.

Так что историю ценовой дискриминации нужно дополнить. Ценовая дискриминация может работать только тогда, когда продавец обладает соответствующей монополией. (Чтобы ценовая дискриминация работала, владелец кинотеатра должен обладать монополией на рынке кинотеатров, а не только на рынке попкорна). Если продуктовый магазин Wegman’s может выгодно продавать моющее средство со скидкой в 50 центов по купону, то он также может продать моющее средство со скидкой 50 центов любому и при этом получить прибыль. Если основной конкурент Wegman’s — Tops — в своей рекламе заявляет, что «у нас нет купонов, но все цены на 10 центов ниже, чем в Wegman’s, это может лишить Wegman’s всех клиентов, не пользующихся купонами, и заработать на 40 центов больше с каждой продажи, чем зарабатывает Wegman’s (который теперь обслуживает только обладателей купонов). Чтобы вернуть себе покупателей, не пользующихся купонами, Wegman’s снижает цены на 20 центов. Tops отвечает дальнейшим снижением цен. При наличии реальной конкуренции, этот процесс должен продолжаться до тех пор, пока все покупатели не станут платить одинаковую цену.

Стандартный, азбучный пример отрасли с совершенной конкуренцией — выращивание пшеницы. Никто из фермеров, выращивающих пшеницу, не может контролировать рыночные условия, и точно также никто из них не занимает значительной доли рынка. Именно поэтому выращивающие пшеницу фермеры не предоставляют скидок пожилым гражданам. Если бы все выращивающие пшеницу фермеры продавали ее пожилым по 1 доллару за бушель и по 2 доллара за бушель всем остальным, я бы занялся сельским хозяйством и предложил остальным цену в 1,9 доллара за бушель. Пожилыми пусть занимаются другие; я же возьму на себя всех остальных. Пожилые люди не получают скидки на пшеницу, поскольку вокруг слишком много оппортунистов, вроде меня. Ценовая дискриминация может быть успешной только в том случае, когда конкуренция не может с ней справиться.

Если ценовая дискриминация доступна только монополисту и если она столь распространена, как на это указывают наши многочисленные примеры, то мы вынуждены заключить, что монополии есть везде. Но многие экономисты, в том числе большинство из тех, кого я хорошо знаю, весьма скептически относятся к такому выводу.

Этот скептицизм порождает своеобразную салонную игру. Она заключается в том, чтобы взять примеры явной ценовой дискриминации и развенчать их. Цель состоит в том, чтобы убедительно доказать, что один продукт, продаваемый по двум совершенно разным ценам, — это не один и тот же продукт, а два совершенно разных продукта. Один продукт по двум разным ценам требует монопольной власти, но два продукта по двум разным ценам — вполне нормальная вещь.

Некоторые случаи просты. Перекусить в салат-баре обойдется дороже, если вы не заказываете обед. Ведь люди, которые не заказывают обед, обычно берут больше в салат-баре. В салат-баре есть две цены, хотя цена за горошек или морковь в среднем та же. Здесь нет ценовой дискриминации.

Другие случаи несколько сложнее. С богатых пациентов врачи берут больше, чем с бедных. Является ли это ценовой дискриминацией? Может быть. Но, возможно, богатые пациенты в целом более требовательны к времени врача, от них можно ожидать телефонного звонка среди ночи и также можно ожидать, что они подадут на врача в суд за профессиональную некомпетентность, если что-то пойдет не так. В таком случае богатые пациенты действительно покупают себе иной уровень обслуживания, чем у бедных пациентов, и неудивительно, что за лучшее обслуживание требуют более высокую цену.

Как насчет тех купонов в супермаркете? Обычно суть ценовой дискриминации заключается в том, что обладатели вырезанных купонов получают скидку, так как имеют массу свободного времени и, следовательно, ходят по магазинам в поиске скидок. Когда я писал учебник по экономической теории для студентов, я включил в него этот стандартный пример. Один рецензент предложил любопытное альтернативное объяснение: обладатели купонов, в силу того, что имеют больше свободного времени, как правило, делают покупки в середине дня, когда магазины не переполнены, а кассиры простаивают. Те, кто не собирает купоны из газет, закупают продукты в магазине по дороге домой, возвращаясь с работы, когда образуются длинные очереди, а кассиры выбиваются из сил. Таким образом, тех, у кого нет таких купонов, обслуживать получается дороже, чем тех, у кого они есть. Они переплачивают не из-за ценовой дискриминации, а потому, что приобрели право делать покупки в то время, которое в продуктовых магазинах считается неудобным.

Аплодирую вдохновению, породившему этот рассказ, хотя я и не считаю его правильным. Если продуктовые магазины действительно хотят брать дополнительную плату за покупки, совершенные с 17.00 до 19.00, мне кажется, что самый простой способ сделать это — ввести наценку на все продукты, продающиеся в этот временной промежуток. С другой стороны, мне не нравится и история о ценовой дискриминации, так как она предполагает уровень монопольной власти, никаких иных свидетельств наличия которой я не вижу. Нужно больше идей.

С точки зрения производителя, что этилированный, что неэтилированный бензин — примерно один и тот же товар, в том смысле, что затраты на их производство сопоставимы. И все же цены на них существенно отличаются. Как это может быть ценовой дискриминацией, которая требует монопольной власти, когда на одном перекрестке, как иногда бывает, находятся сразу три заправки?

Экономисты Джон Лотт и Рассел Робертс предложили недавно гениальный ответ, заметив, что этилированный бензин используется в основном в старых автомобилях с большими топливными баками. Чтобы продать 30 галлонов этилированного бензина, менеджер на заправке должен пробить в кассе одну продажу, подписать квитанцию об оплате кредитной картой и еще наблюдать за тем, как клиенты уходят на другую заправку, потому что его насосы заняты в течение того времени, которое требуется для заполнения одного бензобака. Чтобы продать 30 галлонов неэтилированного бензина, ему необходимо пробить в кассе две-три продажи, с последующим удвоением или утроением всех соответствующих издержек. Разные цены, которые являются результатом различных издержек обращения торговли, не образуют ценовой дискриминации и вполне могут сохраняться в условиях конкуренции.

Во время своей недавней поездки в Нью-Мексико я посетил Таос-Пуэбло — индейскую общину, которая принимает туристов. Плата за посещение составляет пять долларов за машину плюс пять долларов за использование фотоаппарата. Чем больше у вас фотоаппаратов с собой, тем больше вы платите. Является ли это ценовой дискриминацией? Не исключено, так как те, кто увешан многочисленными фотоаппаратами, вероятно, не хотят упустить основные туристические достопримечательности. С другой стороны, туристы с фотоаппаратами, вероятно, будут более назойливыми, что вполне понятно. Менее учтивые гости могут злоупотреблять гостеприимством и потому должны платить больше.

Иногда таксисты берут один тариф с пары, путешествующей вместе, и более высокий тариф — с двух незнакомых людей, едущих в один и тот же пункт назначения. Для подтверждения диагноза ценовой дискриминации необходимо доказать, что паре проще найти себе другой транспорт, чем незнакомым друг с другом людям. Возможно, люди, путешествующие вдвоем, более активны или, что более вероятно, из одного города и знают, какие у них есть возможности. С другой стороны, для опровержения диагноза ценовой дискриминации необходимо доказать, что обслуживать двух незнакомцев действительно дороже, чем пару. Здесь у меня нет аргументов, которые бы заставили меня чувствовать себя комфортно, но я их ищу.


И, наконец, еще раз: почему попкорн в кинотеатре стоит так дорого? Если это ценовая дискриминация, то откуда монопольная власть? Кинотеатры могут обладать небольшим количеством монопольной власти, по крайней мере, когда только в них показывают популярные кинопремьеры. Но это вряд ли относится к невероятной дороговизне попкорна[36]. Экономисты Луис Локей и Альваро Родригес недавно предложили гениальный ответ на этот извечный вопрос, и мне он кажется вполне правдоподобным. Люди ходят в кино группами. Любители попкорна часто приходят вместе с приятелями, которые не едят попкорн. Обычно говорят, что нельзя дискриминировать в цене любителей попкорна, не опасаясь, что они просто уйдут в другой кинотеатр. Ответ Локея-Родригеса заключается в том, что любители попкорна не могут уйти в другой кинотеатр, не расколов при этом свою группу. Если другой кинотеатр предлагает дешевый попкорн и высокие цены на билеты, то равнодушные к попкорну приятели внутри этой группы проголосуют за то, чтобы остаться. Локей и Родригес предложили всестороннее объяснение, показывающее, что, в соответствии с правдоподобными гипотезами о том, как происходит принятие решений в группе, владельцы кинотеатров обладают определенной монопольной властью над любителями попкорна, которые приходят вместе с приятелями, равнодушными к попкорну, и вполне могут использовать эту власть, повышая цену на попкорн.


Мне нравится эта история, но в ней есть какая-то недосказанность. В ней не говорится, почему любитель попкорна не может предложить сделку своим друзьям: давайте ходить в кинотеатры с дешевым попкорном, а я время от времени буду платить за ваши билеты.

Другие случаи обескураживают меня еще больше. Иногда в канадских ресторанах неподалеку от границы американскую валюту обменивают по завышенному курсу. Похоже на ценовую дискриминацию в пользу американцев. Но так ли это? Если так, то почему американцы более чувствительны к цене, чем канадцы? А если нет, каково тогда альтернативное объяснение? Американцы требуют меньше обслуживания, чем канадцы?

Диснейленд предлагает своим акционерам положенные скидки на билеты. Акционеры Диснейленда более чувствительны к цене, чем остальная публика?

В американских гостиницах цена за номер, как правило, не зависит от числа постояльцев. В британских гостиницах обычно устанавливается цена за одного постояльца независимо от того, сколько комнат он занимает. В каком случае имеет место ценовая дискриминация (если она вообще имеет место)? Что является источником монопольной власти, и что делает одну группу туристов более чувствительной к цене, чем другую? Если ценовой дискриминации нет, то в чем же причина дифференцированного ценообразования? И почему результат настолько радикально отличается в разных странах?

Было бы забавно обсудить эти вопросы с моим соседом в самолете. Но я решил дать ему поспать.

Глава 17. Ухаживание и сговор: брачные игры

В X веке до н.э. царица Савская монополизировала поставки пряностей и благовоний в страны Средиземноморья. Когда израильский царь Соломон пригрозил вторжением на ее рынок, то, как рассказывается в книге Царств: «И пришла она в Иерусалим с весьма большим богатством: верблюды навьючены были благовониями и великим множеством золота и драгоценными камнями», в качестве прелюдии к заключению сделки. Двадцать восемь веков спустя первый современный экономист Адам Смит отмечал, что «Представители одного и того же вида торговли или ремесла редко собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился заговором против публики или каким-либо соглашением о повышении цен».

Заговор, как и секс, — явление древнее и распространенное повсеместно. Неудивительно, что два таких популярных предприятия следуют друг за другом в тандеме.

На рынках секса и брака мужчины конкурируют друг с другом в борьбе за женщин, а женщины — за мужчин. Но мужчины соперничают иначе, чем женщины, отчасти потому, что мужчины более склонны к поиску сразу нескольких партнеров. Причины этой склонности, вероятно, уходят своими корнями отчасти в биологию (рассеивать свое семя как можно шире может быть здравой репродуктивной стратегией, если семя регенерируется каждый день, и сосредоточиться на одном партнере, если вы можете рожать немногим чаще, чем раз в год, также может быть здравой репродуктивной стратегией), а отчасти — в социальные условия. Существует, конечно, множество людей обоих полов, которые не следуют этой закономерности, но чаще всего это не так, ибо есть зерно истины в наблюдении, что «женщина пытается добиться только одного мужчины, который удовлетворит все ее потребности, в то время как мужчина пытается добиться каждой женщины, которая удовлетворит его единственную потребность»[37].

В тех обществах, где принята полигамия, практически всегда есть мужчины, которые берут себе нескольких жен, а не наоборот. Мужские особи, опьяненные тестостероном, могут вообразить себе, что их жизнь была бы лучше в таких обществах, но если бы их фантазии реализовались, большинство этих фантазеров было бы разочаровано. На каждого мужчину, имеющего четырех жен, приходятся трое, не имеющих ни одной жены вообще. Вы можете изменить законы о браке, но вы не можете отменить законов арифметики.

В мире, где каждый мужчина пытался бы добиться четырех женщин, конкуренция за женщин была бы очень острой. Даже те мужчины, что выйдут победителями, должны будут заплатить дорогую цену за свои победы. Женщинам повезет вдвойне: у них будет больше поклонников, и каждый из этих поклонников будет стараться выделиться из толпы, быть более внимательным и почтительным. Во время свиданий у женщины будет больше шансов выбрать именно тот ресторан и того мужчину, который с большей вероятностью осилит счет за ужин. Женатые мужчины, зная о том, что их жены легко смогут найти себе нового мужа, станут выполнять больше работы по дому[38].

Возможно, если бы полигамия были узаконена, большинство женщин или даже все по-прежнему настаивали бы на моногамности брака, и мы бы образовывали пары по большей части так же, как делаем это сегодня. Несмотря на это, мир был бы совершенно иным. Сегодня, когда мы с женой спорим о том, кто должен мыть посуду, наши силы примерно равны. А если бы полигамия была законной, то жена могла бы намекнуть мне, что подумывает оставить меня и выйти замуж за Алана и Синди с нижнего этажа — и в конечном итоге я бы отправился к мойке. Жены имели бы больше власти в решении всех больших и малых конфликтов, возникающих в браке: сколько детей иметь, в каком городе жить, кто готовит ужин, а также во время тихих вечеров перед телевизором — у кого в руках пульт дистанционного управления[39].

Мужчины в полигамном обществе похожи на торговцев пряностями и благовониями, постоянно оказывающих сопротивление посягательствам со стороны конкурентов. Торговцы соглашаются разделить территорию. Когда-то в давние времена то же самое делал весь мужской род. В соответствии с традициями и законом, мужчины могли соблюдать договор, достигнутый при тайном сговоре, о том, что каждый из них ограничит свое внимание всего одной женщиной. Такой договор будет постоянно нарушаться, но экономическая теория как раз это и предсказывает. На самом деле законы против полигамии представляют собой хрестоматийный пример теории картелей. Производители, изначально ведущие конкуренцию между собой, собираются вместе в заговоре против публики или, точнее, против своих клиентов. Они договариваются о том, что каждая фирма ограничит выпуск своей продукции, чтобы удержать цены на высоком уровне. Но высокая цена влечет за собой нарушение договоренности в том смысле, что каждая фирма стремится увеличить свой собственный выпуск, несмотря на оговоренные ограничения. В конце концов, картель рушится, если его не поддерживают с помощью санкций, но даже в этом случае нарушениям нет числа.

Эта история, о которой говорится в любом учебнике по экономике, является также историей о мужчинах-производителях в индустрии романтических отношений. В своей изначальной жесткой конкуренции они собираются вместе в заговоре против своих «клиентов» — женщин, которым предлагают свои руки и сердца при вступлении в брак. Заговор состоит из договора, по которому каждый мужчина ограничивает свои романтические притязания в попытке усилить переговорные позиции мужчин в целом. Но улучшение положения мужчин влечет за собой мошенничество и нарушения договора в том смысле, что каждый мужчина старается ухаживать за большим количеством женщин, чем было оговорено ранее. Картель сохраняется только потому, что он поддерживается определенными санкциями, но даже в этом случае нарушениям нет числа.

За последние три тысячи лет картели мало изменились, но они научились преподносить себя общественности в выгодном свете. В 1991 году было обнаружено, что Overlap Group, в которую входили Массачусетский технологический институт и университеты — члены Лиги Плюща, вступила в сговор, чтобы сохранить ставки платы за обучение на высоком уровне, а предложения об оказании финансовой помощи на низком. Защитники Overlap действовали, по крайней мере, весьма искусно, заявив, что целью данной группы было противодействие тому, чтобы финансовые соображения оказывали чрезмерное влияние на студентов при выборе ими колледжа. Если бы трое крупных автопроизводителей были бы уличены в сговоре, предполагавшем поддержание высоких цен, им бы и голову не пришло заявлять, что служили благородной цели, противодействуя тому, чтобы финансовые соображения оказывали чрезмерное влияние на потребителей при выборе автомобиля.

С таким же бесстыдством, которое привело Overlap к заявлениям о том, что группа существует только для блага своих жертв, мужчины утверждали, что законы против полигамии призваны каким-то образом защитить женщин. Но закон, который запрещает мужчине вступать в брак более чем с одной женщиной, в сущности, не отличается от закона, который запрещает любой фирме нанимать более чем одного работника. Я полагаю, что если бы такой закон был принят, то фирмы стали бы утверждать, что он был разработан для защиты работников. Кто бы им поверил?

Теория гласит, что при наличии механизма принуждения любая группа конкурентов попытается вступить в сговор. Это наблюдение не ограничивается конкурентами определенного пола. Мужчины вступают в заговор против женщин, но и женщины вступают в заговор против мужчин.

Когда фирмы находят новаторский, но дорогостоящий способ улучшения своей продукции, они могут вступить в выгодный для себя сговор, чтобы не допустить появления инноваций на рынке. Такие заговоры обычно вредят выдающимся фирмам, которые видят огромные возможности для получения прибыли, если они станут единственным новатором на рынке. Залог выживания картеля — закон, запрещающий инновации, и на лоббирование таких законов выделяются значительные ресурсы. Современные технологии предлагают женщинам множество инновационных, но дорогостоящих способов привлечения мужчин. Эти инновации включают в себя все: от новых методов контроля над рождаемостью до силиконовых имплантантов груди. Издержки, которые несут женщины, включают не только денежные расходы, но и различные риски для здоровья.

Женщинам может быть выгодно не допускать появления такой продукции на рынке. При этом они могут действовать как Ford, General Motors и Chrysler, договаривающиеся подавлять новую технологию производства автомобилей, которая прекрасно служила бы их клиентам. В обычных условиях каждому участнику «большой тройки» оставалось бы только гадать, кто первым попытается нарушить договоренность. Но если они смогут сделать так, что инновация будет объявлена вне закона, то руководители автопредприятий смогут спокойнее спать по ночам.

Кроме того, женщины не могут просто договориться между собой, чтобы избежать опасных методов контроля над рождаемостью или косметической хирургией. Помимо логистических проблем оформления договора между сотней миллионов сторон, мошенничество и уклонение от исполнения договора стали бы неуправляемыми. Единственная надежда на запрет подобных продуктов, и феминистские организации предприняли значительные усилия в этом направлении.

На первый взгляд кажется необъяснимым, что политическое лобби, наделяющее женщину абсолютным правом решать, отказаться от аборта или нет, стремится лишить ту же самую женщину права выбирать себе бюстгальтер по размеру. Если женщины — рациональные, разумные существа, способные оценивать риски для своего здоровья (не говоря уже о других весомых вопросах) при прекращении беременности, то можно ожидать, что они способны оценивать риски для здоровья при использовании силиконовых имплантантов или гормональных средств контроля над рождаемостью.

Теория картелей гласит, что феминистки правы, а высказанные мной правдоподобные возражения ошибочны. Производители могут выиграть от законов, ограничивающих инновации. General Motors способна самостоятельно решать, нужно ли ей осваивать новые технологии автомобилестроения, но все еще может хотеть запрета технологии — не для защиты ее для себя, а для защиты ее от конкурентов. Если бы GM могла стать единственным новатором, это было бы великолепно, но, принимая во внимание реалии конкуренции, компания предпочла бы, чтобы инновация исчезла.

То же верно и в отношении женщин. Любая женщина, которая захотела бы имплантировать себе силиконовую грудь и была бы уверена в том, что у нее единственная силиконовая грудь в Америке, была бы счастлива. Но принимая во внимание реалии (если имплантанты законны, то ее конкурентки тоже приобретут их), она может предпочесть полный запрет на них[40].

Лучший довод против запрета новых технологий состоит не в том, что они выгодны производителям, а в том, что они выгодны их потребителям. Точно так же лучший довод против запрета косметических имплантантов груди состоит не в том, что они гарантируют свободу женщинам, а в том, что они доставляют удовольствие мужчинам. Экономически корректный довод — это самый политически некорректный довод, какой только можно себе представить.

Тщательный анализ затраты-выгоды, вероятно, привел бы к выводу, что грудные имплантанты должны быть признаны законными, потому что выгоды для мужчин превышают затраты для женщин[41]. Можно было бы даже прийти к выводу, что выгоды для самих женщин (например, с точки зрения самооценки и возможностей трудоустройства) уже превышают затраты. Но правдоподобная альтернатива заключается в том, что запрет на грудные имплантанты защищает женщин от вредной для них конкуренции, и происходит это за счет мужчин. Когда чикагские мясники захотели проводить вечера дома со своими семьями, они убедили городской совет запретить продажу мяса после шести часов вечера (сейчас этот закон отменен). Простое соглашение среди мясников закрывать свои лавочки пораньше привело бы к уклонению от соблюдения договоренности, создавая непреодолимый соблазн оказаться единственным в городе мясником, торгующим по вечерам.

Наивный наблюдатель может подумать, что мясники вряд ли выиграли от закона, ограничивающего свободу выбора часов отдыха и работы. И этот наблюдатель мог бы подумать, что мужчины вряд ли могут выиграть от закона, ограничивающего свободу иметь несколько брачных партнеров, или что женщины могут выиграть от закона, ограничивающего свободу делать себе косметические операции. Но договоренность, даже если она взаимовыгодна, должна поддерживаться санкцией. В Китае в начале XX века товары перевозились на баржах, которые тянули команды из шести человек, получавшие хорошее вознаграждение, если прибывали в пункт назначения вовремя. Так как каждый из них считал, что успех зависит главным образом от усилий других пяти членов команды, вся группа страдала от постоянного саботажа. Если все остальные тянут усердно, то сообща, в команде, работа в любом случае будет выполнена, а тогда какой смысл надрываться? Если больше никто не старается, то и вся команда в любом случае не станет стараться, а тогда какой смысл надрываться? Каждый производит один и тот же рациональный расчет, все отлынивают от работы, товар доставляется с опозданием, и никто не получает денег.

Команды бурлаков быстро создали механизм для предотвращения столь плачевных результатов. Шесть членов команды вскладчину наняли седьмого, который подгонял их плеткой.

Когда от правительства требуют, чтобы оно заставляло соблюдать законы, это не так уж сильно отличается от найма погонялыцика с кнутом. (Тем не менее есть существенное различие между бурлаками и мясниками: когда бурлаки вступают в сговор с целью организовать более усердную работу, в этом заговоре нет жертвы. Когда же в сговор вступают мясники с целью оказания меньшего объема услуг, это заговор против публики).

Брачные игры — это игры, в которых победителем может стать каждый. И даже несмотря на это, здесь остаются возможности для конфликта по поводу того, как поделить добычу. Так как на кону стоит очень многое, неудивительно, что коалиции формируются, распадаются, обращаются к правительству с призывами возродить их. Игры порождают стратегическое поведение. Сюда же относится и игра, в которой кое-кто из участников считает, что всякая стратегия справедлива.

Глава 18. Проклятые победители и печальные проигравшие: почему жизнь полна разочарований

Экономическая теория предсказывает, что вы не получаете от этой книги такого удовольствия, как ожидали. Это частный случай более общего утверждения: большинство вещей в жизни оказывается не такими, как вы думали. Хотя психологи, поэты и философы часто отмечали этот феномен, мало кто признается, что он является необходимым следствием взвешенного, рационального принятия решений.

Процесс выбора книги чреват риском и неопределенностью. К счастью, ваш читательский опыт — ценное руководство. Он позволяет вам формировать некоторые ожидания относительно качества каждой книги. Ваши ожидания иногда бывают глубоко ошибочны, но в среднем они гораздо лучше случайных догадок.

Одни книги лучше, чем вы могли бы предположить, а другие — хуже, но вряд ли вы ошибаетесь в одну сторону гораздо чаще, чем в другую. Если вы всякий раз либо переоцениваете, либо недооцениваете качество книги, то, в конце концов, обнаружите собственную предвзятость и постараетесь ее скорректировать. Так что разумно предположить, что ваши ожидания бывают слишком заниженными примерно так же часто, как и слишком завышенными.

Это означает, что если вы случайно взяли с полки эту книгу, то она с такой же вероятностью превзойдет ваши ожидания, как и не оправдает их. Но вы ее выбрали не случайно. Рациональный потребитель, вроде вас, выбрал ее, потому что это была одна из немногих доступных книг, которая, как вы полагали, должна была оказаться среди лучших. К сожалению, это делает ее одной из немногих доступных книг, чье качество вы, скорее всего, переоценили. В этих обстоятельствах читать ее — означает испытывать разочарование.

Логика вероятного разочарования преследует каждый аспект нашей жизни, в которой мы постоянно вынуждены выбирать. Даже если ваши суждения в целом непредвзяты, ваши суждения о той деятельности, которой вы решили заняться, как правило, слишком оптимистичны. Ваши оценки потенциальных брачных партнеров могут быть в среднем абсолютно верными, но тот, кто кажется вам идеально подходящим — это тот, чьи недостатки вы, скорее всего, просто не заметили.

Еще хуже обстоят дела, когда вы покупаете что-то на аукционе. Когда вы назначаете самую высокую цену, то можете быть уверены лишь в одном: никто из находящихся в этом помещении не считает, что этот лот стоит столько, во сколько вы его оценили. Это наблюдение только означает, что вы, вероятно, переоценили реальную стоимость вещи. Вечно мрачные экономисты называют это явление «проклятием победителя».

Представьте себе, что вы хорошо осведомленный застройщик, подающий заявку на закрытых торгах на земельный участок. Ваша экспертная оценка говорит вам, что если вы сможете приобрести эту землю за 50,000 долларов, то получите солидную прибыль. Можно предположить, что в данных обстоятельствах вы будете рады выиграть на аукционе этот участок земли за 50,000 долларов. Но если вы действительно выиграете аукцион по этой цене, то узнаете, что экспертные суждения ваших конкурентов привели их к менее оптимистическим оценкам, чем ваша. Если вы не вполне уверены в достоверности имеющейся у вас информации, то, вероятно, задумаетесь, так ли уж выгодно покупать эту землю за 50,000 долларов.

Когда вы решаете, сколько поставить за земельный участок, не стоит спрашивать себя: «С учетом того, что мне сейчас известно, буду ли я рад приобрести этот участок земли за 50,000 долларов?» Правильный вопрос звучит так: «С учетом того, что мне сейчас известно, и, допуская, что ни один другой застройщик не будет готов сделать ставку в 50,000 долларов, буду ли я по-прежнему рад приобрести этот участок земли за 50,000 долларов?» Это очень разные вопросы. Те, кто часто покупает товары на аукционах, должны научиться видеть эту разницу и соответствующим образом корректировать свои ставки.

С другой стороны, бывает, что о «проклятии победителя» речь вообще не идет. Некоторые участники аукциона вполне осознают, сколько они готовы заплатить за лот, не обращая внимания на то, что знают или думают по этому поводу другие. Если вы предлагаете свою цену за антикварный канделябр из латуни, тщательно его осмотрели, точно знаете, как собираетесь его использовать, вас не заботит, привлекателен ли он для других, вы уверены, что никогда не захотите перепродать его, а затем покупаете этот канделябр за 1,000 долларов, то это все равно удачная сделка, независимо от того, что могут думать об этом другие покупатели. В таких случаях нет никакого «проклятия победителя». Но вероятность разочарования по-прежнему существует: может оказаться, что канделябр будет смотреться на вашем камине не так удачно, как вы предполагали; но «проклятие победителя» никак не связано с вероятностью разочарования. В конце концов, в равной степени существует вероятность, что канделябр будет смотреться даже еще лучше, чем вы себе представили, и тот факт, что вы выиграли аукцион, не делает это менее вероятным.

Наличие или отсутствие «проклятия победителя» представляет непосредственный интерес для покупателя, который должен учитывать его в собственной стратегии участия в аукционе. Это также представляет косвенный интерес и для продавца, которого остро интересует поведение покупателей. Но роль продавца не ограничивается лишь надеждой на то, что покупатели будут делать высокие ставки. Продавец также является стратегическим игроком в аукционной игре. Он может сделать только один ход, но этот ход самый важный: он устанавливает правила.

Существуют разные типы аукционов. Наиболее известным является обычный английский аукцион, где участники торгов последовательно предлагают все более высокие цены и выбывают из игры, пока не остается только один участник. Есть еще голландский аукцион, где аукционист объявляет очень высокую цену и последовательно понижает ее, пока не получит предложения о покупке. Существует еще аукцион первой цены, когда каждый покупатель передает свою ставку в конверте, а потом все конверты одновременно вскрываются, и претендент, заявивший самую высокую цену, получает лот за сумму своей ставки. Существует и аукцион второй цены, где претендент, заявивший самую высокую цену, получает лот, но платит за него только сумму второй по величине ставки. Бывают еще аукционы третьей, четвертой и пятой цены. Есть и более экзотические возможности. В аукционе «печальных проигравших», заявивший самую высокую цену, получает лот бесплатно, а все остальные оплачивают сумму его ставки.

Продавец может выбирать из этих или любых других правил, которые только можно себе представить. В идеале его целью является максимизация цены продажи. На практике он редко когда имеет достаточно информации для достижения этой цели. Если два участника торгов одновременно выказывают готовность повышать ставки, то английский аукцион может заставить их соперничать друг другом, взвинчивая цену. Если платить высокую цену готов только один претендент, то выбор английского аукциона приведет продавца к катастрофическим последствиям: все остальные участники быстро отсеются, а претендент, в принципе готовый заплатить самую высокую цену, получит лот по необычайно выгодной для себя цене.

Хорош ли английский аукцион для продавца? Да, если окажется, что в аудитории есть двое участников торгов, заявляющих высокую цену, и нет, если там окажется только один претендент. Так как участники торгов вряд ли раскрывают свои стратегии перед аукционом, то продавец никогда не может знать наверняка, в какой из вечеров и какой тип аукциона предпочтительнее — английский или, например, голландский.

Возможно, продавцу будет трудно выбрать между закрытыми аукционами первой и второй цены. С одной стороны, на аукционе первой цены он получает высокую ставку, а на аукционе второй цены — только сумму второй по величине ставки. С другой стороны, участники торгов обычно делают более высокие ставки на аукционе второй цены. Они делают еще более высокие ставки на аукционе третьей цены. Что лучше для продавца? И опять ответ зависит от того, кто участвует в торгах и какие стратегии используются участниками. Принимая во внимание, что он обладает ограниченной информацией, продавец не в состоянии выбрать правило, позволяющее максимизировать цену продажи на одном аукционе. Но он может надеяться, что ему удастся выбрать правило, которое максимизирует среднюю цену продажи на нескольких аукционах. На некоторых аукционах высокие цены достигаются по английским правилам, в то время как на других — по голландским. Какие правила дают высокие цены в среднем?

Здесь на сцену выходит экономическая теория, чтобы провозгласить удивительную истину. При определенных разумных предположениях (о которых я еще буду говорить более подробно) все правила проведения аукционов, уже упомянутые мною, приносят продавцу за несколько аукционов в среднем одинаковую выручку. Если я регулярно продаю товар на английских аукционах, вы — на голландских, ваш брат — на закрытых аукционах первой цены, ваша сестра — на закрытых аукционах второй цены, а ваш сумасшедший дядюшка Фестер — на аукционах «печальных неудачников», и если мы все продаем товары сопоставимого качества, то в долгосрочной перспективе все мы одинаково преуспеем.

Этот результат одинаково применим к огромному числу других правил проведения аукционов — практически к любому правилу, которое только можно себе представить и которое не предполагает входной платы за попадание в зал аукциона.

Я не сказал вам, откуда мне известно, что продавцы, используя совершенно разные правила, в среднем все делают одинаково хорошо, потому что эта аргументация носит специальный характер, а я еще не придумал, как перевести ее на простой английский. (Вероятно, это означает, что я еще сам не понял ее достаточно хорошо). Но нет никаких сомнений, что аргументация правильная.

Подобный результат — большая радость для теоретика. Он удивителен, элегантен и выразителен. Нет необходимости подыскивать правильные слова или делать уточнения. Нет необходимости составлять длинные и уродливые каталоги («Английский аукцион — самый лучший при любом условии из следующих семи, а голландский — самый лучший при любом из следующих шести...»). Наш вывод можно сформулировать всего в четырех словах («Все правила одинаково хороши») и неопровержимо доказать это любому, кто владеет численными методами на уровне студента колледжа. Самым замечательным во всем этом является то, что практически никто бы об этом и не догадался. Если бы теория занималась только подтверждением, что нам и так уже известно, в ней бы не было никакой надобности.

И все же... Продолжает настораживать то, что реальные аукционисты явно отдают предпочтение одним правилам перед другими. Продажа крупного рогатого скота и рабов всегда осуществлялась на английском аукционе, тюльпанов — на голландском, а прав на разработку нефти — на закрытых аукционах. Если все правила одинаково хороши для продавца, почему продавцы так настаивают на одном правиле, а не на другом?

У экономиста может возникнуть соблазн ответить, что аукционисты не экономисты и, скорее всего, не знают о новейших достижениях науки. Многие аукционисты не только неспособны подписаться на Journal of Economic Theory, но и методы, которыми они пользуются, часто оказываются настолько устаревшими, что им самим становится сложно заниматься привычным делом. Но перед этим соблазном нужно устоять. Разумно предположить, что люди, которые зарабатывают на жизнь проведением аукционов, знают, что делают, и если между их поведением и предписаниями экономиста-теоретика имеется какое-то несоответствие, то это означает, что теоретик что-то упустил. Наша задача как экономистов заключается не в том, чтобы рассказывать аукционистам, как им вести свои дела. А в том, чтобы допустить, что они знают, как вести дела и выяснить, почему их стратегии правильные.

С одной стороны, у нас есть аргумент, что при определенных допущениях не имеет значения, какими будут правила проведения аукциона. С другой стороны, есть поведение аукционистов, из которого можно увидеть, что выбор правил проведения аукциона очень важен для них. Напрашивается неизбежный вывод, что эти «определенные допущения» не всегда применимы. Так что самое время выявить, что же они собой представляют.

Наиболее важное допущение состоит в том, что «проклятия победителя» не существует. Точнее, аргумент предполагает, что участник аукциона не изменит своей точки зрения относительно ценности лота, узнав, что другой претендент не согласен с его мнением. Если вы делаете ставку на полотно кисти Ван Гога, чтобы повесить картину у себя на стену, то вы можете быть готовы заплатить 50 миллионов долларов независимо от того, что об этом думают другие; если вы делаете ставку на ту же самую картину в ожидании большой прибыли от ее перепродажи, то, вероятно, будете огорчены, узнав, что никто из других участников аукциона не заявил цену, превышающую 10 миллионов долларов. В первом случае правила проведения аукциона действительно не имеют значения, а во втором — имеют.

На практике, если участников торгов волнует мнение друг друга, продавцу настоятельно рекомендуется выбирать английский аукцион. Может оказаться, что в торги вступил только один претендент, готовый заплатить более 10 миллионов долларов. Когда другие видят его готовность повышать ставку, они могут подумать, что ему известно нечто большее, и вступить с ним в конкуренцию. Проведение закрытого аукциона исключает такой исход. То же самое и с голландским аукционом: к тому времени как претендент, назначающий самую высокую цену, проявит свой интерес, аукцион уже будет закончен.

На сегодняшний день самой распространенной формой аукциона и, похоже, наиболее излюбленной у аукционистов, является английский аукцион. Теория находит только одну причину того, почему аукционисты отдают ему свое предпочтение: участники торгов реагируют на информацию об оценках друг друга. Это означает, в частности, что участники торгов подвержены «проклятию победителя». Таким образом, хотя «проклятие» изначально является не более чем теоретической возможностью, преобладание английских аукционов указывает на широкую распространенность этого явления.

Хотя рассуждения об эквивалентности правил проведения аукционов исключают возможность «проклятия победителя», несоответствие теории и реальности может проявляться не только в этом. Еще одно важное допущение: сколько-нибудь значительная часть богатства покупателей не зависит от исхода аукциона. Это допущение важно, потому что при его отсутствии покупатели делают ставки более сдержанно, что влияет на весь анализ. В этом случае продавцу следовало бы отдать предпочтение аукциону первой цены. Поскольку покупатели избегают риска потерь, а закрытые торги предоставляют им единственный шанс на выигрыш, они, как правило, стараются сделать более высокую ставку к выгоде продавца.

Еще одно спорное допущение в стандартной теории заключается в том, что количество участников торгов не изменяется при изменении правила. На самом деле голландский аукцион может привлечь совершенно другой класс участников торгов, чем английский аукцион. Какой-нибудь будущий теоретик прославится, выяснив, каким образом этот эффект можно включить в анализ.

Вместо того чтобы углубляться в такие неизведанные территории, воспользуемся знакомой дорогой для рассмотрения другого вопроса, с которым сталкивается продавец. Зачастую продавцам известно о своих товарах больше, чем покупателям, и они могут приобрести репутацию честного продавца, всегда раскрывая все, что им известно хорошего или плохого. Окупается ли честность?

Честный Джон на регулярной основе проводит аукционы подержанных автомобилей. Он всегда говорит все, что ему известно о продаваемых им автомобилях. Если автомобиль съедает много бензина или побывал в аварии, Честный Джон расскажет об этом. Люди делают более низкие ставки, когда Джон объявляет, что автомобиль, выставленный на торги, никуда не годится, но в другой раз они делают более высокую ставку, так как знают, что если Джон в курсе каких-либо проблем, он предупредит их об этом.

Джон зарабатывает меньше на продаже негодных автомобилей, чем можно было бы заработать, скрывая информацию, зато он зарабатывает больше на продаже хороших машин. Эти эффекты могут отменять друг друга, в результате чего Джон будет зарабатывать не лучше и не хуже, чем его коллега, Молчаливый Сэм из соседнего городка, который, напротив, не рассказывает никому ни о чем. До сих пор мы не нашли веских доводов в пользу честности Честного Джона. Но у Джона есть одно дополнительное преимущество перед Сэмом: его политика частично смягчает угрозу «проклятия победителя» и таким образом дает покупателям дополнительные основания делать высокие ставки. В конце концов дела у Джона будут идти лучше, чем у Сэма.

Если подойти к этому вопросу с другой стороны, «проклятие победителя» изначально является проблемой покупателя, но становится также и проблемой продавца, так как покупатели защищаются от него, делая более низкие ставки. Поэтому продавец может выиграть от того, что будет помогать своим покупателям избегать этого «проклятия». Репутация честного бизнесмена может послужить действенным талисманом.

Новость о том, что честность — лучшая политика, удивила бы наших бабушек не больше, чем известие о том, что жизнь полна разочарований. Подобно аукционистам, бабушки обладают большим запасом инстинктивного знания, ради приобретения которого некоторым экономистам приходится упорно трудиться.

Глава 19. Случайные блуждания и цены на фондовых рынках: учебник для начинающих инвесторов

Когда я был молод и впервые услышал, что цены на фондовом рынке складываются из случайных блужданий, я отнесся к этому с недоверием. Означает ли это, что IBM может также вполне заменить руководство своей компании простыми первоклассниками? Мой вопрос был порожден наивностью, а также значительным невежеством. За прошедшее с тех пор время я научился многому. Теперь я знаю, что случайные блуждания — это не теория цены, а теория изменения цен. В этом различии кроется вся разница.

Сначала (и полностью ошибочно) я представлял случайные блуждания с помощью рулетки. В один день шарик выпадает на 10, и цена акции составляет 10 долларов; на следующий день он выпадает на 8, и цена снижается до 8 долларов, или он выпадает на 20, и акционеры становятся богачами. Ослепленный этим ложным представлением, я не мог понять, почему назначили главным исполнительным директором IBM человека, которого гольф интересовал больше, чем баланс компании. Если судьбой было предопределено, что акции должны стоить 20 долларов, то на это уже ничто не могло повлиять.

Верное представление также связано с образом рулетки, но совсем другим способом. На колесе помечены как положительные, так и отрицательные числа. Колесо вращается каждый день, а то место, куда попадает шарик, определяет не сегодняшнюю цену, а разницу между вчерашней и сегодняшней ценами. Если текущая цена составляет 10 долларов, а шарик выпадает на цифру -2, то цена падает до 8 долларов; если вместо этого выпадает число 5, то цена возрастает до 15 долларов[42].


При случайном блуждании каждое изменение является постоянным. Сегодняшняя цена — сумма всех (положительных и отрицательных) изменений, которые произошли раньше, и каждое из этих изменений определяется отдельным вращением колеса. Если в результате сегодняшнего вращения выпадает -15, то все будущие цены будут на 15 долларов ниже, чем если бы в результате сегодняшнего вращения выпал 0. Эффект не убывает с течением времени.

Когда IBM назначает незнамо кого в состав Совета директоров, на рулетке выпадает -20 и цена акций падает с 25 долларов до 5. Но будущие изменения цен продолжаются в соответствии с тем, что предначертано. Если четверть ячеек на колесе составляют ячейки с числом +0,25, то в будущем стоимость акций будет расти на 25 центов в четверти случаев, если три восьмых ячеек составляют ячейки со значением -0,20, то стоимость акций в будущем будет падать на 20 центов в трех восьмых всех случаев. Эти числа не изменяются. Единственное изменение состоит в том, что сама стоимость акции все время на 20 долларов ниже, чем могла бы быть.

Можно возразить, что падение на 20 долларов само по себе беспрецедентно и произошло явно не из-за обычной рулетки. На это можно ответить, что колесо рулетки большое, в нем много ячеек, и только одна из этих ячеек помечена числом -20; вот почему она выпадает не слишком часто. Но ячейка существовала всегда, потому что всегда существовала столь же низкая вероятность того, что IBM совершит что-то очень глупое.

Это подводит меня к еще одному из моих ранних заблуждений. Я ошибочно истолковывал слово «случайный» как «не связанный ни с чем во всем мире», поэтому считал, что теория случайных блужданий отрицала, что поведение IBM может влиять на цены акций. Но одно случайное событие может идеально коррелировать с другим. Серьезные промахи у корпораций происходят случайно, и соответствующие изменения цены акции происходят вместе с ними.

Экономисты считают, что поведение цен фондового рынка в большинстве случаев во многом похоже на случайные блуждания. То есть мы полагаем, что изменения цен (а не цены) обычно обладают теми же самыми статистическими характеристиками, что и ряды чисел, сгенерированные колесом рулетки. Если бы цены были случайными, как я когда-то ошибочно думал, то сегодняшняя цена была бы бесполезна в качестве средства предсказания завтрашних цен. Так как изменения цен случайны, то верно обратное. Сегодняшняя цена является лучшим средством предсказания завтрашней. Завтрашняя цена — это сегодняшняя цена плюс (как правило, небольшая) поправка на случайность.

Представьте себе простую игру случая. Начнем со 100 долларов и запустим колесо рулетки как с положительными, так и с отрицательными числами несколько раз. Если у вас выпадает 5, вы забираете себе 5 долларов, если выпадает -2, то вы выплачиваете 2 доллара казино. Ваш баланс меняется в соответствии со случайным блужданием. Как и при любом случайном блуждании, настоящее-прекрасное средство предсказания будущего. Если ваш баланс после 10 вращений колеса оказался низким, то он, вполне вероятно, останется таким же низким и после 11-го вращения.

Но хотя текущее значение случайного блуждания многое говорит о будущем, его прошлые значения не имеют никакой дополнительной пользы. Однажды взглянув на колесо и ваш текущий баланс, я узнал все, что может знать простой смертный о вашей вероятной судьбе. Возможно, у вас есть захватывающая история о том, как богаты (или бедны) вы были пять минут назад, но ваш рассказ ничего не добавит к точности моего прогноза.

Так же обстоит дело и с ценами на фондовом рынке. Текущий курс акций IBM — великолепное средство предсказания их будущего курса. Но история, приведшая к текущему курсу, не имеет никакого значения.

Комментаторы сообщают, что, если определенные акции или рынок в целом просели, вероятно, что в ближайшем будущем произойдет некая «коррекция» в сторону повышения. Или же, если они недавно упали, вероятно, что в ближайшее время падение продолжится. Либо, поскольку недавно они выросли, вероятно, они скоро упадут или будут расти и дальше. Но если курсы акций подобны случайным блужданиям, какими они обычно и бывают по мнению экономистов, то будущие изменения цен совершенно не зависят от прошлой истории. Текущий курс предсказывает будущий. Вопреки мнению комментаторов, изменения курсов в прошлом ничего не предсказывают.

Тем, кто играет на рынке, хотелось бы верить, что они гораздо умнее тех, кто играет в казино. Но только самый наивный игрок в рулетку додумается предположить, что так как его запас наличных за несколько последних игр истощился, теперь наверняка произойдет «коррекция» в сторону повышения. Опытные игроки знают, чего можно ожидать от случайного блуждания.

Когда я был молод, я имел множество ошибочных представлений (не все из них касались финансирования). Еще одним таким представлением было то, что случайные блуждания исключают возможность существования инвестиционной стратегии. Не знаю, откуда у меня взялась такая идея, хотя, возможно, я знал, что в случайной лотерее стратегия бесполезна, и стал приписывать это мистическое свойство слову «случайный». В любом случае, я был неправ.

Во-первых, за разными рулетками закреплены разные акции. Одни растут предсказуемо (на их колесах одно и то же число указано почти во всех ячейках, в которые может попасть шарик), тогда как другие сильно колеблются (на их колесах имеется множество ячеек с разными числами, и некоторые из этих чисел имеют довольно большие значения, причем как положительные, так и отрицательные). Выбор верного колеса — дело вкуса и проницательности. Во-вторых, что более интересно, одно и то же колесо может отвечать за курсы различных акций. Ежедневная погода — это как вращение колеса рулетки. Иногда шарик выпадает на ячейку со значением «будет дождь», и тогда курс акций производителей зонтов вырастает на 5 пунктов, а курс акций производителей корзин для пикников снижается на 5 пунктов. В других случаях шарик попадает в ячейку со значением «будет солнечно», и тогда курс акций производителей зонтов опускается на 10 пунктов, а курс акций производителей корзин для пикников вырастает на 10 пунктов. Подкованный инвестор, скупающий акции производителей зонтов и производителей корзин для пикников, может защитить себя от колебаний, так как потери одного актива компенсируются приобретениями другого. Тщательная диверсификация может создать портфель с низким уровнем рисков, в среднем зарабатывающим больше, чем какой-то один актив с низкой степенью риска.

Но даже самая лучшая диверсификация обычно несовершенна. На колесе есть ячейка со значением «землетрясение», и если шарик попадает туда, то курсы акций как производителей зонтов, так и производителей корзин для пикников обрушиваются. С другой стороны, в этом случае растут акции строительных компаний, и стратегический инвестор, возможно, захочет добавить в свой портфель акции таких компаний в качестве страховки на случай землетрясения.

Если цены на активы ведут себя именно так, как они и должны вести себя по мнению экономистов, то большинство инвесторов должно было бы сконцентрироваться не на выборе правильных активов, а на составлении правильных портфелей. Вопрос «Являются ли акции производителей зонтов удачным приобретением?» лишен всякого смысла, если речь не идет о существующем портфеле. В сочетании с акциями производителей корзин для пикников акции производителей зонтов могут образовать хорошо диверсифицированный портфель. В сочетании с акциями производителей дождевиков акции производителей зонтов образуют портфель со слишком высокими ненужными рисками, который создаст неприятности в случае, если на небе выглядывает солнце.

Чтобы получить большое вознаграждение, необходимо рисковать. (Это правило верно не только в мире финансов.) Главное не рисковать больше, чем нужно. Для этого необходимо диверсифицировать активы, выбирая те, что, как правило, движутся разнонаправленно, и используя эту информацию крайне взвешенно. Этот подход заметно отличается от традиционных советов «ставить на победителей» (экономисты считают, что это случается крайне редко). Но для искользования этого подхода нужно быть не менее проницательным. При наличии случайных блужданий или без них, финансовые рынки продолжают вознаграждать усердный труд, талант и, порой, удачу.

Стратегия важна. Но, к сожалению, финансовые консультанты не всегда проводят различие между стратегией и предубеждением. Они участвуют, например, в странном ритуальном действе, называемом усреднением стоимости, которое будет иметь столь же много смысла для ваших правнуков, сколько суд над салемскими ведьмами имеет значение для вас.

«Идея» усреднения стоимости состоит во вложении одной и той же суммы в одинаковые ценные бумаги через равные промежутки времени — например, одной тысячи долларов в акции General Motors ежемесячно в течение года. Таким образом, как утверждается, вы покупаете меньше, когда цена бывает высокой (только 50 акций по цене 20 долларов) и больше, когда цена бывает низкой (100 акций, когда цена падает до 10 долларов).

Призыв покупать больше, когда цены низкие, звучит обманчиво привлекательно, и побуждает нас остановиться и задаться следующим вопросом: низкие по сравнению с чем? Цена привлекательна не тогда, когда она является низкой по сравнению с прошлым, а тогда, когда она является низкой по сравнению с ожидаемым будущим. К сожалению, случайное блуждание никогда не бывает необычайно низким по сравнению с ожидаемым будущим. Вероятность того, что цена упадет до 1 доллара, одинакова, и когда стартовая цена составляет 10 долларов, и когда она составляет 100 долларов. Разве разумный игрок в рулетку рассчитывает на то, что он сможет увеличить свой шанс на удачу, поставив на кон больше, имея мало наличных? Низкий текущий курс акций предвещает низкий курс в будущем. Если сегодняшний является низким, то имеется веская причина покупать больше (это дешевле), но также веская причина покупать меньше (есть вероятность, что курс останется низким). Две причины сводят друг друга на нет и делают призыв «покупать больше, когда цены низкие» не более привлекательным, чем призыв «покупать больше, когда цены высокие».

Усреднение стоимости — никудышняя стратегия против случайного блуждания. Представьте, что вы приходите в казино, где десять совершенно одинаковых колес рулетки вращаются одновременно. У вас есть 55,000 долларов, которые вы можете поставить на кон. Вы можете, по своему выбору, поставить 1,000 долларов на первую рулетку, 2,000 долларов — на вторую, 3,000 долларов — на третью и так далее. Но такой способ игры слишком рискованный; более трети имеющихся у вас средств будут поставлены на девятую и десятую рулетки. Менее рискованная стратегия — поставить на каждую рулетку по 5500 долларов, чтобы ни одна из них не была важнее другой.

Использовать деньги на фондовом рынке в течение десяти месяцев все равно, что делать ставку на десяти поочередных запусках рулетки. Если вы используете усредненную стоимость, ежемесячно прибавляя 1,000 долларов к своим вложениям, тогда ставите 1,000 долларов на первое вращение колеса, 2,000 долларов — на второе, 3,000 долларов — на третье и т.д.[43] Но мы только что согласились с тем, что это — большая ошибка. Разумный игрок ставит по 5,500 долларов на каждое колесо. С точки зрения инвестиционной стратегии это означает, что вы должны инвестировать 5,500 долларов в первый месяц; затем скорректировать приобретенные портфели акций таким образом, чтобы их стоимость всегда равнялась 5,500 долларам. (Если стоимость падает до 5,000 долларов, вложите еще 500 долларов; если возрастает до 6,000 долларов, продайте акции на сумму 500 долларов.)

При использовании любой стратегии вы рискуете в среднем 5,500 долларами в месяц. Любая стратегия ведет к той же ожидаемой отдаче. Но усреднение стоимости вводит дополнительный элемент ненужного риска. Если акции растут в течение шести месяцев из десяти и снижаются на столько же в течение других четырех месяцев, то инвестор с портфелем на сумму 5,500 долларов гарантированно выигрывает. Тот же, кто занимается усреднением стоимости, инвестируя в начале меньше, чем в конце, вынужден беспокоиться о том, какие шесть месяцев будут хорошими, а какие — плохими. Если хорошими месяцами оказываются первые месяцы, тогда тот, кто занимается усреднением стоимости, остается в проигрыше[44].

Инвестор всегда беспокоится о том, вырастут ли его акции. Но беспокойства о том, когда именно они вырастут, легко можно избежать. Усреднение стоимости — хороший способ лишиться сна. До сих пор мои доводы против усреднения стоимости основывались на гипотезе случайного блуждания. Но даже если курсы акций не менялись в соответствии со случайными блужданиями, мне сложно придумать аргументы относительно поведения курсов, обосновывающие усреднение стоимости. Предположим, например, что вы придерживаетесь такого же наивного представления, что и я во времена своей молодости, когда я считал, что курсы акций (а не изменение курсов) беспорядочно колеблются в соответствии с вращением колеса мифической рулетки. В таком случае вам нужно не покупать много акций по низкой цене и несколько меньше, когда цена поднимается, а покупать много акций, когда курс акций становится низким, и не покупать вообще ничего, когда он становится высоким.

В следующий раз, когда кто-нибудь посоветует вам усреднение стоимости, спросите у него, что он думает о поведении курсов акций. Не стоит принимать бессмысленный ответ вроде «они колеблются»; задайте ему прямой вопрос: как именно они колеблются? Имеют ли место случайные блуждания, вызывающие изменение курсов день ото дня? Или же сами цены случайным образом изменяются каждый день? Следуют ли они определенному тренду со случайными отклонениями от него? Или они выбираются случайно из различных ячеек колеса рулетки в разные дни? И если верно последнее, то как тогда выбирается рулетка, которая будет использоваться в определенный день? Готов спорить, что ваш советчик никогда не сталкивался с такими вопросами. В любом случае лучше отрубить себе руку, чем прислушиваться к советам такого человека в вопросах инвестиций. Если у него действительно есть ответ, то он почти наверняка будет несовместим с его советом по поводу усреднения стоимости.

Главным проповедником усреднения стоимости сегодня, похоже, является Боб Бринкер в своей радиопрограмме «Разговоры о деньгах», этом неисчерпаемом источнике бездумных банальностей. Спросите совета у господина Бринкера, и он расскажет вам об усреднении стоимости. Я склонен смотреть на это в апокалиптическом ключе, усматривая в этом бесспорное свидетельство загнивания западной цивилизации. Совет, который вы получаете от Бринкера, не выдержит и пяти минут критического рассмотрения, и все же каждую неделю этот оракул щедро дает нам такие советы, не встречая возражений. Если бы господин Бринкер когда-либо удосужился проверить данный им самим совет на некоторых простых численных примерах, он увидел бы, что ошибается. Вероятно, он просто не слишком уважает своих слушателей, чтобы беспокоиться об этом.

Теория случайного блуждания подразумевает, что вы никогда не сможете улучшить свои перспективы при помощи стратегии, основанной на поведении курсов акций в прошлом. Но она ничего не говорит о том, что можно получить с помощью изучения других переменных.

В принципе, одно «колесо рулетки» может определять как погоду, так и курс акций производителей зонтов с некоторым временным лагом между ними. Вначале небо темнеет; затем спустя 24 часа в ответ на это начинает расти курс акций производителей зонтов. Разумный инвестор, заметивший такую закономерность, может сколотить состояние. Наблюдая другие переменные, помимо истории прошлых курсов, вам, возможно, удастся совладать со случайным блужданием.

Обнадежив инвесторов возможностью достичь безграничного богатства с помощью рассмотрения простых корреляций, вынужден извиниться и сообщить, что экономисты оценивают такую перспективу как маловероятную. Разумно ожидать, что не только один инвестор обратит внимание на связь между погодой и ценой на акции производителей зонтов. Как только погода начнет меняться, эти инвесторы ринутся скупать акции и, конкурируя друг с другом, почти мгновенно взвинтят стоимость акций. Предсказанный будущий рост курса произойдет в настоящем, а не в будущем, и рядовой инвестор не сможет приобрести сколько-нибудь акций, хотя возможность получения прибыли сохраняется.

Не нужно, чтобы все или большинство инвесторов разгадали эту тайну. Достаточно лишь, чтобы небольшое число инвесторов оказалось более проницательным, чтобы увидеть возможность получения прибыли и воспользоваться ею в полной мере.

Гипотеза о том, что рынки ведут себя именно так, называется гипотезой эффективных рынков. Согласно этой гипотезе, не существует инвестиционной стратегии, основанной на использовании общедоступной информации и способной успешно переиграть рынок.

Гипотеза эффективных рынков и гипотеза случайных блужданий тесно связаны, поэтому их часто путают друг с другом. Но эти гипотезы имеют четкие различия. Гипотеза случайных блужданий гласит лишь, что вы не можете разбогатеть, наблюдая историю курсов; гипотеза эффективных рынков гласит, что вы не можете разбогатеть, наблюдая что-то, что является общедоступным.

Имеются веские эмпирические свидетельства в пользу гипотезы случайного блуждания как описания большей части поведения курсов акций на протяжении большей части времени. За последнюю четверть века экономические и финансовые журналы были буквально заполонены статьями о неудачных попытках отвергнуть гипотезу случайных блужданий. Подавляющее большинство экономистов считают эти свидетельства более чем достаточными, и среди этого подавляющего большинства есть весьма проницательные, скептичные и не поддающиеся чужому влиянию люди.

Гипотезу эффективных рынков, напротив, проверить гораздо сложнее, поскольку она говорит обо всей общедоступной информации. Однако в ряде случаев она нашла свое подтверждение. Например, существует обширная литература в подтверждение гипотезы, что информация о прошлых объемах торгов не позволяет предсказывать будущие курсы. В качестве другого примера экономист Лорен Фейнстоун (она также является моей женой) исследовала статистические закономерности изменений стоимости активов и пришла к выводу, что вся новая информация об активе оказывается полностью учтенной в стоимости в течение 30 секунд после ее поступления.

Но в финансовых новостях об этом почти не говорят. Когда цена акций начинает падать после недавнего роста, радиокомментаторы сообщают, что падение вызвано «фиксацией прибыли». Когда индекс Dow-Jones начинает приближаться к предыдущему максимуму, нам говорят, что он пытается «пробить потолок» и что, если он его пробьет, рост продолжится, правда, лишь до тех пор, пока не начнется «фиксация прибыли».

Колонка в Wall Street Journal, посвященная фондовому рынку, — самый наглядный источник подобного рода анализа. Читая ее, экономисты испытывают чувства, подобные тем, что испытывают многие люди, читающие гороскопы. Воспринимая это как своего рода развлечение, они говорят себе, что к этому нельзя относиться всерьез. Но в глубине души они удивляются тому, как много читателей воспринимают подобные вещи всерьез, и содрогаются от одной мысли об этом.

Глава 20. Размышления о процентах: прогноз с дивана

В каждой профессии есть свои недостатки. Врачи получают срочные звонки посреди ночи. Математики месяцами не могут найти решения сложных задач. Поэты переживают, откуда поступит следующий гонорар. А экономистов просят предсказать процентные ставки.

У меня есть коллега, который отвечает на этот самый докучливый вопрос, вставая в позу мудреца, выдерживая для пущего эффекта паузу, а затем произнося: «Думаю, что, скорее всего, они будут колебаться».

Если бы я мог предвидеть будущие процентные ставки, я бы не стал делиться этим в книге. Но я действительно знаю кое-что о том, как будут определяться будущие процентные ставки, и готов поделиться тем, что мне известно.

Сначала я должен прояснить некую двусмысленность термина «процентная ставка». Когда экономисты говорят о процентных ставках, они автоматически вводят поправку на инфляцию. Если вы даете взаймы по ставке 8% в условиях 3%-ной инфляции, то ваша покупательская способность возрастет пусть и не на 8% в год, а на 5%; первые три цента, которые вы зарабатываете с каждого доллара, идут только на поддержание реальной стоимости вашей основной суммы. Объявленная ставка в 8% — это номинальная процентная ставка; ставка с учетом поправки на инфляцию в 5% — это реальная процентная ставка. Реальная процентная ставка — номинальная процентная ставка минус темп инфляции. Во время дебатов 1980 года против Уолтера Мондейла Джордж Буш-старший, как самый экономически безграмотный из всех современных президентов, горделиво провозгласил собственную неспособность понять это различие.

Напрашивается каламбур: только реальная процентная ставка представляет реальный интерес. Инвестиция, которая приносит 10% при 7%-ной инфляции, не более и не менее желательна, чем та, что приносит 3% при инфляции в 0%. В каждом случае реальная ставка составляет 3%. Люди, которые не в состоянии сосредоточиться на реальной ставке, совершают ошибку, полагая, что они делают большие сбережения. Я когда-то знавал женщину, которая эффективно увеличила свои сбережения, подсчитав, что доллар, превращенный в сбережения при номинальной ставке в 10%, вырастет за 30 лет до 20 долларов. Она не понимала, что при реальной ставке в 3% эти 20 долларов будут стоить всего около двух с половиной сегодняшних долларов. Выбор между текущим и будущим потреблением — дело личного вкуса, но лучше понимать, что именно ты выбираешь.

Когда я говорю о процентной ставке, я подразумеваю реальную процентную ставку. После этих оговорок я, наконец, могу вернуться к вопросу о том, как определяется процентная ставка. Начнем избавляться от сбивающих с толку ложных утверждений. Что бы вы ни слышали по этому поводу, но процентная ставка — это не цена денег. Почти никто не занимает деньги, чтобы сохранить их. Люди занимают, .чтобы купить автомобили, дома, обучение в колледже и оплатить свой дорогостоящий образ жизни. Банковские кредиты могут выдаваться в виде долларов, но доллары обычно тратятся и возвращаются в банковскую систему в течение нескольких часов. Автомобиль, приобретенный вами на банковский кредит, будет с вами годами.

Процентная ставка — это цена потребления, а потребление относится к реальным материальным товарам и услугам, а не к каким-то абстрактным сущностям, вроде денег. Точнее, процентная ставка — это цена текущего потребления в противоположность будущему потреблению. Если вы ожидаете получить в следующем году наследство, вы можете отложить покупку нового автомобиля за 20,000 долларов или взять кредит под 10% на покупку автомобиля сегодня и через год выплатить 22,000 долларов. Дополнительные 2,000 долларов — это цена того, что вы приобретаете автомобиль именно сейчас, а не позже.

Этот анализ, вероятно, не удивит вас, но он имеет удивительные последствия. Поскольку процентная ставка является ценой материальных потребительских товаров, то она — по крайней мере, в первом приближении — определяется спросом и предложением на материальные потребительские товары. Со страниц финансовых изданий вы, вероятно, могли почерпнуть сведения, что процентные ставки определяются центральным банком, контролирующим предложение денег. Но центральные банки не занимаются ни автомобилестроением, ни строительством домов и не могут контролировать желание людей иметь автомобили или дома. Менять рыночную цену, будучи неспособным менять спрос или предложение, — это выше человеческого понимания[45].

Единственное, в чем мы уверены, это то, что предложение денег может влиять на инфляцию. Когда денежная масса растет быстро, цены в ответ тоже быстро растут. Если быстрый рост денег увеличивает инфляцию, то он также должен увеличивать и номинальную процентную ставку, потому что номинальная процентная ставка — не что иное, как сумма реальной процентной ставки (которая неизменна) и уровня инфляции (который возрастает). Таким образом, рост денежной массы влияет на номинальные процентные ставки, но он влияет на нее совершенно иначе, чем об этом говорят на страницах газет, посвященных финансам. Наполните экономику деньгами, и номинальная процентная ставка вырастет вместе с инфляцией, чтобы сохранить реальную ставку постоянной, а не упадет, как того, похоже, ожидают обозреватели Wall Street Journal.

Большие события связаны с колебаниями процентной ставки через решения, принимаемые рядовыми потребителями. Хорошая новость состоит в том, что, если вы сами находитесь в положении рядового потребителя, вы обладаете проницательностью, необходимой для развития интуитивного понимания того, как процентные ставки реагируют на большие события.

Предположим, к примеру, что президент и Конгресс согласны потратить в этом году 20 миллиардов долларов на новый штурмовой вертолет, который не летает. 20 миллиардов долларов, которые тратятся на сталь, труд, инженерный талант и прочие ресурсы, вкладываемые в создание этого вертолета, и должны откуда-то взяться, поэтому можно быть уверенным в том, что автомобилей, кухонных приборов или персональных компьютеров будет произведено меньше. На самом деле из ресурсов на 20 миллиардов долларов можно получить выпуск на 20 миллиардов долларов, потому что потенциальный выпуск продукции — это то, что делает ресурсы ценными. Поэтому, когда ресурсы направляются на конструирование вертолета, общая стоимость всех доступных потребительских товаров должна сократиться на 20 миллиардов долларов.

Когда доступных товаров становится меньше, среднестатистический американец получает меньше товаров; и это не экономический закон, а простая арифметика. Если стоимость имеющихся в наличии товаров снижается на 20 миллиардов долларов в стране с населением в 250 миллионов человек, то среднестатистический гражданин должен будет потребить на 80 долларов меньше, чем планировал.

В общем, если предложение товара падает, его цена будет расти до тех пор, пока будет иметься спрос. В этом случае товар — это текущее потребление, а его цена — это процентная ставка. При повышении процентной ставки те, кто делает сбережения, решает больше экономить, а те, кто берет кредиты, — брать меньше кредитов. Обе группы сокращают свои текущие расходы. Процентная ставка продолжает расти, пока среднестатистический американец не решит тратить на 80 долларов в год меньше, чем планировал изначально.

Если я захочу понять, как повлияет новая система вооружения на процентную ставку, то начну с наблюдения, что я живу в совершенно типичной семье из трех человек и что семьи, подобные нашей, потратят в этом году в среднем на 240 долларов меньше, Чем планировали. Я задаю себе вопрос, насколько должна вырасти процентная ставка, чтобы вызвать такую реакцию, и ставлю вопрос крайне субъективно: насколько должна вырасти процентная ставка, чтобы моей семье пришлось урезать расходы на 240 долларов? Если я отвечу на этот вопрос честно и если моя семья действительно типичная, то я смогу сделать достаточно верный прогноз[46].

Урон от неурожая или стихийного бедствия на сумму 20 миллиардов долларов вызвал бы тот же самый анализ и тот же самый ответ.


Все это действительно подводит к пониманию процентных ставок. Процентная ставка должна быть чем-то, что необходимо для убеждения среднестатистической семьи потреблять среднюю долю товаров, доступных для потребления. Если предложение товаров падает, как это происходит, когда правительство расходует ресурсы, процентная ставка должна увеличиваться. Если предложение товаров растет, как это происходит в случае небывало высокого урожая, процентная ставка должна понизиться.

Рассмотрим пример, иллюстрирующий возможность изменения спроса, а не предложения. Предположим, что средняя семья находит причину более оптимистично смотреть в будущее. Возможно, развитие новых технологий предвещает рост производительности, или изменения климата предвещают более высокие урожаи, или к власти пришло новое правительство с многообещающей политикой, которая, по мнению многих, предвещает наступление эры процветания.

Вообще говоря, люди, ожидающие, что их доходы в будущем возрастут, реагируют на это желанием потреблять больше в настоящем. Быть скупым и экономным имеет смысл, если человек ожидает, что он будет бедным всю свою жизнь, но не тогда, когда он считает, что его доходы скоро резко вырастут. Если сегодня вы выигрываете в лотерее с первой выплатой в размере 200,000 долларов в год, то весьма вероятно, что ваши потребительские привычки изменятся задолго до поступления чека. Поэтому, когда будущее выглядит более привлекательным, каждый решает потреблять больше уже сейчас. Но здесь нас поджидает неприятность: в настоящем уже больше нечего потреблять. В краткосрочной перспективе имеется определенное количество автомобилей, определенное количество домов, определенное количество мороженого и определенное количество мест в театре. Все желающие просто не могут потреблять больше, и на самом деле среднестатистическая семья в конечном итоге вынуждена, как и прежде, потреблять среднюю долю.

Итак, что же убеждает людей отказаться от своих новых планов расходов? Ответ заключается в том, что процентная ставка должна расти. Рост процентной ставки убеждает людей тратить меньше, и она продолжает расти до тех пор, пока первоначальные планы расходов средней семьи не будут восстановлены.

Когда объявляется о появлении нового поколения компьютеров, я ожидаю, что производительность увеличится, будущее станет более радужным, а процентная ставка вырастет. Насколько она вырастет? Как всегда, я постараюсь ответить на него с помощью рассуждений о своей собственной семье. Прежде всего, мне интересно, насколько возрастут наши будущие доходы. Потом я спрошу себя, насколько мне бы хотелось увеличить в результате этого свои текущие расходы. Если на 100 долларов, то следующим моим вопросом будет: насколько должны вырасти процентные ставки, чтобы убедить меня урезать свои расходы на 100 долларов, восстановив тем самым status quo ante?[47]

В настоящий момент ответы на все эти вопросы, конечно, носят весьма отвлеченный характер, а их релевантность очень сильно зависит от того, насколько я на самом деле типичен. Мое предположение наверняка будет неточным. Но превращать вопрос, внешне касающийся таинственных и невидимых сил («как технологии влияют на процентные ставки?»), в вопрос о поведении людей вроде меня необычайно увлекательно.

Конечно, существуют экономисты, которые недовольны таким видом самоанализа и хотят идти дальше, проводя тщательные статистические измерения того, как люди реагировали на подобные события в прошлом, и отыскивая сложные методы для превращения наблюдений относительно прошлого в прогнозы на будущее. Такие экономисты, несомненно, делают значительно более точные оценки, чем все, к чему пришел я, размышляя на своем диване о том, как стал бы действовать я в различных гипотетических обстоятельствах. Им и карты в руки, а мне нравится мой диван.

Однажды один знаменитый профессор финансов читал лекции группе успешных инвесторов о том, как ведут себя рынки. В своем докладе он излагал глубокое видение того, как устроен мир, попутно предлагая небольшие практические рекомендации по размещению инвестиций. Аудитория, которая жаждала не мудрости, а богатства, стала выказывать свое нетерпение. Когда профессор попросил задавать вопросы, первая же реплика прозвучала откровенно враждебно и совершенно предсказуемо: «если вы такой умный, почему же вы не богатый?» Профессор (который в действительности был самым богатым человеком среди присутствовавших в зале, но это — уже другая история) ответил: «если вы такой богатый, почему же вы не умный?»

Экономисты изучают процентные ставки, поскольку они представляют собой важный социальной феномен, а экономисты стремятся понять все в человеческом обществе. Я надеюсь, что в некоторых местах этой книги мне удалось передать нечто такое, что составляет восхитительную радость понимания. Тем не менее некоторым читателям может показаться сомнительным, что подобный анализ способен привести и к мудрости, и к богатству. Попытаемся рассмотреть этот вопрос.

Гарри Трумэн говорил, что его администрации необходим одноглазый экономист, потому что все окружавшие его экономисты были не в состоянии завершить любое предложение, не добавив фразу «но с другой стороны». Гарри Трумэну не понравился бы ход моих рассуждений. С другой стороны, Гарри очень ценил честность, и я буду как можно более честен. Изложенных мной теоретических соображений достаточно, чтобы вы могли оценить, каким образом процентные ставки отреагируют на неурожай или стихийное бедствие, на расточительную или просвещенную политику государства, либо на хорошие или плохие новости о том, что припасло для нас будущее.

С другой стороны, одно это знание не сделает вас богатым. Все экономисты согласны с тем, что процентные ставки реагируют на новости мгновенно. Когда президент объявляет о новом проекте по разработке ракетного комплекса, вы можете начать рассуждать таким образом: «Итак, это означает, что потребительских товаров станет меньше, так что...», но к тому времени, как вы доберетесь до запятой после слова «итак», процентная ставка уже будет пересмотрена в сторону увеличения. Когда новости доходят до нас, извлекать из этого преимущества уже слишком поздно.

Но есть еще и третья сторона. Возможно, вы обладаете какими-то знаниями, талантами или интуицией, которые делают вас умнее среднестатистического «медведя», когда дело касается предсказания того, что президент намерен объявить на завтрашней пресс-конференции или что надвигающийся на побережье ураган утихнет прежде, чем достигнет суши, или что IBM собирается развивать технологии для подключения портативного компьютера непосредственно к мозгу человека. Если вам так повезло и у вас есть базовое понимание того, как ведут себя процентные ставки, то вы действительно можете делать прогнозы и, вероятно, сможете разбогатеть.

Если вы разбогатеете, мне будет приятно услышать об этом. Дайте мне знать. Я буду ждать известия на своем потертом диване, размышляя о разном.

Глава 21. Айовский урожай автомобилей

Красивая вещь всегда восхитительна, и нет ничего прекраснее исчерпывающего и безупречного рассуждения. Всего несколько выверенных рассуждений могут изменить способ нашего восприятия мира.

Просматривая учебник, написанный моим другом Дэвидом Фридманом, я обнаружил одно из самых прекрасных из всех известных мне рассуждений. Хотя, возможно, это рассуждение и не оригинально, но в версии Дэвида оно выглядит настолько ясным, настолько выразительным, настолько непреложным и столь восхитительно неожиданным, что я не мог не делиться им со студентами, родственниками и знакомыми на вечеринках при всяком удобном случае. Рассуждение касается международной торговли, но привлекает оно не столько своим содержанием, сколько своей непреодолимой силой и убедительностью.

Наблюдение Дэвида заключается в том, что в Америке существуют две технологии производства автомобилей. По одной из них автомобили должны производиться в Детройте, а по другой — выращиваться в Айове. Всем известно о первой технологии; я же поведаю вам о второй. Сначала вы сеете семена, которые представляют собой сырье, из которого создаются автомобили. Вы ждете несколько месяцев, покуда не появится пшеница. Затем вы собираете урожай пшеницы, грузите ее на суда и направляете их на восток, в Тихий океан. Через несколько месяцев суда возвращаются, но вместо зерна они везут «Тойоты».

Международная торговля — не что иное, как одна из форм технологии. Тот факт, что есть такое место под названием Япония, с ее людьми и заводами, является абсолютно несущественным для американского благополучия. При анализе торговой политики мы также можем предположить, что Япония — это гигантская машина с таинственными внутренними процессами, в ходе которых пшеница превращается в автомобили.

Любая экономическая политика, которая отдает предпочтение первой американской технологии перед второй, — это политика, которая отдает предпочтение американским автомобилестроителям в Детройте перед американскими производителями автомобилей в Айове. Налог или запрет на ввоз «импортных» автомобилей — это налог или запрет на автомобили, выращенные в Айове. Если вы защищаете детройтских автомобилестроителей от конкуренции, вы неизбежно наносите вред фермерам Айовы, потому что айовские фермеры участвуют в этой конкуренции.

Задача создания данного парка автомобилей может быть распределена между Детройтом и Айовой разнообразными способами. Система конкурентных цен выбирает такое распределение, которое минимизирует суммарные издержки производства[48]. Было бы неоправданно дорого производить все автомобили в Детройте, неоправданно дорого выращивать все автомобили в Айове и неоправданно дорого использовать два производственных процесса в чем-то еще, помимо естественного соотношения, что возникает в результате конкуренции.

Это означает, что протекционистские меры, принимаемые в пользу Детройта, не являются простым трансфертом доходов от фермеров к автомобилестроителям. Они также увеличивают общие затраты на обеспечение американцев данным количеством автомобилей. Снижение производительности ничем не компенсируется, что делает страну в целом беднее.

О повышении эффективности американского автомобилестроения говорится немало. Когда у вас есть два способа производства автомобиля, то наиболее эффективным может оказаться использование обоих в оптимальных пропорциях. И последним, что вам хотелось бы сделать, должно быть создание искусственных ограничений на использование одной из своих производственных технологий. Было бы очевидным предрассудком считать, что Camry, выращенная в Айове, является менее «американской», чем Taurus, построенный в Детройте. Экономическая политика, основанная на предрассудках, редко приносит эффективные плоды.

В 1817 году Давид Рикардо — первый из экономистов, рассуждавший с математической точностью, хотя и не чисто математическим языком, — заложил основы всей будущей мысли о международной торговле. Почти за два столетия, прошедшие с той поры, его. теория претерпела существенное развитие, но ее базовые принципы остались незыблемыми. Теория торговли, до-первых, гласит, что если вы защищаете американских производителей в одной отрасли от конкуренции с зарубежными производителями, то тем самым вы неизбежно наносите вред американским производителям в других отраслях. Во-вторых, она гласит, что если вы защищаете американских производителей в одной отрасли от конкуренции с зарубежными производителями, это неизбежно вызывает чистую потерю экономической эффективности. Обычно в учебниках такие допущения разъясняются с помощью диаграмм, формул и сложных рассуждений. Короткая история, которую я почерпнул у Дэвида Фридмана, делает те же допущения ослепительно очевидными с помощью одной-единственной убедительной метафоры. И это — экономическая наука в ее лучшем проявлении.

Часть V. Заблуждения науки

Глава 22. Доверять ли Эйнштейну? Экономика научного метода

В 1915 году Альберт Эйнштейн опубликовал общую теорию относительности и ее замечательные логические следствия. Теория «предсказывала» отклонение Меркурия от орбиты, которое наблюдалось с давних пор, но никогда не было объяснено. Помимо этого она также предсказывала нечто новое и совершенно неожиданное по поводу искривления луча света в гравитационном поле Солнца. В 1919 году экспедиция, которую возглавлял сэр Артур Эддингтон, подтвердила предсказанное гравитационное отклонение и сделала Эйнштейна международной знаменитостью.

Как объяснение отклонения Меркурия от орбиты, так и успешное предсказание искривления светового луча стали прекрасными подтверждениями теории Эйнштейна. Но только гравитационное отклонение луча света — потому что это было неожиданным — вызвало сенсацию.

Представьте себе на мгновение, что Эддингтон предпринял свою экспедицию не в 1919, а в 1900 году. Факты искривления пути света были бы установлены и казались бы столь же загадочными, как и орбита Меркурия, задолго до появления работы Эйнштейна. Предсказание Эйнштейна утратило бы тот психологический эффект, который возникает в результате предсказания неожиданного. Возможно, ему никогда не удалось бы завладеть воображением публики и оказать влияние на формирование целого поколения физиков. Но, оставляя в стороне вопрос о личной славе Эйнштейна, можно задать вопрос: какова бы в этом случае была судьба самой теории относительности? Воспринял ли бы научный мир ее с запозданием? И если да, то была ли бы такая реакция оправдана?

С другой стороны, можно представить, что отклонение в орбите Меркурия оставалось незамеченным до того момента, пока Эйнштейн не предсказал его, и что последующие наблюдения подтвердили его предсказание. Не сделал ли бы психологический эффект второго неожиданного предсказания позиции теории относительности еще более прочными? И возник ли бы такой эффект вообще? Ибо по меньшей мере на протяжении четырех столетий ученые и философы вели споры об относительных достоинствах объяснения известных фактов (вроде орбиты Меркурия) и неожиданный предсказаний (вроде искривления лучей света). Этот вопрос обсуждали еще Рене Декарт и Фрэнсис Бэкон, да и сегодня о нем жарко спорят в научных журналах.

Конечно, новое объяснение старого факта и успешное предсказание нового необходимо засчитать в пользу теории. Более впечатляющее в психологическом отношении успешное новое предсказание иногда называют новым свидетельством в пользу теории. Вопрос в том, следует ли считать новое свидетельство в пользу теории более значимым, чем не новое? Или более кратко: имеет ли значение новизна?

Сторонники точки зрения, согласно которой «новизна не имеет значения», утверждают, что теорию следует оценивать на основании ее собственных достоинств, независимо от того, как она была открыта. Так, у нас есть Теория A, которая согласуется с Фактами X, Y, и Z. Попробуем оценить ее. Почему должно быть важно, знал ли исследователь об этих X, Y, и Z перед тем, как выдвинул Теорию A? Почему направление мыслей исследователя должно быть важнее, чем его прическа?

Рассмотрим простую аналогию. В левом ящике комода лежат носки, половина из них — черного цвета. В правом ящике комода тоже лежат носки, но черных среди них нет. Если вы берете носок из левого ящика, какова вероятность того, что это будет черный носок? Несомненно, пятьдесят на пятьдесят. А сейчас предположим, что вам завязали глаза, вы выдвигаете случайный ящик и достаете носок. Ваша супруга, наблюдающая за процессом, сообщает вам, что вы взяли носок из левого ящика. Какова вероятность того, что это черный носок? Опять же пятьдесят на пятьдесят. Все, что имеет значение, — это то, откуда взят носок, а не тот факт, что именно вы знали, когда брали его из ящика. Ученый, выбирающий между возможными теориями, чем-то похож на человека, выбирающего носок. В левом ящике у него лежат теории, которые согласуются с определенным набором фактов, и половина из этих теорий верная. В правом ящике — теории, которые опровергаются фактами, и нет ни одной верной теории. Профессор Смит начинает с изучения всех фактов, а затем выстраивает согласующуюся с ними теорию; профессор Смит занимается выбором теории из левого ящика своего комода. Вероятность правильности этой теории составляет пятьдесят на пятьдесят. Профессор Джонс размышляет над теорией до работы с фактами, делая новое предсказание. Он выбирает наугад из любого ящика с завязанными глазами. Узнав, что его теория согласуется с фактами, профессор Джонс обнаруживает, что он достал ее из левого ящика. Вероятность того, что его теория будет истинной, тоже пятьдесят на пятьдесят, как и у профессора Смита.

Конечно, носки и теории — вещи совершенно разные, но в обоих случаях действуют одни и те же фундаментальные законы вероятности. Если выбор научных теорий не слишком отличается от выбора носков, то этот аргумент имеет решающее значение, а новизна никакой роли не играет.

Хотя доводы против новизны представляются простыми и неоспоримыми, многие ученые встречают их с большой долей скептицизма. Они говорят, что любой может взять существующие факты и подогнать их под теорию, чтобы «объяснить» их, а новое предсказание — это единственный верный признак подлинного научного достижения. Эти ученые чувствуют, что новизна имеет значение. Осталось только понять почему.

Если новизна действительно имеет значение, то это должно быть обусловлено тем, что в каком-то важном отношении создание научных теорий отличается от выбора носков с завязанными глазами. Конечно, всякий может составить перечень очевидных различий между этими двумя занятиями: одно имеет место в лаборатории, а другое — в спальне; одно поддерживается грантами от государства, а другое — нет, но необычайно сложно указать конкретное ключевое различие, благодаря которому новизна имеет значение.

В последние десятилетия споры о новизне ограничивались публикациями почти исключительно в философских журналах. Но самый очевидный вопрос заключается в том, как делать выводы в условиях неполной информации. Экономисты кое-что знают об этом.

Даже в самом простом контексте новое предсказание полезно как механизм для выявления информации. Предположим, что одни ученые от рождения талантливее других и что невозможно знать априори, кто есть кто. Вероятность того, что именно талантливые ученые создают истинные теории и делают успешные новые предсказания, выше. Когда профессор Джонс делает новое предсказание, он открывает кое-что — по крайней мере, в вероятностном смысле, — касательно своих талантов. Тот, кто делает успешное новое предсказание, скорее всего, более талантлив и, следовательно, имеет больше шансов на создание истинной теории. Мы больше доверяем теории Джонса, чем теории Смита не из-за прямого влияния нового предсказания, а потому что успех его нового предсказания сообщает нам кое-что о самом профессоре Джонсе.

Наша история еще далека от своего завершения. Еще ничего не сказано о том, почему профессор Джонс с самого начала пытался сделать новое предсказание, а профессор Смит — нет. Показал ли профессор Джонс тем самым, что он верит в собственные способности, а профессор Смит — свою неуверенность в себе? Если так, то это может быть еще одной причиной, по которой мы испытываем большее доверие к профессору Джонсу, чем к профессору Смиту. Иными словами, мы вправе делать выводы, не только основываясь на успехе нового предсказания профессора Джонса, но и на его начальной готовности решиться на новое предсказание.

Рассмотрим конкретный пример. Предположим, что ученые, успешно делающие новые предсказания, обычно зарабатывают 100,000 долларов в год, те, кто делает неудачные предсказания, зарабатывают 20,000 долларов, а те, кто никогда не пытался делать новые предсказания, получают 50,000 долларов. Тот, кто делает новые предсказания, рискует своим доходом. Поскольку он готов сделать ставку на свои таланты, то вполне вероятно, что остальные поступили бы разумно, также сделав ставку на его талант, т.е. поверив в его теорию. По той же схеме действует и ученый, предпочитающий получать свои 50,000 долларов, что заставляет нас задуматься над вопросом, стоит ли доверять ему больше, чем он сам себе доверяет.

Какие именно выводы мы можем сделать из этого, зависит от конкретных стимулов, на которые реагируют Джонс и Смит. Теперь мы оказались в вотчине экономистов. Нам нужна теория, предсказывающая схему вознаграждения различных типов ученых, реакции отдельных ученых на эту схему вознаграждения, и выводы, которые наблюдатель может сделать, исходя из этих реакций. Полностью удовлетворительная теория стимулов должна учитывать конкуренцию между учеными, исследовательскими институтами, а также между покровителями науки и теми, кто извлекает выгоду из ее открытий. Такое столкновение интересов ведет к появлению такой структуры заработной платы, которая предлагает различные вознаграждения для разных исследовательских стратегий и различных уровней успеха. К сожалению, понимание последствий такой теории кажется труднопреодолимой задачей.

Поэтому мы обратимся к более легкой проблеме. Представим себе чиновника, главной задачей которого является разработка системы, стимулирующей ученых к эффективному поведению. Можно надеяться, что система, которую он подготовит, будет не так уж сильно отличаться от той, что действительно складывается в условиях конкуренции. В конце концов, нам знакомо множество других примеров в экономике, когда конкурентные силы приводят к эффективным результатам. Поэтому подумаем о том, что должен предпринять этот организатор науки в надежде, что наше исследование несколько приблизит нас к тому, что мы действительно наблюдаем в мире. Даже если эти надежды не оправдаются, наши усилия не пропадут даром; мы всегда сможем получить себе работу, давая советы будущим организаторам науки. Этот чиновник может приказать ученым, чтобы они «сначала провели исследование», изучив все имеющиеся данные перед тем, как создавать теорию, или чтобы они «сначала выдвинули теории», пытаясь сделать новые предсказания, а затем отбрасывая свои теории, если их предсказания оказались неверными.

Попытка сначала выдвигать теории будет расточительным делом, потому что ученые направляют ресурсы на создание теорий, которые — по крайней мере, через какое-то время — опровергаются фактами. Собирая факты заранее, ученые могут избежать таких ошибок и получить больше времени для создания правильных теорий. Поэтому, вероятно, от экономного чиновника можно ожидать распоряжения, чтобы каждый ученый «сначала провел исследование». Но и здесь есть своя обратная сторона: в случае создания большого количества теорий (возможно, конфликтующих друг с другом) не будет никакой возможности выделить среди них самую перспективную. Если чиновник хочет построить мост, он сталкивается с целым потоком противоречащих друг другу теорий строительства моста и понятия не имеет, которой из них последовать.

Когда ученые сначала выдвигают теории, многие теории в конечном счете опровергаются очевидными фактами, а оставшиеся проходят испытание, свидетельствующее о том, что сторонники этой теории, возможно, умнее многих. Чиновник вполне обоснованно может больше доверять таким теориям, и, когда он строит мост, он может чувствовать себя более уверенным, что мост не разрушится.

Компромисс в этом случае таков: если ученые сначала выдвигают теории, их работа обходится дорого, сохраняется слишком мало теорий, а хороших мостов строится недостаточно. Если же ученые сначала проводят исследование, то невозможно отличить хорошую теорию от плохой и строится слишком много плохих мостов, которые затем разрушаются.

Просвещенный организатор науки, вероятно, найдет нечто среднее между расточительностью подхода, предлагающего ученым «сначала выдвинуть теорию», и не меньшей расточительностью подхода, предлагающего «сначала провести исследование». Возможно, было бы лучше, если бы одни ученые занимались теорией, а другие — исследованиями. Но как решить, кто к какой группе относится?

Ответ может появиться, если допустить, что ученые обладают частной информацией о своих собственных способностях, уровне подготовленности и мотивации для осуществления проекта. Одни ученые больше уверены в том, что они способны выдвигать хорошие теории, чем другие, и их уверенность основывается, по крайней мере, в течение какого-то времени, на трезвом расчете.

Для простоты предположим, что все ученые делятся на хороших и плохих, где «хороший» означает просто «тот, кто с большей вероятностью, чем средний ученый, создает истинную теорию», а «плохой» — прямо противоположное. Допустим также (опять-таки исключительно для упрощения), что все ученые знают свои собственные типы. (Это первое приближение к более реалистическому предположению, что некоторые ученые обладают некоторой информацией о своих собственных типах).

В этих обстоятельствах одна из главных целей организатора науки заключается в том, чтобы отличить хороших ученых от плохих. Эта информация ценна для него по двум совершенно разным причинам. Во-первых, если он сможет распознать хороших ученых, он будет знать, чьими теориями пользоваться, когда придет время строить мост.

Во-вторых, если он может идентифицировать хороших ученых, то может платить им в среднем больше, чем плохим ученым; это стимулирует более талантливых людей становиться учеными и лишает стимулов тех, кто имеет таланты в других областях.

Как он может определить, какой из ученых хороший, а какой же плохой? Самый простой метод — спросить их. К сожалению, поскольку он собирается повысить заработные платы хорошим ученым, невозможно быть уверенным, что он получит честный ответ на такой прямой вопрос. Вместо этого ему придется найти способы вознаграждения людей за их правдивые ответы.

Вот решение, на которое я уже намекал. Он учреждает два отдельных исследовательских института: Институт исследований и Институт теорий. В Институте исследований все ученые всегда сначала проводят исследования и получают зарплату 50,000 долларов в год. В Институте теорий все ученые всегда сначала выдвигают теории. Те из них, чьи теории впоследствии подтверждаются, получают зарплату 100,000 долларов в год; те, чьи теории впоследствии опровергаются фактами, получают 20,000 долларов. Если эти заработные платы выбраны правильно, то хорошие ученые — те, кто уверен в своих способностях делать успешные предсказания, — получают работу в Институте теорий, где они рассчитывают получать высокое вознаграждение. Плохие ученые, которые знают, что их предсказания часто оказываются несостоятельными, соглашаются на свои гарантированные 50,000 долларов в Институте исследований. Примечательно, что в этом решении ученые добровольно раскрывают полезную для организатора науки информацию, хотя изначально у них не было для этого никаких оснований. Конечно, некоторые хорошие ученые могут оказаться не слишком удачливыми в этой схеме вознаграждения за труд и смогут заработать всего 20,000 долларов в год. Но в среднем хорошие ученые будут зарабатывать больше плохих, и относительно большее их число прельстится научной карьерой. Кроме того, организатор науки будет знать, к кому обратиться за советом, если ему понадобится построить мост. Ученые из Института исследований будут вносить свои предложения, за которые их будут благодарить, но которые никогда не будут использованы.

Помимо этого данная схема имеет некоторые весьма желательные особенности. Хотя в ней также есть и нечто такое, что приводит в замешательство. Начать с того, что хорошие ученые тратят время и силы, сначала выдвигая теории. Если бы они сначала проводили исследования, то смогли бы избежать некоторых тупиковых ситуаций. К сожалению, если бы они стали сначала проводить исследования, их карьера стала бы менее рискованной и их ряды стали бы пополняться плохими учеными. Одна только вероятность того, что их теория может быть опровергнута, заставляет плохих ученых держаться подальше от Института теорий. Принуждая хороших ученых тратить время и силы, организатор науки тем самым может побудить плохих ученых проявить себя. Эта информация стоит таких затрат времени и сил.

Другая странная особенность заключается в том, что плохим ученым платят 50,000 долларов в год, даже если известно заранее, что их теории не представляют собой никакой социальной ценности. Это также необходимо, чтобы воспрепятствовать проникновению плохих ученых в престижный Институт теорий. Если условия для плохих ученых не будут относительно привлекательными, плохие ученые начнут маскироваться под хороших ученых, чего организатор науки совсем не хочет.

Стоит заметить, что если бы научные исследования были отданы на откуп частному сектору, то никакая фирма не захотела бы нанимать плохих ученых, плодящих бесполезные теории. Тем не менее неплохо было бы иметь такие фирмы, чтобы плохие ученые не выдавали себя за хороших. Итак, теория предполагает, что государство должно играть важную роль в организации научной деятельности; потому что только государство готово вкладывать средства в исследования, не имеющие абсолютно никакой социальной ценности!

Насколько реалистична эта модель? Конечно, ей присущ ряд черт реального мира научного исследования. В реальном мире существуют «высокопроизводительные» исследовательские институты, заработки которых во многом зависят от результатов исследований, и «низкопроизводительные» исследовательские институты, где ко всем относятся примерно одинаково. Ученые действительно часто принимают решения о том, в каком институте работать, исходя из своих представлений о собственных способностях. Теория также предполагает, что многие плохие ученые получают весьма неплохую заработную плату за совершенно бесполезные исследования и что плохих ученых больше, чем хотелось бы разумному организатору науки; для тех, кто знаком со структурой современной науки, такие утверждения звучат вполне убедительно. Модель «хороший ученый/плохой ученый» не является единственно возможным аргументом в пользу новых предсказаний. Подозреваю, однако, что это единственный аргумент, рассмотренный столь обстоятельно. Было бы неплохо, если бы и другие теории были рассмотрены столь же подробно, чтобы мы могли всерьез обсуждать их достоинства. Так или иначе, дебаты о новизне ведутся уже более четырех столетий — и ни один из участников не посчитал нужным прояснить модель своего научного поведения. Остерегайтесь великих мыслителей, которые рекламируют сделанные ими выводы, не раскрывая своих посылок. Мне нравится экономика, потому что она требует соблюдения высоких стандартов.

Глава 23. Новый, более совершенный американский футбол: как экономисты сбились с пути

Был однажды такой экономист, которому захотелось понять американский футбол. Он знал правила, но не испытывал никакого азарта к игре. И вот он решил понаблюдать за великими тренерами, чтобы поучиться у них.

Каждый раз, наблюдая за игрой, этот экономист старательно записывал все игры, а также все сопутствующие обстоятельства, которые могли оказаться релевантными. По вечерам он проводил сложнейшие статистические проверки, чтобы выявить в имеющихся данных скрытые закономерности. В конечном итоге его исследование начало приносить плоды. Он обнаружил, что подающие часто вбрасывают мяч в направлении принимающего игрока, что тот, у кого в данный момент находится мяч, бежит, как правило, к воротам команды противника, и что полевые голы на заключительной минуте игры чаще всего пытаются забить команды, проигрывающие один или два очка. Однажды глава Национальной футбольной лиги (НФЛ) выразил беспокойство участившимися выбиваниями мяча ногой с руки в сторону соперника и тем, что такое поведение вредит игре. (Непонятно, почему он так думал, но он был вполне в этом уверен). Глава НФЛ не на шутку проникся идеей прекратить такую практику и созвал своих помощников, чтобы посоветоваться с ними по поводу этой проблемы. Один из его помощников, только что получивший степень MBA, гордо объявил, что он посещал лекции одного экономиста — большого эксперта во всех аспектах игры, который разработал подробные статистические модели, позволяющие предсказывать, как поведут себя команды. Он предложил нанять этого экономиста, чтобы изучить, что заставляет команды выбивать мяч.

Глава НФЛ пригласил к себе экономиста, который после встречи вернулся домой с чеком на круглую сумму и обязательством раскрыть причины выбивания мяча. Много часов спустя (оплата была почасовой) ответ был готов. Огромные объемы полученных данных не оставляли никаких сомнений: выбивание мяча производится практически всегда во время четвертой попытки пройти 10 ярдов.

Но экономист владел научным методом и знал, что описание событий прошедшего времени не так впечатляет, как предсказание будущего. Поэтому перед тем как общаться с главой НФЛ он подверг свою модель проверке. Он посетил несколько футбольных матчей и заранее предсказал, что выбивание мяча ногой будет происходить после трех попыток, во время четвертой. Когда его предсказания подтвердились, он и сам уверовал в то, что сделал истинное научное открытие.

Однако глава НФЛ платил не за чистую науку. Знание ради знания, вероятно, устроило бы философа, но главе НФЛ надо было решить практическую проблему. Его целью являлось не понять, что такое выбивание мяча, а искоренить его как явление.

Поэтому глава НФЛ отослал экономиста обратно к его компьютерам для формулировки предложения конкретной стратегии. После нескольких фальстартов экономистом была предпринята мозговая атака. А что если позволить командам только три попытки?

Чтобы проверить свою идею, экономист написал компьютерную программу, симулирующую поведение команд в игре с тремя попытками. Программа была написана с целью полностью объединить все, что экономисту было известно о том, когда команда выбивает мяч. Симуляции подтверждали его ожидания: так как выбивание меча происходит только во время четвертой попытки, никто не выбивает мяч без четвертой попытки.

Глава НФЛ был впечатлен весомостью свидетельств и устроил пресс-конференцию, чтобы провозгласить об изменениях в правилах футбола. С настоящего момента будут разрешены лишь три попытки. Председатель заявил, что он уверен в том, что практика выбивания мяча ногой теперь осталась в прошлом. Но реальность оказалась иной. Команды начали выбивать мяч на третьей попытке, а глава НФЛ прекратил прислушиваться к советам экономистов.

Наш герой прекрасно владел стандартными методами анализа. В период после Второй мировой войны экономисты изучали статистику. Новый предмет — эконометрика — сделал возможным обнаружение глубоких закономерностей в экономических данных и установление вероятности повторения этих закономерностей. Экономисты тщательно исследовали потребительское поведение, инвестиционные решения, объем сельскохозяйственного производства, предложение рабочей силы, продажи финансовых активов и вообще все, что только можно себе представить. И успех этого предприятия превзошел все их ожидания. Данные обнаруживали удивительную согласованность, которая использовалась для предсказания будущего с поразительной точностью.

Современному американцу, возможно, трудно представить себе время, когда макроэкономические предсказания часто оказывались верными. Но такой короткий золотой век действительно существовал. Возникает естественный вопрос: что же пошло не так?

Все дело в том, что правительства стали воспринимать экономистов серьезно, и это все испортило. Рассмотрим путь экономиста, бывшего консультанта НФЛ, а теперь работающего на правительство США, помогая ему формулировать экономическую политику.

Перед ним стояла задача: стимулировать сельскохозяйственное производство. Герою нашего рассказа было предписано проанализировать рынок зерна и разработать стратегию, которая бы обеспечивала на завтрак каждой среднестатистической американской семье как можно больше кукурузных хлопьев.

Прежде всего нужно было разобраться с данными о потреблении кукурузных хлопьев. После многих месяцев работы над этими данными наш экономист обнаружил искомую статистическую закономерность. Средняя семья покупает две коробки кукурузных хлопьев в месяц. Такое поведение в высшей степени последовательно. Например, небольшие изменения в доходе после уплаты налогов не влияют на продажу кукурузных хлопьев. Но скептик-экономист не был склонен к тому, чтобы полагаться исключительно на исторические данные. Вместо этого он проверил способность своей теории делать предсказания. Он предсказал, что в течение нескольких последующих месяцев семьи будут продолжать покупать примерно по две коробки кукурузных хлопьев в месяц, несмотря на небольшие колебания в доходе. Его прогнозы опять подтвердились. Ощущение триумфа напомнило чудесный день из его юности, когда он впервые обнаружил связь между четвертой попыткой и выбиванием мяча.

Начальство экономиста было довольно его открытием и пришло в еще больший восторг, когда он использовал его для разработки политической программы: пусть государство ежемесячно обеспечивает каждую американскую семью двумя коробками кукурузных хлопьев. Финансирование программы потребует совсем незначительного увеличения налогов, но мы знаем, что незначительное увеличение налогов не влияет на продажу кукурузных хлопьев. Поэтому семьи будут продолжать покупать две коробки в месяц в продуктовом магазине. Вместе с двумя коробками, которыми их обеспечит государство, итоговое потребление кукурузных хлопьев каждой семьей составит четыре коробки или в два раза больше, чем они привыкли потреблять.

Но произошла странная вещь. Когда государство стало предоставлять кукурузные хлопья, покупатели отреагировали подобно футбольным игрокам, которым были отведены только три попытки на прохождение десяти ярдов: они изменили свою стратегию. Как только люди осознали, что государство доставляет кукурузные хлопья к их порогу, они вообще перестали покупать кукурузные хлопья в продуктовых магазинах.

Наш экономист был представителем поколения. В 1950-1960-е годы путь, которым шел он, был дорогой к известности и славе. Всего 20 лет назад Роберт Э. Лукас-младший, работающий теперь в Чикагском университете, опубликовал свое первое широко известное предостережение, что люди реагируют на изменения в политике и что это простое наблюдение делает традиционный политический анализ полностью несостоятельным. И по сегодняшний день студентов колледжей, только начинающих постигать азы экономической науки, учат думать, что когда правительство обеспечивает своих граждан кукурузными хлопьями, люди, как и прежде, продолжают покупать кукурузные хлопья в магазине. (Конечно, в учебниках это допущение принимает форму алгебраических выражений, а не кукурузных хлопьев, чтобы студенты не поняли, что оно означает).

К сожалению для специалистов, занимающихся разработкой и анализом политики, люди не простые автоматы. Они стратегические игроки в сложной игре, в которой политика правительства задает некие правила. Все виды поведения, какие экономисты только могут наблюдать: решение купить автомобиль или дом, остаться на прежней работе или перейти на новую, нанять дополнительных работников или построить новый завод — это все части стратегии. Пока правила остаются неизменными, мы можем благоразумно ждать, что стратегии сильно не изменятся, и мы можем с высокой степенью точности делать экстраполяции из прошлых наблюдений. Когда правила изменяются, все ставки сделаны.

Нашему герою-экономисту следовало бы настоятельно порекомендовать уделять меньше внимания его излюбленной статистике и больше заниматься чистой теорией. Руководствуясь верной теорией игры в футбол, которая заключается в том, что каждая команда пытается набрать больше очков, чем другая, он мог бы точно предсказать, как игроки отреагируют на введение новых правил. Руководствуясь верной теорией о кукурузных хлопьях, которая заключается в том, что каждая семья решает, сколько им есть, на основании вкуса, удобства, цены и иных имеющихся в наличии альтернатив, он мог бы точно предсказать, что, если правительство будет покупать продукты за самих граждан, это не сделает их более голодными.

Конечно, некоторые теории неверны, а экономисты, подписывающиеся под такими теориями, предсказывают не точно. Но экономист, вооруженный теорией, может, по крайней мере, надеяться на то, что его теория верна. Экономисту, который не опирается ни на что, кроме статистических экстраполяций, надеяться вообще не на что.

Наиболее несостоятельными прогнозы макроэкономистов оказались в том, что касалось взаимосвязи между занятостью и инфляцией. В течение многих лет данные свидетельствовали о наличии сильной корреляции: времена высокой инфляции — это времена наиболее высокой занятости, и наоборот. К концу 1960-х годов это наблюдение прошло строгую статистическую проверку и стало считаться научной истиной. Используя эту истину в качестве основания своей политики, власти попытались манипулировать темпами инфляции как средством контроля над безработицей. Результат противоречил всем ожиданиям: наступило десятилетие стагфляции, т.е. сочетания высокой инфляции и низкой занятости[49]. Затем в 1980-е годы произошло резкое падение уровня инфляции и, после первоначальной жесткой рецессии, возможности занятости существенно расширились. Казалось, что старые статистические закономерности перевернулись с ног на голову. Что изменилось? Невозможно ответить на этот вопрос, не имея теории, как темп инфляции влияет на индивидуальные решения занятости. В 1971 году Роберт Лукас предложил первый пример такой теории.

Представьте себе рабочего Вилли, в настоящий момент безработного, но не потому, что у него нет возможности найти работу, а из-за того, что предлагаемые ему возможные рабочие места настолько непривлекательны, что он предпочитает безработицу. Самая большая заработная плата, которую предлагают Вилли, составляет 10,000 долларов в год, что едва покрывает издержки выхода на работу. Если бы заработная плата составляла 15,000 долларов, Вилли пошел бы работать.

Как-то ночью, пока Вилли спит, происходит масштабная инфляция, вызывающая рост всех цен и заработных плат вдвое. Работодатель, вчера еще предлагавший 10,000 долларов, сегодня предлагает 20,000 долларов. Но этого все равно недостаточно. В мире возросших вдвое цен Вилли не хочет работать менее чем за 30,000 долларов. Он остается безработным.

А сейчас чуть изменим нашу историю. Наутро после ночи, когда произошла значительная инфляция, Вилли будит телефонный звонок от работодателя, предлагающего ему работу за 20,000 долларов. Вилли еще не читал утренних газет и не имеет ни малейшего понятия о произошедшем росте цен. Счастливый, он отправляется на работу. И только возвращаясь с работы и зайдя в супермаркет, чтобы потратить чек со своей первой заработной платой, Вилли обнаруживает жестокую правду и принимается сочинять заявление об увольнении.

Эта чрезвычайно схематичная история отражает очень важный аспект реальности. То, что инфляция может увеличить занятость, вводя в заблуждение людей. Она делает существующие предложения о работе более привлекательными, чем они есть на самом деле, и побуждает работников идти на работу, от которой они бы отказались, знай они больше о состоянии экономики.

Можно рассказать ту же самую историю с точки зрения работодателя. Предположим, что вы владеете кафе-мороженым, продавая рожки с мороженым по одному доллару за штуку. Если бы вы продавали их по два доллара за штуку, вы могли бы расширить свой бизнес, но опыт показывает, что покупателей за два доллара не найти.

Если все цены и заработные платы, включая все ваши издержки, выросли бы вдвое, тогда вы смогли бы продавать мороженое по два доллара, но эти два доллара стоили бы не больше, чем один доллар вчера. Все продолжалось бы по-прежнему.

Но предположим, что цены и зарплаты вырастают вдвое, а вы этого не замечаете. Вы лишь заметили, что ваши клиенты неожиданно готовы заплатить вам больше за рожки с мороженым. (Возможно, вы начинаете замечать это, когда увеличивается поток покупателей, поскольку ваши однодолларовые рожки с мороженым начинают казаться очень выгодной покупкой покупателям, чьи заработные платы выросли вдвое). Вы расширяете свой бизнес и нанимаете много новых работников. Даже после того, как вы обнаруживаете свою ошибку, расширение оказывается необратимым: новые холодильники уже установлены, новые парковочные места уже строятся и, возможно, вам захочется оставить на работе по крайней мере нескольких новых работников.

История Лукаса предполагает, что людей заставляет выходить на работу не инфляция сама по себе, а непредвиденная инфляция. В его истории, полностью предсказуемая инфляции не оказывает влияния ни на чье поведение. История (весьма схематичная) современной макроэкономики выглядела бы так: инфляция вводит в заблуждение рабочих, которые соглашаются на предлагаемые рабочие места, и работодателей, которые нанимают больше рабочих. Государство замечает, что инфляция всегда сопровождается высокой занятостью и решает извлечь выгоду из этой закономерности, систематически манипулируя темпами инфляции. Работники и работодатели быстро замечают, чем занимается государство, и их уже не удается ввести в заблуждение. Корреляция между инфляцией и безработицей рушится именно потому, что государство старается ее использовать.

Поясню аналогию. В истории о футболе не было никакой разницы между четвертыми попытками и последними попытками. Если экономист А заявляет, что «команды выбивают мяч только во время четвертой попытки», а экономист Б заявляет, что «команды выбивают мяч только во время последней попытки», то имеющиеся исторические данные не позволяют провести различие между этими гипотезами. Все, что подтверждает теорию экономиста А, подтвердит и теорию экономиста Б, и наоборот. Обе теории позволяют делать одинаково точные предсказания, но только до тех пор, пока правила остаются неизменными. После того как правила изменятся, когда последней попыткой станет третья вместо четвертой, то одна теория по-прежнему будет верной, тогда как другая окажется совершенно ошибочной.

В истории с кукурузными хлопьями не было разницы между купленными кукурузными хлопьями и съеденными кукурузными хлопьями. Если экономист А заявляет что «каждая семья ежемесячно покупает две коробки кукурузных хлопьев», а экономист Б заявляет, что «каждая семья ежемесячно съедает две коробки кукурузных хлопьев», то имеющиеся исторические данные не позволяют провести различие между этими гипотезами. Все, что подтверждает теорию экономиста А, подтвердит и теорию экономиста Б, и наоборот. Обе теории позволяют делать одинаково точные предсказания, но только до тех пор, пока правила остаются неизменными. Но после того, как правила изменятся, когда правительство начнет предоставлять каждой семье две коробки кукурузных хлопьев сверх того, что семьи покупают себе сами, одна теория по-прежнему будет верной, тогда как другая окажется совершенно ошибочной.

В течение двух десятилетий после Второй мировой войны колебания темпов инфляции во многом были непредвиденными. Не делалось никакого различия между инфляцией и непредвиденной инфляцией. Если экономист А заявляет, что инфляция побуждает людей выходить на работу, а экономист Б заявляет, что непредвиденная инфляция побуждает людей выходить на работу, то имеющиеся исторические данные не позволяют провести различие между этими гипотезами. Все, что подтверждает теорию экономиста А, подтвердит и теорию экономиста Б, и наоборот. Обе теории позволяют делать одинаково точные предсказания, но только до тех пор, пока правила остаются неизменными. Но после того, как правила изменятся, когда государство систематически начнет манипулировать темпами инфляции предсказуемым образом, то одна теория по-прежнему будет верной, тогда как другая окажется совершенно ошибочной.

Если руководствоваться только лишь историей, то легко предсказать поведение человека в неких неизменных условиях; предсказание же поведения человека в меняющихся условиях невозможно. Летом в Нью-Йорке я беру на работу зонт, если с утра небо затянуто серыми облаками. Если бы вы понаблюдали за мной какое-то время, то, вероятно, обратили бы внимание на эту закономерность поведения и могли бы верно предсказать, когда я собираюсь брать зонт. Но летом в Колорадо я никогда не беру на работу зонт, поскольку практически уверен, что регулярная послеобеденная гроза закончится перед тем, как я уйду с работы в 5:00. Переместите меня в Колорадо — и от ваших предсказаний ничего не останется[50].

Экономист, который понимает, почему команды выбивают мяч, знает, что произойдет в случае изменения правил; экономист, который понимает, почему люди покупают кукурузные хлопья, знает, что случится, если снабжать людей ими бесплатно; экономист, который понимает, почему люди принимают определенные предложения работы, знает, что случится, если манипулировать темпом инфляции; и экономист, который понимает, почему я ношу с собой зонт, знает, что случится, если я переберусь в пустыню. Чтобы понять поведение, экономисты должны рассказывать истории — истории, подобные рассказу о безработном рабочем или саге о кафе-мороженом — и больше заботиться о том, насколько они правдоподобны и как можно рассказать еще лучшие истории.

Многих экономистов не устраивают истории Лукаса, и они задают каверзные вопросы, наподобие следующего: «Почему хозяин кафе-мороженого не может узнать темп инфляции из Wall Street Journal, прежде чем начать серьезное расширение бизнеса?» В ответ Лукас и другие разработали еще более сложные версии первоначальной истории, а также множество конкурирующих историй.

Но какой бы ни была судьба любой отдельной истории, Лукас навсегда изменил макроэкономику своим утверждением, что макроэкономист должен иметь определенную историю и должен рассказать ее достаточно подробно, чтобы ее изъяны были очевидны. В 1971 году Лукас начал свою статью «Ожидания и нейтральность денег» с описания всех деталей выдуманного общества, включая продолжительность жизни его граждан, возраст выхода на пенсию и то, насколько хорошо они могут быть осведомлены о частной жизни друг друга. В мире Лукаса случайные колебания в денежной массе вызывают рост и инфляции, и занятости. Такие же колебания, если они происходят не случайно, а представляют собой элемент государственной политики, вызывают рост инфляции, но никак не влияют на занятость. По легенде, когда Лукас предложил свою статью одному из ведущих экономических журналов, в письме с отказом говорилось, что его статья была интересной, но не имела никакого отношения к макроэкономике. Сегодня эта статья является одной из основополагающих работ современной макроэкономики. Одним экономистам нравятся истории, а другие их терпеть не могут, но все согласны с тем, что лучше всего нам рассказывать и подробно изучать истории о мирах, которые достаточно просты для понимания, но и достаточно сложны, чтобы их можно было соотнести с миром, в котором мы обитаем. В этом состоит коренное отличие от старой макроэкономики.

Современной макроэкономике, как прогностической науке, еще предстоит добиться успеха. И хотя ей всего лишь 20 лет отроду, она полна решимости не повторять ошибок старших и смотрит в будущее с нетерпеливой уверенностью юности.

Часть VI. Заблуждения религии

Глава 24. Почему я не защитник окружающей среды: экономическая наука против религии экологии

В четырехлетием возрасте моя дочь получила свой второй диплом. Когда ей было два года, она стала выпускницей яслей в детском саду в Колорадо, получив при этом самые высокие из возможных оценок. Двумя годами позже она закончила курс дошкольного образования при Центре еврейской общины, куда поступила сразу после нашего возвращения в штат Нью-Йорк.

На церемонии выпуска, носившей название «Друзья Земли», я прослушал лекцию четырех- и пятилетних участников о важности безопасных источников энергии, общественного транспорта и переработки материалов. Вновь и вновь повторялась мантра: «Привилегия предполагает ответственность». При этом имелось в виду следующее: «Привилегия жить на этой планете предполагает ответственность заботиться о ней». Конечно, Томас Джефферсон считал, что жизнь на этой планете была неотъемлемым правом, а не привилегией, но он же никогда не посещал детские дошкольные учреждения.

Я слышал что-то подобное от своей дочери и раньше и свыкся с мыслью, что время от времени она нуждается в небольших сеансах контрпропаганды. Но когда я прислушался к монотонному повторению политической повестки дня детьми, которые еще не умеют читать, то решил, что как раз подошло время перемолвиться парой слов с учительницей. Ей захотелось узнать, какие именно моменты в этом катехизисе я счел нежелательными. Я уклонился от ответа. Так как движение в защиту окружающей среды все больше начинает напоминать назойливую государственную религию, то нас, инакомыслящих, все сильнее раздражают заявления, будто мы испытываем своего рода аберрацию.

Наивное движение в защиту окружающей среды в детском саду моей дочки — это насильственно скармливаемая детям сборная солянка из мифов, суеверий и ритуалов, имеющих много общего с самыми отталкивающими формами религиозного фундаментализма. Противоядие от плохой религии — хорошая наука. Противоядие от астрологии — научный метод, противоядие от наивного креационизма — эволюционная биология, а противоядие от наивных представлений о защите окружающей среды — это экономика.

Экономика — это наука конкурирующих предпочтений. Защита окружающей среды перестает быть наукой, когда вопросы предпочтения возводятся в ранг вопросов морали. Предложение заасфальтировать пустынную местность и устроить там место для парковки автомобилей — благоприятная возможность для конфликтной ситуации между теми, кто предпочитает дикую природу, и теми, кто предпочитает удобную автостоянку. В последующей борьбе каждая сторона пытается навязать свои предпочтения, манипулируя политической и экономической системами. Поскольку одна сторона должна победить, а другая — проиграть, сражение ведется упорно и подчас ожесточенно. Все это вполне ожидаемо.

Но за 25 лет, минувших с момента учреждения Дня Земли, возник некий новый и неприглядный компонент в виде убежденности одной из сторон в том, что ее предпочтения являются верными, а предпочтения другой стороны — нет. Экономическая наука старается не занимать такой моралистической позиции, тогда как религия защиты окружающей среды себе в этом не отказывает.

Экономика заставляет нас помнить о фундаментальной симметрии. Конфликт возникает, потому что каждая из сторон хочет распределить один и тот же ресурс по-своему. Джеку хочется лесистой местности за счет места для парковки автомобиля Джилл, а Джилл хочется места для парковки за счет лесистой местности Джека. Такая формулировка нейтральна с точки зрения нравственности и должна служить предостережением против придания более высокого морального статуса взглядам Джека или Джилл.

Симметрия простирается еще дальше. Защитники окружающей среды утверждают, что природа важнее парковки, потому что решение заасфальтировать участок земли является «необратимым». Конечно, они правы, но они не придают значения тому факту, что решение не асфальтировать точно так же необратимо. Если мы не положим асфальт сегодня, то моя возможность припарковаться завтра будет утрачена, причем так же необратимо, как и само «завтра». Возможность парковаться в более отдаленном будущем может оказаться недостаточно удовлетворительной заменой этой упущенной возможности.

Одна из вариаций на тему защиты окружающей среды заключается в том, что мы должны сделать выбор, касающийся судьбы дикой природы, не для самих себя, а для будущих поколений. Но есть ли у нас основания полагать, что будущие поколения предпочтут получить в наследство дикую природу, а не доходы от автостоянки? Это один из первых вопросов, который возникнет при всяком беспристрастном научном изучении проблемы[51].

Другой аргумент защитников окружающей среды состоит в том, что строители парковки руководствуются в своей деятельности прибылью, а не предпочтениями. На это есть два ответа. Во-первых, прибыль строителей зависит от предпочтений клиентов; основной конфликт увязан не со строителем, а с теми, кто предпочитает иметь парковочное место. Во-вторых, из этого аргумента следует, что предпочтение прибыли в нравственном отношении менее значимо, чем предпочтение природы, что является лишь отражением моралистической позы, которой как раз и пытались избежать с помощью этого аргумента.

Мне кажется, что все эти аргументы: «необратимость», «будущие поколения» и «некоммерческие предпочтения» — целиком полагаются на ложные различия, которые блекнут под честным и внимательным испытующим взглядом. Почему же тогда некоторые защитники окружающей среды раз за разом повторяют эти аргументы? Возможно, честный внимательный взгляд им попросту не важен. Во многих случаях они начинают с постулирования того, что обладают моральным превосходством, после чего делают вывод, что в силу этого они вправе распространять интеллектуально нечестную пропаганду, если она служит высшей цели завоевания новых сторонников.


Отличительным признаком науки является последовательное доведение аргументации до ее логических выводов; отличительным признаком определенных видов религии — поверхностные призывы к логике, тут же сменяющиеся поспешным отступлением, если вдруг не устраивают выводы, подсказываемые логикой. Защитники окружающей среды могут цитировать массу статистических данных о важности деревьев, а затем просто перескочить к выводу о том, что переработка бумаги — хорошая идея. Но столь же значим и обратный вывод. Я уверен, что если бы мы нашли способ переработки говядины, то поголовье крупного рогатого скота пошло бы на убыль, а не возросло. Если требуется, чтобы владельцы зверофермы держали много крупного рогатого скота, нужно есть много говядины. Переработка бумаги лишает компании, занимающиеся производством бумаги, стимулов сажать больше деревьев и может привести к сокращению лесов. Если требуется больше лесов, то наилучшая стратегия, возможно, состояла бы в как можно более расточительном использовании бумаги или лоббировании денежных субсидий в лесозаготовительную промышленность. Отметьте этот факт в разговоре с защитником окружающей среды. Мой собственный опыт подсказывает, что вы столкнетесь с подобием блаженной улыбки евангелиста, проповедующего по квартирам, сраженного непредвиденным вопросом, но уверенного в том, что он постиг Божественное Откровение.

Это предполагает, что у защитников окружающей среды — по крайней мере, у тех, с которыми я сталкивался, — отсутствует реальный интерес к сохранению лесов. Если же таковой интерес имеется, то они должны были бы основательно исследовать долговременные последствия переработки. Подозреваю, что они не хотят этим заниматься, потому что, на самом деле, их волнует ритуал переработки вторсырья, а не ее последствия. Глубокая потребность в том, чтобы чем-то жертвовать самим и заставлять жертвовать других, является фундаментальным религиозным импульсом. Защитники окружающей среды призывают нас запретить канцерогенные пестициды. Они предпочитают игнорировать последствия запрета пестицидов: в результате такого запрета фрукты и овощи становятся дороже, люди потребляют их меньше, а показатели заболеваемости раком, соответственно, возрастают[52]. Если бы они действительно хотели сократить заболеваемость раком, то они учли бы такой эффект от запрета.

Движение в защиту окружающей среды имеет свою апокалиптическую сторону. Последствия исчезновения биологических видов, внушают нам, полностью непредсказуемы, и такой риск слишком опасен. Но непредсказуемость-штука обоюдоострая. Один из уроков экономической науки состоит в том, что чем меньше мы знаем, тем полезнее экспериментировать. Если мы совершенно ничего не знаем о последствиях исчезновения видов, мы можем получить немало ценных знаний, истребив несколько биологических видов, чтобы посмотреть, что получится в результате. Сомневаюсь, что ученые на самом деле ничего не знают об этой проблеме; меня же интересует готовность защитников окружающей среды оправдывать свое полнейшее невежество, если оно отвечает их целям, и отступать, когда они сталкиваются с непредвиденными последствиями своей собственной позиции.

В октябре 1992 года в джунглях Амазонии были обнаружены совершенно новые виды обезьян, а СМИ использовали этот сюжет для обоснования необходимости сохранения дождевых лесов Амазонии. Моя реакция была совершенно противоположной. В течение долгого времени я жил, не зная ничего об этой обезьяне и нисколько от этого не страдая. Открытие нового вида никак не обогатило мою жизнь, и если бы этот вид исчез, вообще не будучи обнаруженным, сомневаюсь, что я бы сильно страдал от этого. Есть и другие биологические виды, которые волнуют меня гораздо больше, видимо, из-за того, что у меня сохранились о них самые нежные воспоминания при посещении зоопарка или из детских книжек. Львы, к примеру. Мне было бы жалко, если бы львы исчезли, причем настолько, что я, возможно, был бы готов платить до 50 долларов ежегодно, чтобы сохранить их как вид. Не думаю, что стал бы платить больше указанной суммы. Если львы значат для вас меньше, чем для меня, я нормально воспринимаю это наше различие и не стану осуждать вас как грешника. И если для вас они значат больше, чем для меня, то надеюсь, что и вы будете столь же благосклонны по отношению ко мне.

В текущей политической обстановке часто кажется само собой разумеющимся, что правительство США в первую очередь должно заботиться о благосостоянии американцев; и точно также очевидным кажется, что загрязнение воздуха — вещь, безусловно, плохая. В таком случае можно было бы ожидать всеобщего одобрения предложения главного экономиста Всемирного банка, высказавшего мысль, что было бы совсем неплохо переместить промышленность, сильно загрязняющую окружающую среду, в страны третьего мира. Для большинства экономистов это является бесспорной возможностью сделать жизнь лучше не только для американцев, но и для всех остальных. Люди из богатых стран вполне могут себе позволить жертвовать какую-то часть своих доходов на роскошь иметь вокруг себя более чистый воздух; люди из более бедных стран рады дышать плохим воздухом в обмен на возможность увеличения своих доходов. Но когда исследования банковского экономиста просочились в СМИ, защитники окружающей среды пришли в негодование. Для них загрязнение воздуха — одна из разновидностей греха. Они хотят не улучшить наше благосостояние, а спасти наши души.

Здесь есть закономерность. Предлагая реальное решение экологической проблемы, вам не удастся впечатлить защитника окружающей среды, если только предложенное вами решение не усилит его чувство нравственного превосходства. Субсидии для лесопереработки, использование пестицидов, планомерное истребление видов и вывод грязных производств в Мексику — все это не входит в его катехизис; субсидии на общественный транспорт, использование каталитических преобразователей, плановые стандарты расхода топлива и вывод промышленных предприятий с тихоокеанского побережья Северной Америки — вот часть надежной доктрины. Похоже, что решения попадают в ту или иную категорию не в соответствии с их действительной пользой, а в соответствии с тем, как они согласуются с догмой защитников окружающей среды.

В последние недели президентской кампании 1992 года Джордж Буш-старший, выступавший за меньшее вмешательство государства в экономику, с большой помпой подписал законопроект, предписывающий, какие лейки для душа вам можно будет покупать. Союз гражданских свобод не занял никакой позиции по данному вопросу. Я догадываюсь, что если бы законопроект конкретизировал допустимые молитвенники вместо допустимых леек для душа, тогда даже покладистый господин Буш, возможно, бы воспротивился, а если и нет, то мы бы услышали что-нибудь от защитников гражданских свобод. Но ничто в экономической науке не предполагает никакого основополагающего различия между предпочтением, отдаваемым «Книге общей молитвы», и предпочтением, отдаваемым мощной насадке-разбрызгивателю для душа. Наоборот, экономический образ мысли побуждает нас признать, что никакого фундаментального различия между ними нет.

Сторонники закона о лейках для душа утверждали, что закон против леек, расходующих слишком много воды, больше похож на закон против замусоривания, чем на закон, ущемляющий права религиозного меньшинства: он нужен для того, чтобы помешать отдельным эгоистичным личностям перекладывать издержки на других. Если господин Буш руководствовался этими соображениями, тогда — и не в первый раз в его жизни — он стал жертвой плохой экономической науки.

Имеются веские экономические основания для запрета замусоривания и введения других ограничений (хотя даже здесь можно дойти до крайности — посещение переполненного людьми супермаркета создает проблему для всех остальных покупателей, но мало кто из нас считает, что его нужно запретить). Но во многих частях Соединенных Штатов потребление воды не создает проблем для других по той простой причине, что вы сами платите за воду. Ваш дорогостоящий душ действительно причиняет вред другим покупателям, вызывая рост тарифов на воду, но верно и то, что ваш душ помогает продавцам на ту же самую сумму, на которую причиняет вред покупателям. Вы захотели бы ограничить использование воды только в том случае, если бы вы больше заботились о покупателях, чем о продавцах — в таком случае имеются столь же веские доводы в пользу ограничения потребления всего, включая энергосберегающие лейки для душа.

Подобно другим принудительным идеологиям, идеология защитников окружающей среды нацелена прежде всего на детей. После того, как моя дочь перешла из яслей в детский сад, ее учителя приучали ее экономить ресурсы, ополаскивая использованный бумажный стаканчик вместо того, чтобы выбросить его. Я объяснил ей, что время — тоже ценный ресурс, и, возможно, стоит пожертвовать несколькими бумажными стаканчиками ради экономии времени. Ее учителя также учили ее тому, что общественный транспорт хорош тем, что позволяет экономить энергию. Я объяснил ей, что, возможно, стоит принести в жертву некоторое количество энергии в обмен на комфортность личного автомобиля. Ее учителя настаивали на необходимости переработки бумаги, чтобы природа не превратилась в полигон для хранения мусора. Я объяснил ей, что, возможно, стоит пожертвовать кусочком природы, чтобы не заниматься сортировкой своего мусора. В каждом случае разум пятилетнего ребенка без труда усваивал суть вопроса. Но я боюсь, что после нескольких лет идеологической обработки моя дочь станет такой же невосприимчивой к доводам разума, как и ее учителя.

Наиболее предосудительная тактика наиболее радикальных защитников окружающей среды, атакующих детский ум, — рассматривать каждый новый вызов своему учению как отражение борьбы Добра со Злом. По субботам в утренних мультфильмах показывают вредных загрязнителей окружающей среды, загрязняющих только ради самого загрязнения, а не потому что загрязнение является необходимым побочным продуктом некоторой полезной деятельности. Это закрепляет отвратительную ложь. Американская политическая традиция не приемлет тех, кто отстаивает свои идеи, пороча своих оппонентов. Эту традицию необходимо поддерживать, особенно когда целевую аудиторию составляют дети. В конце концов, есть ли у защитников окружающей среды представление о порядочности?

Экономика в самом узком смысле — наука, свободная ют ценностей. Но экономика — это также способ мышления, оказывающий влияние на тех, кто ей занимается, которое выходит за рамки требований формальной логики. Рассматривая разнообразные интересы человека в качестве своего предмета, экономика представляет собой плодородную почву для взращивания таких ценностей, как толерантность и плюрализм.

По опыту знаю, что экономисты необычайно открыты к альтернативным предпочтениям, стилям жизни и мнениям. Поверхностные клише, вроде «трудовой этики» и «добродетели бережливости», глубоко чужды словарю экономики. Наша работа — понимать человеческое поведение, а понимание не так уж далеко от уважения.

После беседы с учительницей моей дочери в день выпуска я послал ей письмо с объяснением, почему я отклонил ее приглашение поучаствовать в теологическом споре. Некоторые из высказанных в этом письме мнений носят характер скорее личный, чем профессиональный. Но самое главное, что в этом письме заявляется уровень толерантности, которую экономисты обычно проявляют сами и того же ожидают в ответ. Поэтому я позволю себе воспроизвести его здесь в качестве примера того, как экономический способ мышления сформировал мысли одного экономиста:

Уважаемая Ребекка,

когда мы жили в Колорадо, Кэли была единственным еврейским ребенком в своем классе. Там было еще несколько детей-мусульман. Порой, особенно в преддверии Рождества, учителя забывали об этом различии и позволяли себе высказывать замечания, которые подходили только для детей-христиан. Это происходило нечасто и легко нейтрализовалось дома объяснениями, что разные люди верят в разные вещи, так что в самом начале мы не хотели ничего говорить по этому поводу. Мы изменили свое мнение, услышав, как учитель рассказывал группе детей, что если Санта не пришел к вам домой, это означает, что ты очень плохой ребенок; это слышал также мусульманский ребенок, который наверняка не ждал, что к нему придет Санта. Тогда-то мы и решили поделиться своей озабоченностью с учителями. Они искренне признали свою вину, и с тех пор инцидентов больше не было. Не сомневаюсь, что учителя были порядочными и честными людьми, не имевшими никакого намерения навязывать какие-то принципы, но несколько простодушными вследствие провинциального воспитания. Возможно, что такой же вид честной наивности кроется и в основе проблем, с которыми мы столкнулись в этом году в Центре еврейской общины. Точно так же, как учителя Кэли в Колорадо искренне позабыли о том, что существуют различные религии, ее учителя в Центре еврейской общины, вероятно, искренне позабыли, что существует множество разновидностей политики.

Я поясню, в чем состоит это разнообразие. Мы не защитники окружающей среды. Мы их горячие противники. Мы рассматриваем движение в защиту окружающей среды как форму массовой истерии сродни исламскому фундаментализму или движению «Борьба с наркотиками». Мы не практикуем повторное использование. И мы учим нашу дочь не использовать что-либо повторно. Мы учим ее тому, что люди, которые стараются убедить ее использовать что-либо повторно, или те, кто принуждают ее к этому, злоупотребляют ее правами.

Предыдущий абзац служит той же цели, что и наше заявление учителям Кэли в Колорадо о том, что мы — не христиане. Некоторые из них вообще никогда понятия не имели, что кто-то может быть нехристианином, но они свыклись с новой мыслью довольно быстро.

Как только учителя из Колорадо осознали, что мы и еще несколько других семей не придерживаемся той религии, которую они распространяли, они тотчас же извинились и прекратили всяческие попытки. Никто из них не расспрашивал меня, что именно в христианстве меня не устраивает; они просто признали, что вряд ли изменят наши взгляды на этот предмет, и не стали пытаться менять наши взгляды и, конечно же, прекратили попытки привить нашему ребенку иные взгляды.

Я сравниваю это с Вашей реакцией, когда у нас возник спор с Вами на выпускном для дошкольников. Вы захотели узнать, с чем именно из того, чему Вы обучали мою дочь, я не согласен. Я не согласен с Вашим правом задавать подобные вопросы. Для нас вся программа защиты окружающей среды представляется столь же чуждой, как и доктрина христианства. Я не имел намерения всту-• пать в подробный теологический спор с учителями Кэли в Колорадо, а они сами не имели наглости спрашивать меня об этом. Я просто попросил их не касаться данного вопроса, а они признали законность моего требования, и тема была закрыта.

Я рассматриваю текущую ситуацию, как гораздо более серьезную, чем та, с которой мы столкнулись в Колорадо, по нескольким причинам. Во-первых, в Колорадо мы имели дело с несколькими отдельными и редкими высказываниями, тогда как в Центре еврейской общины мы сталкиваемся с систематическими попытками привить доктрину, буквально говоря, через детские рты. Во-вторых, Вы, похоже, не готовы признать тот факт, что в мире, вероятно, есть люди, которые не разделяют Ваших воззрений. В-третьих, меня гораздо больше беспокоит вероятность того, что моя дочь станет защитницей окружающей среды, чем христианкой. В-четвертых, в настоящий момент мы не сталкиваемся с какой бы то ни было угрозой навязывания нам христианства самодурами; но мы не можем заявить то же самое о защите окружающей среды. Органы самоуправления нашего округа никогда не пытались прислать мне Новый Завет, но зато они прислали мне мусорный контейнер для вторсырья.

Хотя я и поклялся не вступать в дискуссии по этим вопросам, я все же отвечу на один вопрос, который Вам показался весьма важным в нашем обсуждении: согласен ли я, что привилегия предполагает ответственность? Мой ответ: нет. Я считаю, что ответственность появляется, когда люди сами добровольно принимают ее. Я также считаю, что, когда нет четких и ясных договоренностей, люди, читающие нотации другим об их ответственности, почти всегда вызывают недоверие. Я учу свою дочь остерегаться подобных людей, даже если они являются учителями дошкольных учреждений, которые во всех остальных отношениях заслуживают только любви.

Искренне Ваш,
Стивен Ландсбург

Приложение: источники

В этой книге содержится немало идей и аргументов, которые были заимствованы мною у других людей. Мне сложно вспомнить, кому и какой именно идеей я обязан, чтобы надлежащим образом выразить свою признательность. В настоящем перечне источников я сделал все от меня зависящее, чтобы поблагодарить их[53].

Сила стимулов: Работа Сэма Пельцмана о системах безопасности автомобилей была опубликована в журнале Journal of Political Economy в 1975 году. Работа Айзека Эрлиха о смертной казни была опубликована в журнале American Economic Review также в 1975 году. Статья Эда Лернера о том, чтобы убрать «кон» из эконометрики, была опубликована в журнале American Economic Review в 1983 году.

Рациональные загадки: Объяснение важности умения одеваться для успеха позаимствовано у Алана Стокмана. Загадка спортивных ставок предложена Кеном МакЛафлином. Дон МакКлоски рассказывает о дроблении земельных участков в своей книге «Рынки в истории», опубликованной издательством Cambridge University Press в 1989 году.

Истина или последствия: Наблюдения касательно курения взяты из статьи Эрика Бонда и Кита Крокера, опубликованной в журнале Journal of Political Economy в 1991 году. Обсуждение того, почему работодатели предлагают работникам дополнительные льготы, основывается на работе Пола Якобоски Кена МакЛафлина. Рассмотрение вопроса о том, почему мы не покупаем наши рабочие места (и как разделить счет), основывается на работе Кена МакЛафлина. Идеей использовать Джозефа Конрада для иллюстрации механизмов установления истины я обязан Джину Мами.

Принцип безразличия: Хэнан Джейкоби обратил внимание на то, что связанные с сексом скандалы не обязательно идут во вред политикам. Когда я спросил его, почему фермеры получают субсидии, а владельцы бакалейных лавок — нет, Марк Билс в ответ спросил меня, почему владельцам мотелей не платят, чтобы они не принимали постояльцев. Ответ был предложен Дэвидом Фридманом.

Чем плохи налоги: История о потерянном долларе — вымысел, но она могла бы быть правдой. Когда я рассказал Дэвиду Фридману о загадке авиабилетов, описанной в конце главы, он тотчас же ответил мне, что, если я верю в эффективность как критерий личного поведения, я не должен пытаться поймать следующую долларовую банкноту, которую я выроню.

О медицине и конфетах, поездах и искрах: Источником вдохновения для всей этой главы послужила статья Рональда Коуза о социальных издержках, опубликованная в журнале Journal of Law and Economics в 1960 году.

Как лжет статистика: Наблюдением о вводящей в заблуждение рекламе Star Market я обязан Уолтеру Ои.

Порочная политика: Наблюдение, что возможность «присвоения» инноваций может служить основанием либо для налогообложения, либо для субсидирования изобретателей, принадлежит Марвину Гудфренду. Коллега, который беспокоится об утилизации пенополистирольных шариков, — Брюс Хенсен.

Некоторые скромные предложения: Я полагаю, хотя и не уверен в этом до конца, что идея позволить людям продавать свои права на наказание возникла в разговоре с Аланом Стокманом.

Почему попкорн в кинотеатрах стоит дороже: Большинство идей в этой главе позаимствованы из статьи Уолтера Ои, опубликованной в Quarterly Journal of Economics в 1971 году.

Ухаживание и сговор: Анализ полигамии взят из работ Гэри Беккера. Наблюдение в примечании 3 принадлежит Марку Билсу. Историю о бурлаках я услышал от Уолтера Ои.

Проклятые победители и печальные проигравшие: Теория разочарования принадлежит Джеку Хиршлейферу. Я узнал о ней от Алана Стокмана. Прекрасный обзор теории аукционов был предложен Р П. Макафи и Дж. Макмилланом в журнале Journal of Economic Literature в 1987 году.

Доверять ли Эйнштейну? Эта глава основывается на оригинальном исследовании, проведенном мной совместно с Джеймсом Каном и Аланом Стокманом. Статья об этом исследовании была опубликована в журнале British Journal for the Philosophy of Science в 1992 году.

Новый, более совершенный американский футбол: Я узнал об этой аналогии с американским футболом от Чака Уайтмана; я полагаю, хотя и не уверен в этом до конца, что сама идея принадлежит Тому Сардженту. Идея Милтона Фридмана, что инфляция может влиять на безработицу, вводя людей в заблуждение относительно реальной ценности их заработной платы, взята из статьи о роли монетарной политики, которая была опубликована в журнале American Economic Review в 1968 году. Статья Лукаса была опубликована в журнале Journal of Economic Theory в 1972 году.

Примечания

1

В случае с бродвейскими представлениями цены устанавливаются таким образом, что лучшие места обычно распродаются до того, как в продажу поступают более дешевые билеты. Не делается ли это для того, чтобы помешать людям купить дешевые места и предложить им нераспроданные дорогие?

(обратно)

2

Андре Вейль — один из величайших математиков нашего века, написал: «Несчетное количество раз (например, когда я говорил людям, что никогда не голосую на выборах) я слышал возражение: „Но если бы все поступали, как Вы...“, — на что я обычно отвечаю, что эта возможность представляется мне настолько невероятной, что я просто не чувствую себя обязанным ее учитывать». Цит. по: Birkhauser, 1992.

(обратно)

3

В реальном выражении зарплата руководителей сегодня ниже, чем в 1930-х годах.

(обратно)

4

В качестве расплывчатой альтернативы чистой «ошибочной теории» Дженсен и Мерфи предположили, что внешние политические соображения могут ограничивать гибкость акционеров, но они не сказали ровным счетом ничего о конкретной природе подобных ограничений.

(обратно)

5

Этот аргумент неприменим к кандидатам, которые отличаются от всех остальных в каких-то важных отношениях, например, к тем, кому нечего скрывать или кому приходится скрывать слишком много.

(обратно)

6

Труд, связанный с обучением производству компьютерных чипов, должен учитываться как часть труда по их производству.

(обратно)

7

Консеквенциализм (от консеквент, лат. consequens — «следствие, вывод, результат») — группа моральных теорий, где критерием нравственной оценки является результат (консеквент) поведения. Таким образом, с точки зрения консеквенциалистов, морально правый акт (или бездействие) это тот, который дает хорошие результаты или последствия (включая те изменения, которые были совершены в ходе получения этих результатов). Историческими формами консеквенциализма являлись эвдемонизм, гедонизм, утилитаризм и разумный эгоизм.

В крайней форме, идея консеквенциализма выражена в русской пословице "Цыплят по осени считают". Это означает, что если цель достаточно важна, любой способ ее достижения является приемлемым.

Консеквенциализм в этическом смысле обычно понимается, в отличие от деонтологии, в том, что в деонтологии происходит оценка правильности или неправильности поведения в зависимости от характера самого поведения, а не от результатов данного поведения. Он также отличается от «права силы», которое фокусируется на характере субъекта больше, чем на сути последствий действия (или бездействия) непосредственно.

Разница между этими тремя подходами к морали, как правило, лежит больше в плане моральных дилемм, чем моральных выводов. Например, консеквенциалист может сказать, что лгать в данном случае неправильно из-за негативных последствий данной лжи, хотя он же может сказать, что определенные предсказуемые последствия могли бы сделать данную ложь приемлемой. Деонтологист мог бы утверждать, что ложь всегда плоха, вне зависимости от любых потенциально «хороших» следствий, которые могут за ней последовать. Сторонник «права силы», однако, уделил бы меньше внимания каждому конкретному случаю лжи, а вместо этого предложил бы рассмотреть, в каком контексте было принято решение лгать или не лгать, и что это говорит о характере данного человека.

(обратно)

8

Это так лишь отчасти, потому что экономисты разработали искуснейшие механизмы для получения истинных ответов людей, отвечающих на вопрос об их готовности платить.

(обратно)

9

Новый механик может прийти на место старого, но в этом случае мир лишится всего, что новый механик мог бы сделать вместо этого.

(обратно)

10

На самом деле это второе следствие далеко не бесспорно. Более высокие зарплаты гарантируют, что будущие состязания будут проходить в более тяжелой борьбе. Затраты на участие в более жесткой кампании могут полностью упразднить выгоды более высокой заработной платы. В результате привлечение качественных кандидатов может стать как более простым, так и более сложным делом. В данном случае я буду считать, что более высокие зарплаты действительно привлекают лучших кандидатов.

(обратно)

11

Наиболее правдоподобный сценарий заключается в том, что казначейство сокращает свои текущие заимствования, в результате чего его будущие обязательства и будущая налоговая нагрузка снижаются. В любом случае, если только такое пожертвование не заставит правительство пересмотреть свои планы расходования средств, пожертвование в пользу казначейства так или иначе должно вызвать снижение налогов.

(обратно)

12

Стоит, однако, отметить, что, когда вы жертвуете в пользу тех, у кого имеются деньги, наибольший выигрыш от этого, скорее всего, достанется классу людей, которые часто путешествуют с чемоданами, набитыми пачками долларов.

(обратно)

13

Если вы внимательно следите за арифметикой, то можете возразить, что фермер Джонс может снизить свои затраты на 9 долларов, если станет выращивать на один бушель меньше; я предполагал, что 9 долларов — стоимость его последующего бушеля, но не последнего. На это возражение можно предложить развернутый ответ, но для него потребуется больше математических выкладок, чем было бы уместно приводить здесь. Основная идея заключается в измерении пшеницы не в бушелях, а в неких гораздо меньших единицах, чтобы затраты на производство следующей единицы и затраты на производство последней единицы были настолько близки, что их можно было бы рассматривать как равные.

(обратно)

14

Также должны выполняться некоторые другие условия. Например, когда разные группы людей имеют доступ к существенно различной информации, принцип Невидимой Руки может потерпеть фиаско. По своей сути это как раз то, с чем не заладилось в предыдущем примере со студентами колледжа, которым известно о своих способностях больше, чем работодателям.

(обратно)

15

Издержки переселения в другое место подразумевают в первую очередь не финансовые затраты. Люди полюбили эту местность, и эта любовь составляет часть издержек перемещения. Прежде чем сравнивать что-либо, необходимо представить эти издержки в денежном выражении. В принципе, мы опрашиваем каждого человека, какая компенсация потребуется ему для добровольного переезда? Ответ на этот вопрос и есть издержки его переезда.

(обратно)

16

И наоборот, если то же самое оборудование позволяет избежать травм, лечение которых обходится всего в 4,000 долларов, то его не установят, независимо от того, несет ли владелец ответственность за здоровье работников или нет.

(обратно)

17

Эту цифру можно рассчитать из цифр, приведенных в данном абзаце, с помощью экономической теории и дополнительных технических допущений.

(обратно)

18

Есть люди, которые, по-видимому, полагают, что анализ затраты- выгоды должен быть чисто объективным и не содержать в себе никаких нравственных предубеждений, как если бы это было возможно.

(обратно)

19

Критерий затраты-выгоды равнозначен тому, что в других главах этой книги я назвал критерием эффективности.

(обратно)

20

В соавторстве с Лорен Дж.Файнстоун.

(обратно)

21

На самом деле история становится более реалистичной, если заменить покупателя одежды на государство. Мы условились, что ваш банковский счет имеет ту же процентную ставку, что и кредит по вашей кредитной карте. Это может показаться спорным. Но выплаты процентов по государственному долгу осуществляются по процентной ставке по казначейским векселям, которую вы можете получить, просто покупая казначейские векселя.

(обратно)

22

Забавно, но политики часто называют проценты по прошлым долгам наиболее обременительной составляющей дефицита!

(обратно)

23

В соответствии с этой системой, если социальные выплаты оказываются выше того, что могло бы считаться погашением займа по рыночной процентной ставке, то только превышение по-прежнему может учитываться как трансфертный платеж. Если же социальные выплаты будут меньше, чем потребовалось бы для погашения займа, то эти недостающие средства могут учитываться как налог.

(обратно)

24

Не можем удержаться, чтобы не указать на одну общую и очевидную ошибку. Высокие процентные ставки по казначейским обязательствам Соединенных Штатов увеличивают спрос на них. И вовсе не очевидно, что они должны сделать американскую валюту сколько-нибудь более привлекательной, чем другие валюты.

(обратно)

25

И это еще не вся история. Например, рост цен не обязательно влечет за собой увеличения выпуска продукции, если не происходит повышения заработной платы. Должна быть некая дополнительная история о том, почему заработная плата не растет, а цены растут.

(обратно)

26

«Примерно», потому что нужно учитывать, что сто долларов сегодня ценнее ста долларов в будущем.

(обратно)

27

Претенденты на работу не имеют права отказаться от участия в соответствующей социальной программе, чтобы повысить свои шансы на получение работы, или в обмен на более высокую заработную плату. Поэтому естественное преимущество, которое закон предоставлял мужчинам, только упрочилось. В 1992 году, когда проводились вице-президентские прения, я любил ироничность Альберта Гора, пытавшегося донести до сознания свою точку зрения на закон об отпуске по семейным обстоятельствам («Ты сделал его обязательным, Дэн? Почему же ты не сделал обязательным это, Дэн?») сразу же после восхваления достоинств выбора в разделе программы об абортах. [Имеется в виду Джеймс Дэнфорт «Дэн» Квейл, вице-президент при администрации Джорджа Буша-старшего в 1988-1992 гг. и кандидат в вице-президенты от республиканской партии на выборах 1992 г. — Прим. ред.]

(обратно)

28

Хотя это и не имеет прямого отношения к обсуждаемому вопросу, я не могу не рассказать об одном случае, когда мы с женой спросили столик для некурящих в Hamburger Hamlet в Веллингтоне, округ Колумбия, и нас разместили между двумя столиками с курящими. Когда мы попытались привлечь внимание официантки к этой проблеме, она быстро успокоила нас: «О, это совершенно нормально. Эта зона предназначена и для курящих, и для некурящих».

(обратно)

29

Мой коллега Марк Билс утверждает, что мы должны субсидировать табак из соображений справедливости, потому что курильщики не получают своей справедливой доли социальных пособий.

(обратно)

30

От этого только выигрывает и ничего не теряет лишь одна группа, а именно —те, кто уже состарился ко времени вступления запрета в силу.

(обратно)

31

Во время Второй мировой войны контроль над ценами находился в ведении Управления по регулированию цен. Я присутствовал на дискуссиях, где предпринимались серьезные попытки оценить ущерб, нанесенный этим Управлением делу союзников и измеряемый в немецких танковых дивизиях. Оценки были весьма значительными.

(обратно)

32

Для справки: мне не хотелось бы защищать мнение, что это полный анализ проблемы. Например, можно было бы утверждать, что отношение инвесторов к риску не совпадает с отношением, которое в определенном смысле является социально уместным в отношении такого события, как масштабная война. Я не уверен, существуют здесь убедительные доводы или нет. Но высказанная в этом тексте идея, безусловно, служит первым шагом на пути к решению данной проблемы, который может предпринять типичный экономист.

(обратно)

33

Если кто-то скажет, что время, которое было потрачено на то, чтобы попить кофе, было потрачено впустую, экономист лишь снисходительно усмехнется. Мы сами пьем много кофе. Мне трудно найти веские основания для утверждения, что более качественные автомобили важнее лучших условий труда.

(обратно)

34

Конечно, поднимая такие вопросы, мы не хотим сказать, что на них нельзя получить никакого удовлетворительного ответа. Мы только хотим сказать, что над таким вопросом стоит задуматься.

(обратно)

35

Это утверждение было верно, когда я писал об этом, но сейчас в Диснейленде изменили ценовую политику. Правильный вопрос для экономиста на настоящий момент звучит так: почему они изменили ценовую политику?

(обратно)

36

Мой проницательный студент Джефф Спилберг предполагает, что высокая цена, которую вы платите за попкорн, абсолютно не является ценовой дискриминацией, а представляет собой плату за уборку ваших мест. Вероятно, он прав.

(обратно)

37

Хотелось бы мне знать» кто первым сделал такое наблюдение.

(обратно)

38

Я представляю себе, как полигамия работала бы в современной Америке. В некоторых примитивных полигамных обществах женщины не имеют права голоса при выборе брачных партнеров и, следовательно, не обязательно пользуются преимуществами конкуренции.

(обратно)

39

То же самое явление происходит в неполигамных ситуациях и независимо от пола. Может показаться, что рост числа одиноких женщин среди населения не представляет никакого интереса для тех женатых мужчин, которые не вступают во внебрачные связи. Напротив, он позволяет мужчинам выдвигать более достоверные угрозы разрушения одного брака и замены его другим и, следовательно, дает им больше власти в своих семьях. Все мужчины выигрывают, когда имеется больше одиноких женщин.

(обратно)

40

Этим же можно объяснить, почему мужчины выступают за ограничение доступности стероидов, которые могут сделать их тела более привлекательными для женщин. Я решил поговорить о грудных имплантантах вместо стероидов только потому, что о них в последнее время много говорилось в новостях.

(обратно)

41

Я пришел к такому выводу не в результате какой-то прямой оценки затрат или выгод, а только потому, что некоторые женщины с готовностью берут на себя издержки, связанные с установлением имплантантов, в обмен на выгоды, связанные с повышенным вниманием к ним со стороны мужчин.

(обратно)

42

Правильнее было бы сказать, что колесо рулетки определяет не изменение действительной цены, а процент изменения цены; когда шарик выпадает на цифру -2, цена акции падает на 2%, а если шарик выпадает на 5, цена акции поднимается на 5%. Использованный выше образ проще понять, и он достаточно точен, чтобы не упустить ничего важного в обсуждении.

(обратно)

43

Это не совсем точное описание ситуации; вы поставите на второе вращение колеса не ровно 2,000 долларов, потому что ко второму месяцу ваше первоначальное вложение будет стоить уже не 1,000 долларов.

(обратно)

44

Здесь не учитываются некоторые обстоятельства, вроде налоговых последствий и брокерских вознаграждений, которые существенно снижают вашу готовность покупать и продавать. В реальной жизни, вероятно, было бы лучше инвестировать 5,500 долларов в самом начале, а затем производить коррекцию, но не так часто, как было предложено мной. Но совершенная стратегия, несомненно, гораздо ближе к постоянным инвестициям, чем к усреднению стоимости.

(обратно)

45

Здесь нужно сделать оговорку. Если вы считаете, как предполагает экономическая теория, что все цены определяются соотношением спроса и предложения (или на профессиональном жаргоне экономистов —рыночным равновесием), то процентная ставка определяется спросом и предложением на текущие потребительские товары и таким образом совершенно не зависит от изменений в предложении денег. Поколение макроэкономистов от Джона Мейнарда Кейнса до Милтона Фридмана утверждало, что существуют важные рынки, которые не приходят к состоянию равновесия, как об этом говорится в учебниках, и рассматривало последствия этого постулата. Одно из таких последствий заключается в том, что деньги действительно влияют на процентные ставки, хотя и по причинам, более тонким, нежели однозначно ложное представление о том, что «процентная ставка является ценой денег». Не так давно, в начале 1970-х годов, многие экономисты вернулись к точке зрения, что макроэкономические явления вполне могут быть смоделированы совершенными без радикального отказа от теории. (Важным источником вдохновения для этой современной революции стали некоторые пророческие замечания самого Фридмана). Другие (иногда называемые неокейнсианцами) предлагали новые теоретические обоснования допущения, что рынки не всегда находятся в состоянии равновесия, считая это уже не допущением, а следствием более широкой базовой теории. Полученные ими результаты дают определенные основания для вывода, что деньги могут влиять на процентные ставки (по крайней мере, в течение короткого времени), но опять же это воздействие осуществляется через тонкие каналы. В знак уважения к этим идеям в этом абзаце я делаю оговорку «в первом приближении».

(обратно)

46

На самом деле общий объем потребления американцев не должен упасть на все 20 миллиардов долларов по двум причинам. Во-первых, повышение процентных ставок может помешать осуществлению инвестиционных проектов и высвободить ресурсы для непосредственного потребления; сталь, предназначенная для использования в производстве промышленного оборудования, будет вместо этого использована для производства автомобилей. Во-вторых, американцы могут заимствовать средства из-за рубежа. По обеим причинам типичная семья из трех человек на самом деле может сократить свое потребление несколько меньше, чем на 240 долларов.

(обратно)

47

Как и в предыдущей сноске, в наших расчетах мы должны принимать во внимание последствия инвестиционных решений. Если фирмы, выпускающие новые компьютеры, используют ресурсы, которые могли бы быть направлены на производство потребительских товаров, то потребление среднестатистической семьи может уменьшиться относительно изначально запланированного уровня.

(обратно)

48

Это утверждение верно, но не очевидно. Отдельные производители заботятся о собственной прибыли, а не о затратах в масштабе всей экономики. И то, что индивидуальные эгоистические решения могут вести к коллективно эффективному результату, — просто чудо. В главе под названием «Чем хороши цены» я показал, откуда экономисты знают, что такое чудо случается. В настоящей главе мы продолжим рассматривать его последствия.

(обратно)

49

Милтон Фридман, едва ли не единственный среди экономистов, заранее прогнозировал возможность стагфляции. Работа Лукаса, описанная в оставшейся части этой главы, в значительной степени отталкивалась от наблюдений Фридмана.

(обратно)

50

Уильям Ф. Бакли попался в эту ловушку, когда критиковал призывы о предоставлении федеральной помощи Лос-Анджелесу после уличных беспорядков 1992 года. Бакли утверждал, что калифорнийцы отправляют в Вашингтон 1,20 доллара на каждый доллар, который они получают обратно; следовательно, миллиард долларов федеральной помощи в Калифорнию в конечном итоге обойдется калифорнийцам в 200 миллионов долларов. Бакли предполагал, что отношение 1,20 к 1 не могло измениться, а это все равно что считать, что мое поведение — когда я беру с собой зонт и когда не беру — не может измениться. С тем же успехом можно было бы утверждать, что, поскольку Бакли всегда голосовал утром, он не станет голосовать, если участок для голосования откроется только в полдень. Скорее, он изменит своей привычке голосовать утром.

(обратно)

51

Мой друг Алан Стокман сделал схожее замечание. Похоже, все согласны с тем, что лучше передавать доход от относительно богатого человека относительно бедному, чем наоборот. Поэтому кажется странным просить современных американцев принести жертву в интересах будущих поколений, которые почти наверняка будут богаче нас.

(обратно)

52

Этим наблюдением я обязан выдающемуся биологу Брюсу Эймсу.

(обратно)

53

Указанные здесь работы часто доступны только для специалистов. Если эта книга побудит вас узнать больше об экономической науке и если вы хотите увидеть изложение экономических идей на более высоком уровне, я рекомендую вам свой учебник «Теория цен и ее приложения». Еще одним учебником, который, на мой взгляд, довольно интересно читать, является «Теория цен» Дэвида Фридмана.

(обратно)

Оглавление

  • The Armchair Economist: Economics and Everyday Life Steven Landsburg
  • Введение
  • Примечание
  • Часть I. Что такое жизнь
  •   Глава 1. Сила стимулов: как ремни безопасности убивают
  •   Глава 2. Рациональные загадки: почему на концертах U2 всегда аншлаг
  •   Глава 3. Истина или последствия: как разделить счет или выбрать фильм
  •   Глава 4. Принцип безразличия: какая разница, чист ли воздух?
  •   Глава 5. Компьютерная игра и жизнь: узнать, что это такое на самом деле
  • Часть II. Добро и зло
  •   Глава 6. Как отличить правильное от неправильного: ловушки демократии
  •   Глава 7. Чем плохи налоги: логика эффективности
  •   Глава 8. Чем хороши цены: Смит против Дарвина
  •   Глава 9. О медицине и конфетах, поездах и искрах: экономика в зале суда
  • Часть III. Как читать новости
  •   Глава 10. Выбор сторон в войне с наркотиками: в чем ошибался журнал Atlantic Monthly
  •   Глава 11. Мифология дефицита[20]
  •   Глава 12. Шум и ярость, или Сомнительная мудрость из рубрики "Мнения и комментарии"
  •   Глава 13. Как лжет статистика: безработица может быть для вас благом
  •   Глава 14. Порочная политика: нужно ли нам еще больше неграмотных?
  •   Глава 15. Некоторые скромные предложения: конец двухпартийной системы
  • Часть IV. Как работают рынки
  •   Глава 16. Почему попкорн в кинотеатрах стоит дороже и почему неверен очевидный ответ
  •   Глава 17. Ухаживание и сговор: брачные игры
  •   Глава 18. Проклятые победители и печальные проигравшие: почему жизнь полна разочарований
  •   Глава 19. Случайные блуждания и цены на фондовых рынках: учебник для начинающих инвесторов
  •   Глава 20. Размышления о процентах: прогноз с дивана
  •   Глава 21. Айовский урожай автомобилей
  • Часть V. Заблуждения науки
  •   Глава 22. Доверять ли Эйнштейну? Экономика научного метода
  •   Глава 23. Новый, более совершенный американский футбол: как экономисты сбились с пути
  • Часть VI. Заблуждения религии
  •   Глава 24. Почему я не защитник окружающей среды: экономическая наука против религии экологии
  • Приложение: источники