Серебряная свадьба полковника Матова (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:




Людмил Стоянов — писатель и человек

Литературное наследие болгарского писателя Людмила Стоянова (1888–1973) богато в идейно-художественном отношении и разнообразно по жанрам. Поэт и прозаик, критик и драматург, публицист и переводчик, он оставил книги, проникнутые идеями гуманизма и борьбы за самые светлые идеалы. Более шести десятилетий он активно участвовал в литературной жизни. Творческий путь его был сложным и противоречивым. Он вступил в литературу в начале нынешнего столетия как поэт-символист, а затем пришел к реалистическому искусству и утверждению принципов социалистического реализма. Людмил Стоянов глубоко сочувствовал бесправному и забитому болгарскому труженику, а затем стал воинствующим борцом против реакции и фашизма, одним из активных строителей культуры народной, социалистической Болгарии. Этот видный деятель болгарской культуры у себя на родине и на международных форумах всегда отстаивал передовые национальные традиции и духовные завоевания болгарского народа; он содействовал тому, чтобы литература и культура Болгарии заняли свое достойное место в современном мире. Советские люди в его лице всегда находили большого друга.


Людмил Стоянов (настоящее имя его — Георгий Стоянов Златарев) родился в небольшом селе Ковачевица в Родопских горах. «Моего родного села, — рассказывал писатель, — нет на карте, но оно живет в моем сознании как один из уголков ада: камни, хлеб из кукурузы, испитые лица, могилы…» В конце прошлого и начале нынешнего столетия эта часть Болгарии входила в состав Османской империи, где болгарское население было порабощено в социальном и национальном отношении. Вот почему при первой возможности отец будущего писателя, сельский учитель, принимает решение покинуть убогий край и переехать в Болгарию, освобожденную после русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Конечно, здесь было все по-другому, хотя и в этом молодом независимом государстве преуспевали те, у которых были большие средства, кто занимался торговлей или имел свои предприятия. Положение же сельского учителя оставалось по-прежнему трудным. Частые переезды родителей с одного места в другое и материальные затруднения помешали Л. Стоянову получить систематическое образование. Всего несколько лет он занимался в Пловдивской гимназии, а затем вынужден был ее оставить, чтобы начать самостоятельную трудовую жизнь.

В 1905 году Л. Стоянов оказывается в столице и пробует свои силы как литературный работник, выступая в газетах с рецензиями, переводами и первыми поэтическими опытами. Гонорар ничтожный, условия трудные, но интерес к литературе был настолько велик, что он и его новые друзья Д. Дебелянов, X. Ясенов, Э. Попдимитров, ставшие впоследствии видными болгарскими поэтами, готовы были пренебречь материальными благами. Все они смотрели на литературное поприще как на особый мир, далекий от суровой действительности, все считали себя «Колумбами неоткрытых миров» и были увлечены Бодлером, Малларме и Блоком. Субъективно они хотели противопоставить себя окружающей среде, а объективно оказывались в плену эстетства и символизма. Первые поэтические сборники Л. Стоянова «Видения на перекрестке» (1914), «Меч и слово» (1917) были созданы в духе традиционного болгарского символизма с печалью «неутоленной души», таинственными предчувствиями, мотивами одиночества, скорби и безысходности.

Нельзя сказать, чтобы в начале 1900-х годов молодой поэт не замечал тех больших общественно-политических событий, которые переживала страна. Он, например, с сочувствием следил за забастовкой софийских железнодорожников, выступавших против реакции, слушал пламенные речи крупнейших деятелей Рабочей социал-демократической партии. В январе 1907 года Л. Стоянов оказался и сам участником антимонархической демонстрации студентов, освиставших князя Фердинанда у здания Народного театра в Софии в канун его торжественного открытия. Но в творчестве этого времени он еще оставался на позициях абстрактного гуманизма.

Важным шагом в жизни Л. Стоянова и в его творчестве явилось участие писателя во Второй балканской (1913) и первой мировой войне (1915–1918), которые ввергли болгарский народ в национальную катастрофу. В первой из них Стоянов был рядовым пехотинцем, участником штыковых атак на Калиманском поле. На фронте он заболел холерой и лишь случайно, после долгих мытарств по лазаретам, остался жив. Настроения и переживания этого периода впоследствии легли в основу его повести «Холера». Едва оправившись от болезни, Л. Стоянов попадает на фронт первой мировой войны — сначала как артиллерист, а затем как военный корреспондент. Здесь молодой писатель воочию убеждается в несправедливости этой войны, вместе с ее участниками тяжело переживает трагедию народа, и у него рождается чувство протеста против войны и тех, кто ее поощряет, кто посылает сотни тысяч людей на убийство. Это был протест, может быть, еще не осознанный в социальном отношении, в нем что-то было от пацифизма. Но главное — в душе человека и писателя Л. Стоянова шла переоценка всех человеческих ценностей. Он понимал, что по-старому нельзя жить, по-старому нельзя и писать. Но где искать новые идеалы? Именно в этот момент на фронте среди болгарских солдат с молниеносной быстротой распространяется весть об Октябрьской революции в России и её первых декретах о мире и земле. «Революция, — писал позднее Стоянов, — которая шла во имя мира между народами, не могла не быть встречена нами как спасительная заря человечества».

Окончание первой мировой войны привело к полному краху националистической политики правящих кругов Болгарин. В стране развернулось мощное революционное движение, вызвавшее к жизни подъем болгарской революционной литературы. Л. Стоянов теперь по-новому увидел окружающую его действительность. «Я упал с облаков романтизма, — писал он, — и сильно ушибся… С вершины „башни из слоновой кости“ я попал в дебри суровой и неумолимой действительности». Именно в это время, по его словам, он начал сбрасывать с себя доспехи «идеализма» и «божественного вдохновения», чтобы «достичь положительного и непреходящего: истины». Однако эта истина пришла к нему не сразу. Наметившийся поворот во взглядах писателя и его творчестве в начале 20-х годов проявился по-разному в его многообразной деятельности.

В наибольшей степени новое пробивалось у него в прозе, к которой он обращается сразу же после воины. Это портреты знакомых людей и зарисовки пережитых событий. Характеры и поступки людей здесь очень достоверны. Это заметно, например, в таких известных и популярных его рассказах, как «Хатидже» (1922) и «Милосердие Марса» (1923).

Конец 20-х годов можно назвать временем, когда у Л. Стоянова завершается переход к реализму, когда он в глухую пору разгула фашистской реакции в Болгарии становится выразителем интересов широких кругов народа и активно включается в общественную жизнь.

В начале 30-х годов в Болгарии расширяется и крепнет фронт революционных писателей. В прозе с новыми и яркими произведениями выступили Г. Караславов и О. Василев, в поэзии — X. Радевский, М. Исаев, а позже Н. Вапцаров, в критике — Г. Бакалов и Т. Павлов. В антифашистскую борьбу включается и Л. Стоянов, который сплачивает вокруг себя прогрессивных писателей и сотрудничает с литераторами-коммунистами. Под его редакцией выходят антифашистские газеты «Щит» и «Литературен преглед» («Литературный обзор»), сборники литературных произведений «Кормило» и «Переправа» («Брод»). Эти издания давали возможность прогрессивным писателям печатать свои художественные произведения и публицистические статьи, направленные против реакции и в защиту передовых национальных традиций. Вместе с тем они служили делу сплочения демократических сил в стране и были барометром национальной демократической культуры.

На страницах упомянутых изданий, а также в газетах «Мысль и воля», «Литературен глас» развернулось в начале 30-х годов блестящее публицистическое дарование Л. Стоянова. Он откликался на многие вопросы, волновавшие его современников и прогрессивную общественность. С горечью писал об удушливой атмосфере в стране, где с невиданным цинизмом попирались элементарные человеческие права и свободы, где воспевалось разрушение и насаждались варварские нравы («Скованный народ», «Вера в победу», «Протест против цензуры»). В этих условиях писатель имел мужество отстаивать передовые национальные традиции и призывать своих современников к борьбе против фашизма («На борьбу с фашизмом»).

Л. Стоянов был одним из первых болгарских писателей, откликнувшихся на призыв М. Горького «С кем вы, мастера культуры?». Как человек, прошедший через страдания и ужасы двух антинародных войн, он смело поднял голос против надвигавшейся новой мировой войны. В 1932 году он председательствовал на первом антивоенном собрании в Софии, организовывал антивоенные комитеты в Пловдиве, Старой Загоре и Плевне, он стал одним из редакторов газеты «Обзор антивоенного движения». В 1933 г. Л. Стоянов писал: «Среди многих опасностей, которые угрожают нашей эпохе, самая близкая и самая роковая, бесспорно, война».

Широкая антифашистская и антивоенная деятельность Л. Стоянова выдвинула его в ряды передовых борцов за мир. В 1935 году он представлял болгарских писателей в Париже на международном конгрессе писателей в защиту культуры и был избран членом Постоянного бюро Международной ассоциации писателей в защиту культуры. Два года спустя участвовал в международном конгрессе культуры в Испании. На этих крупных общественно-культурных форумах он сблизился с такими выдающимися писателями, как А. Толстой и А. Фадеев, А. Барбюс и М. Андерсен-Нексе, П. Неруда, Л. Арагон и А. Зегерс, с представителями разных литератур мира. Участие Л. Стоянова в разнообразной общественной и литературной жизни внутри страны и за ее пределами оказало самое благотворное воздействие на его художественные произведения. Поэтому тридцатые годы были наиболее плодотворными в его творчестве. В самом начале 30-х годов он обращается к героям национально-освободительного движения болгарского народа и создает исторический очерк о В. Левеком и романизированную биографию Г. Бенковского. Его привлекает личность лидера крестьянской демократии А. Стамболинского, зверски замученного фашистами в 1923 году, и ему он посвящает роман-хронику. В конце 30-х годов выходит из печати сборник реалистических рассказов «На передовой» и его лучший поэтический сборник «Земная жизнь». Однако наиболее значительными произведениями писателя этого десятилетия явились его повести «Серебряная свадьба полковника Матова», «Холера» и «Махмед Сипаи», которые прочно вошли в сокровищницу национальной литературы и получили признание далеко за пределами Болгарин.

Повесть «Серебряная свадьба полковника Матова» создавалась в конце 20-х годов, а впервые увидела свет в 1933 году. По цензурным соображениям писатель не имел возможности дать острые характеристики представителей власти, поэтому при подготовке нового издания в 1947 году он ввел новые главы «Род» и «Ветряная мельница», а также дополнил страницы, характеризующие царский двор и его приближенных. В результате усилилась социальная острота критики правящих кругов монархо-фашистского режима. В повести перед читателем предстает история семьи одного из болгарских офицеров, который был в водовороте политических событий с момента первой мировой войны и до начала 30-х годов. Поэтому конфликт морально-этического характера тесно переплетается с проблемами политическими, а сама история уродливых отношений в семье, где лицемерие соседствует с фальшью и ложью, становится зеркалом буржуазных нравов.

Повесть представляет собой внутренний монолог неудачника, человека ожесточенного и озлобленного против всех. Он — ныне полковник Матов — вышел из крестьянской семьи, но не сохранил связей с простым народом. Женившись на дочери крупного предпринимателя, он так и не вошел в касту преуспевающего высшего офицерства. Его неприязнь к миру богачей, его критика реакционной военщины вызваны совсем не социальным протестом, а личными неудачами в служебной карьере. Он иногда выдает себя за поборника правды и справедливости, хотя его собственная философия «порядка» сводится к удовлетворению личного тщеславия, созданию собственного благополучия. Это он, выслуживаясь перед начальством, избивал до полусмерти солдат, он строил ветряную мельницу с целью «скопить денег, заткнуть рот жене банкнотами», он участвовал в избиении болгарских коммунистов в 1923 году и ради собственных выгод приветствовал приход фашизма в Германии. Всем ходом повествования писатель разоблачает философию этого мелкого человека, ставшего жалким орудием тех, кто был у кормила власти. Вместе с тем, раскрывая широкий социальный фон, писатель-реалист выносит гневное осуждение реакционной военщине, политическим дельцам и всей системе монархо-фашистского государства.

Сильным и ярким произведением Л. Стоянова явилась уже упомянутая нами повесть «Холера» (1935), посвященная событиям Второй балканской войны, в которой правящие круги Болгарии и Сербии ради националистических интересов посылали на смерть тысячи рядовых солдат. Повесть написана в форме дневника участника антинародной войны, что придает произведению большую историческую достоверность и позволяет больше внимания уделить психологической характеристике главного героя. В отличие от буржуазных журналистов, превозносивших так называемую «национальную доблесть», Л. Стоянов изображает суровые будни. Они даются порой почти натуралистически. Солдаты, оставленные своим командованием на произвол судьбы, бессмысленная гибель от снарядов противника, от голода и болезней. Во время эпидемии холеры, распространившейся по всему фронту, они оказались без медицинской помощи, обреченными на мучительную смерть. И в то же время полковник санитарной службы может позволить себе сказать: «Я ухожу, а вас пусть собаки съедят». Мрачна здесь и фигура полкового священника, похожего на «ворона, набросившегося на труп». В другом художественном ключе показан народ — крестьяне и представители передовой интеллигенции. Они выступают носителями гуманных идей, выражают мечту о мирной жизни и труде. Их характеры не получили глубокой психологической разработки, но все же автор убедительно показывает, как рядовые солдаты, пройдя через нечеловеческие страдания, приходят к революционному протесту. Завершающие страницы повести передают антивоенный митинг солдат в Софии, на котором выступление против войны перерастает в протест против господствующего строя и призыв покончить с монархией.

После освобождения Болгарии от фашизма широко развернулась общественно-литературная деятельность Л. Стоянова, направленная на развитие болгарской социалистической литературы и культуры. Он принял деятельное участие в реорганизации Союза болгарских писателей и в течение нескольких лет его возглавлял. Л. Стоянов участвовал в создании новых литературных изданий, развитии критики и литературоведения. Болгарская Академия наук избрала его своим действительным членом, и более десяти лет он возглавлял научно-исследовательский Институт литературы. Писатель принимал деятельное участие в движении сторонников мира, являясь членом Всемирного Совета Мира, представляя болгарскую общественность на ряде международных конгрессов, избирался депутатом Народного собрания Болгарии.

В свободной Болгарии по-новому зазвучали произведения патриота-антифашиста. Появились и новые поэтические сборники, и новые драматические произведения, и книги публицистических и литературно-критических статей, и новые произведения в прозе. Из них наибольшей популярностью пользуется автобиографическая повесть «Детство» (1962), которая, по замыслу автора, составляла первую часть его трилогии, к сожалению незавершенной — «Детство, молодость и война».

Повесть «Детство» возвращает нас к тем давним годам, когда впечатлительное сознание мальчика сохранило в подробностях его переселение с родителями из Османской империи в Болгарию, где родители в новом независимом государстве надеялись обрести свое счастье. Но и здесь, в «желанной» Болгарии, сельскому просвети гелю пришлось столкнуться и с нищетой, и с болезнями, и с несправедливостью. Постоянные материальные лишения, неустроенность были обычным уделом сельского учителя. Л. Стоянов в спокойной повествовательной манере изображает быт и нравы, которые ему пришлось наблюдать в конце минувшего и самом начале нынешнего столетия. Здесь и отклики таких политических столкновении эпохи, как убийство реакционного главы правительства Стамболова, и крестьянские волнения, и арест отца. Суровая действительность порождает тревогу и беспокойство, накладывает на характер мальчика свой отпечаток. Но были и светлые мгновения, к ним относятся его дружба с сельскими ребятами, первые прочитанные книги, открывавшие неизведанные миры. В восприятии родной природы, в настроениях маленького героя, как и в его лирических переживаниях, мы ощущаем рождение того поэтического чувства, которое свойственно поэту и прозаику Л. Стоянову в его лучших художественных произведениях. Страницы детства, переданные с подкупающей искренностью, помогают нам лучше понять, как складывался характер будущего писателя, и вместе с тем вводят нас в национальный и самобытный мир южной Болгарии на рубеже XIX и XX веков.

Нам Людмил Стоянов дорог не только как автор талантливых художественных произведений, но и как человек, который через всю сознательную жизнь пронес огромную любовь к русскому народу и Советскому Союзу, к русской культуре и литературе. Он был одним из пламенных пропагандистов дружбы наших народов, неутомимым переводчиком русских поэтов и прозаиков и внес крупный вклад в дело укрепления русско-болгарских и советско-болгарских литературных отношений.

С юношеских лет он переводил стихи А. Пушкина и М. Лермонтова. Итогом его многолетних усилий как переводчика явилось издание в 1942 году Полного собрания сочинений М. Лермонтова в пяти томах. Здесь все произведения поэзии, прозы и драматургии переведены Л. Стояновым. В том же году под его редакцией вышло Полное собрание сочинений А. Пушкина в десяти томах, где большая часть поэм и стихотворений была переведена Л. Стояновым. Выход двух таких капитальных изданий в Болгарии в самый трудный для советских людей год Великой Отечественной войны явился важным культурным и общественным событием, напоминавшим о неиссякаемых духовных источниках советского народа.

Л. Стоянову принадлежит также замечательный стихотворный перевод «Слова о полку Игореве», переводы романов Л. Толстого, И. Тургенева и Ф. Достоевского. Из советских писателей он переводил М. Горького и В. Маяковского, А. Толстого и Н. Островского. В пору глухой реакции в стране, в середине 30-х годов, Л. Стоянов мужественно заявил о своих горячих симпатиях к Советскому Союзу: «Не считаю преступлением и то, что, разочарованный настоящим, я обращаю взгляд в будущее. Меня интересует строительство современной России, и я считаю это настолько же человечным, насколько и законным». В конце 1936 года Л. Стоянов впервые посетил Советский Союз. Он лично познакомился здесь со многими русскими и украинскими писателями. И еще в большей степени стал популяризировать достижения нашей страны в Болгарии. Спустя несколько лет в открытом письме американским писателям, как свое самое глубокое убеждение, он высказал мысль: «Если есть что-либо, что писатели всего мира должны беречь как надежду на осуществление самых дорогих своих мечтаний об общественном и культурном устройстве, то это Советский Союз, основа и прототип будущего устройства мира». Чувства любви и признательности болгар к русскому народу и Советскому Союзу нашли выражение во многих статьях Л. Стоянова, в его художественных произведениях, в его устных выступлениях. Отмечая большие заслуги болгарского писателя и деятеля культуры в ознакомлении болгарского народа с классической русской и советской литературой, наше правительство наградило Л. Стоянова в 1948 году орденом Трудового Красного Знамени. А Союз советских писателей удостоил премии имени М. Горького.

После освобождения Болгарии от фашизма расширились наши литературные связи и у Людмила Стоянова появилось много новых друзей среди самых разных национальностей, а поездки в Советский Союз были для него каждый раз знаменательны новыми творческими открытиями. В 1956 году А. Фадеев писал Л. Стоянову: «Дорогой Людмил Стоянов. Большое, сердечное спасибо за сборник статей, речей, писем. Особенно радует, что Вы так много внимания уделяете нашей советской культуре, нашим писателям. Нельзя не поблагодарить Вас за это от всей души. Старых и лучших друзей ни я, ни мои товарищи, конечно, не забудут никогда. Ведь мы работаем вместе с Вами на одном поприще более четверти века. Нам всем столько пришлось в жизни пережить и перенести, но мы не согнулись в борьбе и бодро смотрим в будущее. Я всегда гордился и горжусь дружбой с таким человеком, как Вы, дорогой друг Стоянов».

В этих словах нашли выражение и дружеские чувства одного из выдающихся советских писателей и глубокое уважение нашей литературной общественности к Людмилу Стоянову — писателю и человеку. Его произведения, не раз издававшиеся у нас на русском языке и на языках народов Советского Союза, и сейчас волнуют нас своей гражданственностью и гуманистическим пафосом.


В. Злыднев

Серебряная свадьба полковника Матова

Глава первая Цена одного слова

1

В день своей серебряной свадьбы, в самый разгар торжества, Матей Матов внезапно почувствовал себя плохо и слег.

Как это случилось, ом и сам не заметил, не понял, — будто шагнул в пустоту, в погреб без лестницы или упал в волчью яму. Сердце вдруг забилось сильно-сильно, как электрический звонок, нажатый нетерпеливым посетителем. Грудь сдавило — нечем было дышать, и кусок застрял в горле, твердый, словно камень.

Это длилось всего мгновение, но жест его — он схватился за грудь — был столь выразителен, что все поняли: дело плохо. Краска с его лица сошла, оно сделалось сначала пепельным, потом белым как полотно, удлинилось, и кожа натянулась на нем, как на барабане; во взгляде промелькнул ужас. В следующую минуту в помутневших глазах его можно было заметить лишь робкие тени неизвестности.

Наступило всеобщее смятение. Жена и старшая дочь подхватили его под руки, осторожно отвели в другую комнату и уложили в постель. Не раздеваясь, — ему только расстегнули воротничок, — он вытянулся во весь рост в ожидании врача.

Это несколько расстроило праздник, который тем не менее продолжался до тех пор, пока все на столе не было съедено и выпито. Гости — а это были родственники — не расходились, ожидая заключения врача, хотя и были убеждены, что причиной припадка послужило обжорство. Юбиляр действительно имел сверхъестественный аппетит, возбужденный к тому же трапезой, на редкость обильной и веселой. Уже начались заздравные тосты, полушутливые, приправленные солью иронии. Двадцать пять лет протекли со дня женитьбы — было о чем скорбеть и чему радоваться, было над чем посмеяться. Двадцать пять лет! Ведь это не день, не год, а целая вечность, длинная вереница лет, представлявшаяся ему лестницей — высокой, крутой, неудобной, взбираясь на которую каждую минуту рискуешь сломать себе ребра. Но он прошел по ней благополучно, как настоящий герой, — справедливость требовала отдать ему должное. И вдруг эта неожиданная болезнь.

Жена, сильно встревоженная, старалась угодить ему и, сидя у изголовья, непрестанно спрашивала:

— Матей, тебе хочется чего-нибудь?

Нет, ему ничего не хотелось. Он указал глазами на подушки, и она попыталась их убрать, решив, что ему слишком высоко.

— Не так, идиотка! — простонал он, и в голосе его прозвучали нотки раздражения, как у человека, готового защищаться до последнего. — О-ох! Идиоты!

«Идиотами» были жена и дети, казавшиеся помехой на пути к вратам рая, который, как и для Адама после изгнания, стал ему недоступен. Жена его была не лучше и не хуже других жен, но в глазах мужа она была несказанно хуже. Она принесла другую подушку и попробовала подложить ему под голову, но тут же отпрянула назад: он собрался с силами и ударил её по руке. Она в недоумении застыла у постели: чего же он хочет? И тут она с ужасом поняла, что он плохо слышит, — первое неотвратимое следствие болезни. Надо, значит, громко кричать ему, но ведь в соседней комнате могут услышать.

— Идиоты, э-э-эх! Никакой жалости к человеку.

Разговор в комнате рядом приутих немного, но всё-таки не умолкал. Настроение было испорчено, однако гости не переставали есть и пить, хотя и делали это без прежнего удовольствия, ждали врача, который должен был открыть им, насколько велика грозившая больному опасность. Впрочем, никто из них не верил, что положение серьезно; к тому же здесь присутствовали одни лишь родственники жены.

Сам он был из крестьян, сирота; родные его, люди простые, неграмотные, никогда не бывали в городе, так что собравшиеся скорее жалели бы ее, чем его, если б, не дай бог, случилось несчастье. «Бедная Йовка!» — мелькало у них в голове, когда они смотрели, как она суетится у постели больного. Обе дочери также были очень напуганы происшедшим, но в комнату к отцу не входили, пока в дверях не показалась мать и не позвала их. Немного погодя она вернулась и сказала, что больному лучше, он лежит спокойно, дышит равномерно. Все повалили взглянуть на него, подбадривали его и желали скорого выздоровления.

А он? Словно все это относилось не к нему, а к кому-то другому, — до того равнодушно было его лицо; только глаза медленно вращались, и трудно было понять — благодарят они или проклинают. На губах застыла улыбка, полуугодливая, полупрезрительная, будто говорившая: вот до какого состояния вы меня довели!

— Не слышу! — сказал он наконец и показал на уши.

— Ничего, ничего! — утешила его пожилая свояченица Дора безучастным тоном, насмехаясь про себя над этим новым, непредвиденным осложнением. — Пройдет! Ерунда!

А жена, склонившись над ним, дрожала от страха: вдруг он откроет рот, и весь так старательно скрываемый ужас их «семейного счастья», увенчанного сегодняшним празднеством, обнаружится во всей своей неприглядности. Это была оборотная сторона медали, интимная страница, которую не каждому разрешалось читать.

2

Все началось еще утром. Ничто так не бесило его, как беспорядок. Человек военный, он любил порядок, любил, чтобы все находилось на определенных местах. Нередко за нарушение порядка он до полусмерти избивал солдат. Если, например, ремень не затянут должным образом, или сапоги в праздник не начищены до блеска, или приветствие отдается не по уставу, кое-как, солдат вразумлялся следующим образом: сперва его оглушала оплеуха с левой стороны, потом, не успевал он опомниться, звенела вторая — с правой, затем опять — с левой и снова — с правой. Порядок, порядок, порядок! Взять хотя бы иголку — ерунда, мелочь, но именно поэтому нужно знать, где ее место, чтобы, если потребуется, найти сразу. И в этом доме, в его собственном доме, дарил хаос, будто здесь жили какие-то анархисты.

Сегодня он проснулся в дурном расположении духа: ему приснился скверный, отвратительный сон. Снилось ему, что он нанялся на работу в какую-то гостиницу, где должен мыть и натирать полы и давить клопов. И чем больше он давит, тем больше их вылезает. В конце концов из комнат повыскакивали люди в нижнем белье, нечесаные, с ввалившимися глазами, и набросились на него с кулаками и палками, — от этого он проснулся. Предстояло идти за покупками, еще ничего не было приготовлено, А сегодня его серебряная свадьба, гости уже приглашены и наверняка придут. Это сразу повергло его в тревожное состояние, злобное, час от часу нараставшее и разливавшееся по нервам, как отрава. И кто только выдумал эту серебряную свадьбу, это новое издевательство над его страданиями? Все эти люди, которых он искренне ненавидел, станут хлопать его по плечу, льстить ему, а он должен смотреть на них с улыбкой и делать вид, что очень доволен.

Он поискал чистые носки и не нашел. На его крик явилась жена и подала их ему. Она хлопотала наверху, в кухне, торопясь подогреть воду для мытья.

— Остается только взять да спалить этот дом, — проворчал он. — Все вверх ногами.

Не обращая внимания на его брюзжанье, к которому она давно привыкла, жена опять ушла наверх. И снова раздался его крик, и она снова вернулась: на этот раз недовольство вызвали нечищеные ботинки.

И странно: чем больше добивался он порядка, тем меньше его было в доме, словно злой дух противодействовал ему во всем. Ни платяной щетки, ни запонок для воротничка, ни ножниц для ногтей — ничего не найдешь на месте. И он ежеминутно звал жену; она спускалась и подавала ему каждую из этих вещей, которые, к удивлению, почти всегда оказывались у него под рукой. Затем началось мытье головы. Оно продолжалось около часу, сопровождаемое замечаниями, убийственными укорами, оханьем и грубой казарменной руганью. И так повторялось каждую неделю, и всегда на один манер: вода или чересчур горяча, или слишком холодна, мыло попадает в глаза, а поливают так, будто издеваются над ним…

— Олухи несчастные, — ворчал он, не заботясь о том, слушают его или нет, и зачастую его высказывания превращались в монологи. — Безрукие! На двух ослов солому не разделят. Тьфу! Никакого сознания, братец, ну просто идиоты…

— Ну, ну, — говорила жена, — хватит тебе брюзжать, знаешь ведь, что никто тебя не слушает…

На его физиономии застыло мученическое выражение обреченной жертвы. Наконец он оделся, и тогда началась главная церемония. Началось омоложение этой героической головы. Маленькими ножничками жена должна была подстричь ему брови и виски, где сохранились еще остатки волос, уничтожить каждый седой волосок — терпеливо, педантично, как художник, который пишет по заказу и должен сделать свое произведение красивее натуры. Это длилось особенно долго, потому что, вооруженный двумя зеркалами, он указывал, где нужно подравнять, где растет предательский волосок; процедура сопровождалась обычными грубостями и нелепыми упреками. И когда наконец он сказал «довольно» и жена его выпрямилась, на лбу у нее блестели капли пота. Лицо ее выражало усталость, возмущение, ненависть. И главное — что терпение ее иссякает. Но надо было, чтоб чаша переполнилась, — лишь тогда, выйдя из себя, она протестовала. Все же она делала это очень редко. Вот и сейчас она в любую минуту готова была вскипеть: время шло, а он еще не отправился за продуктами. Он и виду не показывал, что думает об этом, хотя она каждые десять минут напоминала ему. Порядок, за который он вел настоящую войну, был порядком лишь в мелочах: он не замечал, что, заботясь только о себе, нарушал общий порядок в доме. С другой стороны, отнимая у жены и дочерей время, чтобы проповедовать им философию порядка, он еще увеличивал беспорядок. Он словно не понимал, что всякая работа по дому в это время стоит, а если и понимал, то обвинял в этом кого угодно, только не себя. Он всегда был абсолютно прав, не терпел, чтобы ему перечили, — это было наследством казармы. Старшую дочь он невзлюбил за то, что своими возражениями она часто припирала его к стенке, и он спасался, лишь пользуясь родительским авторитетом.

3

Так повторялось изо дня в день, особенно по праздникам: ничего не приготовлено заранее, все делалось в последнюю минуту, но устоявшиеся его привычки нельзя было нарушать. Когда сегодня утром, собираясь уходить, он стал искать воротничок и не нашел, это подлило масла в огонь. Воротничка свежевыглаженного действительно не оказалось, — белье только еще собирались гладить, а он во что бы то ни стало желал надеть свежий воротничок.

— Э-эх, ну и растяпы, э-эх! — кричал он. — Готовы погубить человека, со свету сжить!

На его филиппики никто не отвечал, и он повышал голос, этим как бы подогревая себя, обмакивал слова в отраву, чтобы достичь желанного эффекта: ранить, заклеймить.

Он находил, что авторитет его подорван. Он, командовавший батальоном в бою, управляющий волей и сознанием тысяч людей, чувствовал себя безоружным перед двумя женщинами, двумя презренными юбками, которые ни во что его не ставили. Не он же вдруг переменился и стал никуда не годен! Он прекрасно видел, что отношение к нему вне дома оставалось прежним: его уважали, как и раньше, прислушивались к его словам, к его советам и, по-видимому, считали их разумными, спасительными. «Господин полковник» — так обращались к нему. Только дома не хотели ни в чем признавать его авторитета, только здесь пренебрегали его мнением, и не просто пренебрегали, а делали наперекор, и потому, разумеется, все здесь было в таком возмутительном беспорядке.

— Посмотрите на них, — продолжал он свой злобный монолог. — Слоняются, как вареные, ступают, словно по стеклу. Э-эх, ну и идиоты! Говоришь, говоришь, да что толку.

И начиналась новая глава.

Время шло, и в нем все сильнее росло упорное стремление убедить их в том, что они ничтожества, безмозглые дармоеды и, главное, что они заключили союз с целью избавиться от него, от него, который желает только научить их порядку, воспитать их. Это воспитание не нравилось жене потому, что она считала его запоздалым и никчемным, а больше всего потому, что оно весьма походило на насилие.

Жена была убеждена, что «порядок» возможен лишь у богатых; там он устанавливается сам собой и никто о нем не думает. А при бедности, в которой жили они, ни о каком порядке не могло быть и речи. Дом был пуст; всю жизнь одна забота — свести концы с концами.

Муж, в свою очередь, считал, что именно оттого, что они бедны, надо терпеть — на рожон ведь не попрешь. Он не понимал, что причина их бедности кроется в нем самом, а не в окружающих, в том, что еще сравнительно молодым он оказался на полковничьей пенсии, в то время как его товарищи давно уже стали генералами, имели по одному, а то и по два дома, были людьми уважаемыми и с положением; но когда жена напоминала ему об этом, он приходил в ярость.

— A-а, значит, ты хочешь, чтоб я воровал, грабил, так, что ли? Но Матей Матов до этого еще не докатился, пойми, несчастная!

Возможно, он тоже воровал бы, получал бы «на законном основании» проценты, командировочные и комиссионные, трудился бы во имя величия Болгарии и построил себе трехэтажный дом, может быть, стал бы даже министром — он в это верил, — если бы представился удобный случай, если бы судьба не дала дорогу другим, более сильным и беззастенчивым или более способным, чем он, и не заставила его скитаться по гарнизонам глубокой провинции до тех пор, пока возраст и злосчастные обстоятельства не отняли у него мундира, а вместе с ним и авторитета.

Может быть, обманутый жизнью, он преисполнился озлоблением и тем моральным фанатизмом, который позволяет неудачникам считать, что они лучше, честнее и благороднее тех, кому судьба улыбнулась, потому что такая улыбка, конечно же, стоила им бесчестья. Это, правда, нисколько не мешает неудачникам ломать шапку перед преуспевшими и кланяться им до земли.

Была, впрочем, в характере Матея Матова одна черта, которая действительно мешала ему оказаться в числе тех, кто не брезговал никакими средствами для достижения своих целей. Этой, пожалуй, органической, врожденной чертой, препятствовавшей легкому успеху и быстрому продвижению по служебной лестнице, было его безграничное упрямство во всем, особенно в мелочах, упрямство, которое сослуживцы называли «ослиным» и которое отталкивало от него всех, даже наиболее близких людей.

К его помощи прибегали лишь постольку, поскольку в его среде еще признавались личные качества человека, добросовестное исполнение долга, — бывало это крайне редко; во всех же других случаях — при заключении темных сделок, советчиком в которых был сам дьявол и которые честному человеку трудно даже себе представить, — его старательно отстраняли как опасного и ненадежного соучастника. И, быть может, если бы его внимание не было приковано к дому, где жена, а позднее дочери не могли или в силу своеобразных представлений о жизни не признавали ни одной из целей, к которым он стремился, противоречили ему на каждом шагу и отнимали у него все время на бесцельные и бессмысленные проповеди, обычно ни к чему не приводившие, ибо в основе их лежала злоба, а не любовь, — если бы, одним словом, он имел возможность развивать свои способности, использовать связи и влияние, он, возможно, преуспел бы и продвинулся. Потому что бывают все же и такие моменты в жизни, когда после падения проходимцев честные люди оказываются в цене. Но он упустил все подобные случаи, и сейчас при виде товарищей, достигших вершин служебной лестницы, его охватывали тоска и боль, скрытая, злобная ярость, которую он не мог излить иначе, как на головы жены и дочерей.

Сегодня эти мысли особенно занимали его, сегодня он как бы подводил итог всему пережитому.

Бывали, конечно, и хорошие, приятные моменты, когда в доме воцарялся мир, вернее, перемирие, и все отдыхали, словно после тяжелой болезни. Так бывало после какого-нибудь успеха, получения денег, когда открывалась перспектива светлого будущего — вечная надежда бедняков… В такие дни жизнь входила в спокойное, тихое русло, зло забывалось, и, хотя заботы все так же стучались в дверь, тон разговоров становился примирительным, без высоких нот и резких диссонансов. В такой именно момент и было решено отпраздновать серебряную свадьбу.

4

Сегодня, однако, атмосфера в доме была насыщена предчувствием надвигающейся бури. Мысли, испортившие Матею Матову настроение, не укладывались в правильную систему, они были беспорядочные, неясные, разбросанные; это были даже и не мысли, а обрывки мыслей, отдельные фразы и слова, назначение которых — воздействовать как можно сильнее, бить наверняка. Жизненные неудачи, зависть к товарищам, выскочившим вперед, были как бы предопределены самой судьбой; это постоянно смущало его душу, — и из нее, словно пузыри, всплывали на поверхность всплески страшного огорчения. Он стал удивительно беспомощным, неспособным сделать самый простой логический вывод, приходил в отчаяние от беспорядка в доме, казавшегося ему беспримерным, и оставался последовательным лишь в том, что извергал потоки фраз, одна другой цветистей и нелепей. Отсутствие выглаженного воротничка — мелкое, на первый взгляд, обстоятельство — сразу выросло в его глазах до факта огромной жизненной важности, непоправимого, лишний раз доказывавшего, что в этом доме, словно на толкучке, нет никакого порядка.

— Это не дом, а свинарник, — бормотал он, следуя за женой по пятам. — Да и чего можно ожидать от людей, привыкших жить на готовеньком? Дай, дай — только это вы и знаете. Дай денег! Рад бы, сударыня, да откуда их взять? Сколько есть, столько и даю: по одежке протягивай ножки. Впились в человека, как клещи, и сосут его кровь. Э-эх, с деньгами всякий дурак смог бы устроиться, да еще получше тебя. А чтобы выгладить воротничок, денег не требуется, сударыня. Жди вот теперь, теряй время, пока вы соблаговолите это сделать, идиоты этакие…

Он говорил то «ты», то «вы», имея в виду жену или жену и дочерей, которые, по его мнению, были воспитаны ничуть не лучше их собственной матери.

Старшая дочь, Вера, глубоко страдала не столько от материальной, сколько от духовной нищеты; а Бонка, младшая, еще почти ребенок, пока лишь смутно ощущала близость той пропасти, к краю которой подвела ее жизнь. В дни, подобные этому, обе они убегали наверх и запирались в комнате на антресолях, пережидая бурю. Против зияющего жерла орудия оставалась только их мать, которая настолько ко всему привыкла, что брюзжание мужа действовало на нее не более, чем тиканье часов.

5

Но сегодня и у нее было тяжело на сердце. Размышления о двадцатипятилетней совместной жизни пробудили в ней не одно горькое воспоминание, не одну обиду. В душе ее была глубокая рана, которую разъедало с каждым днем — исподволь, незаметно. Уже в первый год после женитьбы он стал вести себя по отношению к ней как враг, занял оборонительную позицию, усвоил трагическое выражение жертвы, которую хотят погубить.

Так, день за днем, год за годом, жизнь незаметно протекала в постоянных скандалах, пока они не стали для нее привычным и неизбежным бытом. Она ниоткуда не ждала помощи, потонув в заботах о хлебе насущном, и порой принимала все с улыбкой, чтобы скрыть от окружающих глубину разверзшейся пропасти.

И сейчас, раздраженная и огорченная видом этого жалкого, мелочного, придавленного бессилием, очерствевшего и потерявшего всякое человеческое достоинство, озлобленного тирана, который следовал за ней по пятам и изрекал свои бессмысленные фразы, она испытала странное чувство физического отвращения. Схватив его двумя пальцами за рукав, она вывела его в коридор, окинула яростным взглядом, плюнула в лицо и закричала:

— Кровопиец! Зверь!

И, захлопнув дверь перед его носом, заперлась изнутри. Он машинально попытался открыть дверь, но понял, что это невозможно. В первый момент ему показалось, что он сейчас упадет, что ноги у него подкашиваются и весь дом качается, как корабль; сердце билось прерывисто, неровно, словно пьяница, которого шатает от стены к стене. Он схватился за перила лестницы, чтобы не потерять равновесия.

Некому было прийти ему на помощь; он был один в этом мире, в этом узком коридоре, полутемном и сыром, в то время как дочери его спрятались, а жена спокойно гремела посудой на кухне. Как ни странно, стук посуды мало-помалу успокоил его; он почувствовал себя лучше, и тогда его вновь охватила ярость, желание отомстить, глубокое опьянение ненавистью, без которой он словно не мог жить и которая завладела сейчас всем его существом. Не в силах отомстить тотчас, он спускался по лестнице, стиснув зубы и кулаки, ничего не соображая.

«Ага, зверь, значит? Кровопиец, а? Проучу же я тебя!. Узнаешь еще, кто такой Матей Матов. Да, да, это тебе даром не пройдет, идиотка проклятая…»


В назначенный час все было готово, и гости остались довольны, да и прелюдия праздника будто замерла где-то в отдалении, затихла. Хозяин дома появился в черном фраке (подарок тестя), в белом галстуке и при всех орденах. Ничто не выдавало лихорадочной атмосферы в доме, словно здесь испокон веку царили любовь и дружба.

Присутствие посторонних людей как бы изгоняло злых духов, нейтрализовало душевный яд; маленькая безобидная условность послужила передышкой — так приятно было сознавать, что и у них в семье, как у других, уютно, гостеприимно и беззаботно, что и им жизнь иногда улыбается, и они могут радоваться и чувствовать под ногами твердую почву.

Но достаточно было ничтожного повода, чтобы приподнять занавес, открыть ту постоянную и однообразную драму, в которой все они были жалкими актерами. Пустота их жизни отступила лишь на шаг, дух озлобления неизменно витал в воздухе. И когда принесли сладости, Матею Матову сразу вспомнилось, при каких обстоятельствах они были куплены (вскоре после сцены в коридоре). В ушах его, как удары колокола, зазвучали слова жены: «Кровопиец! Зверь!» Кровь прилила к голове и разом отхлынула, в глазах потемнело.

Ему вдруг показалось, будто все это чужие, незнакомые люди; окружающие заметили, что с ним происходит что-то неладное, словно в комнату вошел кто-тр невидимый и, молча приложив палец к губам, встал позади него.

Глава вторая Род

1

Послышался звон рюмок, взрыв смеха и приглушенный говор. Матей Матов напряг слух и узнал голос Косты Маждраганова, человека, которым жена и ее сестры гордились, как некоей знаменитостью. А что он, в сущности, собой представлял? Матей Матов горестно усмехнулся при мысли, что этот человек был во всем так удачлив, словно обладал волшебной палочкой, в то время как самого его преследовали неудачи и бедность.

Имя этого человека произносилось почти с благоговением, даже со страхом.

Стоило, бывало, стукнуть калитке в доме у старшей сестры Тодоры, или, как все ее звали, тети Доры, стоило только на выложенной камнем дорожке, среди вишневых деревьев, показаться высокой фигуре брата, медленно шагавшего по опавшим желтым листьям, как среди сестер и гостей наступал настоящий переполох. Тут же наспех наводили порядок, а тех, кого находили нужным укрыть от глаз брата, — например, студента Владо, которого считали «неблагонадежным», но подходящей партией для младшей сестры Гицы, — немедленно усылали наверх, в комнату на антресолях, пока Коста Маждраганов сообщал «последние новости» из области политики, торговли, семейные события и сплетни.

Матей Матов тоже был желанным гостем в этой среде. Ему радовались, его угощали, похлопывали по плечу, но очень скоро он понял, что все это служило только ширмой, за которой нетрудно было усмотреть высокомерие «их рода», почувствовать скрытую иронию, издевательство, насмешки и над его крестьянским происхождением, и над неудачами в воинской службе. Эх, голубчики! Не все рождаются в городе и не всякий способен гнуть спину, добиваясь продвижения. Он вот всего достиг сам, без посторонней помощи. Простым деревенским парнишкой, едва окончив семь классов, отправился он прямо в Казанлык держать вступительные экзамены в тамошнюю гимназию, прекрасно выдержал и получил стипендию. Царвули[1] и грубошерстное деревенское пальтишко, холодная комната — вот как он жил, и все же окончил гимназию. После этого — вступительные экзамены в военное училище, и опять самый высокий балл. Да! Богатому легко победить, все двери для него открыты, а вот попробуй-ка ты, Коста Маждраганов, маменькин сыночек, пройти моей дорожкой — посмотрим, не докатишься ли ты до нищенской сумы или до решетки.

Вот он чокается сейчас с гостями в соседней комнате и, наверное, подшучивает над его болезнью. Матей Матов сознавал, что его окружают одни враги, хоти долгое время не мог попять, чем вызвана их вражда. Что представляет собой господин, который отказался даже дать ему поручительство в деле с ветряной мельницей? Депутат? Это еще ничего не значит. Этим он обязан собственному братцу — начальнику околийского управления. Сделала его депутатом власть, всесильная власть «сговористов»[2]. Нельзя сказать, что Матой Матов имел что-нибудь против нее, нет, напротив. Не любил он тех людей, которые выгнали его из армии, дав повод жене и дочери издеваться над его званием «ОП»[3], толкуя его как «окончательно погибший». Их бестолковоть и непроходимая глупость его не удивляли. Этим отличались все пять сестер. И все они были против него, весь их род. А почему? Потому что он не был богат, не мог исполнять их капризы. На каждом шагу его встречали высокомерными или снисходительными улыбочками близкие и дальние родственники жены — разные фабриканты, высокопоставленные чиновники, банкиры, торговцы. Поздно понял Матой Матов, что не из того теста он сделан, что выглядит белой вороной в этом шумном курятнике и никто не принимает его всерьез, — это сквозило в отношении к нему жены и ее сестер.

Вся родня собиралась обычно в доме у тети Доры, муж которой был председателем Верховной торговой палаты. И чего только не попадало в этот дом через черный ход — ящики с сахаром, сыр, брынза, мед… Здесь всегда находилось угощенье, — все текло рекой и никогда не иссякало. Здесь было средоточие всех сплетен: здесь смеялись до колик, шептали друг другу всевозможные секреты, здесь же прятали своих любовников некоторые из сестер и кое-кто из их дочерей — подросшее новое поколение.

«Она еще хвастается своим „родом“, — думал Матей Матов и снова прислушался: разговор в соседней комнате продолжался, смех усилился. По всей вероятности, смеются над ним. Жена, считающая, что он притворяется, должно быть, выражает это мимикой, а остальные ей верят. Разбойничий род! Надо называть вещи своими именами.

Он лежал в полном одиночестве. Из другой комнаты доносился шум, неясный, приглушенный. А он все не мог забыть смеха тети Доры. Как хихикала эта старая ведьма, — впрочем, лицо ее сохранило еще остатки красоты, — и как успокаивала его, что все пройдет, что это ерунда. Ничего себе ерунда! Довести человека до припадка, свалить в постель — разве это ерунда?

Оставаться одному в тишине, не видеть этих людей доставляло ему удовольствие. Хотелось, чтоб было еще тише, совсем тихо, как на дне моря. Закрыть бы глаза и никого не видеть. Надоело ему убеждать бестолковых, упрямых глупцов, давать советы, которые пропускались мимо ушей, искать сочувствия у посторонних людей, делать мелкие долги, бороться с недобросовестными квартирохозяевами, с писаками, отрицавшими его военные заслуги, с канцелярскими крысами, сожравшими прослуженные им годы при установлении пенсии, — зачем все это? Чтобы явилась жена и начала пилить его и попрекать тем, что он ни на что не способен, ничего не приносит домой, что у его дочери одна-единственная юбка… Уф!

Обычно он отвечал на это спокойно:

— Деревенщина я, из простого рода, что с меня возьмешь?

Она чувствовала насмешку в его словах и огрызалась:

— Из простого, конечно, — не барон же ты!

— А вы? Тоже мне — графы, потомки Коце Маждраганова, ха-ха-ха! — И он корчился от смеха, сухого, отрывистого, как блеяние овцы.

2

При этом воспоминании Матей Матов улыбнулся про себя. И вправду, было над чем посмеяться, — если знать, кем был Коце Маждраганов, дед нынешнего „знаменитого“ депутата.

Но да бог с ним — он ведь жил еще до Освобождения, был предусмотрителен, скупил участки под Софией, дома в самом городе, чуть не все торговые ряды. Портрет его висел в гостиной тети Доры: иконописный лик, с обвислыми усами и косматыми бровями, в крытом сукном тулупе и овчинной шайке. Нос длинный и острый, нос скряги. Но портрет ничего не говорил о том, скольких бедняков он разорил и как нагрел руки при бегстве турок, — разве мог он иначе заиметь такое богатство?

Впрочем, пожил он и после Освобождения. Легенда о том, что он принимал в своем доме апостола Левского[4], была только легендой, и Матей Матов не раз вступал в пререкания с депутатом, утверждая, что никаких доказательств этому нет. Дед был общинным советником — это верно, но верно и то, что он не умел даже подписаться и вместо подписи ставил отпечаток пальца. Вот какова была его образованность.

Другое дело сын Коце — Лазар Маждраганов. Разумеется, яблоко далеко от яблони не падает, но старый Коде, учтя новые веяния, решил дать сыну образование. Он послал его учиться в коммерческое училище, затем — за границу и сделал главным секретарем министерства финансов. А что это означало? Это значило, что он был в курсе всех государственных поставок и предприятий, всех государственных займов, одним словом, имел возможность запускать обе руки в казну. Матей Матов помнил эти времена. Лазар стал правой рукой Стамболова[5].

Но сообщество разбойников всегда недолговечно. Они или переругаются меж собой, или же о них пронюхают другие разбойники — и тогда конец компании. Лазар, решив спасти честь министра, своего благодетеля, подал в отставку. Содружество их хотя и продолжалось, но уже под другой вывеской. Он стал подрядчиком: строил железные дороги, казармы, гимназии, — новому государству нужно было благоустраиваться.

Матей Матов знал все тайны старика и любил подшучивать над ним. Лазар принимал его охотно а симпатизировал ему. С неизменной угодливой улыбкой на устах, со старательно прилизанными волосами, остренькой, всегда аккуратно подстриженной бородкой, с хитрыми масляными глазками, он встречал Матова в домашних туфлях и халате и любезно приглашал садиться. Старик осуждал своих зятьев и дочерей за высокомерное отношение к Матею Матову и в свое время помог ему перейти на службу в гвардейский полк.

Матей знал, что у старца есть деньги, но ни разу ему не удалось получить у него хотя бы малую толику взаймы. Старик в таких случаях сразу начинал жаловаться на сыновей и дочерей, на зятьев, уверял, что они разорили его своими гарантийными векселями, что он сбежит из этого „карамазовского дома“ и переберется куда-нибудь в село, что теперь он понял, почему в прежние тяжелые времена люди уходили в монастыри, — от подобных неблагодарных домочадцев и всевозможных житейских неурядиц. Красноречивый Матей Матов немел, слушая этот поток жалоб, и испытывал такое чувство, словно он должен выложить последнее и помочь этому жалкому нищему.

Все братья и сестры жены жили отдельными семьями. Все, кроме Йовки, были хорошо устроены, — об этом своевременно позаботился их отец. Старик жил вместе со старшей дочерью Дорой, муж которой вел его денежные дела и управлял имуществом. Под их кровом собиралась порой вся многочисленная родня: дед, сыновья, дочери, внуки — около двух дюжин, целый улей трутней, которых Матей Матов изучал, как изучают зоологические экземпляры. Два сына и две дочери жили в провинции. Зятья, богатые фабриканты из Габрова, использовали свояка — председателя Верховной торговой палаты — для разных ходатайств, получения льгот при поставках, торгах, приносивших миллионную прибыль, в то время как Матей Матов бедствовал, живя на свое мизерное жалованье. Ему они помогли только в одном — устроиться на скромную должность преподавателя гимнастики в техническом училище…

Перебирая в уме всех представителей „рода“— сплоченного, организованного, фанатически преданного своим интересам, — Матей Матов часто приходил к заключению, что попал сюда по ошибке. Хотя ни в одной из ветвей „рода“ не было ни одного военного, не считая его самого, все, кого он называл „штабными крысами“, чувствовали себя здесь как дома. Особенно они увивались около двух красавиц дочерей тети Доры, блиставших на балах в Офицерском клубе, счастливых лотерейных билетов, предназначенных для молодых гвардейцев — сегодня для одного, завтра для другого. На их образ жизни все смотрели сквозь пальцы, а от отца, строгого моралиста и педанта, авантюрные похождения дочек, ночевки вне дома, аборты тщательно скрывались. И это Матей Матов должен был наблюдать молча, закрывать на все глаза в ожидании лучших времен.

Что он мог поделать? Дни ползли, проходили годы, а заправилой по-прежнему оставался Коста Маждраганов — человек, пользовавшийся влиянием в высших кругах. Правда, что касается Сговора, то Матею Матову пришлось отдать ему дань: он участвовал в борьбе с коммунистами во время „событий“[6]. Но Матов-то делал это по долгу службы, мобилизованный как полковник в отставке, хоть это его извиняло, а Коста, этот маменькин сынок, пошел добровольно, как настоящий башибузук.

Припоминалось Матею Матову одно сожженное село во Врачанском округе. Близ дороги, в низкорослом, плешивом лесу были навалены трупы повстанцев — мужчин, женщин, подростков. А неподалеку оттуда он встретил шпицкоманду[7], предводительствуемую Костой Маждрагановым, который восторженно, широким жестом указал на место казни „предателей“. Ну как же, конечно, это был немалый „подвиг“…

3

Шум в соседней комнате стих, и Матей Матов подумал, что гости разошлись. Он почувствовал облегчение, как человек, получивший возможность отдохнуть после долгого пути. Пусть они оставят его в покое, у него — своя дорога… Первым делом после выздоровления он отправится на мельницу и, засучив рукава, возьмется за дело. Да, да. Пусть себе жена ворчит, всю жизнь она была помехой во всех его начинаниях.

Вот и вчера. Что ей стоило промолчать? Так нет же, ей обязательно нужно настоять на своем, сесть ему на голову, — она ведь из знатного рода.

Вспомнился ему и разговор с женой о его сослуживцах, ставших генералами. „Ну и выходила бы замуж за богатого“, — ехидно заметил он тогда. И до сих пор еще стоит в ушах ее визгливый голос. Злорадно улыбаясь, глядя на него полными презрения глазами, ома с грубым самодовольством говорила:

— Э-эх, сударь! Да знаешь ли ты, кто добивался моей руки? Известно ли тебе, кто такой Никола Перелингов, полномочный посланник в Берлине? Сколько подметок он истрепал, увиваясь за мной! Знаешь ли ты, кто такой Тодор Тапов, директор железных дорог? Имеешь ли ты понятие, сколько у него одних домов? По целым ночам он распевал серенады под моим окном. А Досю Марангозов — директор бумажной фабрики в Пловдиве? Да ты и представить себе не можешь, какие букеты он мне присылал, один дороже другого! Ну что, прикажешь перечислить тебе всех? Все люди с положением. На руках бы носили меня, жила бы припеваючи.

Она закрыла лицо руками и заплакала. Усевшись на диван, продолжала плачущим голосом:

— Ох, доля моя горькая, одни муки да страдания! Прямо хоть головой об стенку, и всему конец!

Матей Матов знал, что все это одни слова, и не обратил на них внимания. Почему она не хочет принимать вещи такими, каковы они есть, почему не помогает ему, начиная с малого, выплыть, встать на ноги? Он опять пришел к выводу, что все это она унаследовала от „рода“, от шопской[8] твердолобой глупости основателя династии — Коце Маждраганова, скотовода и спекулянта землей в смутные времена, турецкого холуя, выросшего в грязном хлеву, чванливого торгаша, готового продать собственную мать!

Перед ним неожиданно промелькнули забытые подробности. Он, как водолаз, вытаскивал их со дна прошлого, чтобы убедить, — кого? — может быть, самого себя, что правда на его, а не на ее стороне.

Кроме этих семян маждрагановского рода, рассеянных по различным высоким местам и службам, имелись другие, зарытые в пепле неизвестности, где-то во Владае, Драгалевцах, Бояне, — сыновья и дочери, внуки и правнуки от первой жены Коце. Они женились, плодились и умирали во славу и честь маждрагановского рода.

Злые языки уверяли, будто Коце Маждраганов поселил когда-то свою первую жену в Софии, в роскошном доме, но после того, как на одном из приемов во дворце она трижды споткнулась на коврах и вместо князя поцеловала руку обер-кельнеру, выслал ее обратно в Бояну, сказав в напутствие: „Ты недостойна есть мой хлеб“.

Так или иначе, но у нее к тому времени было уже три сына и две дочери, и Коце помог им обзавестись семьями, выделил по куску земли и забыл о них. Сам он женился вторично на софиянке, но все дети от нее умирали, выжил один только Лазар… Старушка до сих пор еще живет у одной из внучек в Габрове.

Однако время от времени представители той, другой, подспудной ветви рода поднимали голову и предъявляли свои права. Тогда они судились за наследство с софийскими отпрысками Коде. Процессы тянулись годами, постоянно откладывались то из-за неявки свидетелей, то по истечении сроков давности, то из-за невручения повесток, и всегда выходило так, что наследники из Бояны проигрывали одно дело за другим.

Впрочем, иногда между сторонами наступало перемирие. Наследники из сел приезжали с просьбами о ходатайствах и сидели во дворе, ожидая, пока Коста Маждраганов выйдет к ним. Он выслушивал их внимательно, кивал головой и обещал сделать все возможное. Особенно любезным бывал он перед выборами: тогда этот властный человек смирялся.

4

„Род, хорош род, — со злорадством размышлял Матей Матов. — Благо времена были такие, что все сходило с рук, а то с такими родственничками и на виселицу попасть недолго“.

Прошло не более часа, как Матей Матов слег в постель, но ему казалось, что время ползет очень медленно или даже совсем остановилось, словно испорченные часы. Бег времени не прекращался только в направлении прошлого, — именно туда мысли Матея Матова неслись с головокружительной быстротой. Как скоро пролетели годы! В вечной борьбе с родными и чужими, словно солдат, сражающийся с кровожадным и неумолимым врагом. Но война терпима до поры до времени, — ведь человеку необходим мир, чтобы устроить свою жизнь, двигаться вперед. Неотступно он искал правду, ради нее жертвовал всем, но вот лежит он, Матей Матов, на смертном одре, не оцененный даже самыми близкими людьми…

О себе, о своей жизни он всегда думал с умилением и восторгом. Нет, он не может похвалиться такой родословной — и слава богу. Отец его был простым сельским портным, да и сам он с семи лет слепил глаза над шитьем. Именно спасаясь от судьбы деревенского портного, пустился он пешком из Кюстендила в Казанлык. И везде был первым из первых, добивался стипендий… Подошло производство в офицеры, позднее женитьба и так далее, вплоть до нынешнего дня… Что он видел в жизни? Пожил ли по-человечески?

Но нет, он не из тех, что бросают дело на полпути. Он должен доказать всем, что был прав, и все должны прийти к нему просить прощения, поклониться, как праведнику, — и жена, и ее родня, и те, кто оспаривал его победу у Демиркая, и те, кто оспаривал у него полковое знамя, все, все… Тогда все будет в порядке, закон и правда восторжествуют…

Об одном только забыл в этот момент Матей Матов — что лежит он в постели и что болезнь его не столь невинна, как казалось поначалу. Левая нога словно одеревенела, да и левой рукой он почти не мог двинуть… Но, черт возьми, ведь все говорили, что он „сохранился“, что ему нельзя дать больше сорока, в то время как на самом деле ему пошел пятьдесят шестой… „Матей, ты молодеешь, прямо цветешь“, — замечала тетя Дора, подкупая его этим. „Для вас не существует старости, господин полковник, не для вас, видимо, тросточка!“ — говаривали ему офицеры в клубе, куда он ходил бриться, ибо там было дешевле. „Матей, ты любого сорокалетнего положишь на обе лопатки, ей-богу“, — уверял его свояк, габровский фабрикант Тютюнков. Они знали его слабое место — задевали чувствительную струнку, и это приводило его в размягченное состояние. И в самом деле, высокая, костлявая фигура его была стройной, а лицо, сухое и бледное, издали казалось моложавым. Вблизи, однако, можно было разглядеть на нем миллион морщин и морщинок, параллельных, перекрещивающихся, неуловимых, как паутина, придававших ему состарившийся, архивный вид. Только зубы у него были крепкие, как теслó, да желудок работал безупречно.

5

Он все глубже погружался в воспоминания и потому, когда открылась дверь и вошла жена, он посмотрел на нее с удивлением, — такой далекой представилась она ему, совсем незнакомой. И в следующий миг образ ее прояснился и показался ему столь кротким и миловидным, словно с момента последнего скандала, повергшего его в такое состояние, прошло не несколько часов, а целая вечность.

— У-у-ушли гости? — попытался он спросить.

Поняв вопрос, она быстро ответила:

— Кое-кто ушел. Остались Коста, Дора…

— Л-л-лорд, — простонал он. Так называл он своего шурина не только за глаза, но и в глаза. Сейчас он произнес это без злобы, но все же с желанием уколоть ее напоминанием о „знатном“ происхождении.

Она покраснела, но ничего не ответила: переборола себя и промолчала. Это ему понравилось. Она стала внимательной, покорной. Правда, поздновато немного, подумал он, не допуская мысли, что его жизнь в опасности и что она знает об этом.

— Слушай, Матей, брось эти глупости и скажи, как ты себя чувствуешь? Доктор должен прийти с минуты на минуту. Не нужно ли тебе чего-нибудь?

И, склонившись, она смотрела на мужа с таким тревожным вниманием, словно ничего и не было, словно они всю жизнь прожили душа в душу.

— Во-во-ды, — еле выговорил он, почувствовав, что губы его пересохли.

Она быстро вышла и вернулась с чашкой воды. С трудом открыл он рот, с трудом проглотил воду. Что за странная болезнь? — промелькнуло у него в голове. И до каких пор она будет его мучить?

Жена накрыла его одеялом, — ей показалось, что руки у него холодны как лед. Она ощупывала его лоб, руки, и это не было ему неприятно. Он чувствовал себя маленьким ребенком, к которому все особо внимательны.

— Боже мой, когда же придет этот доктор?..

6

…Время от времени наведывался к нему в Софию племянник. Паренек был способный, учился хорошо. Окончив гимназию, он собирался поступить на медицинский факультет. Решил учиться без посторонней помощи, работая летом на стройках, а зимой — в каком-нибудь ресторане. Матею Матову по сердцу пришлись целеустремленность, настойчивость парня, он как бы видел в нем себя в пору своей далекой юности.

Но не суждено было юноше учиться. Домочадцы повели против него настоящую войну, опасаясь, что он поселится у них и станет обузой для семьи.

Такие отрывочные мысли упорно лезли Матею в голову, мутили разум. Случаи, подобные этому, были не единичны, — нет, не по-человечески они относились к нему и его родне. Парень был вынужден в конце концов уехать в какое-то глухое село в Осоговской околии, устроившись учителем. Сначала он писал дяде, что скопит денег на будущий год, снимет комнату и будет учиться медицине. Но вскоре письма перестали приходить, — вероятно, он с головой ушел в работу или примирился со своей судьбой.

Иногда Матею Матову становилось жаль родственников жены — это разложившееся „карамазовское“ семейство, как говаривал старый Лазар.

Они не останавливались ни перед чем. Такие упрямые люди! Вот и со студентом Владо Тоневым — что они с ним сделали? Верно, это был буйный парень, вождь студентов, воевавших против „кровавого профессора“[9], но раз уж они приютили его у себя в доме, зачем было выдавать потом? Парень не сдался, вступил в перестрелку, спрятавшись на чердаке, перебрался затем на соседнюю крышу и скрылся. Не надо было ему связываться с этими людьми, которые всю жизнь пеклись только о себе и своем благополучии. А Гица, младшая из сестер, — она, конечно, очень красивая, но уж чересчур пустая.

Матей Матов припомнил еще несколько примеров жестокости и неблагодарности со стороны представителей маждрагановского рода, этого семейства пауков, которые расползались каждое утро по банкам, акционерным обществам, учреждениям, салонам, магазинам, чтобы возвратиться вечером с богатой добычей. И они не были одиноки. Такими были сотни семей в Софии — какая-то масонская ложа, протянувшая щупальца по всей стране, организованная банда разбойников, которая в сообществе с полицией, парламентом, армией высасывала соки из старых и молодых, из всего народа.

Матей Матов испытывал особое наслаждение, сгущая краски, подчеркивая темные стороны: на этом фоне сам он выгодно выделялся и легче оправдывал собственные неудачи. Эх, конечно, и он не без греха, но, по крайней мере, совесть его чиста — никого он не обманывал, никого не грабил. Ветряная мельница, сад в деревне — все это было триумфом его гения, его заслуг, его неутомимых усилий. И это ещё мелочи — они даже не догадываются, чего он может достигнуть, на что способен. Дайте ему только вылечиться от этой неожиданной болезни. А завтра-послезавтра…

Дверь отворилась, и показалась жена. Она тихо сказала:

— Доктор…

Он понял это скорее по движению ее губ и по тому, что вслед за ней вошел знакомый человек в очках, вглядывавшийся в сумрак комнаты и искавший глазами больного. Сердце подскочило в груди у Матея Матова, как резиновый мячик. На миг он закрыл глаза, словно устыдившись своих мыслей, которые были так внезапно прерваны. Вместе с доктором вошла тетя Дора и еще двое-трое из гостей.

— Разденьте его, — сказал врач.

Он внимательно прослушал больного, расспросил. Усевшись на краю постели, долго смотрел перед собой и молчал. Затем попросил вскипятить воду и сделал больному укол. Матей Матов покорно подчинялся. Только сейчас он понял, каким безвольным и бессильным он стал — хуже малого ребенка.

Глава третья Двадцать пять лет тому назад

1

Доктор предписал полный покой. Был озабочен, качал головой и повторял, что все пройдет, ничего страшного нет. Больной смотрел на него с трогательной мольбой, с надеждой и беспомощным ужасом в глазах. Доктор, то снимая очки, то надевая их, выписал рецепт и собрался уходить.

— Что… что у меня, господин доктор? — нерешительно спросил Матей Матов, потому что не слышал его успокоительных слов. Доктор подошел к нему и похлопал по плечу.

— Не беспокойтесь, господин Матов, пустяки. Вот полежите спокойно денек-другой, все и пройдет.

Он вышел, успев, однако, сказать кое-кому из знакомых среди гостей, что положение больного не очень ясно и что возможны опасные осложнения. Левосторонний паралич — это угрожает сердцу. Вскоре, пожелав юбиляру скорейшего выздоровления, разошлись и гости.

В доме наступила та напряженная тишина, когда все чувствуют, как жизнь борется со смертью, и это чувство наполняет душу тревогой и мистическим страхом. Особенно загадочным симптомом казалась эта внезапная глухота: приходилось кричать больному на ухо. Впрочем, сейчас он лежал молчаливый, видимо, озадаченный случившимся, ничего не просил и, казалось, ни о чем не думал. Лицо его, застывшее в трагической неподвижности, выражало одно: вот, дескать, что вы со мной сделали; вы меня свели в могилу, этот грех ляжет на вас.

Матей Матов испытывал, казалось, даже некоторое злорадство: наконец-то вы добились своего, но посмотрим еще, сможете ли вы сделать без меня хоть шаг; плох, плох, а вот теперь увидите, каково вам будет без меня. Так обиженный ребенок представляет себе, как он бросится в реку и утонет, а мать будет над ним плакать, рвать на себе волосы и проклинать себя за плохое обращение с ним.

Легко было сказать: покой. Это слово обрело теперь для Матея Матова огромный смысл, какое-то спасительное очарование. Он, носивший в самом себе дух беспокойства, понял вдруг, что покой — это нечто такое, чего он и во сне никогда не видывал (потому что и сны ему всегда снились тревожные), но что он должен был теперь обрести любой ценой. Укол, сделанный доктором, вернул ему силы настолько, что он смог раздеться и лечь в постель, как полагается настоящему больному. Однако около него постоянно должен был находиться кто-нибудь, чтобы ухаживать за ним, потому что ему самому нельзя было вставать с постели.

Матей Матов лежал спокойный и кроткий, как перед исповедью; кто мог бы усомниться в том, что это самый смиренный христианин, простивший своим ближним все обиды? Даже доктор удивился, как такой покладистый и рассудительный человек смог испытать столь сильное потрясение.

Кроме того, об ожирении не могло быть и речи, поэтому хвативший его удар казался тем более невероятным. Матей Матов был сух, как бычья жила, худой, костлявый, с продолговатым и острым лицом аскета, сморщенная кожа лба постепенно разглаживалась в направлении к голому черепу. При такой худобе только высокий рост спасал его от жалкого вида; наоборот, он выглядел весьма стройным, даже изящным, и это всегда поддерживало в нем соблазнительную надежду, что он еще сможет показать себя, что песенка его еще не спета, как уверяла жена.

Она, впрочем, еще помнила былого красавца, стройного поручика с черными усиками, острые кончики которых пронзили некогда и ее сердце, и признавалась себе в спокойные минуты, что он не одряхлел бы так, если бы не его несчастный характер. Будучи не в силах "переделать мир", победить житейские невзгоды, он впадал в странное состояние, которое и сам не мог себе объяснить: тогда он спешил излить всю накопившуюся злобу на близких. В этом и проявлялся его несчастный характер, который проклинали домашние.

И так как они отвечали ему полным пренебрежением, его охватывало какое-то исступление: он стремился поставить каждого на свое место. Потом, обессиленный, он целыми днями лежал на спине и смотрел в одну точку на потолке, как лежат эпилептики после сильного припадка. Сегодняшний удар был, по-видимому, одним из таких нервных потрясений, но в более тяжелой форме.

2

Покой был явно невозможен здесь, где все говорило ему о прошлом, где каждая мелочь будила мучительные воспоминания; даже сломанный будильник, стоявший на шкафу, напоминал ему, как он когда-то, в приливе ярости, бросил им в жену, но, к счастью, не попал. А то, что именно жена сидит рядом со смиренным видом сестры милосердия, сидит у самой его кровати, — разве может это быть источником покоя? Да это ведь все равно что разжечь костер возле порохового погреба! Конечно, слабость, охватившая его, немного смягчала остроту восприятия, однако где-то там, глубоко в душе, не исчезало тревожное ощущение чего-то раздражающего, неуместного, какое-то неясное, но назойливое воспоминание.

Если бы он мог не видеть всего этого — ни вещей, ни людей, — вот тогда, может быть, для него наступил бы покой. Но они не исчезали, и он закрывал глаза в надежде вернуться назад, в прошлое, очутиться в другом мире, среди иных людей и картин. Но и там он видел все тот же образ, по первому впечатлению отзывчивый и добрый, но именно в доброте своей неприятный, — образ жены. Повсюду, во всех уголках прошлого, она являлась со своим извечным требованием, загораживала ему дорогу и говорила: дай денег…

"Дай денег" — эти слова были постоянным и неизменным лейтмотивом какофонии жизни: деньги на то, деньги на это… И он давал им деньги: правда, не сразу, довольный хоть тем, что помучил их, Заставил понять, что нельзя все же так обирать его.

Но сейчас, совершенно обессиленный, распластанный, как труп, на постели, он уже не испытывал страха перед этими роковыми словами. Он с облегчением сознавал, что теперь уже не он о них, а они о нем вынуждены будут заботиться, что теперь они неожиданно окажутся в том положении, в котором до этого приходилось быть ему.

При этой мысли, печальной и горькой, на лице у него появилась слабая улыбка, словно он готов был заплакать от радости. Сознание, что теперь они станут заботиться о нем, а он будет лежать, было таким новым, таким утешительным, как, пожалуй, ни одна из самых громких фраз его цветистого словаря.

3

Эта наступившая в его жизни счастливая перемена омрачалась лишь ощущением близкой опасности, страхом за свою жизнь, пока еще смутным, но таящим в себе весь ужас небытия. Однако его долголетние страдания, вызванные семейными распрями, уверенность, что он — самый праведный из мучеников, действительно могли заставить его обрадоваться случившемуся. Слабость, приковавшая его к постели, тишина, полумрак от опущенных занавесей — все это сводило его мысли к одному. Заботы жены, ее видимый испуг он истолковывал, как раскаяние; это укрепляло его в убеждении, что он мученик, и вызывало какое-то скрытое злорадство. Все предметы, окружавшие его, — и гардероб, и зеркало, и ковер, купленные после долгих и тяжких скандалов, — словно выступали свидетелями против нее, казалось, говорили: вот, дескать, до чего довели человека ее глупые прихоти.

Да, да! — размышлял он. Его родители обходились без зеркал и ковров, не купались в дорогих духах… А слава богу, дожили до глубокой старости и умерли, не посылая небу проклятий. Уставившись в одну точку потолка, он припоминал их старческие лица, сморщенные, словно печеное яблоко. Как слабый луч света в темном погребе, проступали воспоминания детства, безрадостного, прошедшего в бедности, но оказавшегося все-таки самой светлой полосой его жизни. Деревня, их двор, поле, река, вербы и луга по ее берегам, где он целыми днями разыскивал птичьи гнезда, чтобы разбить яйца или забрать птенцов… Затем город, новые впечатления, работа на кирпичном заводе, вступительные экзамены в гимназию, к которым он подготовился совершенно самостоятельно.

А сейчас его дочь ежемесячно требует денег для оплаты репетиторов. Странное поколение! Ни на грош самостоятельности. Вот и жена, — что ей мешает навести порядок в доме, не раздражать его, верить ему, когда он говорит, что нет денег, а не вставать по ночам и не шарить у него по карманам, как у преступника, и не устраивать сцен, если случайно найдется припрятанная банкнота (в конце концов, и он человек, и у него есть потребность встретиться с приятелями, выпить рюмочку), не твердить постоянно, что он погубит ее, вгонит раньше времени в гроб, доведет до чахотки. Что ей мешает? Но ведь от нее нельзя ожидать другого. Уж таков их род. Ха! Так оно и есть. Каков корень — таковы и плоды. Яблоко далеко от яблони не падает. Разве не довели они его до нищенской сумы? Его, уважаемого всеми полковника, можно сказать, будущего генерала, они превратили в тряпку, в ничто! Но он не позволит! Нет, нет!

Жена принесла бутылки с горячей водой и положила ему в ноги; кровь резвее побежала по телу, мысли постепенно вошли в русло, стали спокойнее, умиротвореннее. Сердце его, так страшно бушевавшее совсем недавно, забилось равномернее.

Все же в ушах у него шумело, и необыкновенная слабость разливалась по всему телу, всем членам, которые существовали как бы сами по себе и под тяжестью собственного веса стремились отделиться один от другого.

Было ему горько, как ребенку, которого несправедливо обидели и который ждет, что взрослые скоро раскаются и приласкают его.

Что сулит ему будущее? Годы промчались мимо него, как стадо свиней, обдав его жидкой грязью. За всю свою жизнь он так и не видел ни одной семейной радости, ни единого спокойного дня. От сознания этого ему стало еще грустнее, к горлу подступил комок.

Покой, рекомендованный врачом, нарушался этими злокозненными мыслями, которые тем не менее доставляли ему удовольствие, — удовольствие, подобное тому, какое испытывает прокаженный, скобля черепком свои зудящие раны. Ни одного спокойного дня — такова жизнь. Эта мысль овладела всем его существом, но так как она была отвлеченной, рассудочной, он успокоился, как успокаивается человек, открывший истину. Длительная усталость взяла свое, в голове пронесся какой-то странный шум, и он мгновенно забылся.

4

На улице было темно, фонари отбрасывали в комнату светлые пятна, неясный шум города доносился, словно подземный гул.

Сидя у кровати больного, жена с беспокойством смотрела на распростертое тело мужа, прислушиваясь к его тяжелому дыханию, и с тревогой искала хоть какого-нибудь признака улучшения. Лицо ее белело на темном фоне платья, как лицо мертвеца. Она зажгла свет, и все вокруг потеряло свою таинственность, вещи стали словно ближе, интимнее.

Матей Матов, прославленный Матей Матов, герой сражения у Демиркая, лежал сейчас немощный, слабый, с напряженным выражением лица, беспомощный, как ребенок!

Она, впрочем, была мало посвящена в его боевые подвиги, относилась к ним скептически, держалась своего мнения о нем. Глядя на него, ослабевшего, подавленного, она испытала внезапное чувство жалости, даже вины, забыла на миг все зло, что он ей причинил. Мрачное предчувствие тенью легло на ее душу, горло сжала спазма, глаза увлажнились. Она вынула платок, чтобы утереть слезы, тихие, страдальческие и странно безучастные.

Сердце ее билось неровно, тупая боль теснила грудь. Годы пролетели у нее перед глазами, словно стая черных птиц, время расплылось и исчезло, как облако.

Вот он, некогда молодой поручик, чья стройная осанка лишила ее в ту пору рассудка! Сейчас он неузнаваем, с облысевшей головой и сухим, испитым лицом.

Тот был другим человеком, жившим в другое время и иной жизнью. Воспоминание о нем еще будили старые портреты, рассованные по полкам этажерок, запыленные и никому не нужные; время от времени их показывали удивленным гостям, чтобы услышать восхищенный шепот: "Ох, ну и хорош! Йовка, какая же ты счастливица!" Но это были пустые слова, превращавшиеся в самую жестокую иронию, особенно если живому оригиналу случалось войти в такой момент в комнату.

Нынешний Матей Матов являлся полным и решительным отрицанием былого молодца, его грубой и безобразной копией, до оскорбительности непохожей. Молодость Матея Матова упорхнула легкокрылой бабочкой, и сейчас он являл собой такое же унылое зрелище, как скошенное поле, как земля, опустошенная пожаром. Такова была горькая истина, и она давила на сердце тяжелым камнем…

Больной лежал спокойно и тихо, на лице его не вздрагивал ни один мускул, — так глубоко он ушел в себя. Глаза его были закрыты, дыхание стало неслышным. Жена ходила на цыпочках, останавливалась у изголовья и смотрела на него с состраданием, смешанным с любопытством.

"Кто он такой?" — недоумевала она. И, усевшись на стуле у постели больного, старалась собраться с мыслями, пытаясь найти хоть какую-нибудь тропку к его душе, чтобы понять и оценить его. Хотелось ей представить себе его другим, более достойным, не мелочным и недоверчивым, а ласковым, мужественным и щедрым, какими, как ей казалось, были другие мужья по отношению к своим женам. Хотела и не могла, потому что невзгоды жизни едкой ржавчиной покрыли ее душу, постоянно напоминая, что перед ней враг — враг тем более опасный, что на его стороне законы и мораль. И этот враг подстерегал ее каждый миг, чтобы оскорбить, унизить и, наконец, уничтожить; даже во сне он не переставал ненавидеть ее, обзывая в бреду самыми грубыми и грязными словами.

5

Боже мой! Эти мысли жалили ее, как осы, навязчиво лезли в голову, подобно тому как яркие предметы бросаются в глаза.

Она вспоминала глухие провинциальные городишки, где он служил, их жизнь в те далекие годы, кочевую неспокойную жизнь, бедность в доме, вечные неустроенность и беспорядок, которые стали наконец его навязчивой идеей, проклятием всей его жизни.

Верхом на своем Арапе он часами пропадал в поле, возвращался поздно и вызывал немало вздохов у молодых женщин и девушек. "Он убегает из дому, потому что совесть его нечиста", — думалось ей. Не могла она забыть письма учительницы из Узунмахлара, которое, попав ей в руки, сорвало с него маску. A-а, вот почему он так воодушевлялся с наступлением лета и приближением маневров или лагерных сборов!

Природа цвела, как невеста. Вокруг расстилались поля, золотистая пшеница волновалась, словно море, куда ни глянь — сиянье света, цветы, синеющие дали, бьющая ключом жизнь. Учительницы сходили с ума по молодым офицерам, — она это прекрасно знала, потому что сама была сельской учительницей.

Йовка, хоть и вышла из богатой семьи, решила, во имя сохранения своей независимости, стать сельской учительницей. Так воспитали ее в гимназии, такими были ее подруги. У нее была возможность поехать за границу, жить, как говорится, принцессой, но она предпочла трудовой хлеб в деревне, лишь бы остаться верной самой себе. Она была дочерью своей эпохи.

Как раскаивалась она впоследствии в своем глупом идеализме! Сколько слез было пролито, когда ее сестры уехали — одна в Париж, вторая в Вену, третья в Италию, — и все же она не изменила своему упрямству. Она могла бы увидеть мир, изучить языки, приобрести вес в обществе, а главное, она не встретилась бы с ним.

Она влюбилась в этого молоденького поручика сразу, с первого взгляда, и полетела за ним, как летит легкий осенний лист, гонимый ветром.

Длинные летние дни она коротала обычно в поле, на нивах, с подружками или в одиночестве: так приятно было валяться в душистом клевере, слушать пение жаворонков, рвать алые маки.

В тот раз она была одна. Вечерело, когда он показался верхом на холеном вороном скакуне. Всадник придержал коня и взглянул на нее с любопытством и скрытой, едва уловимой улыбкой — благосклонной улыбкой мужчины, которая обещает, не спрашивая, желаешь ли ты. Игра, начатая столь романтично, продолжалась на следующий вечер, на том же самом месте, пока в одни прекрасный день ее родители не были поражены телеграммой, в которой она сообщала, что помолвлена с поручиком Матовым.

Старый Маждраганов, ее отец, не любил военных, считал их людьми легкомысленными и ограниченными, и новость, что зятем у него будет офицер, взбесила его. Он воспринял это как божью кару. Винтовки, пушки были ему органически противны. Он телеграфировал дочери, что она может поступать, как ей угодно, но пусть на него не рассчитывает, потому что "такие дела так не делаются".

Но, очевидно, "такие дела" не могли делаться иначе, чем делались испокон веков, и молодая учительница Йовка Маждраганова вышла замуж за поручика Матея Матова, что было объявлено в газете и получило самую широкую огласку.

Каждый человек рано или поздно переживает романтический период своей жизни, и очаровательная Йовка Маждраганова тоже не избежала своей судьбы… Она отказала многим судьям, адвокатам, богатым торговцам, предлагавшим ей руку, лишь для того, чтобы очутиться под бедным кровом стройного поручика. Она и во сне видела, как он красуется верхом на своем вороном копе в поле, среди золотых нив, румяный и радостный, словно вестник счастья, облитый мягкими вечерними лучами, — и сердце ее не устояло. Она отдалась ему со всем пылом молодости, с покорностью созревшего плода, который сам падает на землю. Вскоре сыграли и свадьбу, но без особого воодушевления из-за скрытого недовольства ее отца.

Старик, хоть и был от природы миролюбивым, на этот раз не уступал. Он не любил военных за их приверженность князю[10], которого считал ответственным за убийство Стамболова. Матей Матов, со своей стороны, полагал, что старый делец проглотит горькую пилюлю и примирится. И откуда, в конце концов, такое барское пренебрежение к болгарскому офицеру, который со временем выдвинется, станет полковником, а быть может, и генералом? — подумал Матей Матов, и упрямство старика лишь укрепляло его в решении жениться. Остальные зятья были: один — крупным дипломатом, а двое других — богатыми торговцами из Габрова.

Молодой поручик пошел под венец с беспечностью необычайной. И сразу же после первой брачной ночи уехал на маневры. Лагерь снялся с места, начались сражения, атаки. Слух о романтической свадьбе разнесся далеко; услышал о ней и его высочество князь. Будучи адъютантом командира полка, Матей Матов при одном из посещений штаба с донесением был представлен его высочеству.

Это событие было глубоко запечатлено в семейной хронике молодой четы. Матей Матов постоянно рассказывал о нем с гордостью, пока не надоел этим своей жене до того, что она стала смеяться над ним: "Довольно тебе носиться со своим глупым князем, который не смог даже понять, чего ты стоишь…"

Однако Матей Матов считал, что она сама ничего не понимает и что этот случай может помочь ему перебраться в гвардейский полк в Софию, как оно в конце концов и произошло.

Он вспоминал ироническую улыбку бурбона в тот момент, когда командир полка представил ему Матея Матова, добавив, что это тот самый герой романтической женитьбы на сельской учительнице. Князь принял серьезный вид и стал распространяться о том, что офицер должен быть осторожен в выборе подходящей партии; главное, найти невесту с солидным приданым, стараться быть на хорошем счету в обществе. На ломаном болгарском языке с немецким акцентом он осведомился, откуда родом молодая жена.

— Из Софии, ваше высочество, дочь известного предпринимателя Маждраганова, — быстро и уверенно ответил Матей Матов.

Его высочество на миг насупил брови и посмотрел сквозь очки куда-то в пространство, оценивая, по-видимому, политическое значение этого имени. Синяя генеральская шинель с красными отворотами, фуражка и черные остороносые ботинки навсегда запечатлелись в памяти Матея Матова. Извилистые гряды низких холмов уходили вдаль, к отрогам Балкан; солнце уже садилось; то тут, то там раздавалась перестрелка. Маневры были в разгаре.

Матей Матов поправился его высочеству. Стройный и ловкий, сообразительный и умный, он развил план действий полка, все время давая понять, что это план не его, а командира полка. Князь остался доволен. Прощаясь, он снисходительно протянул Матею Матову руку и пожелал счастливой семейной жизни.

На следующий день Матей Матов получил серебряный портсигар с вензелем: буква "Ф" с короной над ней. Новость мгновенно облетела весь полк и вызвала скрытую зависть у офицеров. Они любили молодого поручика, но находили его слишком странным, аффектированным и мелочным.

Портсигар стал семейной реликвией. Маневры закончились, и полк вернулся в город. Молодая семья переехала на новую квартиру, вся обстановка которой состояла из двух голых кроватей, стола и нескольких стульев. Нужно было обзаводиться хозяйством, на что у Матея Матова не было времени, а жена его все еще переживала первый трепет любви. Она провела медовый месяц в состоянии какого-то опьянения, не замечая убогой обстановки в доме. Подруги завидовали ей, поздравляли и целовали с громкими истерическими выкриками.

Но прошло, однако, немного времени, и молодая женщина поняла, что совершила ужасную ошибку. Упрямый характер и врожденная барская спесь не позволяли ей хоть на миг показать это родным. Она не желала видеть укоряющего взгляда отца, не хотела дать ему повода убедиться в своей правоте и словно старалась сохранить верность своей мечте, тем канувшим в вечность минутам, когда она встречала в высоких хлебах Матея, а вернее, в его лице своего легендарного избранника, рыцаря гимназических лет, который, как в сказке, являлся ей на вороном коне в золотой сбруе.

Ей не хотелось оскорблять этот чистый образ, созданный ее пламенным воображением, и, увидев, что муж оказался мелочным и ничтожным, она замкнулась в самой себе, восприняла постигшее ее несчастье как удар судьбы и терпеливо переносила его все двадцать пять лет вплоть до этого злополучного дня.

6

Да, ей были знакомы эти страстные переживания одиноких сельских учительниц и их волнение, когда поблизости располагался какой-нибудь военный лагерь. Каждая из них спешила испытать свое счастье, и оно обычно оказывалось кратковременным.

Очевидно, учительница из Узунмахлара тоже стала жертвой своей наивной глупости и желания Матея Матова вторично сыграть роль рыцаря, что явствовало из письма пострадавшей бедняжки. Это письмо, написанное в интимном благодарственном тоне, недвусмысленно намекало на вещи не только подозрительные, но и опасные, раскрывало секреты, за которыми таилась низкая и подлая измена.

Молодая жена Матея Матова не верила своим глазам. Это было для нее новым ударом, новой страницей в книге разочарований. Правда, она ревнива и характер у нее болезненно подозрительный, но тут не могло быть никаких сомнений, — факты говорили сами за себя. В то лето полк стоял некоторое время в лагерях вблизи Узунмахлара, и все произошло, несомненно, так, как она предполагала. Это было неслыханным оскорблением. Вспомнилась сейчас вся дикая нелепость наступившего объяснения. Она бросила ему обвинение неожиданно, в самый разгар спора о другом, и так приперла его к стенке, что он в первый момент словно остолбенел.

— А о чем тебе пишет эта мерзавка?

— Что? Какая мерзавка? — недоумевающе спросил он.

— Учительница из Узунмахлара, — заявила она с ехидной улыбкой.

— Откуда ты знаешь? — И он шагнул ей навстречу.

— Ничего нет тайного, что не сделалось бы явным.

— Значит, рылась в моих карманах? Где письмо? — Глаза его расширялись, лицо вытягивалось.

— Я его сожгла.

— Где письмо, негодная? Говори, или я за себя не отвечаю. Где письмо?! — кричал он.

Он был страшен. Еще минута, и он, казалось, взорвался бы от бешенства, свойственного его первобытной натуре. Она вынула письмо, скомкала и бросила ему в лицо.

— На, возьми! Вот любезности твоей мерзавки! Благодарит за то, что ты валялся с ней по полям. За то, что блудили по кустам, как собаки! На! На! На!

Он смотрел на нее с глубоким сожалением, потом схватил за локоть и процедил сквозь зубы:

— Несчастная, да я ее даже не знаю!

— Не знает! Весь мир ее знает, а он, видите ли, не знает!

Она неестественно смеялась.

— Я ее не знаю — это правда. Я только по просьбе майора Хубснова поговорил о ней с инспектором школ, моим приятелем и однокашником, попросил, чтобы ее не переводили в другое место. Вот и все. Она меня благодарит за это, и только. — И он продолжал сжимать ее руку у локтя.

— Ха-ха-ха-ха! — захлебывалась она желчным хохотом. — Как невинно! Ну, прямо младенец — только сахарком его покормить! Будто не знают все вокруг эту распутную кобылу! Обмануть меня хочет! Но я ведь не ребенок, нет, понимаю, почему ты каждый раз так радуешься маневрам!

Он не сдержался. Впервые в жизни он ударил ее, да так, что в ушах у нее зазвенело. Она зашаталась, ошеломленная, не понимая, что случилось. Он попытался снова схватить ее за руку; лицо у него побагровело, глаза налились кровью. Она выскочила за дверь; в ярости он бросил ей вслед будильник, который разбился о порог. Позднее она водрузила этот будильник на гардероб, как вечное свидетельство его позора…

Это воспоминание было так свежо, так явственно прозвучала в ее ушах пощечина, что она вздрогнула, словно пробудившись от тяжелого сна.

В комнате было совсем тихо, больной лежал неподвижно, и ей показалось, что он бледен какой-то странной бледностью, матовой с синевой, как у покойников, — возможно, такое впечатление создавалось из-за слабого света лампы. Его голый череп блестел словно зеркало, нос как-то особенно заострился. Йовка заметила, что муж, собственно, не спит: время от времени приоткрывает глаза и тут же, точно не вынося света, прищуривает их, скрывая за ресницами блуждающий взгляд. Вдруг он широко открыл глаза, будто уколотый какой-то острой, обжигающей мыслью, взглянул с досадой на жену и произнес с усилием:

— Убе-ри его!

— Как? Что ты сказал?

Взор его был устремлен на гардероб.

— Убери его! Всегда одно и то же показывает. Похож на мертвеца.

Она поняла, что речь идет о сломанном будильнике, сняла его со шкафа и вынесла. Он успокоился и снова погрузился в себя.

Глава четвертая Поединок

1

Сломанный будильник почему-то напомнил ему о смерти. Ему показалось, что мертвый механизм молчит как-то особенно злорадно и что время, так давно застывшее на его стрелках, никогда уже не оживет. У него было такое ощущение, будто он медленно, очень медленно погружается в пустоту или будто какой-то плотный, неподвижный воздух сдавливает его со всех сторон, остужает все его члены, особенно ноги, которые словно опущены в холодную воду.

Он снова открыл глаза и увидел, что будильника уже нет, и тогда ему стало ясно: это самый обыкновенный будильник, давно уже поломанный, который жена назло ему выставила на видном месте — "чтобы портить ему жизнь".

Какое удовольствие находила она в этом, понять он не мог; Матей не раз выбрасывал сломанный будильник на чердак, но через некоторое время он вновь появлялся на своем месте на шкафу. Зачем? Очевидно, для того, чтобы вечно напоминать ему о сцене с письмом. Вот глупая, до сих пор еще уверена, что письмо учительницы было любовным, что "добрые чувства" к ней, за которые она его благодарила, пробудились в кустах, под вербами у реки в Узунмахларе.

И если бы это было единственной придиркой с ее стороны, можно было бы до земли ей поклониться, ноги ей целовать. Так нет же, не раз, не два — каждый день она выдумывает что-нибудь, что тебе и во сне не приснится, встречает тебя с таким хмурым лицом, будто ты отца ее родного убил. Удивительно ли, что служба и случай могут столкнуть тебя с какой-нибудь женщиной, к которой нужно проявить любезность, свойственную воспитанному человеку, может быть, даже отпустить комплимент, — нельзя же это считать преступлением, нарушением чести семьи! Только тупой, ограниченный ум мог заподозрить в этих обыкновенных житейских встречах страшную измену. Да разве она не дошла до того, что обвинила его в шашнях с женой родного брата?

При этом воспоминании он весь передернулся, словно по телу его прошел электрический ток.

Он открыл глаза, чтобы посмотреть на эту чудачку, и впервые в жизни поразился тому, как эта по виду добрая, миловидная, все еще красивая женщина могла быть столь злобной и бестолковой. Это был запутанный узел, магический круг, загадочный двуликий Янус. В те минуты, когда она молчала, ее можно было принять за святую; лицо ее выражало и ум, и рассудительность, и даже благородство. Но стоило ей раскрыть рот, как все мгновенно рушилось, словно ураган ломал красивое дерево, березу или осину. Обнажалась ее ненависть к нему, мелочность и ничтожество.

Он сознавал это не впервые и с тоской спрашивал себя: почему? Почему у нее нет никакой жалости к нему, почему она всегда во всем ему противоречит, ставит его в смешное положение, в то время как совершенно очевидно, что именно она не знает, чего ей хочется, не имеет ясного представления о вещах, разрушает то, что он создает? Она и понятия не имеет, как трудно строить жизнь, сколько преград надо преодолеть, чтобы достичь хоть малейшего результата. Она живет лишь фантазиями, витает в облаках, полагает, что булки растут на деревьях. Эти мысли, приходившие ему в голову тысячи раз, сегодня имели хотя бы то преимущество, что были очищены от злобы и обиды. Может быть, вид его жены, озабоченной и суетящейся около него, — тревога на ее лице, молчаливость и явное смирение во взгляде, странно печальном и сосредоточенном, — смутил на миг его черствое сердце и подсказал мысль, что в проявлении доброты тоже есть смысл и скрытая, здоровая радость.

Это явилось для Матея Матова откровением, вызванным заботливостью жены, ее внимательностью, которые в прежние времена он отвергал, считая их фальшивыми и злонамеренными. Но в этот момент они показались ему искренними, трогательными и теплыми.

В прежние времена его грубость была объяснима — его действительно часто донимали зубная боль или там насморк; а сейчас он не чувствовал никакой боли, только ноги были холодны да сердце билось неслышно и неровно, словно перепрыгивало всякий раз через какой-то ров. Ему было легко, будто он качался на невидимых качелях; от этого и настроение его изменилось. Он вспомнил ободряющие слова врача, что через два-три дня он уже будет на ногах, — и это дало новую вспышку великодушия. Его глаза опять увлажнились, он почувствовал себя не только достойным сожаления, но и готовым простить всех. Да, он вовсе не такой плохой, каким его считали…

Но тут случилось нечто совершенно непредвиденное. Прошло всего несколько часов, как он лежал, и часть лекарств не была еще куплена. Маленькая Бонка, приоткрыв дверь, шепнула матери, сколько требовалось уплатить за лекарства. Но так как он носил все деньги при себе и лично распоряжался каждой стотинкой, предстояло и сейчас просить деньги у него, а это всегда было настоящим мучением для жены. Не желая будить его, да и вообще беспокоить из-за пустяков, она взяла лежавший на стуле пиджак и вынула бумажник, чтобы достать деньги. Он заметил это, ибо, видимо, не спал, а только, полузакрыв глаза, размышлял. Его пронзила мысль о чудовищной привычке этой женщины не считаться с ним и распоряжаться его деньгами как своими. Обычно она вставала по ночам, обыскивала его карманы, разглядывала все его счета, так что он не смел истратить без ее ведома ни одного лева. Она в самом деле была чудовищем, созданным лишь для того, чтобы злить его, словно он сам не знал, что такое долг и исполнение долга…

Неожиданным усилием он моментально выпрямился и схватил ее сзади за руку так сильно, что она испугалась и вскрикнула; он и впрямь был похож на мертвеца, простирающего из могилы руки, чтобы втянуть свою жертву в преисподнюю, в мрак и холод. Она закричала, почти теряя сознание, схватилась за стул и упала на него. На лбу у нее выступили капли холодного пота.

— Я еще не умер, тебе хватит времени обшарить мои карманы, — сказал он, заикаясь, вперив в нее испытующий, полубезумный взгляд.

Она смотрела на него беспомощно, как смотрят на разбитый кувшин, которого уже не починить.

— Нужны деньги на лекарства… Не хотела тебя беспокоить… Думала, ты спишь… — пролепетала она чуть слышно, забыв, что он почти оглох.

— Что-о-о?! — закричал он угрожающе, разозленный тем, что не понимает ее.

Она нагнулась и громко повторила ему на ухо:

— Нужны деньги на лекарства… Не хотела тебя беспокоить… Думала, ты спишь!

Объяснение было правдоподобным, и он ничего не смог возразить. Мускулы на лице его, натянутые, как струны, ослабели, выражение лица смягчилось, и он с тяжким стоном опустился на постель.

2

Так бывало всегда. Всегда она в конце концов оказывалась права. Ее логика была нелепой и потому неумолимой. Она рассуждала так: у моих сестер есть ковры, а мы — дети одной матери, почему бы и мне не иметь ковров? Или дорогих туалетов, или же красивого буфета?

Но могла ли она их иметь, — об этом она не задумывалась. У сестер ее были богатые мужья, да и сами они получили хорошее приданое, а она пришла к нему лишь со сменой белья — вот и все. К тому времени отец ее уже разорился и не выделил ей даже иголки. На каком же основании требовала она вещей, явно невозможных?

Матей Матов до сих пор не мог понять этого. Разглядывая потолок, где сырость начертила какие-то странные, дьявольские фигуры, он старался проникнуть в душу своей жены без злобы, без ожесточения и снова находил, что в ее словах и поступках (особенно в словах) не было и намека на разум, а о сердце уже и говорить нечего.

Резкое движение снова обессилило его, но пробудило мысль. В голову нахлынули воспоминания, одно ужаснее другого, связанные, как звенья одной цепи, и рисовавшие ему всю безрадостность его жизни. Они открывали перед ним пропасть прошлого, где не было для него ничего отрадного, и пропасть будущего, разверзшуюся сейчас, бездонную и зловещую.

Двадцать пять лет жил он в нескончаемом раздражении по мелочам, из-за ничтожных поводов, из-за какого-нибудь платья или окорока, — в постоянном раздражении, убивавшем в нем высокие стремления и служебное честолюбие, тянувшем его назад, пока он не превратился в смешного и жалкого скрягу. Он сознавал, что не всегда поступает правильно, что ведет себя, как глупый и бездарный тиран, но не мог сдержаться и взять себя в руки, потому что его злой гений — жена постоянно его донимала. Тихое семейное счастье, порядок, благополучие, согласие, взаимопонимание, человечное, дружеское отношение — все то, чего другие добиваются без всякого труда, было ему недоступно, и потому, думал он, что жена делала все, чтобы посеять раздор, недоверие, ненависть и нарушить порядок.

Иногда он приходил к убеждению, что жена его психически больной человек; то же думала и она о нем. Она подстерегала его на каждом шагу, как кошка подстерегает мышь, выслеживала, куда он ходит, с кем встречается, считала каждый кусок, который он съедал, и в ее разгоряченной голове рождались чудовищные галлюцинации, в которые она фанатически верила. Если, у него не было аппетита, это значило, что он где-то кутил, если у него болела голова, тут же возникало обвинение в том, что он развлекался в каком-нибудь кафешантане. Она подозревала его в "тайных свиданиях", винила его приятелей за то, что они "сводят" его с женщинами, и все это не в шутку, а с яростью и убежденностью. Он разводил руками и умолкал, ошеломленный такой невероятной подозрительностью, немел перед этим извержением клеветы и грязных подозрений. Это была поистине Ксантиппа, мстительная фурия, какая-то напасть вроде чумы, и он хватался за голову и убегал из дома в полном отчаянии, душевно потрясенный.

Целыми днями он ходил, будто пришибленный, и, так как жалованья не хватало, искал дополнительных источников дохода, просил взаймы, брался за переводы сочинений по военным вопросам, писал брошюры о восстаниях против турок — все это в поте лица, с единственной целью увеличить достаток. Но стоило ему переступить порог, как жена бросала ему очередное, всегда одинаково нелепое обвинение, которое поражало его, как гром среди ясного неба, унижало, повергало в прах. Затем наступал его черед, он открывал рот и извергал поток слов, которых не выдержала бы бумага и которые должны были убедить ее, что она — ничтожество, сумасбродка, дура, на двух ослов сено не разделит, что она умеет лишь требовать, подобно своим сестрам, из-за барских замашек которых и разорился их отец. Но отец мог потакать им — в его распоряжении была казна, а у него? Что есть у него? Все, чего он достиг, — плод его собственных усилий. Сам себя содержал, учился, жил в бедности, — и все лишь для того, чтобы какая-то баба топала на него и приказывала. Да видано ли где-нибудь подобное?

3

Он был огорчен до глубины души. Усилие, затраченное им для того, чтобы подняться и схватить жену, так его утомило, что лоб его сразу покрылся потом.

Он тяжело дышал. Мысли обгоняли друг друга, перескакивали с одного предмета на другой и никак не приходили в логический порядок. Будто клубок спутанных ниток, их никак не удавалось распутать. Он старался осмыслить все происшедшее, готов был обвинять самого себя, сознавая, что был человеком нервным, но в конце концов приходил все же к выводу, что причиной его раздражительности была она, и только она. Потому что всю жизнь она смотрела на него сверху вниз, считала его существом более низким, чем она: ведь он — простой крестьянин, а она — дочь известного Маждраганова, видного финансиста, приятеля самого Стамболова. Да, она считала для себя естественным жить в роскоши, иметь слуг, портних, ни о чем не заботиться, и ведь действительно ничего не знала, ничего не умела делать, по целым дням не брала иголки в руки, а заходить в кухню считала для себя унизительным.

Вот, рассуждал он, вот первопричина всего. У нее не хватало ума понять, что отец ее — скряга, у которого и ломаного гроша не выпросишь, что поэтому ему, Ма-тею, пришлось начинать на пустом месте и что ей бы надо приспособиться к новым условиям и делать что-то полезное, а не разрушать то, что он создавал.

Она же лишь мешала ему — вечным недовольством, упреками, что все не так, как ей хочется, а хотелось бы ей без всякого труда запускать руку в кошелек, когда вздумается. Эх, сударыня, минули те дни, когда отец давал вам денежки, глуп был, давал и тем избаловал вас, сделав ни на что не способными. Вот если бы жизнь тебя помяла, покидала по ухабам, тогда бы ты поняла, что ничего одним желанием не достигается, что необходимы труд, постоянство, терпение… Впрочем, большинство женщин таковы — им хочется получать все сразу, как по мановению волшебной палочки. Однако так не бывает. Нужно попотеть, нужно, чтобы руки ныли, чтоб голова раскалывалась от забот, — а то как же ты оценишь всю сладость достигнутого?

Матей Матов почувствовал настоящее удовлетворение от этих рассуждений. Убеждая себя, он одновременно опровергал ее — это доставляло двойное удовольствие. Он пригвождал ее к позорному столбу, и ему казалось, что теперь наконец всем должно быть ясно, что она собой представляет. Чудовище — не более и не менее. Ужасное, бесподобное чудовище, олицетворение дьявола, сатана в образе человека, из числа тех, что поджаривают грешников в аду.

Ему не хотелось видеть жену, чтобы не разрушить отвратительного образа, который он сам себе нарисовал, потому что лицо ее в рамке черных волос выражало невинность, детское неведение и заставляло его каждый раз с недоумением спрашивать себя: неужели это она? Неужто это его мучитель, вампир, который столько лет уже высасывает из него кровь?

И в такие минуты он спрашивал себя: может быть, он в самом деле преувеличивает, требует невозможного, не учитывает того, что таковы уж все женщины — мелочные, неспособные к здравому рассуждению, несчастные, обиженные самой природой существа?

Словом, он избегал смотреть на нее, чтобы сохранить нетронутыми свои представления, ставшие для него утехой в эти тяжкие часы. Он лежал совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, обращенными куда-то внутрь, в душу, убежденный, что стоит только увидеть жену, как мысли его смешаются, и ему снова придется собирать их, плутая в лабиринте противоречий и сомнений, пока он не почувствует под собой твердой почвы. Он словно черпал волю к жизни в этом пароксизме ненависти; благодаря ей Матей был подобен туго сжатой пружине, которая, раскрутившись, стала бы ни к чему не пригодной. Возможно, что, находясь в состоянии полной мобилизации своих умственных сил, он заставлял кровь скорее пробегать по жилам, а сердце — быстрее биться. После этого, конечно, наступит еще более сильная усталость, но он не думал об этом, успокоенный заверениями доктора.

Вдруг ему показалось, что в комнате появилась огромная тень, беспокоящая и раздражающая, заслонившая от него свет лампы; тень от стены или дерева, вытянутая и какая-то влажная; она охлаждает воздух и плотно, словно мокрым одеялом, окутывает его целиком. Он попытался понять, от чего эта неприятная тень, открыл глаза и начал, лежа все так же неподвижно, оглядывать комнату. Он вращал глазами страшно, безумно, как человек, подстерегающий врага или спасающийся от самой смерти.

Абажур отбрасывал тень на стены комнаты, а в центре светлого круга — так уж случилось — сидела она, его жена, сидела, скрестив на груди руки, и дремала, прислонившись головой к шкафу. До такой степени бледной он ее еще никогда не видел — она была похожа на икону, на великомученицу. Да, у дьявола не может быть такого лица, по тогда рушилась вся нос тройка, созданная его воображением, опровергался его жизненный опыт, оказывались выдуманными все страдания от ее глупости; истина в этом случае становилась заблуждением, а он — виновником всего.

Но дело-то в том, что истина была на его стороне, а заблуждалась она. Он ведь знал, что делает, куда ходит, с кем встречается, а ее обвинения не имели под собой почвы, были чистой фантазией — и, значит, продуктом глупости, слабоумия… Она по могла сделать самого простого логического заключения, исходила не из мудрости жизни, а из прирожденного своего фанатизма. Вот, например, история с женой его брата…

4

Она приехала к ним из деревни, больная, и осталась на несколько дней. Болезнь ее была не тяжелой — так, какое-то нервное расстройство. Ей нужно было пройти курс лечения на ближайших минеральных водах, лечиться около двадцати дней. Брат его, богатый сельский лавочник, предприимчивый и деятельный, не хотел терять времени. Поэтому он привез жену и немедленно уехал обратно, попросив Матея Матова проводить ее до лечебницы. Матей отвез невестку на воды, сиял комнату и устроил ее, а сам выкупался и остался переночевать в гостинице. Таков простой перечень фактов. Он сделал все это с педантической порядочностью, не руководствуясь ничем иным, кроме обычного родственного долга.

Но как же был он поражен, когда через несколько дней в момент раздражения жена выкрикнула ему в лицо, что он всю ночь провалялся с ней в гостинице!

— Иди, иди, поваляйся снова, ведь ты из деревни, сельские гусыни тебя соблазняют. За них ты готов все отдать!

— Что?! — вскричал он, изумленный до предела, испытывая такое чувство, будто кто-то дал ему звонкую, оглушительную пощечину. — Что ты хочешь этим сказать?

— Ха-ха-ха! — прозвучал в ответ ее неестественный, истерический смех. — Что я хочу сказать? Ах ты, развратник этакий, что я хочу этим сказать, а? А ты что скажешь? Как ты теперь оправдаешься?

— Я скажу тебе только, — ответил он с сожалением, — поостерегись и думай, что говоришь, иначе это может плохо для тебя кончиться.

— Да ты как полагаешь, несчастный, ослепли, что ли, люди и ничего не видят? — твердила она свое.

— Не хочу иметь дела с сумасшедшими!

— Для жены и копейку жаль, a ee отвез до самой лечебницы. Ну да ведь понятно, там есть чем поживиться, — у нее телеса вон какие, а я, что я из себя представляю? Щепка!

Она говорила, не думая. Совсем она не была худой, как щепка, наоборот, вполне нормального сложения — как раз такого, чтобы возбуждать зависть и худых и полных, — да и у жены брата не было никаких особых "телес"; вообще все это было какой-то дьявольщиной, издевательством над здравым смыслом и изумляло его, лишало сил и отнимало язык. Он не знал, как ему отвечать на эту неслыханную глупость, только дрожал и с нетерпением ждал, чтобы все это скорее кончилось. Но поток слов не прекращался…

— Да замолчишь ли ты наконец? — вскричал он, решительно приближаясь к ней.

— Нет, нет, не замолчу! Всем расскажу о твоих похождениях, бабник, развратник этакий!

Но она отступила, заметив во взгляде его знакомые искорки — признак скрытой, молчаливой ярости. Глаза его остановились, страшные, как у взбесившегося быка. Она знала, что доведет его до такого состояния, и все же продолжала размахивать перед ним красным платком своей истерики. Он схватил ее за руку и, оглушаемый ее выкриками: "Развратник! Бабник! Мерзавец!" — так сжал ей горло, что глаза у нее налились кровью и полезли из орбит; она уже начала беспомощно хрипеть, и если бы в этот момент не вошла в комнату старшая дочь и не бросилась с криком между ними, несчастье было бы неминуемо. Он опомнился, как-то машинально, в припадке благодарности обнял и поцеловал дочь и, бледный как смерть, упал на стул. Жена, в свою очередь, свалилась на постель и зарыдала…

Это воспоминание стояло сейчас перед ним, как живое. Он открыл глаза и посмотрел на жену. Стало жаль ее, ибо он был твердо убежден, что она — душевнобольной человек. Стало жаль и себя за то, что всю жизнь свою прожил среди психопатов. Всю жизнь он прожил с таким ощущением, словно в доме что-то горит или готово обрушиться.

— Выйди, прошу тебя, — прошептал он слабым голосом. — Оставь меня одного.

Она сначала не поняла его и смотрела с недоумением.

— Выйди, говорю тебе! — проворчал он со злостью и взглянул на нее широко открытыми глазами.

Она вышла.

5

Какое-то огромное колесо завертелось перед его глазами. Матей Матов почувствовал сильный озноб. Показалось ему, что это ветер срывает с него одеяло и уносит, — он даже инстинктивно схватился за одеяло, стараясь его удержать. Однако мысль о ветре сразу же успокоила его. Ветер был для него самой доброй из стихий, с ним он вел долгую борьбу и в конце концов обуздал.

Медленно открыл он глаза.

Никакого колеса не было, очевидно, ему приснилось.

А, догадался! Это колесо ветряной мельницы.

И эта его затея служила жене поводом для насмешек. Он собрался с мыслями и снова поразился тому, что даже это, самое большое дело его жизни — ветряную мельницу, в которую он вложил столько энергии, времени, нервов, — не оценили ни жена, ни дочери. Они выдумывали всевозможные каламбуры на тему "ветряная мельница", намекали, что у него самого ветер в голове, что лучше бы он занялся чем-нибудь путным и полезным, дающим доход, вместо того чтобы тратить время на ветряную мельницу, из которой все равно ничего не получится. Чего он добивался? Он хотел помочь своим односельчанам, которые вынуждены были ездить за тридевять земель молоть зерно. Хотел помочь и самому себе — скопить денег, заткнуть рот жене банкнотами, чтобы она наконец насытилась. Потому что управлять мельницей, после того как она смонтирована и пущена в ход, дело простое. Одного работника хватит; он будет выполнять всю работу, а ты живи себе поживай — деньги потекут к тебе рекой.

Матей Матов погрузился в мечты. Ветряная мельница представлялась ему вратами рая, через которые он войдет в новую жизнь, жизнь зажиточную и изобильную. Не нужно будет занимать по мелочам у знакомых и приятелей, просить ссуды в банке, искать поручителей, переписывать векселя. Как хорошо все должно было пойти. Он вспомнил день пуска мельницы. Молебен. Огромная стальная конструкция мельницы возвышалась на скале, словно какой-то замок, в котором скоро закипит жизнь и куда начнут стекаться все окрестные крестьяне молоть зерно, благословляя Матея Матова. Да! Неверие жены и ее родственников погубило все дело. Дочери и жена содрогнулись при мысли, что из-за мельницы он отвезет их на жительство в деревню, в эту глушь, и заживо похоронит их там. Как же тогда будут они — все пять сестер — собираться, чтобы оговаривать его, насмехаться над его планами, мешать ему на каждом шагу?

Молебен окончился. Механик включил мотор, чтобы, преодолев инерцию наружного колеса, пустить мельницу в ход. Огромная железная махина заскрежетала, колесо начало вращаться. Празднично одетые крестьяне и староста ожидали в нетерпении. Жена и дочери, родственники заметили торжествующий огонек в глазах Матея Матова и впервые в жизни должны были признать, что дело это не шуточное — из самой Германии привезти такие сложные, огромные механизмы и смонтировать их на этой голой, скалистой вершине. Да, для этого нужны сила воли и упорство. Так, по крайней мере, казалось Матею Матову, когда он смотрел на серьезные лица собравшихся.

Колесо завертелось. Механик выключил мотор. Шум походил на звук приближающегося поезда. Кое-кому стало страшно. Но колесо, сделав несколько оборотов, медленно остановилось. Что это значило? Может быть, ветер там, наверху, был недостаточно сильным? Матей Матов побледнел. Или, быть может, немец-монтажник выкинул какую-нибудь штучку, чтобы выманить те спорные деньги? Все старались его ограбить, а он не хотел, чтобы его считали глупцом.

В этот момент он услышал смех жены, приглушенный, злобный, истеричный. Она ликовала. Эта маленькая неполадка окончательно убелила ее в том, что она права и что ветер — у него в голове, сколько раз она ему это говорила! Попытка пустить в ход мельницу была повторена несколько раз, но все с тем же результатом. Нужно было опять вызывать этого Гейнца, не успевшего еще уехать в Германию, заставить его исправить неполадки, а это стоило новых денег. Все деньги, деньги!

Он постарался прогнать от себя эти мысли, они давили на него, словно огромная гора. Ни о чем бы не думать, вот так лежать и чувствовать, что другие о тебе заботятся… Закрыть бы глаза, и чтобы вокруг было тихо, тихо…

Глава пятая Дочь

1

Оставшись в одиночестве, Матей Матов испытал странное чувство. Он понял, что с ним происходит что-то особенное. Ему представилось вдруг, что все то, чем он жил, серо, как пепел, превращено в прах и развеяно временем. Оно не утратило смысла, нет, по все возвышенное, идеальное, что носил он в душе, было как-то осквернено, облито грязью.

Все его стремления — желание трудиться на благо народа, бороться за права порабощенных и угнетаемых, страдать за правду, — все это как-то откладывалось, обходилось и в конце концов оказалось забытым. Нечто более сильное, чем он сам и чем все его добрые намерения, нечто неумолимое вечно тяготело над ним и заставляло повторять: есть еще время. Он верил, что не сегодня завтра он сбросит иго невидимых пут жизни и сможет приступить к самому важному, к настоящей жизни.

Но эти невидимые силы опутывали его все крепче, делали его послушным рабом своих прихотей и превращали во вьючное животное. Так, в повседневной суете, в мелочных заботах время бежало вперед, и он поспешал за ним, высунув язык, забыв о том высоком, что было его мечтой в юношеские годы.

И вот сейчас, невольно подведя итоги, он увидел, что от мечтаний молодости не осталось ничего, что жизнь утекла, как вода сквозь решето. Тоска, невыразимая тоска сжала ему сердце, захотелось заплакать. Но он тут же спохватился, вспомнив, что болен, и эта мысль отрезвила его, избавив от всякой сентиментальности и вернув к настоящему. В комнате было пусто и так тихо, что он испугался. Пустота эта показалась ему ужасающей, враждебной, безучастной. Он попытался на чем-нибудь сосредоточиться, разорвать заколдованный круг прошлого, попытался проникнуть в будущее, в эту новую неизвестность, где, быть может, поджидал его добрый гений жизни. Но эта неизвестность была еще страшнее, еще менее изведанной, без единого просвета, — и он испытал такое чувство, словно проваливается куда-то, превращается в прах, исчезает.

Прошлое было все же реальным, хоть и безрадостным, он ощущал его в своих высохших пальцах, в облыселой голове, в торчащих ребрах и во всем ослабевшем теле. С неумолимостью естества оно оставило на нем свою печать. А будущее? В нем ничего нельзя разглядеть, оно похоже на чистую бумагу, лишено содержания, пусто.

И, несмотря на все это, будущее для него не связывалось со смертью. Неизвестно почему, но мысль о смерти, ощущение ее близости не мучили его. Он верил словам доктора, что через несколько дней встанет, считал, что песенка его еще не спета, что ему предстоят большие и жизненно важные дела. До сих пор оставался открытым вопрос о знамени его полка, попавшем в руки туркам, но затем отбитом ценою больших жертв. Недоброжелатели оспаривали у него эту победу, этот подвиг, и справедливость требовала, чтобы он как очевидец и участник этой победы рассказал правду. Нужно было еще пустить в ход ветряную мельницу, которую он доставил с таким трудом из Германии. Книга его "Причины разгрома" должна увидеть свет — он сам ее издаст назло всем трусам и ничтожествам. Она должна во что бы то ни стало выйти из печати, так как в ней заключалась истина, назидание потомству и спасение. Да, да. Будущее не столь бессодержательно, как казалось…

Вошла дочь Вера с лекарствами и начала давать их ему одно за другим.

Только сейчас он серьезно задумался над тем, что он болен, почувствовал, как ноги, особенно правая, одеревенели, и это поразило его, как молния, будто он впервые увидел пропасть, над которой повис. А что, если доктор только успокаивал его? Он связал ощущение холода в правой ноге с внезапно наступившей глухотой и сердечной слабостью, — он столько наслышался в военном клубе от старых полковников и генералов запаса о такого рода болезнях, — и, как бы осененный свыше, с тоской провел рукой по лбу, словно стараясь отогнать какую-то тяжелую, темную и неясную мысль.

2

Дочь осталась в комнате и села на стул около второй кровати. Возле него постоянно должен был кто-нибудь дежурить — таково было указание врача. Он лежал безучастный ко всему, но взгляд его, устремленный в потолок, говорил, что в голове у него происходила какая-то тревожная борьба мыслей.

Вера смотрела на отца и старалась объяснить себе его болезнь. Сердце ее учащенно билось, она чувствовала, что надвигается что-то большое, по не могла до конца осознать, оценить, всю важность этого момента.

К отцу у нее было какое-то особое, сложное чувство. Поздно поняла она, что между отцом и матерью непримиримая вражда, и начала искать ответа на вопрос о том, кто же из них прав. Не был прав ни тот, ни другой, потому что они были совершенно разными людьми. Она понимала, что не только на отца ложится ответственность за все несчастья в доме, что и мать, с ее упрямым характером, кичливостью и подозрительностью, вечно подливает масла в огонь. Она была женщиной своеобразной, не имеющей ни малейшего дара к ведению домашнего хозяйства, не способной сберегать экономить, накапливать, обзаводиться, — все это, по ее мнению, было уделом прислуги и простаков. Вера считала также, что мать ее была лишена и материнских чувств, нежности, стремления защитить своих детей и воспитать их в определенном направлении, — по крайней мере, ей не пришлось испытать на себе ни одного из этих благодетельных качеств. Никогда не слышала она от матери доброго и поощрительного слова, ни разу не испытала на себе материнской нежности, сердечной ласки. Нет, только побои и ругань.

До чего же она завидовала своим подругам, наблюдая, как их матери из сил выбивались, заботясь о своих детях, завидовала и страдала за себя. Мать никуда ее не пускала — ни на вечеринки, ни на школьные утренники, ни на танцы, где остальные девочки веселились до потери сознания. Она запирала ее дома, так что приходилось выскакивать в окно, таиться от матери; дело дошло до того, что мать стала читать ее письма, дневники, следить за тем, что она читает, проповедовать самую отвратительную мораль — и все завершалось в конце концов настоящими побоями.

Что было причиной этого неслыханного ослепления, этой поразительной ограниченности, превращавшей родной дом в тюрьму? Может быть, отсутствие любви, ненависть к отцу накладывали отпечаток и на ее отношение к детям? Душа Медеи живет в каждой женщине, и, быть может, разочарование в муже, пропасть, внезапно раскрывшаяся между ними, заморозили в ней всякое теплое чувство, любовь и самое желание жить? А может быть, причиной всему была ее неспособность справиться с весьма сложным семейным механизмом — такого рода деятельность была ей чужда, она к ней не готовилась, не думала о ней, увлеченная бог знает какими нелепыми планами, воспитанная в довольстве, с гувернантками и слугами, а затем сразу окунувшаяся в водоворот нужды и предоставленная самой себе… Кто знает? Вера старалась развязать этот узел противоречий и довольно легко добиралась до основной причины, которая заключалась в невежестве — этой, по ее мнению, национальной болгарской добродетели… Невежество, невежество, нередко думала она, есть ли что-нибудь ужаснее?

Вера вспомнила об истязаниях, которым подвергала ее эта женщина, о моральной инквизиции, подозрениях, обидной и унизительной слежке с ее стороны. И все это мать делала грубо, бессмысленно, руководимая одним лишь тупым, животным страхом: "А что скажут люди" или: "Не хочу быть посмешищем для людей". Доброжелательство, снисходительность, благородство, любовь — все это здесь было исключено.

Теперь она понимала: в том, что отец стал нетерпимым, мелочным и болезненно раздражительным, была виновата мать, ее полное невнимание к семье, манера дразнить отца, не считаться с его привычками, презирать его мнение (ему ли ей указывать!), вообще идти против любого его желания, даже самого невинного. Он, конечно, тоже имел немало недостатков, но у него все же хоть добрые намерения были, и следовало только поддержать отца в его стремлениях, направить их по правильному пути. Этого, однако, не случалось, — наоборот, все вызывало у нее лишь презрительную улыбку, недоверие: чего, мол, от тебя ждать?

Иногда Вера испытывала к матери настоящую неистребимую ненависть. Боже мой! Сколько горя испытала она из-за нее, какие муки отчаяния, ярость, озлобление — и из-за чего? Только из-за ее спесивости, глупости и невежества.

3

Вера сидела, подперев голову руками, пристально глядя на неподвижную фигуру отца, и воспоминания слетались к ней, как пожелтелые опавшие листья, гонимые ветром, влетают в открытую дверь. При виде этого человека, распростертого, как труп, на кровати, человека, которого она также от всей души презирала за мелочность и слабоволие, мать внезапно предстала перед ней в новом, ярком свете — страшной, мстительной, злой мегерой. Сколько слез она пролила из-за нее, особенно сравнивая свою жизнь с жизнью подруг. Тех матери любили, окружали лаской, заботами, разрешали свободно ходить куда хочется, водили в театры, на балы… А она! Никогда, ни разу не почувствовала она на себе материнской заботы, малейшего беспокойства о ее здоровье, одежде — боже упаси!

"Словно и нет у меня матери", — мелькнуло в голове, и слезы выступили на глазах.

Встала в памяти история, случившаяся не так давно, года два тому назад. Она тогда была уже не маленькая — кончала гимназию, могла уже рассуждать, сама отвечать за свое поведение и поступки. И кто бы мог подумать, что именно мать будет так глупо взыскательна по отношению к ней? В конце концов, стоять у окна (они жили на первом этаже) и разговаривать со случайно проходившим по улице знакомым человеком было столь естественно, что только человек с допотопными понятиями мог осуждать за это. И разговор-то был самый обыкновенный, незначительный, и юноша самый обыкновенный, да и что зазорного в том, что двое молодых людей обмениваются новостями?..

— Слушай, Боте, — спросила она, — говорят, ты вчера танцевал до упаду с Нелой Симеоновой. Верно это?

— Да нет, просто болтают, — отвечал юноша, — знаешь ведь, каждой хочется похвастаться.

— Ну, ну, рассказывай.

— Честное слово.

— Что у тебя нового? Кто теперь твоя симпатия?

Она почувствовала, как мать вошла в комнату и распласталась на полу, чтобы ее не увидели снаружи, а через минуту сильный щипок за ногу заставил девушку вздрогнуть. Но юноша ничего не заметил.

— Да как тебе сказать, Верочка… Право, не знаю. Но представь себе, что ты…

— О-о! Какая честь для меня! Смотри только, как бы не узнала Нела Симеонова.

(Снова сильный щипок.)

— А на что она может претендовать, — между нами ничего и не было.

— Нехорошо с твоей стороны отрицать…

(Снова щипок.)

— Честное слово, если я вообще и думал о какой-нибудь девочке, то только о тебе. Честное слово.

— Ну, ну, брось эту лирику. Кто сегодня вечером был в саду?

(Снова щипок, еще более сильный.)

— Можешь себе представить, Верочка, Богдан и Саша опять были вместе. Сколько подлости в человеческой натуре, а?

— Не может быть! И это после того, как она так безбожно издевалась над ним?

(Несколько свирепых щипков.)

— Да ведь знаешь, у любви нет законов. Ну, я пошел, Верочка, мне пора. До свидания.

И юноша, приподняв шляпу, удалился. Он ничего не заметил, потому что Вера вытерпела боль до конца — и спасла честь матери. Что, если бы она вскрикнула или открыла этому постороннему человеку всю унизительность своего положения? На следующий же день весь город узнал бы об этом и потешался бы вволю! И перед кем себя выдать — перед Боте Калайджиевым, над которым насмехаются все более или менее серьезные барышни! Мать выпрямилась, озверевшая, запыхавшаяся, в измятом платье, готовая наброситься на дочь с кулаками.

— Вот как, — прошипела она. — Ты уже начинаешь собирать их тут среди ночи под моими окнами, а!

(Еще не смерилось.)

Дочь стояла и смотрела на нее растерянно, как смотрят на умалишенных, а в голове мелькали подобные сцены, которым не было счету. Глаза ее наполнились слезами, она упала на диван и в отчаянии зарыдала. Такой плач повторялся почти каждый день, и каждый день она убеждалась, что у нее нет и не было матери, что к заключенным и то относятся лучше, человечней. И она спрашивала себя: не приходится ли ей расплачиваться за какие-то грехи, унаследованные от прошлых поколений? Чем она заслужила такую судьбу? Ей едва исполнилось восемнадцать, а чувствовала она себя старой женщиной, познавшей в жизни все горести и страдания. Она не испытала ни одной из тех детских и девичьих радостей, которые может доставить ребенку доброе сердце матери. А что ждало ее впереди?

4

В комнате было тихо. Мысли девушки порхали, как вспугнутые птицы. Больной, приняв лекарства, почувствовал облегчение. Взгляд его стал мягче, спокойнее. Он попросил воды и выпил ее с наслаждением. После этого он посмотрел на дочь и едва слышно проговорил:

— Скажи матери, чтобы она не показывалась мне на глаза. — И добавил: — Мне нужен покой.

То, что ему требовался покой, было совершенно очевидно. Дочь, хоть и относилась к нему с неприязнью, иногда оказывалась на его стороне, потому что часто он бывал прав. И, глядя сейчас на него, такого беспомощного, больного, она прониклась к нему сожалением, как к человеку, избитому разбойниками в лесу. Его слова: "Скажи матери, чтобы она не показывалась мне на глаза" — поразили ее. Оба они неотвязно думали об одном и том же — об их общей напасти.

Но и отца она не считала образцовым. Бывали минуты, когда он казался ей воплощением зла. Во всяком случае, не ему было бросать камень в мать. В самом деле, ослепленные ненавистью, занятые борьбой друг с другом, они забыли, что у них есть дети, а у этих детей — свои духовные и физические потребности, желания, влечения, обиды, мечты о будущем… Глупости! — отвечали и мать и отец, когда Вера высказывала то или другое желание — пойти в театр, изучать язык, купить какую-нибудь мелочь. Глупости! Есть нечего, а тоже о театре мечтает. В особенности отец. У него на все был один ответ: "Нет денег!" Нет, нет и нет… Эта песенка поется с тех пор, как она себя помнит, всегда одна и та же, монотонная, назойливая, унылая, песня отчаяния. Нет денег — и это означало: идите к чертям, оставьте меня в покое, надоели вы мне, как застарелый ревматизм, и даже хуже.

Она вспомнила о его скупости — причине стольких страданий близких — и не могла поверить, что сейчас перед ней смиренно лежит тот самый человек, который отказывал ей в двух левах на билет в кино. Глупости. Да, глупости, но бывает, что испытываешь потребность и в глупостях, потому что серьезные вещи могут в конце концов довести до сумасшедшего дома.

Он был чудовищно скуп и совсем еще недавно бросал жребий: кому из детей дать грошовую мятную конфетку. Таким образом он проявлял справедливость, не подозревая о том, какую зависть вселял этим в души детей.

Они, впрочем, были умнее его и тут же честно делили конфету между собой.

Был он к тому же и лицемером, любил показать перед людьми, что живет на широкую ногу. И когда в клубе дочь, случалось, просила у него денег, он вынимал кошелек, открывал его и предлагал взять, сколько ей хочется. "Возьми, Верочка, — говорил он с самым великодушным и веселым видом. А сам зажимал пальцами банкноты, оставляя свободными лишь два-три бумажных лева, которые падали на пол, потому что она не хотела их брать…

Она с отвращением убегала, а он спокойно поднимал деньги, с достоинством человека, исполнившего свой долг. И ведь не то чтоб денег совсем уж не было, а просто страх за завтрашний день, вечный припев жены: "Дай, дай, дай", — ее неумение экономить, привычка рыться по ночам в его карманах — вот что заставляло его прятать деньги, оттягивать всякий платеж, вызывало скупость и подозрительность, внушало мысль, что он всего-навсего слепое орудие, что его хотят лишь использовать, унизить, быть может, даже убить, чтобы отделаться от него. И в нем росли решимость дать отпор, желание мстить, отчего, конечно, больше всего страдали дети. Вера, старшая, понимала, что во всем этом было что-то непоправимое, роковое. Она сама надеялась рано или поздно от этого избавиться, но при виде Бонки, младшей сестры, — напуганной, забитой, замкнувшейся в себе, — при мысли о том, что ей предстоят еще долгие годы страданий и бедности, ее сердце сжималось.

Вечная война в доме заставила ее приглядываться к жизни других знакомых семей, проводить параллели, искать подобия то матери, то отца, анализировать поступки и характеры людей, отмечая в них только плохое, так что в конце концов душа ее переполнилась злобой, подозрительностью, ненавистью ко всему роду человеческому. Не встречая любви дома, она словно не чувствовала себя способной давать ее окружающим. Каждого мужчину она привыкла считать врагом, а женщину — жертвой, не видела многообразия жизни, убежденная, что вокруг творится то же самое, что и у них в семье.

"До каких же пор, боже мой!" — подумала она.

5

В этот момент дверь приоткрылась, показалась мать.

— Слушай, — сказала дочь, — уходи, я побуду здесь. Тебя он не хочет видеть. Сейчас спит.

Но так как мать постоянно делала все наперекор его желаниям, она и на этот раз не изменила себе, — вошла и наклонилась прямо над больным.

— Ничего с ним не случится, — заявила она. — Фокусы все. Я его двадцать пять лет знаю.

Он открыл глаза, посмотрел и снова закрыл их, чтобы не видеть лица, которое вызывало в нем такое отвращение. А она, утвердившись во мнении, что все это фокусы, принялась открывать и закрывать разные ящики, шкафы, ища что-то, может быть даже сама не зная что, пока не вывела его из себя. Он с усилием поднялся на постели и сказал слабым, немощным голосом:

— Ведь я сказал, чтоб ты не входила, чума проклятая!

— Ладно, ладно. Из-за тебя и иголки нельзя взять, — ответила она, не обращая на него никакого внимания.

Такова уж она была. Обычно в подобных случаях она вначале понимала, что ему плохо. Но тут же ее осеняла мысль, что он притворяется, и разражался скандал. Так случилось и сейчас. Он не выдержал, схватил пузырек с лекарством и, сделав невероятное усилие, бросил ей в голову. Пузырек упал, разбился, и лекарство разлилось по ковру.

— О-ох! Ну и бестолочь! Ты ей одно, а она обязательно наоборот. Идиотка, ни капли сознания, что человек болен, все делает назло. Что за ослиное упрямство, что за дурацкая голова, вампир!

Он был страшен. Казалось, прошло невероятно много времени, пока он с трудом, тяжело задыхаясь, смог выговорить эту длинную тираду. Приподняв блестящий голый череп, безумно вращая расширенными глазами, он, казалось, готов был встать и задушить ее.

— Мама, выйди! Выйди, говорю тебе! Да разве ты не видишь, несчастная, что он тебя убьет!

Мать вышла, а он медленно откинулся на постель в полном изнеможении, с тяжелым, мучительным стоном. Дочь испуганно вскрикнула и бросилась помочь ему. Рука у него была холодна, взгляд неподвижен. Вспомнив о совете доктора на случай нового припадка, она тотчас же расстегнула ему ворот, растерла уксусом виски и положила в ноги бутылку с горячей водой. Это помогло, выражение лица смягчилось. Глаза открылись, в них снова засветилась жизнь.

Ужасный момент! Он на пороге смерти, а для жены все это лишь фокусы. Бывало, правда, что и он с пренебрежением относился к ее болезни, считая, что она просто не умеет беречь себя и слыхом не слыхала о гигиене. И вот дочери приходилось жить меж этих смертельных врагов, выслушивая от обоих проклятия, ругань, перенося побои — единственный и печальный свой удел. Мысль о том, что она так несчастна, лишена родительского дома, покровительства самых близких людей — отца и матери, которые только тем и занимались, что грызлись между собой, — эта мысль, тысячи раз осознаваемая ею как проклятие и неизбежная судьба, теперь наполнили все ее существо беспредельным отчаянием, тоской, безнадежностью, ноги у нее подкосились, и она опустилась на стул, жалкая и беспомощная. Слезы, молчаливые, крупные, лились у нее по щекам и капали на юбку.

Отец увидел слезы дочери, хотел ее утешить, но у него не хватило сил произнести хотя бы слово. Горло его сжали спазмы при мысли, что дочь плачет из-за него. "Она понимает мое несчастное положение", — думал он, и это проявление сочувствия с ее стороны до того его растрогало, что он и сам расплакался бы, если б мог. Так вместе с нею он мысленно оплакивал самого себя, свою долгую и безрадостную жизнь, свои несбывшиеся надежды, ожидание счастья, о котором он страстно мечтал и которое так и не пришло.

Глава шестая На войне

1

Матей Матов разглядывал висевшую на стене картину "Самарское знамя", на которой был изображен полковник Калитин со знаменем в руках, весь израненный и как трофей поднятый на турецких штыках высоко над землей. Эту картину он, будучи еще поручиком, выиграл по лотерейному билету на каком-то вечере и берег; она была ему дорога, а позднее стала для него символичной. История со знаменем, прославившая его, с полковым знаменем, которое он отнял у турок в бою под Демиркаем, сейчас сияла в душе его в ореоле величия.

Правда, позднее нашлись недобросовестные люди, оспаривавшие его заслуги; более того, само знамя было передано другому полку. Но он написал специальную брошюру, сделал этот вопрос достоянием общественности, вынудил своих врагов замолчать, заставил очевидцев и участников сражения засвидетельствовать истину. Правда, что у другого полка были известные заслуги. — его действия и фронтальные атаки вынудили противника бежать, оставив на поле боя не только знамя, но и много других трофеев и различных реликвий. Во всяком случае, несомненным был факт, что именно он, Матей Матов, первым проник на покинутые турками позиции, схватил знамя и, держа его высоко над головой, закричал: "Ура! Да здравствует Болгария!" В этот момент — и это было главным во всей истории — пуля попала ему в плечо, он упал навзничь и потерял сознание…

Он так живо, физически ощутимо представил себе этот момент, что непроизвольно содрогнулся. "Сколько зависти, — думал он, — сколько недобросовестности кругом — никаких заслуг у нас не признают". Правда, ему дали орден, но и только. А после этого попытались оспорить его подвиг, омрачить его славу, и почему? Таковы уж люди, — не дай бог, если у кого-нибудь больше, чем у другого, если кто-то поднялся хоть на пядь выше остальных. Сразу же его обольют грязью, уничтожат. Однако знамя было спасено, спасена была и честь полка.

Он до фанатизма любил правду, и эта игра вокруг знамени, которую некоторые заинтересованные личности попытались затеять, выводила его из себя. Прошло уже десять лет, но до сих пор то в одной, то в другой газете появлялись анонимные статейки, освещавшие в ложном свете сражение у Демиркая. Это были его враги, завистники, которые хотели любой ценой умалить его заслуги! На здоровье! История еще скажет свое слово, и оно будет не в их пользу!

Картина воскресила в памяти Матея Матова тысячи подробностей военного периода его жизни; он исполнился прежним воинственным духом. Теперь наступили другие времена — рабства, ничтожества; мундир потерял свое обаяние, стал предметом насмешек даже у детей. Людей, получивших на войне раны, запросто выбрасывают на улицу, обрекают на голод. Благоденствуют тыловые "герои", предатели — те, кто готов был повернуть оружие против своего отечества…

Так оно и есть. Матей Матов мысленно перенесся в дни войны и ощутил силу в сердце, прилив мужества. Он всегда с особым волнением вспоминал об этом времени, единственном периоде жизни, когда он чувствовал себя человеком. Война была для него освобождением, настоящим избавлением от семейного гнета, от вечных укоров жены, надоевших ему до предела. То была для него истинная свобода, великая, божественная свобода, когда весь мир открывался ему в новом свете, преображенный, разбушевавшийся, хаотический.

И сейчас еще, по прошествии стольких лет, он, казалось, сожалел, что война окончилась внезапно, как сон, и он снова очутился в лапах чудовища, в когтях своей жены.

Какая вольная была тогда жизнь — с этими постоянными скитаниями, с ночевками на бивуаках под открытым небом, в дождь, в бурю и ветер, — он словно вырывался внезапно на простор из тюрьмы условностей и предрассудков… И, главное, он не слышал каждое утро голоса жены: "Матей, дай на это, Матей, дай на то".

И в военной жизни есть свои непорядки, но на войне они не ощущаются так сильно. Матей Матов не раз страдал от них, а позже, на фронте, возмущался иногда до глубины души.

Возмущала его подлая трусость его товарищей, пристроившихся в различных штабах и тыловых частях.

Теперь, когда он всецело погрузился в воспоминания, многие вещи становились ему все более ясными, более очевидными. Жизнь его была не чем иным, как вечной борьбой с неправдами! Он не замечал, что чрезмерное правдолюбие делало его надоедливым, но он не мог отделить ничтожного от существенного, и то и другое воспринимал одинаково страстно.

Да, почти у всех его товарищей хватило ума подыскать себе теплые местечки; наверное, у них были не такие никчемные жены, как у него, они имели время поразмыслить и устроиться. А ему оставались лишь долг, пули и смерть.

Он убеждался в том, что Болгария, которую он идеализировал, будучи юнкером, безнадежно больна, поражена страшными недугами. Ее собственные дети насмехались над ней, плевали на нее и готовы были погубить. Те, что стояли выше его на иерархической лестнице, потеряли всякий стыд, а те, что были ниже, делали все, чтобы удержаться на поверхности. Может быть, если бы ему представился случай, он тоже добился бы чего-нибудь для себя, но его останавливало все еще жившее в нем чувство долга. Мешала ему и мысль о возвращении домой, к жене, хотя он, как и остальные, выполнял свои обязанности: регулярно высылал деньги, письма с описанием боев, не упуская удобного случая выставить себя героем, человеком, обреченным на смерть. И пусть о нем не плачут, ибо он заботился только о выполнении своего долга…

Эти приторно-сентиментальные письма внушали дочери настоящее отвращение, потому что она чувствовала всю их фальшь и хвастовство.

Он тратил на эти письма много времени, порой даже в ущерб служебным делам.

И странно. Он испытывал удовольствие от того, что находится далеко от дома, и в то же время писал жене нежные письма, самым подробным образом описывая мельчайшие детали переходов или боев. Он словно хотел вырасти в ее глазах, показать, что он не тот Матей Матов, которого она знает, а совсем другой, подполковник, человек чести и долга, герой и полководец. И хотя она не принимала его новостей близко к сердцу, письма все же радовали ее, как радовали всех ее подруг письма от мужей с фронта. Кроме того, они давали пищу для разговоров с родными и знакомыми в долгие зимние вечера. Он писал обо всем — о начальстве, с которым враждовал, об офицерах, бывших на его стороне, о фельдфебеле, каптенармусе и даже об этом забавном солдате Тричко.

2

Тричко Рашков был самым примечательным бойцом в его роте. Кстати сказать, Матей Матов, имевший в начале войны чин майора, был все еще только командиром роты. Этот Тричко, смуглый паренек с открытым лицом и вечно смеющимися глазами, был душой роты, он так и сыпал шутками и народными поговорками.

Он отличался тем, что никогда не смеялся, даже рассказывая самые смешные истории, что вызывало еще более неудержимые приступы смеха у слушателей. Только когда он выслушивал грубую ругань начальства или бестолковое, глупое приказание (а такими были почти все эти "важные" приказания), губы его кривились в едва заметной улыбке, отчего лицо приобретало презрительное выражение. Так как он был приятной наружности, чистоплотен и домовит, умел к тому же готовить (а по специальности был плотником), Матей Матов сделал его своим ординарцем.

Бедняга Тричко скоро понял, что попал в лапы зверя. Били его почти ежедневно, потому что, несмотря на все старания, ему никак не удавалось угодить "господину майору". Каждое распоряжение сопровождалось таким количеством подробностей, что и при всем своем желании он не мог их упомнить. Чтобы сварить кофе, например, он должен был прежде всего вычистить кофейник пеплом, показать господину манору и после того, как тот скажет "хорошо" (если опять не найдет какого-то недостатка), положить столько-то и столько-то ложек кофе, столько-то сахару, размешав все это строго определенным образом и, наконец, подать, не пролив ни капли. И такие наставления повторялись изо дня в день, и каждый раз усматривалось какое-нибудь отступление от рецепта господина майора, вызывавшее отборную брань, на которую несчастный Тричко не мог ответить ничем, кроме виновато-презрительной усмешки.

— Что?! — кричал в ярости майор. — Ты еще смеешь улыбаться?! Вот тебе, скотина ты этакая!

И Тричко получал оплеуху, затем следующую и еще одну. Усмешка расплывалась у него на лице и, к его несчастью, делалась еще более презрительной. Это приводило майора в неописуемую ярость; оплеухи сменялись зуботычинами, пока лицо Тричко не покрывалось синяками…

— Эй, Рашков, — окликали его после подобных инцидентов солдаты, — у тебя не голова, а синий баклажан. Должно быть, опять майор обрабатывал, а?

— Тричко, — отзывались другие, — ты и от отца родного не получал столько тумаков, как сейчас.

И так выходило всегда. За какую бы работу он ни брался, угодить майору было невозможно, всегда оказывалось что-нибудь не так, всегда находился повод для рукоприкладства. Нередко майор бил его саблей по лицу. И Тричко стоял навытяжку, словно истукан, моргал и покорно принимал удары, как настоящий солдат. А потом на его лице совершенно непроизвольно снова появлялась та же презрительная улыбка.

В конце концов майор не выдержал и взял себе другого ординарца, а Тричко отослал в роту. Но неизвестно почему, неприязнь к Тричко не покинула майора. Он следил за ним и наказывал за самые мелкие проступки; наконец, после одного из подобных случаев, Тричко не вытерпел и, набравшись дерзости, возразил:

— Да вы разберитесь в деле, господин майор, а не только наказывайте.

— Что? — закричал майор в изумлении. — Возражать?!

И поднял руку, чтобы ударить, но опомнился. А после злость снова вернулась к нему; мысли его вертелись около этого негодного Тричко, который осмелился возразить ему. Он приказал всыпать ему перед всей ротой двадцать пять ударов.

Все солдаты боялись Матея Матова, избегали попадаться ему на глаза, а при встречах принимали испуганный и униженный вид. Это ему нравилось; вся его воинская философия сводилась к двум требованиям: порядок и послушание. Тричко был наказан в тот же день. Пороли его с той же торжественностью, с какой выносят знамя на параде…

Но странное дело, с этого дня Тричко сделался неузнаваем Стал молчалив, необщителен, словно затаил что-то в душе. Улыбка его стала какой-то натянутой, холодной.

Матей Матов и до сих пор не мог понять, каков был этот Тричко и почему он вызывал в нем такую неприязнь. И как нарочно, все вокруг любили его. Веселый, он забавлял солдат анекдотами, подшучивал над окружающими и над самим собой — такой человек был настоящая находка в дни боев. Он показывал фокусы, вносил бодрость и веселье в жизнь роты.

— Тричко! — крикнет, бывало, кто-нибудь издалека. — Майор тебя вызывает.

— Не шути, дружок, — сочувственно отвечал Тричко. — Наступит и твой черед…

Все это было возможным, лишь пока они находились на бивуаках. Как только начались бои, все изменилось. Даже майор стал мягче и дружелюбнее в обращении с солдатами. Он понимал, что без них он нуль, что они — опора его майорского достоинства.

3

В дни боев в душе человека действительно творится что-то особенное. Словно не существует уже ни высших, ни низших чинов, — все становятся равными перед неизвестностью, перед смертью. Это чувство было новым для Матея Матова, и он не мог с ним примириться.

Он знал, что он офицер, что между ним и солдатами лежит пропасть, что солдат — всего лишь вещь, и это убеждение вошло в кровь, проникло в самые потаенные уголки его армейской души, А сейчас ему вдруг пришлось удостовериться, что сам он, Матей Матов, вместе со своим майорским мундиром, не представлял бы собой ровным счетом ничего, если бы не эти солдатские огрубелые руки, эти мышцы, эти до предела напряженные мускулы. Чем он, в сущности, был? Куклой, мелким винтиком в машине.

Даже когда начался бой, он не мог бы сказать, что от него что-либо зависит. Убили командира батальона, и он, как старший по званию, занял его место. Однако, став батальонным командиром, он был вынужден снова убедиться в том, что его роль весьма ограничена, что события развиваются по какой-то своей логике, недоступной его пониманию.

Он давно не вспоминал об этих противоречивых чувствах, но сейчас они настойчиво всплывали в его проясненном сознании, и он был достаточно честным, чтобы признаться себе в этом.

Бой продолжался весь день со все возрастающим напряжением. Матей Матов припоминал позиции своего батальона, расположившегося вдоль цепи голых холмов, над которыми, словно древняя крепость, возвышалась скалистая вершина Демиркая. Вспоминался ему тот жаркий денек, атаки турок; он заново переживал испытанное тогда волнение и снова видел, сколь ничтожным было его участие в этой неравной борьбе. А она действительно была неравной — нужно было отбить у турок знамя полка, которое они совершенно случайно захватили накануне.

К вечеру противник стал отступать. Справа и слева его теснили наши части, момент был решающим. Солдаты соседнего левофлангового полка уже начали занимать турецкие позиции.

Матей Матов решил, что пробил и его час, он спешился и побежал вперед. Когда он добежал до покинутых турками позиций, там уже находились наши солдаты, державшие в руках полковое знамя. Матей Матов выхватил его, поцеловал, поднял высоко над головой и крикнул: "Ура, молодцы! Да здравствует Болгария!"

В воздухе все еще свистели турецкие пули, и вот Матей Матов почувствовал, как что-то твердое ударило его в плечо, словно обожгло раскаленным углем и сверлом впилось в тело. Он хотел крикнуть: "Я убит!" — но не смог, покачнулся и упал в окоп.

Все произошло так быстро, что никто не успел даже понять, откуда стреляли. Полковая святыня — знамя было спасено. Однако позднее, в госпитале, и сейчас, созерцая картину боя за самарское знамя, Матей Матов не мог освободиться от мучительного чувства глубокой и тяжкой обиды.

Он хорошо помнил, что пуля прилетела не от турок, потому что в этом случае она попала бы ему, стоявшему лицом к туркам, в грудь. Пуля прилетела откуда-то сбоку, и именно оттуда, где располагалась его рота. Несомненно, это было делом рук Тричко Рашкова, этого разбойника, решившего отомстить. Он знал, был уверен в этом, но смел ли он раздуть это дело?

Матей Матов получил орден за ранение, прославился по всей армии как герой и победитель в бою у Демиркая, мог ли он после этого взять да сказать: нет, это не противник меня ранил, а этот преступный тип, этот проклятый идиот Тричко? Ведь его сразу спросили бы: а за что? Немедленно арестовали бы солдата, началось бы расследование, а Матей Матов чувствовал, что и он не без греха, и потому предпочел молчать и принять факты такими, какими они казались со стороны.

Позже начались споры — кто же захватил знамя. Вообще все вокруг делалось не так, как ему хотелось бы. Повсюду зависть, каждый стремится вылезти на первый план незаслуженно, нахально. Да! Он может заявить во всеуслышание, что чист, что никогда за всю свою жизнь не вступал в сделку со своей совестью, хотя люди, и особенно жена, не хотели отдать ему должное. Она больше верила его врагам, чем ему, и не допускала мысли, что он способен на доблесть, решимость, самообладание…

— Ха-ха-ха! — заливалась она неестественным, каким-то хриплым смехом в моменты ссор, когда он козырял перед ней своими подвигами. — Ха-ха-ха! Если бы это было верно, сударь, тебя бы оставили в армии, произвели бы в полковники, и не пришлось бы тебе сейчас обивать пороги министерства, доказывая свои заслуги! Люди знают, чего ты стоишь, потому и говорят: по Сеньке — шапка. Уж меня-то ты не обманешь!

Да ведь она и не подозревает, кто он такой, что он совершил, знает только свои кастрюли, чистит их до исступления; ее поле боя — кухня, туда она пыталась завлечь и его, победителя у Демиркая. Эх, если бы она разбиралась в этом хоть немного!

Он был одинок в своей борьбе, и даже те, что, казалось бы, должны были ему сочувствовать, его близкие, и те были против него. Дочь Вера, уже студентка, могла бы понять его, но и для нее многое было неясным. Да и жизнь была такой тяжелой, такой суровой, что ни у кого не хватало ни времени, ни охоты рыться в архивах, чтобы выяснить, кто же, собственно, первым захватил знамя. Эти доводы он приводил в утешение самому себе, пытаясь объяснить все происшедшее общей незаинтересованностью этим столь важным вопросом. Но он был убежден, что история еще выскажет свое беспристрастное суждение и что оно будет в его пользу.

Вера прервала ход его мыслей.

— Послушай, — донесся до него ее голос. — Пора принять лекарство.

Это вернуло его к действительности.

Глава седьмая Борьба за правду

1

Наверху, в комнате хозяев, часы отбили полночь. Вера пересчитала удары — двенадцать.

Прошло уже десять часов, как Матей Матов лежал, обдумывая, перекраивая, переоценивая всю свою жизнь.

Удивляло его, что наверху сейчас такая тишина, тогда как обычно там бывал невообразимый шум. Невозможная возня с утра до вечера — и, разумеется, нарочно: хозяин дома, Додов, этот дикарь, старался, чем только можно, дать понять, что Матей Матов ему неприятен; со своей стороны, Матей Матов не упускал случая показать, что презирает его.

Они терпели друг друга по необходимости и постоянно таскались по жилищным судам. Хозяин требовал увеличения платы за квартиру, Матей Матов возражал, цепляясь за букву закона, и спор их тянулся бесконечно.

Во всяком случае, наверху по целым дням стучали, что-то вечно прибивали, что-то роняли. У хозяев не было малых детей, и все же там творилось нечто страшное: передвигали столы, грохотали стульями, хлопали дверьми, вытряхивали в окна ковры, половики, одежду — и притом всякий раз, когда окна в нижнем этаже бывали раскрыты.

Потеряв терпение, Матей Матов шел наверх ругаться. Его встречала хозяйка, полная, растрепанная немка, приехавшая сюда с мужем тридцать лет тому назад из Швейцарии, где он получил юридическое образование. За эти тридцать лет она успела озлобиться на весь белый свет, стать каким-то страшилищем, настоящей чумой, как ее рисует народная фантазия. До сих пор она не удосужилась научиться болгарскому языку и потому предпочитала молчать, словно глухонемая.

При виде ее Матей Матов испытывал инстинктивное желание схватить ее за горло и удушить на месте. Его Йовка была по сравнению с ней настоящим ангелом, и в такие минуты он признавался себе, что несправедлив к своей жене, этому херувиму, этой мученице, осужденной терпеть его раздражительный, несносный характер. Та, наверху, превосходила все, что только человек может себе представить. Зверь, глупый, безрассудный зверь — вот кто она; зная, что внизу живут люди, пришедшиеся не по вкусу ее мужу, она делала все, чтобы отравить им жизнь.

Она встречала его с надменным, презрительным выражением лица, а он даже и не собирался разговаривать с ней.

— Будьте добры, мне нужен господин Додов, — говорил он сдержанно-вежливо: Матей Матов умел быть галантным.

Она указывала ему на кабинет и уходила, постоянно с чем-то тяжелым в руках, что без конца переставлялось с места на место.

В кабинете его встречал хозяин, сухой маленький человечек с острой седой бородкой и глубоко сидящими крохотными глазками.

— Прошу извинения, господин Додов, но что это за безобразие? — начинал Матей Матов плаксивым тоном, со страдальческой миной на лице.

— Какое безобразие?

— Да этот шум… По целым дням… Жена у меня — человек нервный… Эта пыль, и как раз, когда раскрыты окна… Неужели нельзя в другое время?

— Вот как? Я ничего не знаю. Наверное, жена… Здесь уж, господин Матов, я бессилен. Не могу же я вмешиваться в ее дела.

Он готов был признать, что жена его хватает через край, но ее, мол, невозможно обуздать, как нельзя обуздать взбесившегося быка или сорвавшегося с привязи коня. Он давал Матею Матову понять, что в этом отношении они товарищи по несчастью и нечего-де ему жаловаться, лучше посмотреть на самого себя.

— Дамские штучки, вам это знакомо. Все они одинаковы — вечно хлопочут о порядке.

— Да какой там порядок!.. Лучше не говорите мне о порядке.

И Матей Матов кисло улыбался.

— Все относительно. Зависит от точки зрения…

— С какой точки зрения ни гляди, нельзя же выводить людей из себя.

Физиономия Додова принимала обиженное выражение, и, вынимая перо из-за уха, он лаконично заявлял, чтобы прекратить разговор:

— Как вам угодно.

— Ну что ж, — не сдавался Матей Матов, — я приму меры, пожалуюсь…

— Если вам здесь не нравится, можете съехать с квартиры, — откликался господин Додов, решая окончательно отделаться от непрошеного гостя.

— Вот этого удовольствия я вам и не доставлю.

Разговор мог продолжаться до бесконечности и перейти даже в драку, если бы в такой момент не появлялась госпожа Додова, одного вида которой было достаточно, чтобы принудить Матея Матова к самому позорному и быстрому отступлению. Она окидывала его таким ледяным взглядом, что он незамедлительно оказывался у дверей и произносил, удаляясь из комнаты:

— До свидания, господин Додов.

А тот усаживался за стол и, даже не удостоив его ответным "до свидания", зарывался в свои бумаги. Он имел несколько доходных домов и был чем-то вроде приказчика у своей жены, ибо ничего не делал без ее согласия и, быть может, и без ее прямого приказания.

По всей видимости, он занимался и ростовщичеством, потому что в доме постоянно толпилась самая разношерстная публика.

2

Матей Матов презирал его искреннейшим образом и часто, думая о его скупости, испытывал желание плюнуть ему в лицо и сказать: "Эх, идиот ты этакий, кому же ты оставишь эти деньги? Зачем вытягиваешь душу из других, когда твоя собственная будет жариться в аду?" Он сознавал, что и сам был не слишком щедрым, и внутренне оправдывал жену, когда та называла его скрягой. Но он-то сделался таким из-за бедности, а этот несчастный зарылся в деньгах и все равно живет, как последний цыган. А его жена, этот вампир, эта, с позволения сказать, европейская женщина воспитана хуже любого нашего извозчика.

Матей Матов приходил в ужас от нее… Никто его так не раздражал, не доводил до такого бешенства, как она. Даже каверзы, чинимые собственной женой, казались пустяком в сравнении с вечным передвиганием всевозможных шкафов и столов у него над головой.

Он не без основания удивлялся, что сегодня было так тихо, но тут же вспомнил, что по праздничным дням после обеда чудовище оставляло их в покое: хозяйка отправлялась в гости к замужней дочери и оставалась там на ночь…

Итак, к полуночи Матей Матов успел уже припомнить все неприятности, причиненные ему этими людьми, и тем как бы исполнил долг по отношению к самому себе. Он собрался с мыслями, взвесил все "за" и "против" и решил, что не может быть снисходительным к этим людям, что будет судиться с ними до последнего, но не станет терпеть их придирок.

Он жизни не жалел для государства, спас его воинскую честь, и оно обязано теперь оградить его от претензий этого субъекта, который пороху не нюхал, а продолжал обирать и грабить людей, проливавших за него же свою кровь. Да!

3

Он размышлял бы в том же духе до самого утра, если бы внезапно, слегка повернув голову, не увидел себя в зеркале. То было большое зеркало, единственная вещь, полученная женой в приданое, старинное зеркало в золоченой раме, висевшее у кровати. Сначала Матов не узнал себя — так сильно он изменился. Несколько секунд он всматривался, стараясь понять, кто этот незнакомый человек, лежащий, как и он, в постели, похожий на него и тоже смотрящий на него с удивлением. Увидев, до какой степени он изменился, Матей Матов понял: с ним случилось что-то из ряда вон выходящее. Лицо его как-то перекосилось, — а ведь зеркало было ровным, не искажало, — глаза ввалились, а нижняя челюсть отвисла. Что же произошло с ним?

С неприятным чувством, почти с отвращением, он отвернулся. Ему стало ясно, что дело приняло серьезный оборот, и впервые он испытал нечто вроде страха. Глаза его беспокойно забегали, он вдруг испугался одиночества и стал искать взглядом дочь; она задремала, сидя у стола, худая, бледная, со впалой грудью. Он открыл рот, чтобы окликнуть ее, но с ужасом понял, что не в состоянии вымолвить ни слова; потребовалось длительное усилие, чтобы издать звук, будто в горле у него застряло что-то, это усилие мешало сосредоточиться; он даже забыл, о чем собирался спросить. Наконец голос прорвался и зазвучал в комнате, какой-то чужой и прерывистый:

— Вер-очка, что ска-зал сего-дня врач — есть опасность?

Вера вздрогнула, протерла глаза и посмотрела на него с испугом и недоумением. Она догадалась, что он о чем-то спрашивает, но о чем?

Чтобы повторить вопрос, ему вновь пришлось сделать над собой мучительное усилие, и он прохрипел:

— Что ска-зал сего-дня врач — есть опас-ность?

Она подошла и ответила не совсем уверенным тоном:

— Нет, он сказал, что через день-два все пройдет.

Он знал об этом, но хотел лишний раз убедиться: сомнение прокралось в его душу, как разбойник, и совершенно опустошило ее. Мысль его перестала скитаться по лабиринту времени, ощупывать людей и вещи, рыться в мусоре жизни; как подбитая змея, она свернулась и умолкла.

Что это за внезапный разрыв завесы, за которой открылась бездна пустоты? В ушах стоял странный шум, похожий на отдаленный гул бурного потока или на говор приближающейся толпы. Он ни о чем не мог подумать, словно все уже обдумал, и решил, и осталось лишь ждать восхвалений. Все вокруг и в нем самом было смутным, будто мозг его окутало туманом. Хотелось крикнуть что есть силы: "На помощь, люди!"

Но со всех сторон Схмотрели на него слепые глаза молчания, глубокая ночь казалась бездонным колодцем, в который сколько ни опускай ведро, все равно до воды не достанешь. Холодно, сыро — бр-рр! Как долго нужно карабкаться наверх, чтобы достичь ступеней дня, подножия света… Казалось ему, что те прекрасные золотые лучи на вершинах гор, которыми он любовался по утрам, безнадежно угасли, что никогда уже не сможет он до них добраться, не сможет поцеловать их, так же как и они никогда уже не поцелуют, не обогреют его холодеющие ноги. Никогда!

Ему стало так грустно, что захотелось плакать; он закрыл глаза и почувствовал, как дочь вынула остывшие бутылки с водой и подложила другие, горячие.

Сразу же наступило облегчение, и опять стало грустно: вот что значит близкий человек — он тебя и укроет, и присмотрит за тобой в трудную минуту, а мы этого не понимаем, не ценим добра, готовы перегрызть друг другу горло. Как было бы хорошо, подумал он, если бы они его правильно понимали, не злили, дали бы ему возможность осуществить все добрые намерения… Но не отпущено человеку спокойных дней здесь, на земле, и все тут.

На мгновение он представил себе, какой была бы жизнь, если бы все шло так, как он того хотел. Не было бы неприятностей, не страдали бы ни окружающие, ни он сам, все шло бы гладко. Так нет же, все словно сговорились противоречить ему во всем, представлять белое черным и явно извращать истину. Эх, он еще за себя постоит — выздоровеет, снова возьмется за перо (на домашних нужно будет почаще воздействовать палкой) и докажет всему миру, кто такой Матей Матов. Прежде всего он поставит на место всех лжепатриотов, разоблачит их мнимые заслуги.

Матей Матов не такой человек, чтобы, высказав что-нибудь, отказаться потом от своих слов, обещать и не исполнить обещанного, начать дело и остановиться на пол пути. Нет, он все доводил до конца и потому, может быть, нажил столько врагов. Люди любят золотую середину, а он всегда занимал крайнюю позицию, стоял прежде всего за правду. Плохо только то, что он с одинаковой страстью боролся и за ничтожное и за существенное, часто впустую тратил порох.

Он не мог простить своим ближним того, что они мирятся с беззакониями, закрывают глаза на грязные сделки крупных и мелких заправил.

"Просто удивительно, почему в газетах не пишут о таких безобразиях?" — думал он и приходил в раздражение.

Раздражали его все эти неурядицы в жизни, это бесстыдство алчности, наглость аппетитов. Он не мог взять в толк, как это какой-нибудь ничтожный казначей, какой-нибудь глупый как пробка интендант — не успеешь оглянуться — строят себе двухэтажные дома, начинают жить на широкую ногу и смотрят на тебя этак сверху вниз, словно ты ничтожество, словно не ты, а они проливали свою кровь под Демиркаем или где-нибудь еще.

4

Поздно нащупал Матей Матов невидимые нити этой грязной аферы, именуемой болгарской жизнью, поздно разглядел организованный разбой, неутомимый, постоянный и безоглядный, участники которого связаны круговой порукой; поздно распознал эквилибристику закона, которая не оставляла места для доблести даже в преступлении…

Он с тоской убеждался в том, что презренные людишки, населяющие многоэтажные дома, не успев выбраться из своих вонючих клоповников, уже разыгрывают из себя людей "высшего света", а все эти дома воздвигнуты на подлости и воровстве.

Как тут не возмущаться? Может быть, если бы ему удалось постичь эту истину вовремя, и он не отличался бы теперь от других, но, слава богу, что он не постиг ее, зато совесть его чиста.

Матей Матов ощущал тайное удовлетворение от этого сознания. Он был чист, как голубь, и потому мог сейчас судить других. Да, придет и его время, скажет и он свое слово, и тогда… Тогда он будет торжествовать, а они — проливать слезы.

"Терпение, господин полковник, как только одобрят вашу книгу, мы выдадим вам аванс…"

Вечная песня! А почему бы не одобрить ее? Почему другим одобряют в течение нескольких дней, а его книга вот уже целый год лежит в министерстве? Почему? Только потому, что в ней заключена истина! Да, в ней он беспощадно обнажает все недуги, бередит рану, прямо, без всяких обиняков, вскрывает корень зла! Ну конечно, они не сошли еще с ума, чтобы разоблачить самих себя, бросить себе обвинение и принять на собственные головы позор прошлого, вину за все народные бедствия!

Совсем недавно, не далее как вчера, он в последний раз ходил в министерство. Там его знали, он уже успел надоесть всем своими посещениями, своей манерой держаться так, словно его книга была самым важным делом, которым все должны интересоваться и заниматься, остановив государственную машину.

Встретил его молодой человек в чине капитана (а ведь прежде на эту должность назначали подполковников и полковников), но не тот, что встречал его раньше (только и делают, что меняют их, словно караул). Он почтительно выслушал его просьбу и сказал:

— Сейчас посмотрю, господин полковник. Прошу присесть.

Внимание подействовало на Матея Матова ободряюще, он загорелся надеждой. Зал большой, по стенам развешаны картины сражений — у Булаира, Люле Бургаса, Черной, Добрича, Кумана, — но нигде и помину не было о битве у Демиркая… Устроились те, кто умеет устраиваться… Он иронически улыбнулся, глядя на этот ненужный балласт, ибо было что-то смешное в этом бахвальстве собственным банкротством[11]. Настоящие джентльмены в подобных случаях почитают за благо раскроить себе череп.

Капитан вернулся с рукописью Матея Матова — он сразу узнал ее. Почуяв что-то недоброе, он нахмурился. Капитан машинально раскрыл рукопись, и тут Матей Матов увидел, что вся она исчеркана красным карандашом.

— Вот ваша рукопись, господин полковник. Вот и резолюция господина начальника, можете ознакомиться с ней, если вам угодно.

Матей Матов взял рукопись и прочел следующую резолюцию, написанную мелким, ровным почерком на первой чистой странице.

"События освещены неверно и неточно, факты извращены, толкование их субъективное, чувствуется желание автора выпятить себя и свои личные заслуги в ущерб другим. Отсутствует объективная оценка операции. Некоторые правильные мысли автора о морали и политике еще не дают ему права брать на себя роль судьи".

Ниже следовала подпись, которую он не смог разобрать.

Матея Матова прошиб холодный пот. Надежды, которые он возлагал на эту книгу — и деньги и слава, — рухнули. Так оно и есть, трусы стараются избежать ответственности. "Неверное освещение фактов", "отсутствие объективной оценки". Да, да. Конечно, раз вам невыгодно…

— Странно, — сказал он, — очень странно. Впрочем, я издам ее сам.

— Разумеется, — поторопился согласиться капитан. — По крайней мере, вы будете свободны в своих оценках. А так, официально… нельзя. Истина хороша, ко ведь, вы знаете, наше дело зиждется на принятой версии.

"Вернее, на лжи", — хотел поправить его Матей Матов, но сдержался.

— Самое скверное, что канителили целый год, — сказал он все так же нерешительно, совсем упав духом. Затем он попытался улыбнуться. — Вам известно ведь, как это у нас делается.

Капитан смотрел на него с состраданием. Этот человек выглядел таким несчастным и удрученным… Очевидно, он искренне стремился быть полезным, хотел высказать все, что думает, но не было у него воли, вернее, возможности, сделать это. Эти возможности не зависели от личных качеств человека; они определялись разными там канцеляриями, родственными связями и влиятельными знакомствами. Боже упаси — с такими ходами, с такой моралью Матов не имел ничего общего. Он встал, завернул рукопись в газету и только сейчас вспомнил, что и ему свойственна гордость, что и ему позволительно проявить свое достоинство.

— Собственно, — сказал он, взяв фуражку, — я наперед знал, что так получится. Хотелось только проверить, существует ли еще честность. Естественно, люди, которых обвиняешь, не могут быть твоими доброжелателями. Но им не удастся увильнуть, правда должна восторжествовать.

— Пожалуйста, господин полковник, — сочувственно ответил капитан, ничуть не обидевшись, — вы вправе делать все, что находите нужным. В конце концов, в Болгарии существует свобода мнений…

— Оно и видно, — сказал Матей Матов и, поклонившись, добавил: — До свидания.

Он уже закрыл было за собой дверь, провожаемый молчанием, но вдруг снова приоткрыл ее и повторил твердым, почти начальническим тоном:

— До свидания, господин капитан!

Капитан сконфузился, вскочил, как на пружине, и отчеканил:

— До свидания, господин полковник. Извините…

— Ничего… Это только подтверждает мое убеждение…

Он вышел с пакетом в руках и двинулся по длинным коридорам, стараясь улыбаться, дабы не показать рассыльным, что потерпел поражение. "Причины разгрома" принесли ему, к сожалению, лишь новые огорчения, причин которых он не мог понять. Выйдя на улицу, он разозлился на себя за то, что оказался таким слабохарактерным, не пошел к начальнику требовать объяснений. Быть может, этим он смог бы добиться чего-нибудь, ведь эти тыловые герои признают только силу.

И он шел по улице по направлению к дому, преисполненный желчных размышлений. Все воздушные замки, которые он строил в связи с этой книгой, зашатались у него на глазах, рухнули и разбились вдребезги, словно фарфоровые фигурки.

При воспоминании об этом Матея Матова охватило такое волнение, что защипало глаза. Он напряг последние силы, поднял голову и, устремив взгляд на невидимого врага, который постоянно истязал его, плюнул в сторону шкафа и с тоской проговорил, заикаясь:

— П-под-лецы! П-продажные шкуры!

И тяжело упал на подушку.

Глава воьмая Ветряная мельница

1

Он служил в гвардейском полку и знал все тайны придворной жизни. Не раз мадьярская ругань и толстая трость его величества провожали Матея при смене караула. Нередко он заставал царственную особу при выходе из ванной, когда придворный парикмахер готовился приступить к его туалету. Ожидая в соседней комнате, Матей Матов бывал невольным свидетелем этой долгой и сложной церемонии, во время которой старательно подрезался каждый волосок бороды, изводилось столько духов и помады, что, когда наконец парикмахер, пятясь, выходил, лоб его и лицо были покрыты потом.

Матей Матов входил к сердитому властелину, который сидел в широком кресле, закутавшись в синий пушистый халат, причем огромный его живот выпирал, словно какой-то посторонний предмет. Начинались расспросы, на которые Матею Матову приходилось отвечать учтиво и сдержанно.

Царь интересовался офицерами полка, их семейной жизнью, спрашивал об их родственниках, нет ли между ними изменников отечеству. Многие офицеры-фавориты перегоняли других в чинах, и это озлобляло остальных. Матей Матов не смел, однако, намекнуть на это, поскольку и сам относился к числу привилегированных. Он слушал и моргал, повторяя автоматически: "Слушаю, ваше величество", — не в силах выдержать пронизывающего взгляда голубых, словно стеклянных глаз.

В дни официальных праздников, в дни парадов всех в полку охватывало настоящее безумие. Часто совершенно неожиданно приезжал сам царь и выстраивал офицеров. На ломаном болгарском языке он долго, пространно жаловался на гражданскую администрацию, на министров и депутатов, на кое-кого из генералов, которые многие дела решают по своему усмотрению, не считаясь с тем, что он сам их так хорошо продумал…

Был он мелочен и, оглядывая мундиры, делал замечания за недостаточно хорошо начищенную пуговицу. Офицеры выслушивали все молча и облегченно вздыхали лишь после того, как он, величественно козырнув, удалялся. Они ненавидели его за то, что был он ни на что не годен, не умел носков надеть, даже галстук ему завязывали другие; ненавидел его и Матей Матов, особенно когда приходилось помогать царственной особе взбираться на коня. Эту тушу нельзя было сдвинуть с места, и приходилось вызывать гиганта-фельдфебеля Вангела, который просто-напросто вскидывал его величество на коня, и тот плюхался, расплываясь по седлу своими телесами, словно перина.

Странное дело: все офицеры ненавидели его, но трепетали перед ним и служили ему верно. Матей Матов понимал всю мерзость этого, но тем ревностнее разглагольствовал перед солдатами о "царствующем доме", о "потомках прежних болгарских царей", об "отеческих заботах его величества", о "нашей славной армии", — это были догмы, которых, казалось, нельзя было избежать.

И когда в конце войны солдаты, которые благодаря "отеческим заботам" царя остались разутыми и раздетыми, восстали, чтобы потребовать ответа за свои трехлетние страдания, Матей Матов почувствовал какое-то странное удовлетворение. Столько раз унижал его этот, как он его называл, "высочайший маньяк", что, когда царя свергли и он бежал среди ночи в свою венгерскую Пусту, Матей Матов не испытал никакой жалости. В ту ночь он был дежурным по полку и должен был проводить его до вокзала.

Матею Матову вспомнилась жалкая фигура вчерашнего монарха на царском перроне в ту памятную сентябрьскую ночь, редкие фонари, мелкий дождь, нетерпеливое пыхтение паровоза. Царь стал необыкновенно учтив в обращении. "Прошу вас, господин подполковник, — сказал он, — проверьте, прицеплен ли последний вагон". В вагон этот был погружен новенький автомобиль, которым он лично управлял. Он даже предложил Матею Матову сигарету, которую, однако, вскоре пришлось бросить, ибо она намокла от дождя.

Паровоз слабо, как-то испуганно свистнул и тронулся. Матей Матов почувствовал в этот момент, что с плеч его свалилась огромная тяжесть. Он простился с тяжелым и безрадостным прошлым, — свою женитьбу он связывал с этим человеком. "Сколько войн, сколько жертв, сколько слез, — думал Матей Матов, — и все по его вине".

Вспомнил, как он вернулся во дворец доложить новому царю об отъезде его отца. Сын был противоположностью отца: съежившийся, сутулый, всегда глядящий в землю. В глазах — лисья хитрость. Приняты ли меры для спокойного следования поезда до границы? Все ли погружено? Хорошо ли запломбированы вагоны? Как же так, господин подполковник даже не поинтересовался этим? С какого времени служит он в гвардейском полку?

Матей Матов понял, что ничего, в сущности, не изменилось, что старое зло сменилось новым — скрытым, потаенным. Что же будет дальше?

А дальше наступили те трудные времена, когда, согласно мирному договору, пришлось сократить армию. Подхалимы и тут хорошо устроились: они ходили, хлопотали за закрытыми дверями, за кулисами и остались на прежних теплых местечках, а его, Матея Матова, победителя под Демиркаем, уволили…

2

Он снова вспомнил о злополучной книге, о том, как издевались над ним эти штабные крысы, которые, в сущности, завидовали ему… Да, да, он не оставит этого — рано или поздно наступит день расплаты.

"Но когда и как?" — думал он. Перед глазами мелькнули огромные крылья ветряной мельницы. Придет еще и его время, мельница начнет давать доход, он напечатает свою книгу, и тогда каждый получит по заслугам.

Второй раз вспомнилась ему ветряная мельница. Почему-то он избегал думать о ней, словно боялся, что невидимые силы разрушат и эту последнюю его надежду.

Мало ли забот причинила ему она? Мысли о мельнице зароились, словно пчелы в улье, жужжа, перескакивая, перегоняя и перебивая одна другую. Он закрыл глаза, стараясь отогнать их, но они налетали, как вороны, зловеще каркая: "Мельница! Мельница! Она спасет тебя от всех напастей и забот, принесет спокойствие. Крепись, Матей Матов!"

Какой он человек! Даже немецкий язык изучил, чтобы вести переписку с фирмой в Дрездене. Немцы отвечали с исключительной учтивостью и аккуратностью. Первое время их забавлял этот упрямый болгарин, обещавший им, что после того, как он пустит свою мельницу, ветряными мельницами покроется вся Болгария. Болгария — страна с пересеченным рельефом, где ветры дуют в различных направлениях, в общем, идеальная страна для вложения иностранных капиталов. Так и писал Матей Матов: "рельеф", "вложение" — если уж затевать дело, то как следует!

Так как знание немецкого языка, полученное в гимназии и позже в военном училище, оказалось недостаточным, он прошел трехмесячные курсы, чтобы вполне толково вести переписку с немцами.

Началась длительная и сложная переписка с фирмой, производящей ветряные мельницы. Матей Матов изучил по каталогам географию Германии, особенно тех областей, где в связи с особым расположением воздушных потоков было много ветряных мельниц.

Он настаивал, чтобы мельница была ему предоставлена в рассрочку и, главное, в качестве образца; она должна послужить примером и положить начало новым и новым поставкам в будущем. Ему отвечали, что фирма продает только за наличный расчет и дальнейшие разговоры на эту тему излишни. В таких случаях Матей Матов улыбался особой улыбкой, величественноснисходительной улыбкой непризнанного гения, говорившей: эти глупые швабы сами не понимают своей выгоды. Что потеряет фирма, предоставив одну мельницу в рассрочку? Да он согласен стать их представителем, объехать всю страну, разместить заказы еще на сто — двести мельниц… Вся придунайская равнина, вся Добруджа, все черноморское побережье южной Болгарии только об этом и мечтают…

Он написал подробное письмо, в котором восхвалял немецкую технику, называл Гинденбурга великим государственным деятелем и настаивал на заключении сделки при соответствующей гарантии банка. Он рекомендовал привлечь кредитный банк в Софии, который имел дело с германскими капиталами, предлагал свои услуги в качестве представителя фирмы, чтобы доказать, насколько он прав… Матей Матов упивался красивыми, как ему казалось, и убедительными фразами письма и был уверен, что оно подействует.

И действительно, вскоре пришел ответ, давший известную надежду на то, что сделка, в случае если он представит солидных гарантов, одобренных фирмой, может состояться…

Эти воспоминания, к которым присоединились воспоминания о том, как смеялась его жена во время молебна при пуске мельницы, проносились с быстротой молнии; он словно искал в них доводы, чтобы сокрушить жену, доказать, что все шло именно так, как следовало, что ветер не у него в голове, а у нее. Разве не отказались все ее родственники, разные там зятья, дядья и иже с ними, стать поручителями в этом деле перед банком? Разве не являлось это заговором против него, против его попытки выбраться из ямы нищеты?

Потянулась переписка; он предлагал кандидатуры различных гарантов, которые фирма должна была одобрить пли отвести. Многие были ею отведены потому, что имущество их не представлялось достаточно солидным, или же потому, что они не имели нужных рекомендаций. Банк также стоял на формальной позиции, и было очень трудно подыскать приемлемую для него кандидатуру. Так дело это вновь заглохло…

3

Но не заглохло желание Матея Матова добиться своего. До поздней ночи сидел он у себя в комнате и все писал. Пространно расхваливал германский творческий гений, намекал на Гете и Шиллера, которые почти так же широко известны в Болгарии, как и в Германии, старался воздействовать на чувствительность немцев, называя их народом-организатором, убеждал, что вопрос о ветряных мельницах уже популярен в Болгарии и у него имеются уже кое-какие заявки… И это не было ложью — он и в самом деле написал несколько статей и получил запросы.

В комнату заглядывала заспанная, в длинной ночной рубашке жена и, видя его склонившимся над столом, кричала с порога:

— Матей, ложись! Довольно тебе гоняться за ветром, посмотри лучше, на что ты стал похож! На вязальный крючок!

И верно, заостренный нос его на исхудалом, вытянутом лице напоминал крюк, на каких развешивают мясо, или вороний клюв. Он даже не замечал, как она, хлопнув дверью, оставляла его "биться головой об стену" и на этом успокаивалась.

Да, так все оно и было. При этой мысли Матей Матов тяжело вздохнул, будто она была межой, на которой можно остановиться и передохнуть. Между прочим, он писал немецкой фирме, что мельница на скале, где он собирается ее установить, будет походить на средневековый замок, послужит настоящим памятником немецкой технике… Послал он и подробную карту местности с обозначенными на ней дорогами и близлежащими селами, жители которых станут пользоваться услугами мельницы.

Более двух лет длились эти переговоры. На многословные, сентиментальные письма Матея Матова фирма присылала короткие деловые ответы в несколько строк. В конце концов письма совсем прекратились, и Матей Матов, отыскав французские каталоги, обратился к нескольким французским фирмам с предложением поставить ветряные мельницы.

То и дело он ездил в село, а потом возвращался обратно в ожидании писем. И все это время жене приходилось одалживать деньги у сестер тайком от их мужей, занимать продукты и таким образом вести хозяйство. Он требовал, чтобы дома все было в порядке, чтобы обед был готов к назначенному часу. Он не любил терять время на пустые разговоры.

— А деньги ты даешь? — кричала в озлоблении жена. — Подумал бы о том, как я концы с концами свожу!

"Пусть родственнички дают, — мелькало у него в уме в такие минуты. — Закрома у них полны. Особенно у старого Пиронкова, председателя. Э-хе-хе…"

И снова спешил в село. Его привлекали родные места. Мельницу, которую он собирался воздвигнуть, он считал большим благодеянием для односельчан, да и они начали верить в то, что это так и есть. Он действительно обладал даром увлечь, убедить, так что смог даже уговорить молодежь бесплатно расчистить место около скалы.

Совсем рядом со скалой находилось его "имение". История этого имения была длинной и переплеталась в воспоминаниях с мечтами о ветряной мельнице.

Здесь он играл еще ребенком, искал в лопухах гнезда трясогузок или следил, как мелькали меж камней маленькие зеленые ящерицы. Однажды его осенила мысль, что этот каменистый овраг можно очистить от камней и превратить во фруктовый сад; общинный совет не поскупится и предоставит ему это место даром. Он организует здесь образцовое хозяйство, сад, где школьники будут проводить свободное время. Он отведет с болота воду для орошения и построит чешму[12], чтобы путник, возвращающийся с поля, мог напиться холодной воды. В совете его уважали, и хотя предложения его казались "немного того", после долгих переговоров, а главное, после того, как Коста Маждраганов, депутат от "сговористов", шепнул старосте с насмешкой: "Да дайте вы ему этот пустырь, на котором даже скотина не пасется", — совет решил удовлетворить его просьбу.

Теперь Матей Матов обзавелся землей, стал собственником. Это был крутой, спускавшийся к лугам, каменистый склон, заросший диким кустарником, с торчащими кое-где высокими вязами. Через него пролегала тропинка от двух жалких водяных мельниц к селу.

Матей Матов организовал "день труда" силами школьников — ведь здесь будет сад для детей, здесь они станут отдыхать; он подарил им несколько не нужных ему книжонок, которые оказались непонятными для них, — то были речи депутата "сговористов", — но цель была достигнута. Купил и вина для молодежи (по неполному стакану на каждого — так, для настроения). За несколько таких "дней труда" место было очищено от камней, пней и сучьев, и сразу же после этого Матей Матов посадил первые плодовые деревья: яблони, груши, абрикосы.

Ребята работали с воодушевлением. Им приятно было смотреть на него — так он был возбужден, взволнован, горд; широкая улыбка не сходила с его лица, фальшивая, жалкая, но вместе с тем подкупающая своей беспомощностью. Он обещал их родителям, что как только мельница заработает, они смогут раз-другой смолоть зерно бесплатно, за работу, выполненную ребятами. Он никого не собирается эксплуатировать даром, об этом не может быть и речи.

Так же внезапно пришла ему в голову и идея о мельнице. Еще с детства запомнил он, что в верхней части "имения", между двух отвесных скал, всегда дует ветер. Отсюда открывался взору целый лабиринт холмов и горных цепей, река и граница, делившая на две части нивы, луга, зимовья и проходившая через середину села, одна половина которого принадлежала Югославии, а другая — Болгарии. Как гордо будет возвышаться мельница на этой вершине, напоминая врагам, что мы не сидим сложа руки, а трудимся — да, да, трудимся, милые брача[13], жертвуем собой на благо родины… Матей Матов впадал в умиление при мысли, как станут благословлять его благодарные крестьяне, а быть может, даже провозгласят почетным жителем села… Те, штабисты, не оценили его, выбросили на улицу, как никому не нужную тряпку, но вот народ — дело другое…

На второй год осенью он привез две большие корзины фруктов — груш и яблок. Наконец-то и эти закоренелые маловеры, жена и дочери, убедились, что усилия его дают плоды, а завтра, когда мельница заработает, они будут увиваться вокруг него, как попрошайки..

Из Франции пришел ответ, но условия оказались еще более тяжелыми; и расстояние больше, и сумма более значительная. Ночью его мучили кошмары: вся страна покрыта ветряными мельницами, они день и ночь машут крыльями, и тысячи подвод увозят муку. Он идет по дороге, все указывают на него пальцами, а он блаженно улыбается.

4

Когда в Германии пришел к власти Гитлер, Матей Матов решил, что не все потеряно. Он провел несколько бессонных ночей, сочинил длинное письмо фирме, изложил всю историю переписки: такого-то числа он писал то-то, такого-то числа получил такой-то ответ, и так до настоящего дня. Он снова напоминает о себе сейчас, в момент, когда Германия пошла по правильному пути к своему спасению. Он верит, что теперь экономические отношения между обеими дружественными странами вступят в новую фазу. И пусть эта сделка положит начало тому широкому товарообмену, который должен установиться между ними. У него уже есть солидные поручители, уверовавшие в ветряные мельницы и готовые вложить в это дело все свое состояние. Письмо заканчивалось славословиями по адресу Гитлера и его партии.

Он отправил письмо и стал ждать. Прошло более месяца, но ответа не было. И эти такие же дураки, как те, думал Матей Матов, и за что только их так хвалят. В самом деле, чего можно требовать от какого-то маляра? Он с насмешкой повторял имя фюрера, словно именно Гитлер лично должен был передать ему ветряную мельницу.

Матей избегал встреч с женой. Ее непрестанные издевки злили его. Как-то вечером он сидел за столом и с самым серьезным видом сочинял очередное послание. Но не успел он отослать его, как получил ответ на первое письмо. Дрожащими руками он взял его у почтальона. Медленно, спокойно, чтобы не выглядеть смешным перед женой, распечатал его. Стал читать, и кровь вдруг бросилась в лицо.

Фирма соглашалась снизить стоимость мельницы еще на десять процентов, одобряла предложенных им поручителей и обещала прислать своего представителя для монтажа мельницы.

Он перечитывал письмо еще и еще раз, всматривался в него, отыскивал в словаре незнакомые слова и, наконец, выписав под немецким текстом перевод, долгое время сидел над ним, совершенно ошеломленный.

Затем, придя в веселое расположение духа, отправился к жене и сообщил ей приятную новость. Она посмотрела на него сонными глазами, зевнула и пренебрежительно пробормотала:

— Если уж тебе приспичило за ветром в поле погоняться, в добрый путь! А я из Софии ни на шаг.

Она трепетала при мысли, что он увезет их в село, если исполнится его план постройки мельницы. Даже глазом не моргнет, она это хорошо знала и потому прибавила еще более решительно:

— У меня нет ни малейшего желания кормить вшей у твоих родственников.

К великому ее удивлению, он не рассердился. Он был в благодушнейшем настроении, просто счастлив. Размахивая письмом, он уверял, что может уже проститься с бедностью. Размечтавшись, он впал в разнеженное состояние и начал развивать всевозможные планы постройки нового дома в Софин, рисовать картины будущей благополучной жизни, которая наступит, как только мельница начнет давать доход, а время это уже не за горами.

Готовая поддаться обману, она слушала его с легкой улыбкой, и на детски простодушном лице ее можно было прочесть желание хоть на миг поверить ему. Она удивлялась его безграничной энергии, его воле. Если бы только эта воля была направлена на что-нибудь путное, полезное… Перед ее глазами, словно на экране, прошли все прошлые неудачи, так и не отрезвившие его, борьба, которую он вел со всеми, и, глядя на сухую, жалкую его фигуру гидальго, она невольно рассмеялась и, раскрасневшись, стала хихикать в кулак, теперь уже беззлобно, умиленная его нечеловеческим упорством… Смеясь, она указывала на него пальцем, а он, приняв это за выражение благосклонности, еще шире, до самых ушей, расплылся в улыбке. Потом вскочил и ушел к себе в комнату писать ответ.

Уже первые лучи солнца осветили стены противоположного дома, а Матей Матов все еще сидел и сочинял. Он не сомневался, писал он, что положительный ответ явился следствием происшедших в Германии счастливых политических перемен, которые радуют весь мир и особенно Болгарию, где Гитлер стал кумиром интеллигенции… Ведь благодаря германской династии и мы теперь стали культурной нацией… Только от Германии мы можем ждать настоящей помощи… Так писал Матей Матов, забыв об обидах, нанесенных ему бурбоном, о штабной касте, которая встала ему поперек пути…

5

Эти воспоминания успокоили его. Они следовали одно за другим, по очереди, не переплетаясь с другими, неприятными мыслями, может быть, потому, что были самыми свежими. Он уже не ругался, не спорил про себя, а лишь плыл по течению мыслей.

Вот он везет мельницу в село. Телеги, запряженные каждая тремя парами волов, едва ползут по крутой дороге, — по той самой дороге, где он проходил столько раз. На душе у него тепло от сознания, что он снова возвращается сюда после стольких неудач и долгой борьбы.

Всю жизнь он работал на чужих, на правителей и интриганов, и только сейчас почувствовал себя самостоятельным, обеспеченным…

Телеги скрипели, усталые волы останавливались и снова трогались, понукаемые возчиками. Был жаркий осенний день — деревья пожелтели, но трава на лугах была еще зеленой.

Матей Матов шел за телегами, с виду спокойный, сдерживая нетерпение, как военачальник, который выиграл сражение и сейчас наслаждается плодами победы. Время от времени он поджидал немца, Карла Гейнца, который, перекинув через плечо куртку, шагал сзади, недовольный тем, что "герр Матоф" заставляет его идти пешком, вместо того чтобы подвезти на машине. Матей Матов попытался его умилостливить, уверяя, что ни один шофер не рискнул ехать в эти дикие места. Немец молчал, пыхтел и молчал, но наконец вторая сигарета, предложенная Матеем Матовым, подкупила его. Он снисходительно улыбнулся и заявил, что все зависит от мотора и что немецкие моторы могут работать при наклоне до девяноста градусов. Разговор на техническую тему пришелся ему по душе, и он подробно рассказал, сколько тонн весит мельница, как просты ее механизмы, каков принцип работы. Он оживился еще больше, поняв, что Матей Матов изучил механизмы мельницы до мельчайших подробностей и что они могут беседовать друг с другом как специалисты.

Матей Матов устроил механика в доме сестры. На следующий день началась работа. Демагогия, обещания уже не годились, — на разговоры и уговоры требовалось время, а надо было торопиться: механик спешил, да к тому же ему нужно было выплачивать подъемные и суточные. Матей Матов слетал в город и получил кредит в банке; в холодный пот бросало его всякий раз, как приходилось платить рабочим, возчикам, платить за известь, за гвозди, за четыре мельничных жернова, которые уже стояли у стены.

— Болтай поменьше, — урезонивал Матей Матов, стараясь побольше выжать из каждого. — Это, сударь, дело общественное, вся околия будет им пользоваться. Вот как.

Фундамент, стены он хотел сделать как можно прочнее, из камня и цемента. Две комнаты и коридор с одной стороны — для жилья, две комнаты с другой — под контору и склад. Такой он представлял себе мельницу, словно действительно лелеял тайную мысль привезти сюда жену. При объяснении с ней он сказал смущенно:

— Да пойми, голова садовая, ведь придется же нам приезжать сюда хоть на лето. Где же мы будем жить?

Немец стал монтировать стальную конструкцию. Высоко в небо поднялись перекрещенные стальные балки, а на них громоздилось огромное колесо с лопастями.

Мельница была готова, оставалось пустить ее в ход.

Механик испытал ее при сильном ветре — лопасти завертелись, и колесо пришло в движение. Стальное чудовище заработало; среди треска и шума из желоба потекла белая мука. Матей Матов ликовал: он победил.

Что же заставило тогда, при освящении, так вызывающе смеяться его жену? Вероятно, ветер был слишком слаб, или же механик-самоучка не мог справиться со своими обязанностями. Потом приехал Карл Гейнц, и дело пошло на лад. Этот Карл Гейнц, между прочим, интересовался не только мельницей, но и всем вокруг, особенно границей. Матей Матов заметил, что он вычерчивает подробную карту линии границы, и подумал: зачем ему она? Должно быть, это какой-нибудь маньяк-географ, подобных чудаков он встречал и раньше.

Время шло, а мельница пустовала. Что это значило? Крестьяне предпочитали маленькие мельнички у реки, — они привыкли к ним. До огромной стальной махины было далеко, а кроме того, она пугала их своим шумом: все они были людьми тихими, скромными, предпочитали свое, старое, привычное; Матей Матов понял, что ему предстоит еще поработать. Быть может, только сейчас и началось самое главное. Нужно было убедить каждого из этих неучей-крестьян, что его мельница работает и лучше и быстрей. Он обладал красноречием — это верно, но как их собрать, с чего начать?

Да, он победил. Куда-то отступила мысль о болезни — такая легкость ощущалась в теле. Сознание, что в конце концов он добился того, чего хотел, наполняло его бескрайним удовлетворением. Он воображал, что блаженно улыбается, хотя на самом деле лицо его оставалось холодным, лишенным всякого выражения, как у мумии. История ветряной мельницы была длинной, мучительной, и сейчас он как бы переживал её заново. Это утомило его.

Вдруг все застлало какой-то темной пеленой, затем она поднялась, и перед глазами завертелись крылья ветряной мельницы, огромное колесо сорвалось и понеслось вниз по насыпи, а он стоял и смотрел на все это, озадаченный, пораженный.

Через мгновенье темная пелена снова медленно и незаметно опустилась на глаза.

Глава девятая На пороге

1

Придя в себя, он увидел озабоченные лица жены и дочерей, склонившихся над ним с выражением нескрываемой жалости. Глаза их были воспалены от бессонницы. Рассвело. Сквозь окна лился чистый, радостный свет, отгонявший ночные тени и сомнения, рассеивавший тяжелые мысли.

День — самый верный друг человека! Матей Матов испытал такое чувство, словно он после долгих блужданий по узкому и длинному туннелю выбрался наконец на свет. Какая ужасная ночь! Его безжалостно душили призраки и кошмары, и сейчас он как бы рождался для новой жизни.

Удивило его, почему маленькая Бонка так горько плачет, это было не похоже на нее и показалось обидным. Он любил ее от всего сердца и привык считать совсем крошкой. Да она и была настоящим ребенком. Бог знает что вообразила себе, и плачет, плачет…

Он указал глазами на окно. Вера распахнула его. В комнату хлынул свежий мартовский воздух. За окном во дворе качались на ветру еще голые ветви акаций, было как-то особенно тревожно.

Что же случилось? Он не знал. Может быть, он спал, весь обложенный бутылками с горячей водой. При этом какая-то странная слабость давила его. Никогда еще не испытывал он ничего подобного. Словно весь он был соткан из какой-то тончайшей, воздушной материи, готовой в любой миг разорваться. Слова жены, плач маленькой Бонки, шум ветра в ветвях деревьев — все доходило до него в каком-то упрощенном, преображенном виде, как бы пропущенное сквозь воду или преломленное через призму. Он казался себе легким-легким, словно пушинка. А где-то в отдалении будто бы звонят колокола, маленькие серебряные колокольчики, которые постепенно затихают, затихают и замирают совсем.

Это ощущение было приятно ему, будто его щекотали очень тонким, легким перышком. Сердце свое он ощущал не как до вчерашнего вечера, а совсем иначе, словно билось оно где-то вдалеке, в пространстве, как родничок в пустынной и безводной местности, к которому напрасно стремится утомленный путник.

Это было так необыкновенно, что в первую минуту он забыл обо всем, что с ним произошло; показалось ему, что он проснулся в каком-то незнакомом мире, таинственном, молчаливом и недружелюбном, не таком светлом и приветливом, как земной.

Поразила его и страшная неустойчивость окружающих предметов: столы, стулья, окна — все как-то клонилось книзу, словно дом стоял на холме, готовый сорваться с кручи; то же происходило и с небом — деревья у окна приняли почти горизонтальное положение.

Как странно! Он понял, впрочем, что все это от болезни, и успокоился, но домашние, очевидно, не разделяли его спокойствия. Они сидели вокруг, с широко раскрытыми, недоумевающими глазами, напуганные, должно быть, его видом.

А вид его и в самом деле был страшен. Лицо землистого цвета, в больших желтых пятнах, как бы окаменело, ни один мускул на нем не двигался, глаза глубоко ввалились; сузившиеся, почти незаметные зрачки едва отражали свет. На лицо это, искаженное жестокой внутренней борьбой, неприятно было смотреть, — на нем лежала печать отчужденности, словно дух жизни уже покинул его, предоставив все остальное случаю и разрушению.

Он потерял всякую способность оценивать свое положение, глядел неподвижным и убийственно спокойным взглядом. И ощущал все большую легкость в теле, как после хорошего вина, когда кажется, что не ступаешь по земле, а уносишься на невидимых крыльях в царство покоя. В таком состоянии он находился до тех пор, пока не пришел врач.

2

С нетерпением ожидаемый всеми доктор вошел какой-то встревоженный, снял шляпу, протер очки и сказал с напускным равнодушием:

— Ну, как больной?

— Ночью опять был припадок, господин доктор, едва удалось с полчаса тому назад привести в чувство.

Жена проговорила это совсем тихо, забыв, что Матей ничего не слышит. Может быть, именно потому, что слуха его не достигал ни один звук, он чувствовал себя таким безучастным ко всему окружающему. Доктор осмотрел его, прослушал сердце, ощупал сначала левую, затем правую ногу, неопределенно гмыкнул и сказал, покачав головой:

— Прогрессирует.

Затем он сделал укол, заставивший Матея Матова подскочить, вернее, так ему показалось, на самом же деле он по-прежнему лежал неподвижно. Только щеки его порозовели, глаза приобрели блеск и ожили. Мысль мгновенно лихорадочно заработала, словно челнок, только и ждавший прихода ткача, чтобы начать работу.

Она сновала с быстротой молнии, по без ее ясности, туманная и беспорядочная. Она уже не обращалась к прошлому, чтобы бороться с воображаемыми врагами, не плакала и не проклинала, а только трепыхалась, как зарезанный петух, на одном месте, корчилась в смертельной беспомощности.

Он смотрел на лица и не мог их узнать. То они напоминали ему жену и детей, то мерещилось, что это какие-то призраки, явившиеся задушить его. Ему хотелось закричать, понять, где он находится, что с ним творится, по не мог. Ему чего-то не хватало, и это "что-то", казалось, было самой жизнью.

Постепенно он стал возвращаться к обычному и знакомому, ему стало неприятно и стыдно за себя. Словно по вдохновению, которое его внезапно осенило, он увидел себя таким жалким, таким покинутым и безнадежно больным, что, если бы только мог, непременно размозжил бы себе голову. Он чувствовал, как одеревенели ноги, и это было признаком конца. Скорее бы…

Осмотрев больного, доктор направился к выходу, жена последовала за ним.

Взгляд ее ясно спрашивал: неужели все кончено?

Доктор понял и утвердительно кивнул головой, добавив:

— Вызовите священника. Он проживет не больше двух часов.

Затем попрощался и ушел.

Жена опустилась на ближайший стул и заплакала. Заплакали и обе дочери. Он был их отцом, и они только сейчас почувствовали это. Плакали они громко, душераздирающе, оплакивая, быть может, не столько его, сколько самих себя.

Сбылись, значит, его слова, что они его в гроб вгонят. Вера готова была рвать на себе волосы от одной лишь мысли, что она так часто оскорбляла его. Но возможно ли это? Так неожиданно, так внезапно? Особенно безутешно плакала жена. Если бы у него хватило сил, он, наверное, сказал бы, что она плачет потому, что не с кем будет ей теперь ругаться. Но это было неверно. Она плакала совершенно искренне: все-таки — хорошо ли, плохо ли — она прожила с ним двадцать пять лет. Бог свидетель, она знала все же и счастливые минуты, а если бы была более прозорливой и поняла, что такова уж болгарская жизнь, бедная, бесцветная, агонизирующая, то, может быть, и не страдала бы так сильно из-за крушения своих надежд.

Маленькая Бонка, которая еще не успела присоединиться ни к одной из воюющих сторон в семье, прижималась к матери и продолжала всхлипывать. Чистым своим сердцем она раньше других поняла неизбежность приближающейся смерти. Теперь у нее не будет отца, это главное. Сама же смерть представлялась ей чем-то уродливым, отвратительным. И, кроме того, он так измучился, бедный, это видно по его лицу. Все машинально обернулись в его сторону. Повернув голову, он беспомощно глядел на них широко открытыми глазами.

3

Скорее, скорее! Вот что выражали эти глаза. Скорей бы все кончилось. Он понял истину, страшную и неотвратимую истину. Все убеждало его в том, что он уже на пути в иной мир, труп, ожидающий погребения.

Страшная ярость охватила его, словно по жилам разлилась отрава, ярость и злоба на весь мир, на людей, на всех, кто здоров, кто может любоваться облаками, солнцем, бороться и преуспевать…

И так как злоба эта была бессильной, она обратилась против самой себя, пожирала себя от бессилия, плавилась в собственном огне. Скорее бы, скорее! Он чувствовал, что песенка его спета, но злился оттого, что смерть медлит. Быть может, труп его уже смердит, а он просто не ощущает этого, потеряв обоняние? Хоть бы оборвалось все сейчас, сию же минуту, хоть бы разверзлась земля и поглотила его. Стукнуться бы об стену головой, разбиться, избавиться от всего.

О! Забыть, все забыть, весь мир, закрыть глаза, чтобы не видеть наглого торжества жизни, всего живущего под солнцем, что издевается над ним, мертвым и потусторонним.

Так, значит, он должен умереть, а они останутся жить. Ну что же, пусть, он не боится смерти. Противно только, что он умрет, так и не успев пожить. Жизнь прошла, как в заточении, в вечном труде, словно в шахте, без солнца, без улыбки. Из казармы — домой; и тут и там — одни неприятности, и тут и там — никакого толку, хлопочешь, трудишься ради какой-то бессмыслицы. Дома его встречают враги, не уважают, не верят ничему, смеются над ним, считают слабоумным. Не видел он ни одного светлого часа, не испытал никакой радости. Вот какой была его жизнь до нынешнего дня…

Таковы примерно были мысли Матея Матова, вернее, проблески, обрывки мыслей, вихрем проносившиеся в его голове. Никто бы и не поверил, глядя на него, что в этом восковом, неподвижном теле могла родиться хоть какая-то мысль, — так беспомощен он был распростертый на постели, так жалок, заброшен и никому не нужен. Резко заострившийся нос его совсем омертвел, — кровь, видимо, уже не доходила до него. И все же ему чудился запах ладана, которого, собственно, еще не было в доме.

4

Странное дело, Матей Матов ясно ощущал этот запах, он раздражал его, как нечто специально придуманное женой, чтобы мучить его. И он снова возвращался к злобным размышлениям о жене, но теперь эти мысли неслись галопом, и ему никак не удавалось остановить их бег, построить из них аргументированный обвинительный акт. Жена представлялась ему в образе фурии с бичом в руках, подхлестываемый которым он должен был кружиться в медвежьем танце жизни. Роль его заключалась, казалось, лишь в том, чтобы следовать за женой в качестве ординарца, носить багаж и угождать во всем. Он был верблюдом, который вез ее через пустыню разочарований и довольствовался ничтожно малым количеством терновника или сухой коры. Мерещился ему и другой образ: он впряжен вместо лошади в красивую коляску, а она сидит в ней и подгоняет его кнутом: "Но-но, кляча!" — и он покорно плетется с высунутым языком по стремнинам жизни.

Возможно, думал Матей Матов, он не был бы так несчастен, будь у него другая жена, с молодых лет познавшая лишения, даже бедность, приученная к бережливости, экономная и благоразумная. Она незаметно умиротворяла бы его в минуты, когда в него вселялся зверь, воодушевляла бы в служебных делах, помогла бы выдвинуться, — вот какой представлял он себе идеальную супругу, бескорыстную утешительницу в его несчастной судьбе.

Так нет, он встретил именно этого вампира, который день и ночь высасывал из него кровь, эту безрассудную женщину, вечно нахмуренную, подозрительную, нетерпеливую, требующую, чтобы все ее желания исполнялись в тот же миг, ни на что не способную, совершенно не подготовленную к тяжелому подвигу жизни… И почему встала она на его пути, зачем только случились те чертовы маневры, и то жаркое, прекрасное лето, и нивы, и маки — будь они прокляты! С тех пор жизнь его пошла шиворот-навыворот, все ухудшаясь с каждым днем, пока не довела его до такого состояния… Вот она сидит с заплаканными глазами, ангелом назвать мало, невинная, как голубка, настоящая пресвятая богородица!

Она действительно сидела около него, сраженная неожиданным ударом, и смотрела на мужа с неподдельной скорбью. Если бы она могла прочесть его мысли, она поразилась бы их чудовищной несправедливости, убедилась бы в том, что такой несчастный, озлобленный человек и не может думать по-иному. Но она наивно предполагала, что хотя бы в свой последний час он осознал свои ошибки и готов раскаяться.

Она мысленно видела его у ног своих умоляющим о прощении за все те обиды и побои, что она вытерпела, и представляла, как великодушно прощает его. В голове ее всплывали одна за другой самые глупые, самые нелепые сцены: вот он выплескивает суп, сваренный не по его вкусу, швыряет на пол и разбивает чашку с кофе, приготовленным не по его рецепту, выбрасывает в окно подушку, потому что наволочка, видите ли, недостаточно чиста, замахивается на нее кочергой или метлой только потому, что встал не с той ноги… Деньги на обед даст в час дня, — всегда он так делал! — а потом сердится, что не приготовлено вовремя. Тяжелый человек: ни складу, ни ладу. И так целых двадцать пять лет. О, боже, боже!

Она наклонилась к его уху, и крикнула:

— Матей, как ты себя чувствуешь?

Он повернул глаза в ее сторону и посмотрел вопросительно — было ясно, что он не расслышал вопроса. Она повторила еще громче:

— Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше?

Он метнул на нее такой страшный, уничтожающий взгляд, что она отшатнулась.

"Идиотка, — подумал Матей Матов, — знает, что умираю, и еще спрашивает, лучше ли мне. Лишь бы подразнить. Ну и чудовище! Просто спасенья нет!"

Если бы он был в силах, то наверняка огрел бы ее тростью или бросил бы в лицо какое-нибудь злобное, обидное Слово. Но он был бессилен и понимал это. Он уставился на нее тупым, неподвижным взглядом, стремясь понять, как может женщина, такая скромная и милая на вид, таить в себе столько злости, упрямства и ненависти.

Теперь его взгляд не выражал ничего, кроме ледяного равнодушия. Он не искал сочувствия, в нем не было и дружелюбия. Он был страшен своей каменной холодностью, прикованный к одной точке в потолке, словно там была скрыта какая-то роковая тайна.

Все происходящее не расстраивало бы ее так, если бы Матей Матов не был столь беден, если бы жена и дети его не оказались буквально на улице с крохотной и ненадежной пенсией. Она настаивала на том, чтобы он на всякий случай застраховался, однако было уже поздно: время ушло, раздоры в семье уже начались.

Противоестественным казалось ему заключить со смертью договор, из которого только они извлекут пользу, Чтобы он умер, а они остались жить — нет уж, этому не бывать!

5

После войны, когда лишние офицеры были выброшены из армии, всем удалось пристроиться на тепленькие местечки, и только он повис в воздухе. Почему? Причиной тому были, конечно, все те же вечные неурядицы в семье. Как не поймут эти глупые женщины, часто думал Матей Матов, что для преуспевания в делах мужу нужны спокойствие и семейная поддержка, что одна сцена в кухне, какая-нибудь ничтожная мелочь, одно только слово могут убить в нем всякое желание работать, парализовать его волю? Не может быть, чтобы все они были одинаковы, есть же, наверно, и разумные жены, а о благородных и говорить нечего — таких господь бог еще не создал.

Эти мысли утомили Матея Матова почти до потери сознания. Впрочем, они возникали как-то сами собой, он их не желал, но и не гнал. Они вторгались в голову, как преследуемые тени, толпились там и затем исчезали. Он был их жертвой, они налетали на него, как воронье, жаждущее падали.

"Как ты себя чувствуешь"?! За всю жизнь ни разу не спросила, как я себя чувствую, а тут, видя, что умираю, решила пожалеть! Это ли не издевательство?"

Матей Матов рассуждал правильно, но он был фанатиком, придирчивым к другим и слепым по отношению к себе. Он не умел прощать людям мелкие ошибки, не умел отличать сознательную вину от невольной и потому придирался к мелочам, к несущественному. Не обладал он великодушием, душа его была переполнена одной только жаждой мести.

Таким знали его дома, таким знали его сослуживцы, нередко и сам он понимал это; но разве мог кто-нибудь заглянуть к нему в душу, чтобы понять, почему это так? Да и чем он хуже других? Тем разве, что боролся за правду, что честно исполнил свой долг? Пусть проследят всю его жизнь и попробуют найти хоть пятнышко!

Мысли его постепенно угасали, словно уголь, подернутый пеплом. Вот близится, близится роковая минута.

Почему она медлит? Довольно с него горя, довольно страданий, скорей бы конец всему! Он чувствовал, что сознание его все больше притупляется, а на душу ложится огромная, словно мельничный жернов, тяжесть, и все это давит на него и расплющивает, будто муху или червя. Кто он такой? Где тот большой человек, прославленный победитель у Демиркая?

Он казался себе таким ничтожным, таким униженным рядом с этими здоровыми людьми, этими эгоистами, которые, видя, что он умирает, думают больше о себе, чем о нем… Вот и этот доктор с черными курчавыми волосами — кто знает, как долго он еще проживет!

Уходя, доктор выразительно, даже как-то смущенно посмотрел на Веру, словно желая сказать: "Смотрите, какая прелестная девушка, а я сперва не обратил внимания!" Он будет жить, и она тоже, может, поженятся и детей народят, а он, Матей Матов, не сегодня, так завтра умрет!

Он с омерзением думал о смерти, и чем большее омерзение испытывал при мысли о ней, тем сильнее желал, чтобы смерть пришла скорее, как можно скорее!

Вспомнилось ему, как еще ребенком, кружился он в пасхальные дни на карусели верхом на деревянной лошадке. Люди, дома, палатки — все мчалось вместе с ним. Так сейчас проносились в душе его воспоминания, все его прошлое, проносились с огромной скоростью, молниеносно, и он не мог остановить ни одного из них, порадоваться ему. Они терялись и растворялись одно в другом, как картины, на которые смотришь из окна поезда и которых никогда больше не увидишь. Какое это болезненное, мучительное чувство! Печаль, бескрайняя печаль застилала душу, как туман застилает осенью поля. Губы пересохли от жажды, он хотел попросить воды и не мог. Попытался выразить это глазами, но его не поняли…

— Скажи, чего ты хочешь, не понимаю! — прокричала жена.

"Где ей понять! — подумал Матей Матов. — Раньше не понимала, а теперь и подавно! Да ведь, идиотка этакая, стал бы я молчать, если б мог сказать?"

Наконец Вера принесла воды, приподняла ему голову и напоила. Он взглянул на нее с безграничной благодарностью; вода как бы придала ему новые силы, вдохнула в него жизнь.

Глава деятая Есть ли бог?

1

Доктор ошибся. Матей Матов прожил еще не два, а целых пять часов.

Было два часа пополудни, когда он очнулся от забытья.

Первым, кого он увидел, был приходский поп Николай; уже надев епитрахиль и раскрыв требник, он подыскивал подходящие к случаю молитвы.

В первую минуту Матей Матов не мог сообразить, что нужно этому попу здесь, у него, ведь сегодня не водосвятие, да и крестить вроде некого; но, может быть, это призрак, быть может, ему лишь показалось?

Он отчетливо различил жену и дочерей, узнал их. Нет, это не были призраки. Все в комнате стояло на своих местах. Очевидно, это жизнь, которую он считал уже утерянной. Эта мысль вызвала новую тревогу.

Значит, он жив, значит, смерть, возможно, прошла мимо него! Открытие поразило его, разозлило, но одновременно и обрадовало. Кто знает! Бывают иногда такие невероятные случаи! Надежда вновь постучалась в сердце, и оно с готовностью откликнулось.

Но это была робкая надежда, осторожная, неуверенная, ибо она была несбыточной. Он постарался упрятать ее поглубже в душу как ненужный самообман. Да ведь ничего, в сущности, не изменилось! Он не чувствовал никакой боли, не ощущал жара, беспокоили только застывшие ноги и слабое биение сердца. Но это беспокойство — результат теоретических рассуждений, ибо, только зная теорию, можно судить о действительной опасности. А он, слава богу, не пастух какой-нибудь, знает, что остывание, подымаясь все выше, может поразить сердце, и тогда — конец.

Все это так, однако бывали и случаи выздоровления. Он не мог видеть, как неузнаваемо изменила его болезнь. Он мог лишь думать — и думать яснее, чем когда бы то ни было раньше, — так чего ж ему было бояться?

Одно только было ему неясно. Еще вчера он двигался, вставал, разговаривал, сердился, а сейчас уже не в состоянии ни двигаться, ни говорить. Он лежал, словно камень или бревно, без всяких проявлений жизни, кроме способности видеть и думать.

Матей Матов старался сопоставить все эти обстоятельства, найти ключ к разгадке тайны, запечатанной в мертвой точке потолка, от которой не отрывался его взгляд.

Но когда, переведя взор, он увидел священника, это не удивило его, — только надежда, возникшая было где-то в глубине души, незаметно для него самого вдруг исчезла, потонула, как камень, брошенный в воду.

Он не истолковал присутствие священника как признак опасности, нет, усталая мысль не захотела на этом останавливаться, — но присутствие попа напомнило ему о погребальном шествии, этот образ бородатого священнослужителя противоречил его желанию жить. Он видел попов лишь на похоронах и единственный раз столкнулся с ними ближе — когда его венчали. Уже тогда он испытал неприязненное чувство к ним, как к насильникам над человеческой душой. Он избегал встреч с представителями этого сословия, вернее — обстоятельства и служба спасали его от них.

Сам он проповедовал другим строжайшую мораль: учил солдат верить в бога, почитать даря и церковь, но сейчас от всего этого не осталось и следа. Таково было требование устава, и он исполнял его. Может быть, какой-то осадок от этих рацей и сохранился еще в душе, как бы прирос к ней, но сидел он неглубоко и не смущал его. Что же нужно этому попу, зачем он пришел?

Он наблюдал, как шевелились губы священника, улавливал отдельные слова и недоумевал все больше.

2

Впрочем, и поп делал свое дело как-то механически, словно бы и ему оно надоело. Матей Матов напряг слух, желая услышать, что он говорит, но, убедившись в бесполезности этого, начал следить за движениями священника, изучать их. Церемония действовала в основном на домашних, они видели в ней подготовку к главному, что должно было наступить. Слова молитвы были мягки, как воск, возвышенны, как ладан, а голос священника, слащавый и протяжный, походил на кошачье мяуканье.

— Приемли мя днесь, сыне божий, на тайную свою вечерю, ибо не выдам тя врагам твоим, яко Иуда своим поцелуем, но, яко разбойник, молю…

И священник закончил нараспев:

— Помяни мя, господи, во царствии твоем.

Это относилось, увы, к Матею Матову, но он ничего не слышал. Беспорочным взглядом следил он за движениями священника, как ребенок следит за игрой огня. И когда поп, нагнувшись над ним, начертал елеем крест на его лбу, Матей Матов удивился: ему стало неприятно, показалось, что с ним разыгрывают какую-то скверную шутку. Лоб похолодел, словно по нему проползла змея. Что за люди! Делать им нечего, занимаются глупостями. И попу еще заплатят за это. Попы все жалуются, что денег не хватает, а ведь у каждого из них собственный дом, сукины дети!

— Владыко, господи Иисусе Христе, — тянул плаксивый голос, — ты один, всеблагий и человеколюбивый, властен прощать грехи, презри все вольные и невольные прегрешения раба твоего…

Жена перекрестилась (священник подал ей знак), перекрестились и дочери. Души их охватил трепет, — впрочем, и они редко слышали церковную молитву.

Что касается больного, то им снова овладело равнодушие. Этот православный христианин имел с церковью столько же общего, сколько с ветеринарной лечебницей или психиатрической больницей. Он участвовал в сражениях, видел убитых, но жалость его не шла дальше обычных слов: "Эх, горемыка!" — после чего он продолжал свой путь.

Дед Матея Матова был попом, и он наслушался о нем таких забавных и невероятных анекдотов, что привык считать это сословие дьявольским и богопротивным. Вот и этот, думал он: чем только дом не полнится — все дары благочестивых христиан. Говорят, что одних только носовых платков у него более тысячи. Брюхо, словно бочка, шея — столб, а сунься поди, попроси на доброе дело — перепугается, будто змею ему хотят запустить за пазуху.

Матей Матов попытался дать им понять, что ему претит эта комедия, что если суждено ему выздороветь, то он выздоровеет и без молитв. Особенно без их молитв!

— Знаю, господи, что недостоин того, чтобы ты снизошел под кров мой, в дом души моей, ибо она пуста и низменна, и нет во мне достойного места для тебя.

Голос священника не умещался в маленькой комнате, вырывался через открытую дверь и затихал в глубине коридора и выше, по направлению к кухне.

Матей Матов делал отчаянные усилия, чтобы выразить свое негодование, но, увы, одними только глазами, которые неестественно расширялись и внушали скорее страх, чем уважение. Никто не обращал на него внимания, словно он был не человеком, а вещью; таинство нужно было исполнить, как того требовал обычай. О, эти "таинства" и обычаи, которые он так ненавидел всю жизнь! Годами дети его оставались некрещеными из-за отвращения к этим безбожным "таинствам".

— Да помилует тя Иисус Христос в Судный день и да благословит во все дни живота твоего.

Священник изрекал эти слова специально для Матея Матова и дивился его равнодушию. Он даже усомнился в его болезни, но машинально продолжал:

— Ибо подобает ему всяческая слава, честь и поклонение, вместе с небесным безначальным отцом и пресвятым, благим и животворящим духом его, ныне, присно и во веки веков, аминь. Аминь, — сказал священник громче, обращаясь к Матею Матову с тем, очевидно, чтобы тот повторил это слово.

— Он ничего не слышит, — прошептала жена.

— А! — удивился священник, поняв, что читал молитву глухому, который не разобрал ни одного слова.

Но затем продолжал как ни в чем не бывало:

— Господи боже наш, ты, который простил грехи Петру и блуднице, вняв слезам их, и оправдал мытаря, раскаявшегося в прегрешениях своих, приемли исповедь раба твоего…

Он замялся на минуту.

Жена шепотом подсказала:

— Матея.

— Раба твоего Матея.

Он вновь попытался помазать лоб больного елеем. Но в это мгновение произошло нечто столь неожиданное, что все отпрянули назад, а маленькая Бонка убежала в другую комнату.

Молнией поразила Матея Матова мысль, что молятся не о жизни, а о смерти его, причащают безнадежно больного, умирающего Матея Матова. Прощай, Матей Матов, да будет земля тебе пухом. Все сомнения, остававшиеся у него до этого момента, рассеялись. Он не слышал ни одного слова из молитвы священника, но догадался, что речь идет о нем, о его жизни и совести, о его грехах. У него, однако, не было никаких грехов. Если у кого и были грехи, так это у его жены, а не у него. Пусть она и отвечает за них! Он только исполнял долг свой, и ничего более. Выполнял устав и приказания начальства. Эх, почему же нет у него сил вскочить, чтоб и попа вышвырнуть, и жене всыпать как следует? Такие молитвы показал бы он им, что на всю жизнь запомнили бы. Откуда они знают, что он умрет? Убеждены ли они в этом? Можно ли верить какому-то пустомеле врачу, который больше разбирается в искусстве донжуана, чем в своем ремесле? Ясно, что это месть жены, издевательство над его болезнью, последнее унижение от этой ведьмы, которая любой ценой хочет избавиться от него. Нет, бог свидетель, этому не быть!

В первый раз он упомянул имя божие.

"Бог! — невольно подумал он. — Есть ли бог? Ерунда!"

Но это слово, как тень скользнувшее в его сознании, вернулось снова. Он удивился, что до сих пор ни разу не задумывался над ним. Что выражает оно? Не является ли оно лишь пустым звуком, названием самого ничто?

Но чем глубже это слово проникало в его душу, тем сильнее чувствовал Матей Матов, что сдает. Оно принимало исполинские размеры, в нем соединялись миллионы громов, его озаряли чудовищные молнии, в блеске которых разверзалась земля с ее океанами, горами и полями. Оно будило воспоминания о бабушкиных сказках, о домовых и вампирах, о кладбищах и страшных поверьях… Но оно обладало и другой, более могучей силой, которая, словно мельничными жерновами, сжимала душу, требовала ответа за что-то безвозвратно упущенное, может быть за самое жизнь, прошедшую так глупо и нелепо, просыпавшуюся, как песок меж пальцев. Матей Матов отступал перед этим словом, таял, превращался в прах. Ужас, невообразимый ужас овладел нм, проник во все его существо, объял его властно и неотвратимо.

Вот священник протягивает руку с елеем, вот холодная влага обжигает ему лоб. Вдруг дыхание его стало учащенным, тяжелым, глаза неимоверно расширились, словно готовые выскочить из орбит, и, собрав последние силы, он издал странный, нечеловеческий звук, нечто среднее между лошадиным ржанием и криком павлина; в тот миг, в порыве панического страха, он схватил сухими, окостеневшими пальцами одеяло и накрылся с головой.

И замер.

Наступило мгновенное замешательство. Женщины взвизгнули и, ошеломленные, шарахнулись назад, священник наскоро закончил:

— Ибо один ты, бог милостивый и щедрый, имеешь власть прощать грехи, и тебя прославляем, отца и сына, и святого духа, ныне, и присно, и во веки веков.

Однообразное мяуканье прекратилось; закрыв молитвенник, поп снял епитрахиль и быстро вышел в соседнюю комнату.

3

Дом наполнился людьми. Все родственники — близкие и дальние — пришли проведать бедную вдову. Причмокивали языком, удивлялись, жалели несчастную Йовку: каково-то ей будет жить на эту маленькую пенсию!

Что за штука — жизнь! Только вчера его встречали, поздравляли, живого и здорового, а сейчас вот он лежит, неподвижный, в гробу.

Сестры собрали деньги на похороны. Из Габрова тоже пришла помощь. Бедная Йовка! — к ней были обращены все взоры.

Она слонялась, словно тень, или, как выражался покойный при жизни, словно "безголовая муха", входила в комнату, где стоял гроб, будто для того, чтобы убедиться, что он в самом деле умер, и с плачем возвращалась в объятия сестер.

Он лежал в смиренной позе, со скрещенными на груди руками, и, глядя на эти высохшие пальцы, на это лицо, обтянутое желтой кожей, с заострившимся носом, она никак не могла представить себе гордого, вспыльчивого и высокомерного Матея Матова, полковника, перед которым дрожали и солдаты, и офицеры, человека, с которым она всю жизнь вела борьбу по самым мелким поводам. Странно, что он молчит, — так привыкла она слышать его голос, его попреки, ругань. Он лежал и молчал, словно бы все было в порядке, — и брюки выглажены, и носки постираны… Йовка то и дело входила в комнату покойного и возвращалась назад; заплаканное лицо ее выражало отчаяние, — можно было подумать, что она любила его всю жизнь, что в семье царили мир и любовь.

Пришел священник, тот же, что и причащал его, и прочел заупокойную молитву. Шагая вокруг покойника и размахивая кадилом, он бормотал нараспев какие-то непонятные слова, которых никто не слушал, и тем более сам Матей Матов. Вопрос — есть ли бог — был теперь уже излишним и бессмысленным. Есть он или нет, от этого ему не будет ни тепло, ни холодно. Достоверно было одно: его самого уже нет, и это непоправимо.

Тетя Дора взяла все заботы на себя. Она старалась придать грусть своей улыбке, но это ей не удавалось. Все-таки Йовке без него будет хуже. Как-никак он получал пенсию, жалованье как преподаватель гимнастики, писал разные там полезные книжки, — в доме были деньги, хватало на квартиру, на пропитание и даже на одежду. А теперь? Бедная Йовка не умела ни шить, ни писать, ничего не умела делать. Старшая дочь студентка — вот и ей придется бросить ученье, поступить на службу; вообще будущее представлялось мрачным.

Может быть, сестры потому так и жалели Йовку, что понимали, как она беспомощна. Сама она еще не сознавала большого перелома, наступившего в ее жизни. Чувствовала только, что здесь остается жизнь с ее добром и злом, с раздорами и грубостями, а она переходит туда, на другой берег, где необычайно тихо, безлюдно и холодно.

Одни из дальних родственников — тетки и сваты, с которыми она виделась раз в год по обещанию, — готовили на кухне кутью. Другие хлопотали около покойника, словно их обязанностью было являться именно в такие моменты.

Брат Коста, уехавший в предвыборное турне, прислал телеграмму, что потрясен (из-за Йовки), но не сможет присутствовать на похоронах. Это было ударом для сестер, потому что именно он придавал нужный эффект всем их начинаниям. Его участие в чем бы то ни было при каждом удобном случае отмечали газеты.

Лазар Маждраганов, отец, прибыл на автомобиле в ее дом впервые за многие годы. Вошел к покойнику, сказал примирительно: "Все там будем", — и проследовал в другую комнату. Усевшись, принялся расспрашивать о случившемся. Как же так? Ведь до вчерашнего дня был здоров, подвижен, как ртуть, носился, словно самолет?

4

Около покойника остались две сватьи. Дремали и дежурили по очереди. Никто из его знакомых не пришел, да и едва ли их уведомили об этом событии. Сам Матей Матов лежал в гробу, потонув в цветах, чужой и безучастный ко всему. Цветы были какие-то серые, увядшие, годные разве лишь на то, чтобы их выбросили.

Обе дочери сидели наверху, в кухне. Старшая, улегшись на тахту, напряженно думала. Младшая всхлипывала, сидя за столом.

Жена долго стояла у гроба мужа. Остановив на мгновение взгляд на его восковом, испитом лице, она тут же быстро отводила его в сторону. Мысли ее были заняты тревогами этого дня, волнениями сестер, неизвестным будущим. Затем она задумалась о прошлом. Перешла в другую комнату и стала рыться в ящике стола. Что она искала?

Свадебный портрет. Хотела убедиться, действительно ли она так изменилась. О нем даже и не подумала. Портрет хранился вместе с пачкой писем, его писем с фронта. Увы! Повеяло разочарованием. Снимок выцвел, но все же — эта простенькая юбочка, короткий жакетик и немыслимая шляпа с цветами, черешнями, а на них сорока с распростертыми крыльями! Лицо маленькое, бледное, — настоящая изголодавшаяся сельская учительница! А он! Она снова впилась взглядом в красивую голову, огневые глаза и стройный стан поручика. Эх! Быть бы ей умней, не обольщаться одной только внешностью!

Принялась перебирать письма. В прежние времена Йовку раздражала их приторная слащавость, это чувство заставило ее и сейчас бросить письма обратно в ящик. Они рассыпались, и она взяла наугад одно из них.

Полковой командир, писал Матей, не любит его, потому что он, Матей Матов, не может терпеть неправду. Поэтому он всегда посылает его на опасные участки фронта. "Предчувствую, милая Йовка, — писал он, — что меня убьют. Но пусть тебе единственным утешением будет хоть то, что я погиб за царя и отечество. "Сладко умереть за родину", — говорит латинская поговорка". Йовка вновь почувствовала гадливость. Далее он утешал ее, что она молода, что если она не была с ним счастлива, она найдет себе другого, лучшего, пусть не отчаивается.

В другом письме Матей Матов сообщал подробности боя у Демиркая и своего ранения; но рана не опасна, так что он даже не пойдет в госпиталь. "Я представлен к ордену за храбрость. Меня это не очень радует, потому что и разные проходимцы тоже представлены. И все же думаю, что он будет мне к лицу, да и ты, верю, будешь гордиться своим храбрецом".

Она увлеклась. Забавно — она ли не знала его, но сейчас он рисовался ей в новом свете, как чужой, незнакомый. И уже не был так противен. Он часто говорил, что нужно прощать близким мелкие слабости, хотя сам и не придерживался этого правила.

Йовка углубилась в чтение писем. Между прочим, он писал, что война идет к концу и ей нужно приготовиться встретить его с цветами, потому что он исполнил свой долг (когда другие отсиживались на теплых местах), был ранен и спас полковое знамя. Его произвели в майоры, но он видел себя уже подполковником, полковником, генералом! "Как мы заживем, милая Йовка, ты себе даже не представляешь. Правда, я бывал груб с тобой, но быть простым поручиком — одно, а генералом — совсем другое. Почет, уважение, деньги. Будешь жить, как царица, одеваться в самые дорогие платья. Пусть тогда приходят твой отец и брат Коста — и их облагодетельствую, если хочешь знать". Затем он сообщал, что разругался почти со всеми офицерами, что они дразнят его "диким петухом"… "Подам жалобу в верховную ставку, чтобы приняли меры против несправедливости в назначениях, чинопроизводстве, награждениях…" Ни слова не было о глухом недовольстве солдат, о том, что они разуты, раздеты, что в письмах своих ропщут на войну, на бесчинства, творимые в тылу… Это, очевидно, до него не доходило, да и жена об этом не подумала, — сначала она читала письма с улыбкой и любопытством, потом с интересом: перед ней вставало прошлое, и оно не казалось ей таким уж беспросветным… Она задремала над письмами.

Когда Йовка очнулась, в окна заглядывал предрассветный сумрак утра.

5

Матея Матова похоронили торжественно, с военными почестями, как победителя у Демиркая и полковника, — этот чин он получил при увольнении из армии. Газеты поместили его портреты с описанием жизни, протекшей в честном и бескорыстном служении царю и отечеству. Не забыли подчеркнуть, что он — зять старого, заслуженного государственного и общественного деятеля Лазара Маждраганова…

Впереди процессии несли ордена покойного, далее следовали венки, катафалк, все провожавшие, военный оркестр и воинская часть.

Да, только сейчас вспомнили о его заслугах, когда он уже лежал в гробу, не способный колоть глаза кому бы то ни было, безвредный для любителей темных сделок… Как бы он возликовал теперь, увидев это всеобщее признание!

Жена и обе дочери, окруженные близкими и родственниками, шли за катафалком с воспаленными глазами, в траурной одежде. Их удивляла и радовала созданная вокруг покойного атмосфера торжественности, которая неожиданно возвышала его в их глазах. Звуки погребального марша усиливали их плач.

Дочери, впрочем, были более сдержанны, — необычная пышная церемония возбуждала их любопытство.

Мать была погружена в скорбь, сломлена всем происшедшим, поражена неожиданным ударом. В голове ее вертелись отдельные фразы из произнесенных в церкви речей, в которых Матей Матов был вознесен на недосягаемую высоту, так что она могла теперь смотреть на него только снизу вверх. Это вызывало двойственное чувство: с одной стороны, какое-то облегчение, словно бы она выздоровела после длительной и тяжелой болезни, и с другой — тоску по человеку, который все же был для нее самым близким из всех…

На кладбище, после обычных в таких случаях молитв и речей, когда пропели уже "Вечную память" и гроб был установлен на куче вырытой земли у зияющей ямы, она повалилась на этот гроб и завыла каким-то хриплым, звериным воем:

— Мате-ей, Матей! На кого ты меня покидаешь, Матей!

Ее подняли и отвели в сторону.

Несколько ружейных залпов в серое мартовское небо возвестили о том, что гроб опускают в могилу. Ветер, безучастный и резкий, пригибал высокую сухую траву в городе мертвых.


1929

Перевод К.Бучинской и К.Найдова-Железова

Холера Солдатский дневник

На Калиманском поле

1

Брегалница — река не мелкая, но в этот июльский зной она нам едва по колено. Босые, засучив штаны, бредем мы по лениво текущей воде безмолвно, как скотина, гонимая на водопой… Впрочем, мы особенно и не торопимся; гремящая впереди артиллерийская канонада подсекает нам ноги, словно косой.

На середине реки встречаюсь взглядом с унтером Илией; раздавая патроны перед отправлением на передовую, он сказал мне:

— Ты, студентик, у нас хиленький, хватит с тебя и полусотни.

Сейчас в его взгляде тревожный вопрос: "Слышишь?"

Колонна, перейдя вброд реку, собралась на том берегу. Присели обуться; редко кто обронит словечко — к чему говорить? При мысли, что через час-другой мы попадем на передовую, отнимается язык и начинается дрожь в руках. Вот, например, бай[14] Марин: силится продеть ремень в пряжку и никак не может. Пробует так и этак, но ремень не лезет, а нагнуться нельзя — мешает тяжелый ранец. Раздается команда, а ремень так и остается висеть:

— Становись!

Солдаты, толкаясь, суетясь, выстраиваются неровными рядами лицом к реке. За рекой, по склонам невысоких холмов, извивается новая линия окопов, — в случае необходимости отступим туда. Мы рыли их со смутным чувством, что роем себе могилу.

— Кру-гом! Шагом марш!

Сверху, с раскаленного неба, льются потоки зноя; наши лица заливает потом, не хватает воздуха. Держать равнение невозможно, ряды расстраиваются. Эхо боя доносится все явственнее, и одновременно слабеет наша решимость двигаться вперед. Все же стадное чувство побеждает, — колонна, как огромная гусеница, ползет вперед. Некоторые из солдат чуть не валятся с ног от усталости и голода. Вот она, передовая, на раскинувшихся перед нами холмах, вот и белые облачка в синем небе: они распускаются цветком при каждом разрыве шрапнели.

Среди нас много новобранцев и тыловиков, наспех собранных, чтобы пополнить поредевшие ряды. Новички особенно смешны. Они стараются подбодрить себя, повторяя, что все равно — двум смертям не бывать, а одной не миновать. Однако умереть, хотя бы и один раз, не такой уж пустяк. И чем ближе оно, то страшное, что ждет нас, тем яснее становится, что лучше смерть, чем мучительное ожидание. Пока ты не попал в бой, еще можно верить и даже рассуждать. Но как только перешагнешь этот огненный обруч, сразу оказываешься во власти какой-то чудовищной бессмыслицы. Зачем все это? К чему? Мысленно проклинаешь человеческую глупость…

— Сто-ой!

Справа от дороги равнина пересечена неширокой ложбиной; нас гонят туда, словно стадо на выгон. Мы, бывалые солдаты, понимаем, что это значит: с наступлением сумерек нас бросят на линию огня. А почему бы и нет?

Располагаемся лагерем.

— Всем приготовиться, как следует помыться, почиститься! — приказывает старший.

О том, чтоб наесться вдоволь, и речи нет. Да и чем кормить? Вот уже целую неделю едим одну вареную кукурузу, — ноги дрожат от слабости, лица стали землисто-серыми.

Взводные собирают своих людей, чтобы дать им соответствующие наставления, прежде чем они вступят в бой, особенно тем, кто прибыл из тыла. Пусть берут пример со старых солдат — это будет для них самой лучшей школой.

— Мы уже ни на что не годимся, господин поручик, — говорит бай Стоян, высокий человек с русыми, обвислыми усами. — Нам и на холм не взобраться, где уж там атаковать укрепленные позиции.

— Голодный медведь в пляс не пойдет, — добавляет, поясняя, бай Марин.

— Все знаю, — ответил поручик, — надеюсь, вечером доставят хлеб.

Бай Марин и его приятель — ветераны в полку, они участвовали в сражениях под Люле-Бургасом и Чаталджой[15], и взводный особенно благоволит к ним, ценит, как реликвии. Да строгость тут была бы и неуместной: дело ясное — голодаем, как собаки.

— Перестрелять бы их всех, этих тыловых гнид! — говорит взводный унтеру Илие, причем так, чтобы слышали и солдаты.

— Уж до того мы запаршивели, что не только холера, нас и чума хватить может, — заканчивает бай Марин робким и сдержанным тоном.

Слово "холера" просвистело в ушах, как пуля. В стороне от лагеря стоит палатка для холерных, — их уносят туда, и никто к ним уже не заглядывает. Среди солдат ходят самые фантастические слухи об этой болезни. Упоминание о ней нагоняет страх, и каждый из нас содрогается, втайне надеясь, что беда минует его.

Разумеется, вечером хлеба не привезли. Солдаты с жадностью набрасываются на вареную кукурузу — все же это лучше, чем пустота в желудке. Жуем жесткие зерна, челюсти сводит, в кишках урчит — и все это под канонаду боя, доносящуюся оттуда, из-за холма, километра за три от нас, самое большее. Что там происходит? Орудийный, ружейный и пулеметный огонь сливается в дьявольский грохот, от которого дрожит земля.

Но даже новички — тыловики и новобранцы — уже свыклись с этими непрерывными громоподобными раскатами и больше не похожи на пьяных, загипнотизированных мыслью о смерти людей.

— Эй, ребята, — бросает в их сторону бай Марин, — мясорубка работает не на шутку.

Все озабочены. Каждый готовится, как может: один рвет старую сорочку на портянки, другой чистит винтовку, третий не знает, чем заполнить время. Нескончаемый летний день уходит. Солнце бросает длинные тени, небо постепенно темнеет. Чем больше проходит времени, тем сильнее растет тревога в груди.

Спустилась ночь, а мы все еще не двинулись из оврага. Теплая земля манит прилечь. Солдаты сидят в полном боевом снаряжении и дремлют; кое-кто спит, растянувшись на земле.

Мы готовы — ждем только приказа.

Мимо нас быстро и тревожно снуют различные начальствующие особы, но их беспокойство не заражает нас. Грохочет над нашими головами артиллерийский барабан, и мы знаем, что скоро запляшем под его музыку.

— Встать! Стройся!

Выстраиваемся. Нас пересчитывают и проверяют поименно; многих уже нет. За каждого отсутствующего отвечает его товарищ:

— Холерный, господин унтер.

— Холерный? С каких это пор? — удивляется тот.

— Сегодня свалился, как только сюда прибыли.

— А, тот самый? Этак к утру никого не останется…

Списки тщательно проверены, люди готовы в путь.

Трогаемся.

Перед нами, как спина допотопного чудища, темнеет холм. Над ним — совсем низко — блестят звезды; поднимаемся по склону, и нам кажется, что мы вот-вот окажемся среди звезд, перешагнем с земли на небо и — избавимся от мук. А главное, не вступим в бой; но нет — великая бессмыслица, чудовищная глупость надвигается на нас.

Вот и первый ход: окоп, начало целого лабиринта окопов. Здесь нет надписи: "Lasciate ogni speranza"[16], — но она подразумевается…

Идем гуськом друг за другом — это вторая линия окопов, еще пустая; над нами с мерными интервалами резко и противно свистят снаряды и рвутся где-то в скалах, справа от нас.

Встречаем солдат с передовой. Они принимают нас молчаливо, некоторые с грубыми шутками, но и с облегчением. В потемках они лишь речью напоминают людей: в остальном они похожи на призраков — призраков из только что разрытых могил.

— Ну, держитесь, ребята, — возглашает чей-то начальственный голос. — Сербы — вот они, в двадцати шагах.

Встречные быстро исчезают там, откуда пришли мы; а мы приникаем к брустверу и продолжаем перестрелку.

В темноте не могу разобрать, кто слева и кто справа, — прижимаюсь к стенке окопа и вслушиваюсь.

Впереди все тонет в кромешной тьме, — не поймешь, что там — равнина или горы… Конечно, те тоже не сумасшедшие, чтобы зажигать огонь. И только вдалеке мерцают слабые огоньки, — может быть, это села или тыловые склады.

Неприятельская артиллерия все время бьет куда-то позади нас. Возможно, хочет отрезать наши резервы, чтобы затем вернее атаковать нас. Иначе зачем снарядам проноситься над нами, какого черта нужно им там, в камнях? У неприятеля что-то на уме.

— Черт возьми, нечистое задумали эти сербы, — слышу я голос справа.

Этот, очевидно, думает о том же.

— Почему?

— Пожалуй, этой ночью атаковать будут.

Пускай атакуют, если им делать нечего.

Зачем я отпустил это дурацкое замечание? Быть может, со зла на тех, кто залег впереди, против нас, на себя самого, на всех.

— Кто это? — слышу за спиной знакомый голос. — А, студентик, это ты? — Унтер Илия Топалов переходит от одного к другому, проверяет своих людей.

— Я, господин унтер.

— Бог знает почему, но все о тебе беспокоюсь эти дни.

— Зачем же беспокоиться, господин унтер? Как все, так и я.

Он проходит дальше.

Справа от меня высокий солдат с обвислыми русыми усами, приятель бай Марина.

— Лучше скажи, когда хлеб привезут, — бормочет он.

— Бай Стоян, это ты? — окликаю я.

— Я-то я, но зачем я здесь?

— Как зачем?

— Винтовку держать силы нету. А ведь когда-то троих сразу повалить мог!

Позиция имеет несколько пулеметных гнезд, по фронту — проволочное заграждение. Мы, первыми вступившие в окопы, заняли места дежурных стрелков, остальные солдаты спят, свернувшись калачиком на дне окопа или же в тесных укрытиях, вырытых в земле.

Мало-помалу глаза привыкают к темноте. Ночной мрак становится прозрачным, звездное небо опускается ниже. Бледный свет звезд озаряет окопы своим далеким сиянием и наполняет спокойствием, напоминающим спокойствие смерти. Мы стоим с винтовками в руках и спим; те, что лежат внизу, на дне окопа, тоже спят; и вместе с тем мы бодрствуем, потому что каждую секунду либо раздается лай пулемета, либо проносится снаряд, который словно слепая птица, через мгновение ударяется о скалы с резким и зловещим вскриком:

— Т-р-ах-тах-тах!

Впереди, за проволочными заграждениями, движется что-то, будто несмело приближается плотная человеческая масса. Галлюцинация, видимо, была общей, потому что все винтовки вдруг изрыгают огонь, — и я вместе с другими палю без остановки. В такие минуты страх спасительней, чем храбрость. К тому же ночью можно стрелять без особой на то команды, да и в патронах нет недостатка, хотя каждая пуля стоит столько же, сколько триста пшеничных колосьев.

Мысль, что неприятель может начать наступление, держит нас в состоянии тревоги. Две его попытки атаковать были отбиты еще до нашего прихода; почему бы ему не предпринять и третьей?

Однако кто он? Как он выглядит? Неужели такие же люди, как и мы, — что невероятно, — или же некие марсиане, существа на тонких ногах, с огромными головами, пришедшие опустошить землю?

Кто-то легонько толкает меня в плечо:

— Эх, закурить бы!

Отчетливо различаю лицо бай Стояна Пыкова с русыми, обвислыми усами. Он испуганно смотрит на меня своими кроткими глазами:

— Постой, парень, ты что делаешь?

— Я, что ли? — спрашиваю.

— Будет тебе палить, без патронов останешься.

Испуганно ощупываю себя: да, в запасе всего одна пачка.

Призраки впереди исчезают.

Исчезает и страх. Тогда я оборачиваюсь к бай Стояну.

— Закурить, говоришь? Цигарку тебе? А снаряда не хочешь? — Но тут же меняю топ: — Ты, бай Стоян, откуда? Самое времечко познакомиться!

Он из Цалапицы. У него два женатых сына, оба в солдатах, и замужняя дочь; старуха — упокой, господи, ее душу — умерла этой зимой, а он даже не мог приехать на похороны. Ему бы, собственно, быть в обозе, но еще при мобилизации его записали на два года моложе и послали на передовую. Пришлось горя хлебнуть… Особенно его донимает голод, ставший в последнее время постоянным.

Пока мы беседуем, все вокруг странно белеет, словно на предметы, на людей, на землю оседает белесая пыль. Я долго в недоумении озираюсь, прежде чем догадываюсь, что это рассвет.

Печален вид окопа в этот ранний час. Оборванные, желтые люди лежат, неестественно скорчившись, на дне его и храпят, полураскрыв рты. Теплая ночь убаюкивает их, несмотря на бесчисленные опасности.

Вот уже и бай Стоян задремал. Сменилось боевое охранение. Я тоже обмякаю и мешком валюсь на землю, полумертвый, с угасающим сознанием. Усталость не дает уснуть, держит меня в состоянии полузабытья.

"Кто? Бай Стоян? — будто беседую с кем-то. — Нет, ищите его в обозе… Патронов мне хватит. Их у меня целая куча… Пускай противник атакует, если ему делать нечего… Говорят, наша артиллерия…"

Кто-то наступает на меня тяжелыми сапогами. В чем дело? Что я, вещь какая-нибудь, камень? Куда бегут эти люди? Где начальство?

Уже совсем рассвело.

Первая моя мысль: противник атакует. Земля над окопом словно кипит: вовсю молотит неприятельская артиллерия.

Вскакиваю, но, не сделав и двух шагов, в ужасе останавливаюсь. Громадная масса земли обрушивается на меня, затем оглушает страшный грохот:

— Т-р-рах-тах-тах!

2

Дым над позициями медленно рассеивается. Противник отброшен, отогнан штыками от наших окопов. Его артиллерия лишь изредка огрызается и, наконец, совсем замолкает. На позициях наступает тишина.

Но это особая, тревожная тишина. Есть убитые — трупы нужно убрать, есть и раненые — их надо отправить в тыл. Солдаты делятся впечатлениями от боя, глаза их воспалены, руки еще трясутся от возбуждения.

Раненых провожают с тайной завистью. Мертвым — и то готовы позавидовать. Хуже всего тем, кто остается.

Бай Стоян, благодушно похлопывая меня по плечу, говорит:

— Если бы я тебя не отдернул, засыпало бы землей.

И правда, я обязан ему жизнью; впрочем, это весьма относительно — каждый может сказать, что обязан жизнью другому, а вернее, случаю. Кто знает, быть может, отдернув меня, он сам избежал какой-нибудь шальной пули.

Все же меня свалило с ног, и я долго лежал без сознания, а когда пришел в себя, атака была отбита. Илия подошел проведать меня:

— Я видел, как ты падал, — сказал он. — Ну, думаю, готов наш студентик…

Я чуть ли не единственный представитель "интеллигенции" в нашей роте. Здесь все больше крестьяне, и они смотрят на меня участливо и с удивлением.

— Что же ты, студентик, не устроился где поспокойней?

— А зачем мне устраиваться? Если все начнут устраиваться, что тогда будет?

— Так-то оно так, а все же каждому эта проклятущая жизнь дорога…

Впрочем, есть у нас и еще "интеллигент": студент Лазар Ливадийский, веселый парень, который позволял себе вступать в пререкания с фельдфебелем Запряном, за что все солдаты любят Лазара.

На проволочном заграждении прямо перед нами висит труп серба. Нужно будет убрать его, а то при такой жаре сегодня же начнет смердеть.

Солнце уже высоко, голые скалистые холмы накалились, становится душно. Ни единого деревца. Скалы и песок, песок и скалы.

Потянулась монотонная жизнь передовой.

Между прочим — сенсация: прибыл хлеб! И мы тотчас почувствовали, как изголодались.

Бай Стоян и бай Марин сидят на корточках и молчат. Весть о хлебе лишила их сил. Все вокруг радуются, словно у них ребенок родился. Хлеб! Это похоже на сказку. Людей даже наяву стали мучить галлюцинации: жаркое из барашка, богатые яства.

Каждый получил свой паек — полбуханки ржаного пополам с кукурузой хлеба, черствого крошащегося, заплесневелого по краям. Но что в сравнении с ним пасхальный кулич или кекс английских лордов!

Бай Марин глазам своим поверить не может — держит перед собой хлеб, разглядывает то с одной, то с другой стороны, наконец подносит к губам и целует… Перекрестившись, принимается есть, боясь уронить на землю хотя бы крошку. После стольких дней голода черствый хлеб кажется нам невиданной роскошью.

— Э-э-эх! — вздыхает молодой солдат. — Довелось нам и это чудо увидеть.

— Какое?

— Да хлеб.

— У тебя наверняка и сардины в ранце имеются.

— Нет, черная икра.

— А с меня и бараньей ножки хватит.

— Эх, ребята, а ведь есть люди, которые сейчас сидят и кушают на обед майонез, пьют шампанское!

Это сказал Лазар Ливадийский; время обеда, правда, уже прошло, но ведь аристократы обедают позже, чем простые смертные.

Мало кто знает, что такое майонез, но о шампанском каждый слыхал, и мираж изысканных кушаний встает перед солдатами.

Только оба героя Чаталджи — бай Марин и бай Стоян — остаются невозмутимыми; отрезая ножиком кусочки хлеба, они благоговейно подносят их ко рту.

Время течет медленно, ползет, как черепаха, оторванное от жизни, от земли, обессмысленное и опозоренное.

На соседнем участке и дальше, на голых утесах Голака, время от времени закипает частая и горячая перестрелка.


Мы вскакиваем, чтобы дать дорогу ротному командиру. Он редко появляется среди нас, благодаря чему его окружает ореол таинственности. В немалой степени способствует тому и фельдфебель За прян, который никогда не упустит случая заявить нам на привале:

— Командир роты недоволен вами. Говорю это, чтобы вы знали. Ведь за все достается мне. Порядка нет, дисциплины никакой! Распустились, как не знаю кто! Кто вы есть — болгарские солдаты или сброд какой-нибудь?

Вправду ли ротный был недоволен нами, мы не знали, но постоянные нравоучения Запряна действовали на нас удручающе, подавляли дух. Страшный человек этот Запрян. Его цель — убедить нас, что мы пустое место, мусор, что мы не люди, а машины.

Ротный хмур и мрачен. У него, конечно, свои заботы. Атака отбита, но откуда знать, что замышляет противник? И потому лучше осмотреть позиции, проверить солдат.

Он останавливается около бай Стояна: ему импонирует его бледное, продолговатое лицо христианского великомученика. Ротный знает солдата по многим сражениям — пока что пули щадили его, авось останется жив и невредим и на этот раз…

— Как там, не поговаривают о конце, господин капитан? — несмело, робко спрашивает бай Стоян, почтительно вытянувшись по уставу.

— Скоро, скоро… Дайте только закрепиться здесь как следует.

— Эти черти так просто не утихомирятся, — добавляет бай Стоян, имея в виду сербов. — Не надо было нападать на них[17], господин капитан. Все об этом меж собой толкуют.

— Не знаю, не знаю, — пожимает плечами ротный.

— Напали на людей врасплох, — разве это дело?

Слух о близком "конце", о том, что сам ротный подал такую надежду, молнией пронесся по окопам. Но возможно ли это? Нет, если судить по настойчивости неприятельских атак, то ни конца, ни краю этому не видно.

Ротный трогается дальше, затем вдруг останавливается и спрашивает:

— Не здесь ли утром случился обвал?

— Здесь, господин капитан, — отвечает унтер Илия, следующий за ним в нескольких шагах.

— Жертв не было?

— Так точно, не было.

Смотрю на обвалившуюся землю и содрогаюсь при мысли, что в какую-нибудь секунду я мог быть раздавлен ею в лепешку.

Всего за какую-нибудь секунду.

Но секунда эта была длинной, как вечность.

Одновременно с радостным известием о близком мире с другого конца позиции пришла дурная, страшная весть: двух солдат отправили в тыл — у них холера.

Только этого не хватало: чтобы болезнь расползлась и начала косить людей.

— Откуда взялась эта проклятая хворь? — строят догадки бай Марин и бай Стоян.

Для них холера — это сама смерть, болезнь, от которой нет спасения.

— Уже восьмерых из нашей роты унесла, — замечает кто-то.

— Какие у нее признаки?

— Посинение, братец, человек весь синеет и памяти лишается.

Каждый из нас невольно осматривает свои руки — у всех они синие от худобы.

Людьми овладевает страх — пусть уж лучше неприятель начнет стрельбу: между двумя опасностями обретается равновесие, наступает безразличие.

К вечеру позиции оживают: солнце еще не село, а неприятельская артиллерия там, внизу, в затянутой тенью долине, уже начала твердить свой ежедневный урок.

Только сейчас догадываюсь поглядеть вперед — так страшно было там ночью, такой хаос царил и неизвестность. Ничего страшного! Земля, неутолимо жаждущая плуга. Тихое и ровное Калиманское поле создано не для кровопролития, а для всходов. Залитое солнечными лучами, оно тает в вечернем тумане, скошенное, с крестцами снопов на стерне, с жаворонками в синем небе, озадаченными непривычным визгом снарядов — этих новых, не виданных доселе птиц. В эту ночь меня уже не будут мучить в полубреду пламя и хаос. Кроткий образ равнины, врезавшейся между холмами, будет жить в моем сознании, как и морской залив с белыми парусами лодок…

— Эй, — слышу за спиной встревоженный голос. — Лазар, что с тобой?

Оборачиваюсь и ищу глазами неизменную улыбку Лазара Ливадийского. Но что с ним, в самом деле?

Не в состоянии держаться на ногах, он бессильно опустился на дно окопа. Голос его охрип. Пальцы посинели. Взгляд потускнел, а лицо, на котором не стало мускулов, — будто череп.

Мы глядим на него в недоумении, первое, что приходит в голову, — потерял сознание от истощения. Бай Стоян даже пытается напоить его из своей фляги: добряк, он хочет помочь ближнему в беде. Только бы не забыл, что пить из фляги уже нельзя. Надо будет напомнить ему об этом.

Голос того, кто первый окликнул Лазара, теперь произносит:

— Да не видите вы, что ли, — он холерный.

Каждого словно пронзило электрическим током. Руки машинально отдернулись, ноги отступили назад — больной остался лежать в ожидании санитаров, которые его унесут. Он корчится, но не от боли, а от слабости: пытается вытянуться, зарыться головой в землю.

Бедный Лазар! Самый жизнерадостный из молодых солдат; и вот он извивается, как жалкий червь, под исполненными ужаса взглядами своих товарищей, которые так любили его за веселый нрав.

Вот он делает мне какой-то знак: что он хочет? И почему именно мне? Может, думает, что я скорее пойму его?

Наклоняюсь над ним и приникаю ухом ко рту. Что он шепчет? О чем просит? Наконец я улавливаю смысл его слов.

— Неужели никто не согласится пристрелить меня?

— О чем он спрашивает? — любопытствуют вокруг.

Я отвечаю дрожащим голосом:

— Неужто, говорит, никто не согласится пристрелить меня?

Потом, тронув за плечо бай Стояна, вполголоса предупреждаю:

— Бай Стоян, будь осторожен, смотри не пей из фляги. Лучше кинь ее, она заразная.

Бай Стоян отцепляет флягу и со всей силы бросает за проволочные заграждения.

— Вот беда-то, — говорит он. — Не предупреди ты меня, я пил бы из нее как ни в чем не бывало.

Такова жизнь на позиции: что ни миг, то новая тревога. Двое санитаров уносят Лазара на носилках куда-то назад, в тыл.

Не позднее чем завтра он будет уже трупом.

День прошел спокойно, если не считать случая с Лазаром Ливадийским. Это уже предательство, удар в спину. Перед нами один неприятель, позади — другой, еще коварнее, а между ними — голод, самый страшный враг, страшнее даже смерти.

Опять эта вареная кукуруза.

— Она прорастет у нас в брюхе, — грустно говорит бай Марин.

— Думаешь, в Болгарии так уж и вовсе хлеба нет? — вмешался другой солдат, ходивший босым потому, что сапог не хватало. — Есть, будь спокоен, да только уплывает куда-то с черного хода.

— А что они, у тебя, что ль, спрашиваться будут? — откликнулся третий. — Раз уж влезли мы в это дело, ничего теперь не поделаешь…

— А хоть и влезли, разве не можем вылезти? — неожиданно вставил бай Стоян и улыбнулся виноватой улыбкой, сам слегка смущенный своими словами.

Визг снарядов прервал приятную беседу.

Опять начинается! Ночь рождает страх и сомнения. Снова сиплый лай пулеметов, ружейные залпы с двух сторон разрезают воздух над этим крошечным клочком земли, где мы, укрывшись в окопах, подстерегаем друг друга, совсем как наши пещерные предки…


Мимо нас в сопровождении четырех взводных проходит командир роты. Они идут молча, лишь изредка обмениваясь скупыми словами. Видно, что-то не ладится.

Ротный хмурый, бледный, оброс щетиной. — у него вид человека, не спавшего много ночей. Говорят, он любит выпить, а в последнее время запил всерьез, — видимо, со зла и отчаяния. Да и как не запить, когда дело дошло до того, что и господам офицерам приходится довольствоваться вареной кукурузой…

Однажды, обругав каптенармуса за то, что тот привез плохой хлеб, он добавил:

— Передай этим тыловым ослам: я все кости им переломаю — пусть только попадутся мне в руки.

Он подымается на наблюдательный пункт и долго осматривает поле в бинокль. Солдаты перешептываются либо же многозначительно переглядываются, что должно означать: "Бог весть что еще нам готовится…" или: "Эх, не видать избавления!"

Бай Стоян Пыков заметил больше для смеху:

— Когда они в свои стекла глядят — тут уж добра не жди!

Все утро было тихо; да и сейчас, в тяжелый полуденный зной, ни один выстрел не нарушает тишины. Более того, просто невероятно: с лежащих впереди холмов доносится звон колокольчиков — там пасется стадо; усиленный эхом, он слышится совсем близко. Вот на камень прямо передо мной выскочила ящерица. Некоторое время она лежит недвижимо, греясь на солнце, затем начинает резвиться, весело снует взад и вперед, но, заметив меня, исчезает в своей норке.

Интересно, что делается там, у неприятеля? Такое затишье всегда подозрительно — это затишье перед бурей.

Сербские позиции тоже не подают признаков жизни. Открытые и потому невыгодные, они расположены значительно ниже наших, теряясь где-то внизу, в поле. Наше расположение является господствующим, — этим объясняется упорное стремление выбить нас и отбросить назад.

Ящерица снова вползает на камень, и бай Стоян цедит сквозь зубы, мудро и многозначительно:

— Живая тварь… Радуется свету божьему.

— А мы, — добавляет бай Марин, — роем землю, как могильщики.

— Все судьбу свою ищем… Сами не знаем, чего ищем…

Так оно всегда и бывает: стоит только прийти в хорошее настроение, как обязательно что-нибудь случится и испортит его.

Весть, что унтер Илия Топалов заболел холерой, перелетает от солдата к солдату, словно раскаленный железный шар. Доброту Илии чувствовали на себе все; он не был кадровиком — до войны занимался книготорговлей, — но солдаты слушались его и любили. Он умел расположить к себе человека. Скажет, бывало:

— Захарий, сходи-ка засыпь отхожие места. Работа не из приятных, понимаю, но что делать?

И Захарий даже обижается:

— Да что вы, господин унтер, что значит — неприятная? Такова уж солдатская служба.

— Бедняга Илия… — тихо шепчет бай Стоян. — Где он сейчас, унесли его?

— И всегда на хорошего человека проклятая хворь нападет. Что бы ей фельдфебеля Запряна свалить? — откликается сосед справа. — Унесли, конечно, не станут держать здесь для развода.

Но как ни жаль нам Илию, мы думаем о себе — насколько мы вообще в состоянии думать, — что несет нам сегодняшняя ночь?

Ночь страшит нас: в темноте пробуждается ненависть и начинает выть голодным волком.

А ночь надвигается: за далекими горами садится солнце, поле погружается в тень.

Передают срочные приказания — одно за другим: всем подтянуться, проверить оружие, патроны… Нам ясно: затевается что-то нечистое.

На этот раз атака началась внезапно; часть неприятельской артиллерии открывает заградительный огонь, другая сыплет на окопы шрапнельным дождем, трещат пулеметы, гремит ружейная пальба — все виды оружия разом вступили в бой.

— Ну, теперь держись…

— О, боже! — вырывается у солдат: они крестятся, словно женщины на похоронах.

Всех охватывает тревога, солдаты прижимаются к брустверу, ждут…

Все исчезает: и прошлое, и родные, и села, и города, всякая мысль, желание, порыв, все человеческое, и сознание, и память — все исчезает, как камень, брошенный в бездонный омут… Что мы такое? Игрушка в руках слепых сил? Обреченные на заклание жертвы великой бессмыслицы?

Тянутся часы — медлительные, тяжелые, как из свинца. Ночь вся в движении — то проваливается куда-то, то снова обрушивается на тебя огромными толщами мрака, чтобы затравленной тигрицей распластаться над землей к ждать, ждать… Небо ясное, хотя звезды исчезли, будто кто-то мокрой тряпкой стер их с небосвода, как стирают пятка извести. Возможно, ночь ушла незаметно для нас, стекла в свое русло, чтобы сквозь горные ущелья просочиться на запад. Мы различаем уже лица друг друга, воспаленные, потемневшие…

На этот раз атака направлена на соседний участок; он клином выдается вперед и более уязвим в тактическом отношении. Мы слышим крики: "Живио!" — и в ответ едва уловимое: "Ура!" Частые разрывы шрапнели, посыпающие окопы свинцом, прижимают нас к земле.

Разговаривать невозможно; челюсти у всех сведены, каждый стремится спасти свою шкуру. И все же бай Марин, который словно прикован к своему месту, вдруг отчаянно машет мне рукой, и до меня еле слышно доносится его голос:

— Осторожно!

Опытный солдат, он распознавал вражеские снаряды по звуку и часто повторял, что еще ни разу не ошибся.

— По звуку узнаю этих дьяволов и заранее знаю, куда они шлепнутся.

Рядом раздается страшный грохот: в густом облаке пыли и дыма мы едва видим друг друга. Что это, кто-то задел мою ногу? По окопу, шатаясь, медленно передвигается ефрейтор Стаматко Колев; у него перебита рука, лицо искажено от боли. Хочу уступить ему дорогу, но не могу двинуть левой ногой — она тяжела, словно отлита из бетона. Беспомощно озираюсь вокруг. И вдруг чувствую, что нога мокрая — в сапоге у меня полно крови. Я помню, что на какой-то миг терял сознание, — так вот, значит, отчего.

— Ты ранен? — спрашивает бай Стоян. И добавляет: — Благодари судьбу, легко отделался.

Я, однако, не двигаюсь с места и полулежу на земле. Как быть? Очевидно, продолжать свое дело. Рана вряд ли опасна, раз я не чувствую боли.

— Больно? — снова обращается ко мне бай Стоян.

— Нет, — отвечаю я равнодушно.

— Иди, иди, — говорит он, — а то потеряешь много крови…

— Куда?

— Куда глаза глядят…

И тут же советует:

— Догоняй ефрейтора Стаматко, ищите санитаров…

— Да ведь нужно доложить…

— Я доложу… Давай поторапливайся!

Опираюсь на винтовку, но чувствую, что силы покидают меня. Только теперь я ощущаю боль… И какую боль! Пуля попала в лодыжку!

С трудом пробираемся мы по полузасыпанному окопу.

— Санитар! Эй, куда санитары делись? — кричит Стаматко; голос его ударяется о стенки окопа и бесшумно опадает, как проколотый мяч.

— Не туда! — кричит кто-то сзади нас и, потянув за рукав, толкает в другой ход. — Идите прямо, и дай вам бог!

Словно выбравшиеся из преисподней, мы в изумлении озираем дивный мир божий. Странно! Шум боя доносится сюда глухим сдавленным эхом.

— Да где же санитары? — спрашивает Стаматко и громко кричит: — Эй, люди, где здесь перевязочный пункт?

Навстречу нам идут солдаты с патронными ящиками на плечах. Они машинально, не поднимая головы, отвечают:

— Близко, близко, вон там, за теми скалами.

Стаматко спешит, и я не поспеваю за ним. Опираясь обеими руками на винтовку, с трудом волоку раненую ногу. Ловлю его взгляд и, не замечая в нем сочувствия, говорю:

— Стаматко, ты иди себе к перевязочному пункту, там встретимся.

— Верно, — кривя губы, соглашается он, — я поспешу. Болит, братец, ох, как бо-ли-ит!

Но шагов через десять я снова нагоняю его: сидит, поджидая меня.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Тебя жду, пойдем вместе. Вижу, ты не можешь идти, еще упадешь где-нибудь, беда будет.

Уже совсем рассвело: прохладно. Вокруг все не знакомо и таинственно. По обеим сторонам тропинки усыпанные цветами кусты шиповника. Вдали — небольшая поляна с группой тонких белых березок. Там — перевязочный пункт. Напрягая последние силы, добираемся до него.

Здесь полно раненых. Единственный фельдшер и два санитара усердно работают, — но за кого раньше приняться? Стомы, оханье, брань, проклятия, изувеченные тела — совсем как на бойне.

Кто-то говорит, словно для того, чтобы облегчить боль:

— А мы снова отбросили их, мать их сербскую раз-этак.

— О своей матери лучше подумай, вот останешься без ног — будешь как бурдюк с дерьмом, тогда узнаешь! — злобно отвечает другой, рассерженный "пафосом" первого, столь неуместным в этой обстановке.

Подходит и наша очередь. Стаматко ранен в локоть — кость раздроблена, даже смотреть тяжело. Моя нога тоже не лучше. Мне разрезали сапог до самого низа и перебинтовали ногу. Но это только для того, чтобы остановить кровотечение. Теперь нам нужно как-то добираться дальше — до полкового лазарета по ту сторону Брегалницы, в село Драмчу. Туда, по крайней мере, направил нас фельдшер.


Перед нами излучина реки, теряющейся вдали в зарослях камышей и тростника. Тихая, широкая, она уже начала пересыхать, разделенная песчаными островами на несколько рукавов. Всего неделю тому назад, вспоминаем мы со Стаматко, она была глубже. Нам нужно переправиться через нее, но как? Ему проще, прошлепает в сапогах, и все. А мою раненую ногу нельзя мочить — так я слышал от других солдат. Стаматко тоже слышал об этом. Что делать?

Подвода, за которой мы шли, давно обогнала нас. В начале пути мы встречали много телег из обоза; наверно, еще подъедет кто-нибудь, поможет нам переправиться.

— А там все еще громыхает, — замечает Стаматко.

Мы почти не слышим грохота продолжающегося сражения. Нам не хочется думать о нем, словно бы его и не было. Так иногда человек избегает вспоминать о каком-нибудь постыдном или позорном моменте своей жизни. Нет, нет — подальше от этих воспоминаний!

Но все же как бы перейти реку? Стаматко торопится, ему невтерпеж. Он едва стоит на ногах и как-то изменился в лине. Курносый нос его заострился, глаза перестали улыбаться.

— Что-то голова кружится, — говорит он.

— Слушай, Стаматко, волков бояться — в лес не ходить, пошли вброд.

— Нет, боюсь я за тебя. Знаешь что? Давай-ка я тебя перенесу.

— Ты? С твоей рукой? Оставь, пожалуйста.

— Причем тут рука? Я на спине перенесу.

Он настаивает, не желая терять время.

— Река-то всего метров десять, подумаешь, делов! Давай!

Он подставляет спину, и я повисаю на нем; винтовку и ранец он несет в здоровой руке. Со мной тоже ранец и винтовка. Он с трудом бредет под тяжелой пошей. Бода заливается ему в сапоги. Едва переводя дух, добирается он до противоположного берега.

Мы опускаемся на землю, и я с тревогой спрашиваю:

— Что с тобой? Отчего ты так посинел?

— А ты? — с ужасом шепчет он, указывая на мои застывшие пальцы, тонкие, как щепки. — Уж не заболел ли ты? Смотри, как у тебя голос осип!

Под звездами Голака

1

Как бы то ни было, мы — солдаты, и у нас определенная цель. Против воли, с трудом поднимаемся мы, чтобы продолжить наш путь, путь к спасению.

— Чудно, — говорит Стаматко, — это что, шоссе?

— Да.

— А там что — тоже шоссе? — И он указывает рукой в сторону.

— Нет.

— А мне видятся два шоссе… Чудно…

И он опускается в придорожную канаву.

— Проклятый ранец, до чего тяжелый! И винтовка эта — неужели они не могли взять ее…

Он совершенно обессилел и не в состоянии идти дальше.

Понимаю его состояние, но чем я могу помочь ему? Острая боль сжимает мне сердце.

— Давай, Стаматко, давай, братец, — подбодряю его, — только бы добраться до лазарета, а там видно будет.

Я сам едва волочу ноги, рука отказывается держать винтовку. Земля зовет! Зовет неотразимо, как мягкая пуховая постель. Хочется лечь, блаженно вытянуться и лежать так, лежать до второго пришествия. Мы боимся смотреть правде в глаза, но она с развернутыми знаменами надвигается на нас, она хлещет нам в лицо, словно снежная метель, а мы все еще отказываемся признать ее.

Оглядываюсь на Стаматко. Он пытается идти, но не может, шатается, как пьяный. Наконец после отчаянных усилий он трогается в путь, хотя ноги и заплетаются. Лицо его перекошено мучительной гримасой. Согнувшись, опираясь на винтовку, он торопится, с явным намерением обогнать меня. Неужели он боится? Должно быть, видя мое опасное состояние, он считает за лучшее от меня отделаться. Тем более что я едва тащусь, задерживая его.

Мы почти не разговариваем. Голоса у нас осипли. Это первый признак зловещей напасти, второй — невообразимая слабость и желание лечь. Сознание, что мы обречены, что все напрасно и спасенья нет, давит нас, как огромный камень. Дорога белеет впереди, безлюдная и пыльная, вьется, подымаясь вверх меж пологих холмов, поросших низким, словно подстриженным кустарником. Мысль, что нам предстоит пройти этот долгий путь, лишает нас последних сил.

Вдруг сзади на дороге слышится скрип повозки. В ней сидит пожилой солдат, направляющийся за боеприпасами. Поравнявшись с нами, он останавливается.

— Что, солдатики? Ранены, что ли?

То, что мы ранены, — и так видно. Но возьмет ли он нас к себе в повозку? Вот в чем вопрос.

— Вы куда? В лазарет?

— Да, — едва вырывается из моего осипшего горла.

— Давайте садитесь, подвезу вас в гору, а там уж недалеко.

Возможность сократить путь придает нам силы. Мы взбираемся на повозку — с трудом, с натугой, но все же взбираемся.

— Ну, еще немного, еще немного, — подбадривает он нас и затем прибавляет. — Плохи ваши дела, ребята.

Мы, как трупы, валимся в повозку, и она трогается.

Солнце стоит высоко и бьет нам прямо в глаза. Возница вначале равнодушно поглядывает на нас, но мало-помалу впадает в беспокойство. Его удивляет наше молчание. Последние силы явно покидают нас. В самом деле, кого он везет? Может быть, слух о холере дошел и до него; он инстинктивно хлестнул лошадей, и повозка, увлекаемая сильными животными, затарахтела по усыпанной щебнем дороге. Мы трясемся в повозке, скрючившись в три погибели, зажав голову меж колен, без всякой мысли и малейшего понятия о том, что с нами происходит, совершенно безучастные к себе и своей судьбе.

Возница перестает расспрашивать нас. Может быть, он и не подумал ничего плохого. Только время от времени с обычными "любезностями" понукает лошадей — дорога-то в гору! Повозка катится, а мы в полузабытьи едва понимаем, куда нас везут и зачем. Деревья, скалы, кусты, все двоится в наших глазах, принимая самые причудливые очертания. Иногда я стукаюсь головой об голову Стаматко, но он, как и я, не чувствует никакой потребности отодвинуться, да мы и не в состоянии этого сделать. Болезнь все больше разбирает нас, разрывает нам все нутро. Нам кажется, что мы движемся не вверх, а проваливаемся вниз, в бездонную пропасть, под землю.

Приоткрыв один глаз, поглядываю на кусты вдоль дороги: каждый куст или дерево напоминает какое-нибудь животное — почему это все вокруг столь необычно, неестественно, преувеличено? Руки мои высохли, как у покойника, ногти отливают синевой. Да, все ясно, сомневаться не приходится, только бы скорее все кончилось!

Солдат останавливает лошадей, и расталкивает нас:

— Эй, ребята, слезайте, приехали.

Приехали? Куда приехали?

Открываю глаза: кругом бескрайняя холмистая местность, изрезанная оврагами, кое-где покрытая плешивым лесом.

— Отсюда вам напрямик — полковой лазарет вон там. Я, правда, точно не знаю, но раз вы говорите: он в Драмче, то Драмча — вот она.

Действительно, вдали, словно заплаты, маячат на убогом пейзаже несколько домишек и загонов для скота. Где-то там лазарет. Мы с трудом слезаем с повозки и тут же валимся на землю; она прогрета июльским солнцем, да и ноги не держат нас. Мы уже не интересуемся друг другом: в нас убито всякое чувство, всякая воля.

Солдат хлестнул лошадей, и повозка понеслась вниз, словно убегая от опасности. Впрочем, зачем напрасно укорять возницу, ведь у человека важное поручение, — он едет за снарядами. Благодарение богу, что хоть так помог нам…

Нет, мы уже не люди — так безразличны мы друг другу. У нас одно только желание — лежать, пока не угаснет последняя искра жизни.

— Пойдем, — говорю я, толкая товарища локтем. — Нужно идти!

— Нет, — мотает он головой и указывает на дуло винтовки.

Проклятая мысль! Она шевелится и у меня в голове. Зачем позволять смерти издеваться над нами, топтать нас, превращать в трупы, в падаль, когда в нашей власти опередить смерть?

— Нет, — говорю, — глупо, и, кроме того, — надрывно кричу я, — не все умирают!

Мы лежим ничком, лежим час, два — в надежде, что силы возвратятся к нам, вернется бодрость. Проезжают повозки, проходят раненые, останавливаются около нас, перекидываются с нами словом-другим и тут же, словно ошпаренные, отступают назад и спешат дальше. Стаматко, видимо, более истощен, чем я: на все мои предложения встать и пойти отвечает отрицательно.

В конце концов мы трогаемся по направлению, указанному возницей. Вернее, тащимся. Раны уже не причиняют боли — мы не обращаем на них внимания, но странно, что мы до сих пор не бросили винтовок, когда нет сил, чтобы нести даже пачку патронов.

Не пройдя и сотни шагов, снова ложимся. Ложимся вниз лицом, чтобы не видеть неба, — в его свете чудится насмешка над нашим жалким положением. Лицом к земле, которая скоро примет нас, — в таком положении застала нас ночь с ее звездами и неизвестностью.

Я смотрю на свои руки. Какие они окоченелые! Вот он, конец, какое счастье, что скоро все кончится! Прекратится это страшное унижение!

Нет сил даже голову повернуть. Что со Стаматко? Эта мысль поражает меня. Очевидно, я начинаю терять представление о времени. Давно ли мы, шатаясь, как пьяные, шли рядом по дороге смерти?

С трудом протягиваю руку и нащупываю ранец у него на спине. Только сейчас ощущаю, как мучительно лежать без подушки. После долгих усилий снимаю ранец и подкладываю под голову. Рядом со мной винтовка, но она уже не вызывает былого благоговения, скорее — полное равнодушие. Хотя она и сослужила службу — заменила костыль.

Во рту горечь. От долгого голодания слюны почти нет, язык сухой, омертвелый. Думал ли я когда-нибудь, что доведется подыхать от холеры в этой чужой и пустынной местности, поросшей орешником и терновником? Такое и в голову никогда не приходило, да чего не делает с человеком война! Ставит его в самые противоестественные и глупые, в самые унизительные положения, чтобы затем раздавить, как муху или червя. Примером тому мы — я и Стаматко. Вот она — собачья смерть.

Время от времени до меня долетают глухие, хриплые стоны, похожие на вздохи умирающего. Догадываюсь — это охает от боли Стаматко. Рана мучает его, постоянно, напоминает о себе. Счастливец! Если он способен чувствовать боль, значит, в нем есть еще жизнь. А моя нога словно одеревенела. Ни малейшей боли, никаких признаков жизни. Впрочем, черт его знает, что это такое…


Смотри-ка! Все это, оказывается, сон. Ох, какой ужасный, мучительный сон! И позиции и сражения — все это приснилось мне. Только одно не сон — фельдфебель Запрян. Он стоит перед ротой во весь свой исполинский рост, с черными усищами, как всегда аккуратно причесанный и выбритый (у него был свой "придворный" парикмахер), и, кривясь неизменной презрительной улыбкой, мягким баритоном скандирует:

— Ротный недоволен вами. Сообщаю об этом, чтоб вы знали… Такой, говорит, распущенной команды мне не нужно. Кто служить не желает — скатертью дорога, пускай убирается…

— Как это убирается, господин фельдфебель? Такое говоришь, чего и быть не может.

— Это какой умник там возражает? А ну-ка, ну-ка, поглядим на него. Пусть выйдет на два шага вперед. А, это ты, Лазар? Знаешь, что я с такой интеллигенцией делаю? Сортиры чистить посылаю.

Лазар не сдается:

— Работы мы не боимся, господин фельдфебель. Люди бывалые.

— Ясное дело, не нам чета!

Он подходит и хватает Лазара за ухо, немилосердно выкручивает, затем принимается бить по лицу: сначала правой рукой, потом левой, снова — правой и снова — левой.

— Кто служить не желает — скатертью дорога, пускай убирается.

Легко сказать, а попробуй сделать. Да-а-а…


Бр-р-р! Холодно. Удивительно все же, что я чувствую холод. Ночью, пока я лежал на животе и звезды совершали надо мной свой путь, я, погрузившись в небытие, как бы отсутствовал.

Медленно приоткрываю один глаз: утро, безоблачный, ясный летний день. Передо мной качается травинка, высокая, как тополь: может быть, это и есть тополь, хотя, если судить по мухе, которая сидит на ней, скорее травинка. За ней и другие травинки тихо раскачиваются и шелестят, шелестят… Это — шаги. Шум шагов доходит до моего слуха. Чей-то голос произносит:

— Да нет, нет… Никакого человека здесь нет…

— Но ведь тот сказал, что здесь еще один лежит.

Рассудок мой ясен. "Тот" — это Стаматко. Он, наверное, встал и выбрался на шоссе.

— А вот он! — говорит первый.

— Нашел? — откликается второй. — Иду.

Две пары сапог топчут траву, и она шелестит под ними… Подходят.

— Да он богу душу отдал.

— Смотри-ка. Бедняга!..

Стоят. Почему они не толкнут меня, — может, я бы откликнулся, и они поняли бы, что я жив. Стоят.

Странные люди. Долгий, мучительный миг. Нет, не могу подать им знака, нет сил даже пальцем шевельнуть. Да, он прав — это настоящая смерть.

— А тот и ранец бросил и винтовку.

— Зачем они ему на том свете?

— Все же нужно сказать санитарам, чтоб зарыли и этого. Не трожь! Кто знает, от чего он помер.

Его товарищ понимающе замолкает.

Небольшое замешательство.

— Эй, парень! — кричит снова один из них более мягкосердечный.

— Кричи, кричи, если делать нечего. Ко второму пришествию авось проснется.

Как мне дать знать, что я жив? Однако — жив ли я на самом деле? Это большой вопрос. Возможно, он прав. Может быть, сознание живет еще какое-то время в мозгу после того, как сердце уже перестало биться. Но скоро и оно насовсем угаснет.

Шаги удаляются. Притворились добросовестными, трусы. Холера нагнала страху на весь фронт. Да и зачем им это нужно: поднимать безжизненное существо, тащить его целых сто шагов до шоссе — тяжелая и неприятная работа. Пусть уж умирает себе тихо и спокойно. Земля ему пухом!

2

Между одним днем и другим пролетает глубокая пропасть — ночь. Какие только тайны, заговоры, преступления не покрывает она! Корабли плывут по бескрайним морям, на пути к большому городу прорезают темноту равнин поезда, с трепетом ожидаемые тысячами сердец…

В мягком лунном свете скачут по полю конокрады, звон гитар разносится в тенистых аллеях вдоль шоссе. О, жалкая участь — умереть, как червяку, бессмысленной, мерзкой, подлой смертью!

Не хочется вспоминать ни о чем красивом. Всякое воспоминание о жизни — святотатство: оно оскверняется нечистотами и отбросами смерти! А с ней невозможно бороться! Она бросается на тебя из засады, сокрушает физически и затем плюет тебе в душу. Ты задыхаешься от нечеловеческой, бессильной злобы, пока не настает момент полного отупения. Ты сдаешься. Сопротивление кажется бесполезным. Тогда смерть наступает тебе ногой на горло и взирает с видом победителя…

Нет, отогнать подальше всякое воспоминание о жизни, о прекрасном райском саде, где светит солнце, цветут деревья и колышутся волны золотистых нив… Только бы скорее все кончилось, скорее бы угасло это обманчивое сознание, которое все еще продолжает тлеть, когда исчезла уже последняя надежда!

Какое счастье небо — ясное или облачное, — я не знаю; если судить по тому, что одежда на мне отсырела, наверное, шел дождь. Я не заметил — лежу лицом к земле, к мраку и ночи: так легче погружаться в небытие.

Открываю глаза и смотрю в сторону: тонкий серп месяца серебряной лодкой застыл меж жемчужных облаков. Нет, это сон, так не бывает в действительности. Это картина японского художника, немая сказка или уголок рая. Жизнь — вне малых глаз, уже прикрытых и мутных, она отделена какой-то серой пустыней или черной бездной, далекая и непостижимая, как эта серебряная ладья на небе, как угасающее воспоминание.

Итак, я весь день пролежал в забытьи. Вчера серп луны был на том же месте, что и сейчас, — на западе, над синими, молчаливыми горами. Закрываю глаза, чтоб не видеть синевы, закрываю их от слабости, — будто на веки давят большие клубы мрака.

Что это? Колокол!

Ясно слышу: звон колокола. Очень далекий, едва уловимый. Из царства жизни.

Это не погребальный звон, а словно бы набат, и множество людей сбегаются, кричат, размахивают руками, опьяненные какой-то огромной радостью.

Затем все затихает; снова наступает тишина, глубокая и густая, как тина.

Скоро ли наступит конец? Зачем это мучение?

А! То был не колокол, а голос, неуловимый и тонкий, как звук струны. Серебряной стрелой, незаметной глазу, он летит откуда-то и, вонзаясь в землю, начинает звенеть.

Кто-то совсем ясно произносит:

— Ты не умрешь.

— Почему?

— Я утверждаю это.

— Но я хочу умереть… Мне отвратителен этот позор, я не желаю, чтобы смерть, точно насытившаяся змея, изрыгнула меня из своей пасти.

Голос откликается, на этот раз уже издалека.

— Нет, ты не умрешь!

Ах, эта пакостная, мерзкая смерть! Почему она медлит? С каким наслаждением плюнул бы я ей в лицо, по она никогда не встанет лицом к лицу, она подкрадывается сзади, подлая тварь!


Мы идем: я и маленький мальчик, которого я вытащил из реки. Мать будет бить его, и я иду, чтобы рассказать, как было дело. Ребенок ни в чем не виноват, — он швырял плоские камешки, наблюдая, как они скачут по воде. Увлекшись, он нечаянно упал в реку.

Странное дело, чем ближе подходим мы к дому, тем сильнее мальчик растет, а я уменьшаюсь; я уменьшаюсь еще и еще, пока мы не сливаемся в одно целое. Вот и мама на пороге; я проскальзываю в дверь, прежде чем она успевает схватить меня.

— Осленок этакий, с ума меня свел!

Я ношусь из комнаты в комнату, — удивительно, как много комнат в доме, — и чувствую, что она гонится за мной, приговаривая:

— Погоди, я тебя проучу.

Вот и последняя комната. Быстро захлопнув дверь, я упираюсь в нее спиной, хоть и знаю, что сопротивление бесполезно.

Мать нажимает на дверь с той стороны, и я не могу устоять. Дверь медленно открывается, а я закрываю лицо локтем, чтобы спрятаться от пощечины. Но что это?

Я цепенею. Нет, мама не такая высокая, она не носит такого длинного черного платья. Кто эта женщина?

Она медленно поворачивается ко мне, и я вижу ее лицо — тонкое, худое, матовой белизны, с мягкой, доброй улыбкой.

В руке у нее розга. Но нет, она не собирается пороть меня. Взглянув на меня печальными, глубоко запавшими глазами, женщина медленно выходит из комнаты.

Озадаченный, я на мгновение застываю на месте, а с моей мокрой одежды тонкими струйками стекает на пол вода.

— Мама! Мама!

— Командир роты недоволен вами. Никакого порядка, никакой дисциплины. Тащитесь, как неживые. Во всей дивизии не сыщешь такой распущенной роты. Срамота, ведь вы же болгарские солдаты… пруссаки Балкан. Противно смотреть на вас.

Это фельдфебель Запрян. Я не вижу его, ибо нахожусь за забором. Я опоздал и спешу встать в строй.

Он продолжает:

— Так. Интеллигенция прибывает с опозданием на полчаса. Как пить дать, погубит нас эта интеллигенция. Думаешь, раз у тебя диплом есть, так и голова тоже? Ошибаешься. Вот, к примеру, Михал: и придурковат и неграмотен, а куда более исправный солдат, чем ты; горе царю и отечеству от таких защитников!

Он презрительно машет рукой.

— Но я уже нестроевой, господин фельдфебель, — робко и неуверенно заявляю я.

— Что?

— Я уже исключен из списков.

— Как так исключен?

— Вот, нога, — показываю раненую ногу.

— Значит, как раненый?

— Нет, как мертвый… как холерный.

Запрян вздрагивает. Лицо его бледнеет, слова застревают в горле. Он не знает, что сказать, все его красноречие вдруг иссякает. Наконец он подталкивает двух солдат с правого фланга и говорит дрожащим голосом:

— Носилки, скорее!


Нет, это было давно, в прошлой жизни, потому что нынешняя жизнь — лишь преддверие смерти, а может быть, и сама смерть. Открываю глаза и вижу облака, которые медленно, словно по кругу, плывут в небе, и вместе с ними пускаюсь в плавание и я, и вершины вокруг меня — вся земля. Мы несемся к чему-то новому, неизведанному, сверхъестественному. Вращение, все усиливаясь, становится неудержимым, вихревым…

Дух захватывает при мысли, что мы не сумеем остановить его.

— Сто-о-ой!

Это голос унтера Илии Топалова. Мы останавливаемся посредине узкой полянки, окруженной поседевшими вязами, и ждем. Двое осужденных тоже останавливаются. Руки их связаны за спиной, они сгибаются под тяжестью страшного испытания.

Унтер Илия выглядит растерянным, надломленным. Надо же, чтобы именно ему досталась эта гнусная роль — никогда, ни на одну минуту не мог он предположить такого. Невдалеке следом за нами идет взводный. Он приближается и приказывает приговоренным рыть яму. Зажмурив глаза, они долго роют — роют собственную могилу… Этого требует закон. Шпионов уничтожают, как вредных насекомых. Они роют — всю жизнь бы рыли, лишь бы оттянуть то страшное, что их ждет! Но нет, закон неумолим.

Их ставят у края ямы и привязывают к двум вкопанным в землю столбам. Завязывают глаза. Полковой священник читает им что-то из Писания: он похож на ворона, вцепившегося в падаль. Затем оглашают приговор, — формальности должны быть соблюдены.

Звучит команда.

Мы застываем в позиции "смирно".

— Внимание! Наводи!

Долгое, бесконечное мгновение. Винтовки дрожат у нас в руках, в глазах мигают огненные шары, пока наконец не раздается новая команда: "Пли!"

Странно: столбы торчат, а людей нет. Устремляемся к яме. Почему мы так взволнованы, из-за чего?

Может быть, у меня расстроены нервы, может, я ошибаюсь: в яме лежит унтер Илия Топалов.

— Нет, — кричу я, — нет! Произошла ошибка! Ужасная ошибка!

— А тебе какое дело? — откликается Лазар Ливадийский. — Сиди, не рыпайся. Не суй голову в петлю.

— Но ведь человек невиновен!

— А ты? В чем твоя вина?


Гремит гром. Что-то происходит наверху, в небе. Вот опять. Сквозь веки ощущаю свет молний — они словно пронизывают череп и достигают мозга.

Это бой великанов. Новый удар грома с другой стороны неба, еще более сильный. Начинается!

Вспышки молний и раскаты грома учащаются, скрещиваются исполинские копья, земля дрожит.

Тук! Что-то стукнуло мне в спину. Первая капля.

Значит, я еще не отбыл? Я последний из путников, и караван, должно быть, скоро тронется.

Медленно открываю глаза. Небесные рапиры скрещиваются с глухим металлическим звоном.

Тук, тук, тук! В этом есть что-то веселое. Тук, тук, тук! — словно это стучится сама жизнь.

Буря усиливается, ревет, мчится с цокотом бесчисленной конницы, бухает своей небесной артиллерией. Будто обваливаются горы, рушится мир, — далекие вершины, озаренные внезапным светом, выступают из тьмы, как башни исполинской крепости.

Дождь льет неудержимо. За несколько минут я до нитки промок. По траве несутся потоки, вода, как пьяная, с веселым смехом перекатывается через меня.

А я лежу в луже, не в силах шевельнуть рукой, чтобы защититься от страшного врага!

Вдруг меня осеняет мысль.


Письма в ранце намокли! Вот несчастье! Письма, написанные крупным, неровным почерком, с подписью в конце: "Р".

Да ведь это было совсем недавно, прошло всего два месяца. А может быть, и давно, много веков тому назад. Акации перед балконом отцветают, роняя белые лепестки, и издают тяжелый аромат.

Чья-то тень появляется в окне и подает условный знак. Белое письмо медленно падает на землю. Вот они — целая связка; каждый вечер одно и то же: спешу домой, чтобы прочитать написанное, и затем с улыбкой засыпаю.

Так разве удивительно, что она пришла сюда, что я слышу ее шаги по траве? Ей снился пророческий сон, будто меня постигло несчастье, железнодорожная катастрофа, — да, несчастный случай, особо пострадал вагон третьего класса. Вокруг пронзительные крики и стоны. Не могу понять, куда я ранен, но чувствую, что теряю сознание, погружаюсь в туннель, из которого, говорят, нет выхода.

Надо мной склоняется знакомое лицо, обрамленное мягкими русыми кудрями, женщина касается моей руки, щек, лба и, заломив руки, восклицает:

— Боже, он мертв!

Бр-р-р! Противно. Дьявольский кошмар. Когда это кончится? Не хочется думать, даю мыслям покой — хватит! Всякому терпению есть предел.


Буря утихла. Улеглись последние шумы и страхи. Я переплыл через ночь и вступаю на твердую почву. Рассветает. Неужели я не смогу повернуться лицом к востоку, если сделать небольшое усилие? Упираюсь на локти, с трудом поворачиваю голову. Восток весь багряный, бескрайний, омытый росой алеющих облаков, сквозь которые пробиваются могучие потоки лучей…

Сердце сжимается от боли при мысли, что жизнь так прекрасна, и я стою перед ее лицом в ожидании смерти.

3

Не могу налюбоваться на мир божий.

Он так чудесен, так величествен, что хочется вернуться с порога смерти хотя бы на миг, чтобы взглянуть на него еще раз.

Свежесть утра, пение жаворонков, благоухание цветов, далекая синева на западе и пурпурный океан на востоке — все это ликует надо мной, словно многозвучный нескончаемый гимн жизни.

Первое, что удивляет меня, — это необычное оживление на шоссе. Снизу, со стороны Брегалницы, несутся повозки, толпится испуганная человеческая масса. Там что-то происходит, что именно — я понять не могу, да и желания особого не имею. Громыхание повозок, торопливый, отрывистый говор множества людей сливаются над шоссе в сплошной гул. Это отступление, бегство. Люди внизу залегают, открывают огонь. За рекой откликается орудие; над колонной разрывается шрапнель; продолжая отстреливаться, солдаты постепенно отходят к окопам, которые мы рыли неделю тому назад. Их змеевидная линия пересекает шоссе и вьется по склонам холмов.

Ясно, что эти, в окопах, — наши; но и те, что стреляют по ним, тоже наши. Что же происходит?

Под беспредельно высоким небом люди выглядят букашками, муравьями, катящими пшеничное зерно.

Стрельба умолкает, и окопы начинают заполняться солдатами. К полудню отступление становится общим. Скоро противник продвинется вперед по пятам отступающих, и его артиллерия начнет бить по тем самым кустам, в которых лежу я.

Нужно, нужно сделать что-то, найти какой-то путь к спасению! Земля все еще сырая, трава — мокрая от дождя. Рядом лежат ранец и винтовка Стаматко. Это наводит меня на мысль, что нужно выползти на шоссе. А вдруг найдется добрый человек и поможет мне добраться до лазарета! Почему бы не попытаться? Ведь голос ясно говорил: ты не умрешь. Я не суеверен, не верю в духов, но, возможно, то был голос инстинкта, который никогда не обманывает.

Я выползаю из своего убежища между винтовкой и ранцем, как змея из кожи.

Напряжение, которое я делаю, кажется мне таким огромным, словно я поднимаю на плечах целый вагон или сдвигаю мельничный жернов. У шоссе стоит одинокое дерево: это дикая груша; я различаю зеленые, еще мелкие плоды, — надо добраться до нее, чтобы сесть под ее сенью в ожидании помощи.

После первой попытки долго отдыхаю, собственно, отдыхает мое тело, бессильное двинуться дальше.

Второй этап — это куст, что впереди меня, похожий на борзую, присевшую на задние лапы. Я передвигаюсь медленно, как улитка, как раненый зверь, ползущий к своему логову.

Острое зловоние ударяет мне в нос, нестерпимое зловоние трупа. Да, да, то же самое ждет и меня, — мелькает в голове. Сквозь кусты виднеются серая шинель, ранец, подошва сапога, часть фуражки. Этот уже не борется со смертью, она безжалостно растоптала его и ушла. Вот и лицо его — синевато-землистое, обросшее щетиной, оно ужасно: разинутый рот, остановившиеся глаза, широко открытые, словно никак не могут наглядеться на высокое лазурное небо…

Подальше от подобного соседства! Я еще не дошел до такого состояния, я еще способен мыслить и наблюдать.

Сворачиваю в сторону; я готов ползти дальше, лишь бы обойти несчастного покойника, жертву на алтарь отечества, которое запишет имя его на какой-нибудь мемориальной доске посреди деревенской площади. Грядущим поколениям нужен пример для подражания! Деревенские куры будут рыться в земле над ним, в то время как его останки будут гнить в этом чужом краю, под этим безучастным небом…

Приближаются трое солдат. Оживленно беседуя и оглядываясь по сторонам, они скрываются в кустах. Их отрывистый разговор долетает до моего слуха. Он кажется мне странным, непривычным, несколько вольным.

— Я говорю командиру полка: "Что это у нас за правители? Мы даем им в руки победу, а они даже мира заключить не могут. Мы тут воюем, жрем вареную кукурузу, душа из нас, как говорится, прет вон, а они там гарцуют себе на конях и хоть бы что? Ходят слухи, румыны оккупировали Северную Болгарию[18]. Верно ли это? Мы хотим знать".

Голос на миг умолкает. Затем вновь продолжает, звеня от возбуждения:

— Полковник уставился на меня, сжал кулаки, "Унтер-офицер Антон Дишков! — кричит. — Прекратить разговор с начальством в таком тоне, не то придется твоей матери слезы лить, так ее и разэтак!.." — "Она, говорю, господин полковник, и так уже плачет от мамалыжнп-ков, что расположились у нас в домах и распоряжаются нашими женами!" — "Ты, отвечает, говори, да не заговаривайся, военные суды еще не отменены!" Да и двинулся на меня. "Как стоишь?! Смирно!" Встаю смирно. "Взять на караул!" Беру на караул. "За пятьсот лет[19] шевелить мозгами не научился — и сейчас не выучишься". И давай стукать эфесом сабли по лицу мне, по голове, будто по-отечески, в назидание… да так, что у меня в глазах потемнело…

Голос умолк. Кто эти люди? Затыкаю уши, чтобы не слышать, но история бунта, ярость этих голодных, обманутых людей, забывших присягу и долг свой, вливается в мои уши расплавленным свинцом.

Вдруг тот же голос произнес:

— Да здесь что-то смердит…

Другой откликнулся:

— Труп какой-нибудь, должно быть. А ну, пойдем-ка лучше отсюда!

Они поднялись и направились в сторону шоссе. Один из конных разъездов нагнал их и после короткого разговора повел наверх, вдоль линии окопов.

Как много времени прошло, а я прополз лишь с пол-сотни метров! Я уже могу подняться на колени, хотя голова кружится. Время за полдень, солнце давно перевалило зенит, а я ползу, как червь, с единственным намерением — выбраться из ямы, уйти от лап смерти… Груша уже близко и кажется вдвое выше, чем прежде. В моих усилиях значительная доля инерции, инстинкта, — разумом я уже вычеркнул себя из списка живых; инстинкт, властный зов жизненной силы доносится до меня еле слышно, будто звон далекого колокола:

— Нет, нет, ты не умрешь…

Вечереет; в теплом летнем воздухе раздается редкая стрельба. Это первые неприятельские аванпосты. Наверно, подтягивается понемногу и артиллерия, которая, может быть, уже этой ночью откроет огонь по нашим новым позициям. По суматохе и спешке, с какой собираются в тыл обозы, я понимаю, что положение крайне усложнилось.

Вот я и на шоссе. Сижу на бугорке под грушей и жду. Мимо проезжают грузовики и повозки; спускаются сумерки; боюсь, что и эту ночь мне придется провести в борьбе со смертью, которая все еще держит меня в своих когтях.

Окружающий меня пейзаж меняется с каждым мгновением. Безрадостный, он принимает различные формы в зависимости от света и теней, которые падают на него. Низкий кустарник сливается с обрывами и скалами; вечер, как кистью, окрашивает все в серый цвет.

Открываю то один, то другой глаз; смотреть сразу обоими не могу: кажется, что скалы валятся одна на другую, а небо кренится так, будто вот-вот придавит меня. Я весь разбит, тело отказывается повиноваться.

— Что с тобой, браток? Ранен, что ли?

Не могу прийти в себя. Ко мне ли это относится? Пара темно-серых коней грызет удила, а с повозки смотрит на меня добродушное солдатское лицо, круглое, опаленное солнцем. Что ему от меня нужно? Зачем он спрашивает?

Я молча указываю на раненую ногу.

— Давай садись, подвезу тебя в лазарет.

Делаю нечеловеческие усилия, чтобы встать; он медлит немного, затем соскакивает, помогает мне взобраться на повозку и усаживает на сиденье рядом с собой. Кони тут же трогаются.

— Ты из нашего полка — по погонам вижу. Где тебя ранило?

Боюсь отвечать. Со вчерашнего вечера не слышал своего голоса. Что из этого выйдет?

— На Калиманском…

Мой голос, слабый и измученный, едва дребезжит, как лопнувшая струна. Солдат, очевидно, видит в этом естественное следствие ранения и спокойно говорит.

— А, на Калиманском… Почему же ты до сих пор не в лазарете? Ну и порядки — не приведи господь.

Я гляжу на него, силясь улыбнуться. Мой спаситель — добродушный бронзоволицый человек с сивыми усами, бодрый на вид, свыкшийся с участью обозного, словно он и родился им.

— Не по нутру мне эти дела, — продолжает он. — Раз ты солдат, должен подчиняться. Без подчинения никак невозможно, уж поверь мне. Я из ополчения, в Софии служил и даже во дворце в карауле стоял. Разное бывает, но поднять руку на начальство, нет, этого я не понимаю.

Заметив недоумение в моем взгляде, он поясняет:

— Не знаешь разве? Да хотя откуда же тебе знать, — небось только о том и думал, как бы душу спасти. Я об этом негоднике Антоне Дишкове. Земляк он мне, знаю его как облупленного. Отец у него бондарь, человек хороший, а вот сынок — видал каким вырос, чудище настоящее. Наверняка расстреляют его, это уж как пить дать. Он в четвертой роте бунт поднял, собрал солдат да прямо к командиру полка…

Пока он рассказывает, опускается ночь, заливая все темнотой; мы едем медленно — лошади устали от долгого подъема. Должно быть, мы достигли вершины — дует пронизывающий ветер, звезды кажутся особенно ясными и холодными.

— И опять говорю: нельзя так! Если у солдат нет страха перед начальством — пиши пропало… Жаль полковника, хороший был человек.

Я едва в состоянии слушать болтовню своего спутника; из последних сил держусь на узком сиденье — так тянет свалиться в повозку, прилечь.

— Стыдно сказать! Солдаты — как ворвутся к нему! Мы, говорят, не желаем больше воевать. Желаем вернуться в Болгарию: стеречь старые границы… Да оно, черт побери, и верно: валахи [20] захватили Варну, Плевну, Врацу, турки Адрианополь заняли, греки — и те задираются…

Добряк нисколько не удивляется моему упорному молчанию. Случается, я задеваю локтем его руку, и это действует на меня, как лекарство: ощущаю его сильное, здоровое тело так, словно бы оно было моим.

Мы покачиваемся в такт движению повозки, пока наконец невдалеке не вырисовывается нечто вроде лагеря. Горят костры, тут и там желтые языки пламени разрывают темноту, и в клубах белого дыма мелькают человеческие фигуры.

— Страшное дело, — заканчивает он свой рассказ. — Стыдно вспомнить…

Он умолкает. Может быть, размышляет о чем-то или ищет новую тему для беседы. И неожиданно каким-то усталым тоном заявляет:

— Приехали.

Повозка останавливается.

— Это ты, бай Петр? — послышался голос, и на фоне костра вырос чей-то силуэт.

— Я, я. Раненого привез. Завтра на попутной повозке надо будет в лазарет отправить.

Еще какие-то люди поднимаются и подходят к нам. Им любопытно взглянуть на раненого. Они помогают мне слезть и, поддерживая, ведут к костру.

Вокруг него, греясь, сидят человек десять унтер-офицеров и солдат. Наваленные кучей снопы защищают их от ветра, резкого и свирепого, как в ноябре.

— Чай, да поживее!

Укладывают на землю несколько снопов, помогают мне расположиться поудобнее; еще несколько снопов прилаживают за моей спиной, чтобы ветром не продуло. Сердечные люди! Наверное, у них тоже сыновья на передовой, а может, родились такими? Их доброта трогает меня, особенно при мысли, что, быть может, все это напрасно; на глаза навертываются слезы — сухие, ледяные. Меня засыпают вопросами:

— Откуда ты родом?

— Когда тебя ранило?

— Какого полка, какой роты?

— Когда бунт вспыхнул, ты в полку был?

Я молчу, не в состоянии ответить всем сразу. Наконец кто-то говорит:

— Да оставьте вы человека в покое. Не видите, что ли, он еле жив.

Выпиваю чай. Какая сладкая струя разлилась по всему телу! Легко, тепло, клонит ко сну… В долгом, широком зевке открываю рот — но что это?! Рот так и остается открытым… Не могу закрыть рта!

"Вот он — конец", — проносится в голове, и я валюсь на снопы. Закрываю глаза и теряю сознание. Смертельный ужас охватывает меня, и до меня в какое-то мгновение долетают леденящие душу слова:

— Эй, Петр! Кого ты привез? Завтра с ним хлопот не оберешься.

Жизнь пробуждается снова

1

Костер погас. Только несколько головешек еще продолжают тлеть, и последние синие язычки пламени танцуют на бронзовых лицах уснувших людей.

Какая дивная, покоряющая тишина! Словно земля — это глубокая-глубокая бездна, и мы лежим на дне ее, а со всех сторон тайно наблюдает за нами безмолвие, похожее на огромную летучую мышь.

Что выкрикнул тот человек вчера вечером в момент, когда я засыпал, или, вернее, терял сознание? Ясно вспоминаю ужас, отразившийся на лицах всех, и возглас:

— Завтра с ним хлопот не оберешься.

Медленно просыпаюсь; медленно, словно вылупляется из яйца цыпленок, проясняется сознание. Надо мной раскинулось небо с миллионами звезд; они прыгают у меня в глазах, как крошечные цирковые клоуны, они просто танцуют!

"…Завтра с ним хлопот не оберешься". Милые, добрые люди! Как внимательны, как заботливы были они, и чем я им отплатил… Стараюсь припомнить, что со мной произошло; что-то позорное, отвратительное. Да, да… Это правда — зачем обманывать себя? Тот человек не ошибся — завтра с ним хлопот не оберешься, — да, да…

Рот мой так и остался открытым… вот в чем ужас!

Ощупываю его рукой, и это убеждает меня в том, что смерть еще здесь, рядом, выглядывает из-за снопов, простирая к моему горлу свою костлявую руку!

А звезд не так уж много, да и тишина не столь пленительна… Спящие вокруг люди громко храпят. Мучительные спазмы сжимают им грудь, воспаленную от постоянных ночевок под открытым небом в холодные и сырые ночи, от неизлечимых бронхитов и кашля, такого тяжелого и страшного, что вся кровь приливает к лицу, а глаза вылезают из орбит.

Я боюсь дневного света. Пусть никогда не наступит рассвет, чтобы люди не увидели меня в этом ужасном и плачевном состоянии — с разинутым ртом и рыжей щетиной на лице! Пусть настанет конец, так хорошо мне на этих снопах…

Люди, зябко поеживаясь, жмутся, точно овцы, друг к другу, чтобы согреться. Я совсем закоченел. Как лёг, так и не шевельнулся. Только теперь начинаю ощущать резкий холод и пронзительный свист ветра. Он дует откуда-то сзади, из-за снопов, переваливает через них и низвергается на меня сверху струей холодной воды.

И все же одно дело — я, а другое — мир вокруг меня. Когда в костре угас последний язычок пламени, на востоке показалась алая метла зари. Скоро она выметет весь ночной сор, сны, вздохи, кашель, разбудит людские заботы и вражду.

На шоссе затарахтели первые телеги; слышны голоса, неясный говор. Люди у костра сбрасывают с себя брезент, потягиваются, зевают. Изумительное зрелище являет собой картина жизни, пробуждающейся радостно и как-то успокоительно.

Вот поднявшийся первым солдат на миг застывает в недоумении, затем потягивается до треска в суставах и начинает отбивать шаг на месте, не забывая командовать себе: ать-два, ать-два! Наконец взгляд его останавливается на мне: осторожно, с тревогой и любопытством он подходит и, легонько толкая меня в плечо, говорит:

— Эй, человек, ты жив?

Но, разглядев меня получше, он отпрянул, будто ужаленный. Я понимаю, как унизительно мое положение; какое отвращение вызываю в нем, я читаю в его взгляде: и чего только приплелась сюда эта падаль?

— Ого, да ты, не сглазить бы, жив еще! Смотри-ка. Молодец!

Он видит мою беспомощность, и это его трогает. Лицо у него длинное, худое, с широкими седыми бровями и густыми усами; его черные, как маслины, глаза смотрят на меня чуть насмешливо. Крупные желтые зубы проглядывают из-под усов.

— Если заехать тебе по челюсти — наверняка станет на место, а?

"Да, да, — стараюсь показать ему знаками, — бей, черт возьми! Терпеть дольше этот срам невозможно.

Потом он говорит:

— Слушай-ка, засунь палец в рот с этой стороны, вот так. А теперь второй — с другой стороны; растягивай сильнее, тяни в стороны. Вот видишь! Молодчина!

Ох! Я рождаюсь заново… Словцо во мне вдруг ключом забили скрытые силы. Даже не верится, что я могу приподняться, сесть, выпрямить ноги, говорить… Челюсть вправилась, я смотрю на солдата с безграничной благодарностью и улыбаюсь, в то время как вокруг нас один за другим поднимаются на ноги полусонные люди и со всех сторон наплывает день.

Солдаты подходят взглянуть на меня. У каждого находится какое-нибудь ласковое, утешительное слово, Все были уверены, что ночью я непременно протяну ноги, но, слава богу, я, кажется, остался на этом берегу…

— Человек живуч, как кошка, так просто не сдается.

— И правда, мне немного лучше, — говорю я.

Мне приносят воды сполоснуть лицо, поят чаем.

— Хоть бы какая санитарная повозка проехала, отправили б тебя в лазарет, — говорит мой спаситель, бай Петр.

Только сейчас я разглядываю его лицо, круглое и добродушное, похожее на рыжую тыкву, улыбающуюся какому-нибудь плетню в знойный июльский полдень.

— Ты спас меня, бай Петр, — говорю ему, — я тебе обязан жизнью.

— Ты скажешь… Велика заслуга — посадить в повозку человека. Мелешь, точно баба…

"Подожди-ка, — вдруг мелькает у меня в голове, — очень уж ты торопишься. Ходить не можешь, на носилках тебя нужно таскать, а ты вообразил…"

— Кто знает, конечно, что со мной еще будет, но, во всяком случае… ты себя человеком показал, это уж бесспорно. — И я доверчиво смотрю на него, пока он не отходит, махнув рукой.

Солдат выстраивают, назначают в наряды.

Затем все расползаются, словно муравьи, и каждый принимается за свое дело.

На шоссе останавливается повозка, с которой снимают кого-то, должно быть, больного или раненого; позднее мне сказали, что это юнкер, молодой паренек по имени Захарий Стоянов. С первого взгляда догадываюсь, чем он болен. Он еле передвигает ноги, лицо у него без единого мускула, кожа да кости, — очевидно, холера и к нему прикоснулась своим поцелуем. Он присаживается около меня на снопы, но тут же растягивается во весь рост.

Кто-то крикнул солдату, доставившему больного:

— Верно ли болтают, что заключено перемирие?

— Как бы не так…


К вечеру движение на шоссе усиливается. В обе стороны спешат повозки. Мы с Захарием сидим у обочины дороги и ждем. Ждем, когда в Царево село поедут за хлебом и захватят нас.

Проезжающие со стороны фронта никаких новых вестей не приносят.

— Эй, люди, верно ли, что заключено перемирие? — спрашивают у них обозники.

— Брось даже мечтать об этом! — отвечает фронтовик.

Вот наконец мы и трогаемся. Повозка выезжает на шоссе, возница принимает от каптенармуса листок с перечнем поручений. Мы взбираемся на повозку, я сажусь на сиденье. Захарий ложится на дно повозки. Он повторяет тот путь, который мной уже пройден, — болезнь жестоко терзает его. Взгляд его погас, все существо выдает полное безразличие к жизни… Возница глядит то на меня, то на него, потом полушепотом, опасливо роняет:

— Пожалуй, не выжить ему… так мне сдается.

Повозка катится вниз по ухабистой дороге, лишь по недоразумению именуемой "шоссе". Это, в сущности, козья тропка, кое-где подремонтированная для военных нужд. Невозможно описать, как трясет повозку и как при каждом толчке выворачивает все нуг-ро. Голова Захария то и дело стукается о борт повозки. Он так похож на покойника, что возница начинает многозначительно и недовольно коситься в его сторону.

Этот, в отличие от бай Петра, мизантроп и молчит, как пень. Низкорослый, тщедушный, с серыми мышиными глазками, он недоволен нашим соседством и, если бы только мог, охотно вывалил бы нас в придорожную канаву. Беспрестанно оборачиваясь, он поглядывает на мертвеющие черты Захария. Да и я, видимо, тоже не внушаю ему доверия, так как при каждом прикосновении ко мне, неизбежном при этой дикой тряске, он отшатывается от меня, как ужаленный.

— Как тебя звать, дядя? — пытаюсь я вызвать его на разговор.

Он делает вид, что не слышит. Повторяю вопрос.

— Кого, меня, что ли? Да Илией, Илия имя мое. Илия Сапунджиев.

— Куда мы едем? Где ты нас высадишь?

— Посмотрим… Там, где вас примут…

И действительно, он вскоре исполняет свое намерение. Повозка неожиданно сворачивает вправо — и перед нами вырастает группа белых палаток. Не успели мы опомниться, как повозка уже остановилась, а бай Илия без лишних церемоний закричал:

— Эй, санитары! Принимайте больных…

Подбегают санитары с носилками в руках. Я слезаю самостоятельно, в то время как двое санитаров с трудом выгружают из повозки Захария. Я не в состоянии удержаться на ногах, Захарий — тем более. Укладываемся на носилки… Повозка скрывается, исчезают и санитары. Мы лежим и ждем, ждем мучительно долго! Незаметно, крадучись, подползает вечер, и вот уже на востоке всходит круглая медная луна.

Откуда-то доносится звон кружек, звяканье тарелок; впервые за все эти дни я ощущаю голод — сильный, невыразимый голод! Мысль о вкусной еде набрасывается на меня, как дикая орлица, у которой похитили птенцов, разорив гнездо. Что за безобразие, столько времени держат человека без пищи, морят его голодом, просто хоронят заживо…

Слышу голос Захария:

— Скажи, парень, помру я?

Голос у него хриплый, слова пробиваются с трудом.

— Не бойся, — отвечаю ему, — мне было не лучше твоего… Хоть, правда, я и сейчас не слишком хорош…

— А что с нами собираются делать, до каких пор будем тут лежать?

— Мы — гости нежеланные, всюду стараются отделаться от нас…

Тяжело вздохнув, он уткнулся лицом в землю — знакомая поза, когда хочется только одного, чтобы скорее все кончилось.

От палаток идут два человека, один из них с фонарем. Луч света, покачиваясь из стороны в сторону, рассекает ночную темень, словно раскаленным железом. Человек с фонарем останавливается в нескольких шагах от нас.

— В чем дело, ребята, что с вами?

— Заболели, — отвечаю.

— Разве вы не раненые?

— Рана — чепуха, нас другое мучает, господин доктор.

— Уж не холерные ли вы?

— Да, пожалуй что так.

Он сразу отступает на шаг.

— Но здесь не больница для холерных. Вы ошиблись. Вам нужно в Царево село.

— Ну раз уж так вышло…

— Весьма сожалею, но не могу принять вас.

— Нельзя ли хоть перекусить чего-нибудь?

— Ха, только этого недостает. Никакой пищи. Даже кусочек хлеба для вас — верная смерть. Вот по кружке чаю могу вам прислать.

Он обернулся к своему спутнику, должно быть, фельдшеру, распорядился напоить нас чаем и препроводить дальше, повернулся и ушел.

Снова лежим и ждем. Чай раздразнил мой аппетит, который принял какие-то сверхъестественные, фантастические формы. Это настоящие галлюцинации с пышными яствами, не снившимися даже Гелиогабалу[21].

В полусонном, полубессознательном состоянии нас наконец укладывают в повозку. Только когда начинает трясти на выбитой крутой дороге, я осознаю, что нас куда-то везут, но куда? Куда-то на дно ночи, все вниз и вниз, может быть, в самый ад… Чувствую рядом плечо Захария и слышу его хриплое дыхание. Не нравится мне этот хрип, это похоже на агонию… Голова его, свесившись на грудь, мотается из стороны в сторону, словно чужая. Его зажатые в коленях руки неподвижны.

— Как ты, Захарий? — спрашиваю я, чтобы хоть немного расшевелить его. — Как себя чувствуешь? Что, очень тебе худо?

Он тяжело вздыхает, поворачивает голову и долго смотрит на меня, потом указывает рукой на бок, и я догадываюсь, что ему что-то мешает! Протягиваю руку и нащупываю револьвер, — да, да, мне понятна твоя мысль, паренек. Он указывает затем на лоб и, сипя, едва слышно просит:

— Пристрели меня, пристрели…

— Нет, Захарий, нет, — говорю ему, — крепись, скоро полегчает, уж такая она, хворь эта проклятая.

Он делает неопределенный жест, словно желая сказать: "Кончено мое дело…"

Дорога спускается под гору, и всякий раз на особо крутых местах он всем телом наваливается на меня, затем мало-помалу снова сползает и забивается в угол телеги, упершись коленями почти в подбородок. Бледного света звезд достаточно, чтобы увидеть, как ему худо.

Наконец мы выезжаем на более ровную дорогу, и повозка ускоряет ход. Я забываюсь в мучительном, кошмарном сне. Уже светает, и силуэты деревьев, скал, кустов, выплывая из темноты, принимают самые необыкновенные, причудливые очертания.

Послышалось журчанье родника, и повозка стала. Напоив лошадей, возница заглядывает в телегу, мгновение медлит и затем равнодушно произносит:

— Гляди-ка, помер…

2

В СЕЛЕ — ХОЛЕРА

Тпру-у-у!

Повозка останавливается. Нужно решить, что делать дальше.

Табличка ясно говорит, что наш путь лежит именно сюда. В то время как другие повозки и пешеходы, напуганные надписью, сворачивают в сторону и делают большой крюк, прежде чем снова выбраться на шоссе, мы направляемся прямо в село, в больницу для холерных.

Возница замялся было в нерешительности, затем хлестнул лошадей, и они равнодушно потащились по кривой пыльной улице мимо дворов, где мелькают фигуры женщин, снуют куры.

Лазарет обосновался в ветхом двухэтажном здании сельской школы с большим огороженным двором, где всего несколько недель тому назад бегали и играли в прятки деревенские ребятишки, а сейчас лежат группами несчастные люди, брошенные в пасть смерти ради "величия" Болгарии!

— Эй, люди добрые, здесь, что ли, холерный лазарет? — спрашивает возчик, остановив лошадей.

— Здесь, — отвечает ему какой-то солдат, спешащий с подносом, уставленным кружками, — обожди там…

Стоим и ждем. Палатка во дворе, — должно быть, кухня; не обращая на нас никакого внимания, солдат курсирует туда и обратно, разнося чай — единственное, что разрешается употреблять холерным. Солнце поднялось уже высоко и слепит глаза; на дне телеги, скрюченный судорогами нечеловеческих мук, лежит Захарий. Соседство с трупом — не из приятных; он не имеет уже ничего общего с живым миром; его удел — земля и тлен.

Бедный Захарий! Подозревают ли его родные — мать, сестры, братья, — что он уже не вернется к ним? Что он лежит здесь, в телеге, с остекленевшим взором, небрежно брошенный, как околевший пес? Вряд ли! Может быть, они сейчас, в эту самую минуту говорят о нем, представляя его таким, каким знали, — здоровым и бодрым, веселым, беззаботным и ласковым… Я не свожу с него глаз, и страх за себя начинает овладевать мной. Эгоистическая боязнь за собственную шкуру, будто орлиные когти, вонзается мне в сердце. Вот, значит, как я буду выглядеть; где гарантия, что и я завтра не буду лежать вот так же, свернувшись кольцом, безжизненный и никому не нужный… Несчастный Захарий, он уже не стоит даже своей заляпанной грязью шинели, которую завтра снимут с него как казенное имущество, чтобы предать его земле в чем мать родила…

Возница теряет терпение; он бормочет себе под нос ругательства, проклиная врачей, которые вконец запутались и не знают, что делать.

— Так и до вечера прождать можно. Пока-то им заблагорассудится… — Затем многозначительно добавляет: — Болгарские порядки!

Я говорю ему:

— Скажи, что с нами покойник. Пусть заберут его.

Возница кричит:

— Эй, люди, оглохли вы, что ли? Заберите покойника.

На его крик подошел небольшого роста плотный человек в очках, с лысой, лоснящейся головой и недовольно сказал:

— Чего орешь? Не на ярмарке.

Возница ничего не ответил. Он добился своего, а остальное ему не важно. И только негромко посоветовал:

— Взгляни-ка на того, там, в повозке!

Человек посмотрел сквозь очки, словно желая получше оценить меня в роли мертвеца, и с улыбкой сказал:

— Если бы все покойники были вроде этого…

— Да нет, там, в повозке, — разъяснил ему возница.

Человек подошел поближе.

— В дороге помер, час тому назад.

Нагнувшись, человек взглянул в лицо мертвецу и сказал:

— Принять его не можем. Здесь не кладбище.

— Как?

— Вези его обратно в часть, пусть там хоронят.

— Повезу… как бы не так! — ворчит возница. — Куда я его повезу? Мне его живым вручили, он по дороге помер… Я-то здесь при чем?.. Так уж ему на роду было написано!..

— В каком он чине?

— Юнкер.

Человек заколебался:

— Обожди, я господина доктора спрошу, — и, повернув обратно, скрылся в белой палатке.

Сколько еще будут тянуться эти нескончаемые переговоры? Чувствую, что теряю силы; продолжительное сидение утомило меня, хочется лечь, уснуть…

На дворе показываются санитары с двумя носилками, за ними следует человек в очках, а на шаг впереди него — доктор; все они в белых халатах, но роли разные.

Нас снимают и укладывают на носилки. Мы с Захарием снова лежим рядом, но я уже не могу взглянуть на него без острого чувства жалости: спазмы сжимают горло, на глаза навертываются слезы…

Составив протокол на умершего, они унесли его в "морг" — длинный дровяной навес, куда складывали мертвых. Но неужели это все мертвецы? Два длинных ряда застывших тел, с вытянутыми руками и странно остекленевшими глазами; они лежат там, ждут, пока их занесут в список и похоронят.

Я медленно рассматриваю их, когда меня несут на носилках, не испытывая никакого ужаса после всего, что пришлось пережить самому.

Нижний этаж школы — это скорее погреб, ибо там нет пола. На разостланной прямо на земле соломе лежат больные. Сквозь низкие окна сюда никогда не проникает солнечный свет. Тут около двадцати холерных, разбросавшихся в полузабытьи, высохших, посиневших, страшных; стенания и вой оглашают подземелье. Сколько из них доживет до завтра?

Вот и человек в очках. Он входит и опрашивает каждого в отдельности:

— Ну, дружок, как себя чувствуешь?

Некоторые приподымаются и беспомощно смотрят на него, надеясь прочесть во взгляде фельдшера хоть малейшую надежду на выздоровление. Другие не удостаивают его никакого внимания, даже не открывают глаз — лежат и стонут, в беспамятстве, сжавшись в комок. Третьи — или в агонии, или уже отдали богу душу и лежат успокоенные и безразличные, с печатью последнего вздоха на лице. Этих, толкнув ногой и убедившись, что они не подают признаков жизни, он приказывает унести в морг.

Наконец он подходит ко мне и задает свой обычный вопрос.

— Как чувствуешь себя, дружок?

— Слаб я очень, господин доктор, не держусь на ногах.

— Слаб — это верно, но кризис, пожалуй, уже позади. Откуда родом-то?

— Из Пловдива.

— Из Пловдива? Погоди, погоди… А чем занимался?

— Студент.

— Так. Знакомое лицо. Смотри-ка, ведь еще немного, и пропал бы.

Оказывается, он знает меня — мы даже дальние родственники. Он поспешно вышел, а через некоторое время появились два санитара с носилками и понесли меня наверх, в небольшую комнату с кроватями. Здесь на меня повеяло другим ветром. Больные лежат спокойно, мирно разговаривают, попивают чаек и терпеливо ждут. Это офицеры — люди другого сорта, повелители вьючной скотины, каковою являемся мы, простые солдаты. Здесь представлены все чины: полковники, маноры, поручики, подпоручики. Среди них встречаются румяные, откормленные — просто диву даешься, что это больные холерой.

Сколько забот уделяется нм, сколько внимания! В этом сером халате я схожу у них за своего, их идиллия ничем не нарушена. Но все же мысли о смерти и здесь невидимо витают в воздухе: каждый поглощен заботами о себе, а все вместе — мечтами о вкусной трапезе, такой трапезе, которая длилась бы хоть три тысячи лет, если это возможно. Мой сосед, полковник санитарной службы, в прошлом заведовавший больницей, по упускает случая попросить санитара:

— Слушай-ка, парень, сделан одолжение — дай мне соленого огурчика…

Он не может не знать, что один лишь кусочек этого соленого огурца прорвет его иссохший кишечник, и он тотчас же переселится в иной мир, — по голодные кошмары помутили его разум, и он сам не понимает, о чем просит.


Второй мой сосед, подпоручик по имени Милан Костов, очень ослаб и пал духом; он лежит недвижно и только тихо спрашивает с недоверием:

— А у вас были головокружение, глухота?..

— Это как у кого, — отвечаю. — Болезнь проявляется по-разному. У меня, например, были галлюцинации, двоилось в глазах…

Полное и строгое лицо полковника, лежащего напротив, наводит на меня страх. Он уже выздоравливает, питается нормально; по три раза в день, пьет газированную воду и кофе, к великой зависти всех, кто сидит на одном только чае…

В тот же вечер он неожиданно спросил меня:

— Сколько дней, как вы больны, господин… пардон, в каком вы чине? Поручик или подпоручик?

Вопрос был деликатным, но я избежал ответа на него:

— Конечно, не майор, господин полковник, и не капитан. Неужели болезнь так меня состарила?

И как ни в чем не бывало продолжал:

— Как вам сказать? Сегодня пятый. Описывать все мои злоключения не стоит. Противно и страшно.


На третий день я смог уже встать и отправиться самостоятельно по естественным надобностям. Это прогресс, которому многие завидуют. Подняться на ноги — значит наполовину одолеть смерть. Таким больным обычно дают кличку "проштапальник"[22].

Я прогуливаюсь по двору под палящим июльским солнцем, похожий на тень среди теней. Деревья в соседнем саду усыпаны яблоками, грушами, сливами, но они никого не соблазняют. Все помнят строгий наказ: есть ничего нельзя. Больные, словно утратив все человеческие чувства, переглядываются без малейшего интереса друг к другу.

Во двор въезжает несколько запряженных волами телег для перевозки снопов. Они останавливаются посреди двора. Зачем они здесь? — недоумеваю я. Но скоро все разъясняется.

Собираются вывозить трупы.

Телеги сворачивают к "моргу". Два санитара берут первого покойника и опускают на дно. Рядом с ним кладут другого. На дне телеги умещается лишь два трупа; поверх них укладывают следующий ряд — головами в обратную сторону. Их грузят, как снопы. Раздетых, жалких, в одном нижнем белье, наваливают словно навоз, подлежащий вывозу… Накладывают еще и еще, — груда трупов растет, зрелище становится внушительным. Это мумии, восковые фигуры, которые цирк войны демонстрирует то в одном, то в другом месте.

Люди проявляют все большее нетерпение и нервозность, работа их унизительна и противна, хотя они и свыклись с ней. И так как даже в самом трагическом положении возникают комические ситуации, они, словно шекспировские могильщики, начинают подшучивать над собой и своими клиентами.

— Будь это снопы, душа бы радовалась, а то — падаль человеческая.

Телега нагружена доверху.

Появляется лысый человек — он не устает распоряжаться, весь поглощенный работой. За ним следует группа крестьян, которым предстоит копать могилу.

Вторая повозка также нагружена доверху, на долю третьей остается лишь несколько трупов. С одной на повозок свесилась мертвая рука и задевает спицы колеса. Телега трогается, я кричу, чтобы остановились, но никто не слышит меня.

Мой покровитель подходит ко мне, вытирая платком пот с лица:

— Уф! Когда же кончится этот ужас?..

— Слушай, земляк, — говорю я, — зачем ты поместил меня с теми, наверху, ведь знаешь, что нам такое не по чину.

— Помалкивай, парень, — отвечает он, — думай только о том, как бы жизнь спасти. Видишь ведь, какова она, смерть-то?

3

В комнату вошел чем-то озадаченный полковник и сказал:

— Странное дело, внизу нет ни докторов, ни санитаров… Уехали.

— Как уехали? — в один голос отозвались больные, приподнявшись на постелях.

— Так, уехали… Прослышали откуда-то, будто наши отступают. И, не потрудившись проверить слух, улизнули.

Затем сокрушенно добавил:

— Вот так скандал!..

Дело было серьезное. Оно стоило того, чтобы его обсудить, тем более что все мы оказались, так сказать, брошенными на произвол судьбы. Попав в лазарет, мы и шагу не могли ступить отсюда без соответствующих документов. А эти доктора, заячьи души, бросили нас, как какой-то мертвый инвентарь, — попросту говоря, поставили на нас крест, а сами улепетывают как сумасшедшие.

— Перестрелять бы их всех до одного! — закончил полковник.

— Да, но что же делать теперь?

Предположение, что наши, может быть, в самом деле отступают, постепенно вселяет в нас тревогу, и хотя не заметно никаких признаков отступления, — по крайней мере, должно бы усилиться движение на шоссе, — больные один за другим поднимаются с постелей и одеваются. Одеваются так проворно, словно они и не болели холерой, а просто хорошо отдохнули после утомительного перехода. Сосед мой, полковник санитарной службы, тоже нашел в себе силы быстро собраться и даже натянуть на ноги лаковые сапоги, высокие и узкие, как того требует военный шик.

— Придется добираться до Черной Скалы, — заметил он, как человек, компетентный в санитарной службе, — нужно разыскать в селе какую-нибудь телегу.

Он вышел первым, а за ним по одному двинулись и остальные. В комнате остались лишь я да подпоручик Милан Костов.

Он лежал в полузабытьи, с открытыми глазами, равнодушный к волнению окружающих. Он все слышал, приподнялся было в постели, желая понять, что происходит вокруг, и снова улегся, вполне убежденный, что все это к нему не относится.

Постепенно, однако, и в его душу закрадывается тревога. Он разводит руками, как бы спрашивая:

"Что нам делать?"

В лазарете наступила какая-то особенная глухая, зловещая тишина, словно в пустом, покинутом доме. Лампа, в которой выгорел керосин, едва мигает — вот-вот погаснет. Нужно и нам искать выход из создавшегося положения.

У меня тоже нет желания вставать. Господа поторопились, думаю я, положение вряд ли столь опасно. Они поддались панике, поверив слухам. Досадно! Но и мы — разве можем оставаться здесь, где некому даже присмотреть за нами? Лазарет без персонала — просто кладбище.

— Господин Костов, — говорю я, — как вам нравится эта история? Бросили нас одних, вот теперь и ломай себе голову, как быть. Хоть бы телегу за нами прислали…

Он садится на кровати, но тут же снова валится на подушки, не в силах оставаться в вертикальном положении. Когда он лежит — ему легче.

— Надо подняться, — говорю я ему, — нельзя нам оставаться тут одним. Ведь мы нуждаемся в уходе. Вы подождите, я пойду поищу какую-нибудь повозку.

Одеваюсь и спускаюсь вниз. Двор опустел. Белой палатки нет. Внизу, в подвале, тихо; насколько можно судить по свету, проникающему в полуоткрытую дверь, там еще догорает тусклая лампа.

Заглядываю внутрь. Несколько тяжелобольных корчатся на земляном полу, другие судорожно извиваются в предсмертной агонии. Спокойной ночи, ребята!

Ночь темна, хоть глаза выколи. Проходит некоторое время, пока свыкаешься с темнотой. Ни одно окно не светится. На улицах — ни живой души. Прислушиваюсь: глухой шум движущихся телег, людской говор. Это, вероятно, на шоссе. Миную одну улицу, другую, выхожу к какой-то реке, затем к большому, длинному мосту. На шоссе оживление, но особой паники незаметно.

— Что происходит, братец? — спрашиваю у одного солдата. — Говорят, наши отступили, верно это?

— Да ну? Что-то не слыхал, — отвечает он.

Останавливается повозка, и ездовой просит огонька.

— Вот, — говорю, — кстати подъехал, ты как раз и нужен. Надо будет доставить одного больного офицера к Черной Скале.

— Зачем же, ведь здесь есть лазарет?

— Лазарет-то есть, да весь персонал ночью удрал.

— Как удрал?

— Да так, прослышали, будто наши отступают, и пустились наутек. Все — доктора, фельдшера, санитары — и документы с собой прихватили и кухню, а больные — пускай подыхают.

— Гляди-ка… Ну что за люди! Разве можно в такую панику ударяться… Где больной?

— Сейчас я приведу его… Ты обожди нас здесь.

Я поспешил к школе, которая была в двух шагах. Быстро поднялся наверх и открыл дверь. В комнате ни души. Постель больного пуста. Куда он девался? Неужто, предположив, что и я удрал, как остальные, решил искать спасенья в одиночку?

Я вернулся к мосту и увидел прислонившегося к перилам подпоручика Милана Костова.

— Где вы бродите, а я вас в школе ищу…

Опираясь на палку, он оборачивается ко мне и говорит:

— Извините… Подумал, что и вы не вернетесь… как и те… герои.

— Поторопимся, повозка ждет нас, не будем терять времени.

Беру его под руку, и мы отправляемся.

Но на месте никакой повозки не оказывается.

— Черт бы побрал этого малого! Куда он исчез? Казался таким добрым, отзывчивым, готовым на все… До чего же мерзка человеческая натура, — бормочу я. — Куда же нам теперь?

Вот тут, на этом самом месте, стояла повозка, человек обещал подождать — и на тебе! Да еще после того, как я рассказал о том, что доктора сбежали…

Топчемся на месте — авось случай пошлет еще какую-нибудь повозку. Ночь холодная, и мой спутник зябко кутается в шинель, которая висит на нем, как на вешалке.

Он высох, как щепка, таким тонким кажется силуэт его в ночном сумраке! Голос у него осипший, невнятный.

— Я, пожалуй, присяду…

Он опустился на кучу щебня, заготовленного для покрытия шоссе, затем оперся на локоть и под конец лёг на спину.

— Нет, нет, — говорю, — господин поручик, так вы простудитесь, вернемся лучше в школу, дождемся рассвета, а там видно будет…

Он снова поднялся, и мы двинулись по шоссе обратно, в сторону моста. Впереди вдруг показалась повозка; поравнявшись с нами, она остановилась.

— Сам бог послал тебя, — обращаюсь я к вознице. — Давай посадим этого больного офицера.

— Можно, — отвечает солдат.

— Куда направляешься?

— За фуражом.

— Поезжай сначала к Черной Скале, а потом уже за фуражом вернешься…

— Слушаюсь…

Мы садимся, и телега трогается. Но куда мы едем? Что это за Черная Скала, куда нам следует добраться? Подпоручик Костов уселся на груде пустых мешков; это неблагоразумно… Впрочем, есть ли хоть что-нибудь благоразумное во всей этой бессмыслице войны? Все равно, не от одного пострадаешь, так от другого.

Короткая летняя ночь пролетела в этих нежданных тревогах. На востоке, там, куда мы держим путь, забрезжили отблески зари; холмы, деревья, кусты — все подернулось розовым налетом.

Мы молчим. Возница дремлет на сиденье, мои глаза тоже смежаются; больной офицер спит, свернувшись в клубок, на пустых мешках. Ровная дорога пролегает по сжатому полю. Снопы лежат неубранные — война спутала все расчеты.

Война. Она и позади нас, и перед нами. Это жизнь, выведенная из своего русла, в слепом, неудержимом безумии, в припадке опьянения. Вот они, людские стада, двинувшиеся, как тысячелетия тому назад, навстречу смерти… Они пьют вино лжи и только перед лицом смерти — когда уже поздно — прозревают правду, познают смысл славы, священную символику знамен, великое предназначение храбрости и доблести, всю эту твердую сталь, из которой куются цепи для оболваненного человечества…

Солнце гигантским шаром всплывает над далекими горами, но сегодня оно почему-то кажется мне каким-то особенным, будто я смотрю на него откуда-то с другой стороны жизни, из далеких первобытных времен, куда забросила меня дикая, отвратительная и жестокая сила. И думается мне, что придется идти еще долгодолго, чтобы увидеть его истинным и благодатным солнцем, солнцем летнего труда, сочных, налитых плодов и непринужденной земной радости. Оно озаряет эти постылые, усеянные безымянными могилами, покинутые жизнью поля, на которых лишь кое-где торчат ряды поставленных из милости деревянных крестов. Даже возница, который было задремал, говорит со вздохом:

— Доброе солнце, как раз для работы.

Он хлестнул лошадей, и те пошли быстрее. Вокруг незнакомые места, чужая, неприветливая земля.

— Что это за Черная Скала? — спрашиваю я возницу. На его смуглом, обожженном солнцем солдатском лице — непреклонное упорство и неистощимое терпение крестьянина. Он не смотрит на меня, и я знаю почему.

— Старая граница, — отвечает он. — Пропускной пункт на старой турецкой границе.

— А, значит, на старую границу отходят.

— Кто?

— Победители под Люле-Бургасом и Чаталджой.

Он не понимает намека.

— Там теперь госпитали и обозы.

— А мертвые… им куда деваться?

Он неожиданно прибавляет:

— Ну, ладно, война, подрались бы месяца два-три — и по домам. А то куда ж это годится, уж скоро год, а конца не видать, люди успели состариться на войне.

— В это дело только ввязаться, потом не выпутаешься. Так-то, братец. Как ступишь в грязь да выпачкаешься, — потом уж шагаешь, не разбирая дороги.

Оборачиваюсь и окидываю взглядом дорогу, белесую пыль и больного офицера в повозке. Он лежит недвижимо, но, судя по дыханию, еще жив. Дотрагиваюсь до его ноги, и он открывает глаза.

— К старой границе отходим, — говорю ему. — Крепись, это конец войне!

— Плохие слухи ходят, — прибавляет возница. — Вам, верно, больше известно, чем мне.

— Ты из каких краев?

— Из Котела.

— Ну, тебе никакая опасность не угрожает. На твой Котел никто еще не зарится.

— Так неужто все это правда?

— Правда. И старая граница, братец, не спасет. Заключали бы мир, пока не поздно.

Нас догоняет другая повозка.

В ней старые знакомые: полковник санитарной службы, бригадный генерал и еще один офицер. У них такой вид, будто они едут в отпуск, так они веселы и оживленны. Они не отвечают на мое приветствие. Может, не узнали или так увлеклись разговором, — разумеется, о политике, о спасении отечества… Мы не можем угнаться за сильными артиллерийскими конями, — их повозка вскоре опережает нас и исчезает в клубах серой пыли.

У нас обычная обозная телега, отощавшие кони; возчик то и дело подхлестывает их кнутом. Мы едем уже несколько часов, а Черной Скалы, все не видно. Солнце печет нещадно, одежда обжигает тело. Бедная земля, скудная, голая. Бесплодные холмы, поросшие низкой травой.

— Плохая земля в этих краях, — говорит возница в унисон моим мыслям. — Куда ей до нашей…

Он смотрит на меня исподлобья, испытующе, словно стараясь понять, что мы за птицы и чем больны. Странно, что раненая нога не дает о себе знать: там, под звездами Голака, рана словно бы успокоилась, или же я так ослабел, что не обращаю внимания на легкую боль и непрестанный зуд.

— Черт бы взял эту рану, — не дай бог раскроется или начнет гноиться!.. — замечаю я словно про себя и ощупываю разрезанный до подошвы сапог, перевязанный по голенищу веревкой…

— Раз уж добрался сюда, дела твои в порядке, — откликнулся возница и снова стегнул лошадей.

Вот и лагерь у Черной Скалы: широкая поляна с множеством палаток — госпитали, лазареты и прочие тыловые учреждения. Здесь кипит жизнь, — вернее, царит полная неразбериха.

Мы останавливаемся по очереди у каждой из палаток, разыскивая холерный лазарет из Царева села. Где эти герои-медики, что бросили своих больных среди ночи и улизнули втихомолку?

Оказывается, наш лазарет присоединили к другому, и нам нужно добираться до села Царварица по ту сторону старой границы.

Я расталкиваю подпоручика и объясняю ему обстановку. Он совершенно ослабел и пал духом.

— Ну как, повезешь нас? — спрашиваю возницу.

— Нельзя, парень. И без того я задержался, попадет мне от унтера… Бить будет.

Мы слезаем и отходим в сторону от дороги на травку.

Товарищ мой тут же садится, я остаюсь на ногах.

В неясном говоре, в общем беспорядке и скрытой панике чувствуется иссякающая сила потока, отхлынувшего восвояси.

Холерный лагерь

1

Мы сидим на обочине шоссе и молчим. Мысли наши тонут во мгле, обрывочные, беспорядочные. Что еще ожидает нас? Удастся ли выбраться невредимыми из чистилища?

Движение на шоссе оживляется. Спешат повозки, обозы, люди. Временами поток останавливается, на шоссе образуется пробка, слышатся крики, ругательства. Все торопятся уйти, убежать из этих прокаженных мест, испоганенных блевотиной войны. Давно не бритые лица покрыты серым налетом пыли и засохшего пота. Это безумцы, истинные безумцы… ни капли разума в их круглосуточной страде, в их спешке, суете. Так размышляю я, и вдруг слышу слова подпоручика Костова, которые приводят меня в изумление.

— Эти — сумасшедшие, ей-богу, а те, наверху, — преступники и глупцы…

Я смотрю на него. Он тяжело дышит и прячет лицо в коленях. Оно стало землистого цвета, глаза — мутные, угасшие.

— Что ты сказал?

— Но и это не научит их уму-разуму.

— Кого?

— Да вот эту вьючную скотину.

— Ты хочешь сказать — доблестную болгарскую армию?

— Не только ее… Всех… Как им не приходит в голову, что они только игрушка…

— Эх, приятель, лишь бы шкуру спасти, а там… видно будет!

Дрожа от возбуждения, он хватает меня за руку.

— Нет, поклянись… обещай, что будешь бороться!

— Успокойтесь, господин подпоручик… Я уже говорю… там видно будет.

Но почему мы бездействуем? Выгрузили нас, как пустые мешки, и всё. Так выбрасывают на свалку мусор. Вокруг нас сущая ярмарка. Обозные части, этапные комендатуры, нестроевые роты, лазареты — все это тянется в тыл, скапливается на этой голой равнине, стремясь сохранить необходимую дистанцию между собой и фронтом. Фронт прогибается, трещит, шатается, словно исполинская стена, готовая каждую минуту рухнуть. Солдаты в глубине души не сожалеют об этом.

Они стосковались по родным селам, по крытым соломой домишкам, по закопченным стенам, грязным дворам, покосившимся плетням, по пыльным деревенским площадям и шумным трактирам, по земле, на которой они работают до изнеможения и в которую затем уходят, и те же волы, на которых они пахали, увозят их в последний путь. Люди стосковались по родному солнцу, гревшему их с детства, по рекам, где купались, по колодцам, у которых встречались с девушками и щипали их за упругие бедра, наконец, по женам своим, с их мужицкой бранью, нестираными рубахами и теплой плотью, — так надоела им эта нескончаемая война, сидение в тесных, залитых водой окопах, треск пулеметов и тупость начальства.

Вдруг с дороги послышался чей-то голос:

— Эй, вы там, кто такие? Чего ждете?

Я оглядываюсь. Офицер и двое солдат. Комендантский патруль, должно быть. За движением по дороге установлено строгое наблюдение. Проходят беспорядочные группы солдат с винтовками на плечах и гранатами за поясом, но никто их не спрашивает, кто они и куда идут. Мы безоружны и потому представляем собой легкую добычу.

— Идите-ка сюда!

Я с трудом выбираюсь на шоссе. Подпоручик остается по-прежнему неподвижным.

Офицер — тучный, упитанный, весь перепоясанный ремнями, энергичный — настроен по-боевому. Объясняю ему, кто мы такие. Как так начальники удрали? Могут ли люди долга, офицеры, удрать? Он даже и слышать об этом не хочет. Это невозможно.

— А ну-ка, пожалуйте в комендатуру! Пока не наведем справок, никуда вас не отпустим.

Но тут произошло нечто такое, что отвлекло внимание подозрительного офицера. На дороге показалась воинская часть, батарея, по-видимому, но какая-то необычная — вперемежку с обозными телегами; кони, как и люди, отощали, все тащатся медленно, как похоронная процессия. Куда они идут? Кто ведет их?

— Где командир? — спрашивает офицер.

— Сзади, — равнодушно отвечает один из солдат.

— Я тебе дам "сзади", скотина этакая! Почему отвечаешь не по уставу?

— Так точно, господин капитан, — повторяет солдат, — командир роты сзади.

Офицер был только поручиком, но не имел ничего против того, что его назвали "капитаном".

Батарея проползла мимо, однако никакого начальства сзади не оказалось. Последние из солдат также подтвердили, что командир батареи сзади.

— А вы откуда едете?

— С передовой, господин поручик.

— Куда?

— Не знаем, господин поручик. Говорят, что идем к Белоградчику, к старой сербской границе.

Офицер недоволен. Вид солдат, исхудавших, молчаливых, неряшливых, возмущает его воинственную душу. Он снова возвращается к нам.

— А с вами что делать?

Подпоручик Костов тоже притащился сюда. Он стоит, опираясь на палку, сгорбленный, обессилевший. Наш вид не внушает ни симпатии, ни доверия. Офицер отступает на шаг и меняет свое решение. Лучше ему не связываться с нами. Обернувшись к какому-то солдату, он безучастно приказывает:

— Отведи их в холерный лагерь.

Мы переглядываемся. Милан отрицательно качает головой.

— Но, господин поручик, нам нужно добраться до Царварицы. Там — наша часть.

— Ничего, ничего. Вас переправят туда из лагеря. Я не могу предоставить вам телегу. Не располагаю таковой.

И, махнув рукой, удаляется.

Солдат, помявшись в нерешительности, предлагает:

— Пойдемте.

— Нет, — сиплым шепотом, едва слышно заявляет подпоручик Костов. — Я не двинусь с места: знаю я эти холерные лагери.

— Но, господин подпоручик, приказ, сами понимаете… Да и лазарет там.

Какое-то время мы колеблемся. Куда тут идти? Солнце уже клонится к закату, ночь застигнет нас в пути, голодных, беспомощных. Да мы не в силах пройти и двухсот шагов. Но что остается делать? Может быть, там нас напоят горячим чаем, дадут телегу; возможно, не перевелись еще добрые люди на свете. Мы думаем об одном и том же, с одного взгляда понимаем друг друга…

Трогаемся в путь.

— Где же этот лагерь? — спрашивает подпоручик.

— Вот тут, за холмом, — отвечает солдат.

— Это "вот тут" меня совершенно не радует, — замечает больной офицер. — "Вот тут", "вот тут", а на самом деле — на том свете.

Он прав. Взявшись под руки, мы еле плетемся по пыльной дороге. Солдат шагает впереди. Время от времени оборачивается, чтобы подбодрить нас.

— Еще немного, господин подпоручик. Совсем близко, вон там за поворотом.

По обе стороны дороги расположились тыловые части; солдаты лениво двигаются, носят воду, подковывают лошадей, строгают доски, стучат, куют с тем тяжелым равнодушием, которое выражается в словах: "Царскому оброку нет конца и сроку".

Вот и поворот, а лагеря все не видно.

— Нет, не могу больше, — мучительно простонал Милан Костов, — давай немного передохнем.

Садимся у дороги. Солдат глядит на нас с состраданием и скрытым беспокойством — он тоже слышал о холере и ее прелестях.

— Ты откуда родом, браток? — спрашиваю я, чтобы прервать молчание.

— Из Софии.

— Это видно.

— Почему?

— Чувствуется, что ты бывалый паренек, вращался среди настоящих людей.

— Да здесь… все одинаковы…

— Давно в солдатах?

— Десять месяцев.

— В боях участвовал?

— Нет, меня сюда приписали, к комендатуре.

— А, не иначе как у тебя какой-нибудь заступник-дядюшка имеется. Валяй спасай свою шкуру.

Моя шутка задевает его. Вытирая пот со лба, он возражает:

— Я просился на фронт, да по дороге задержали.

— А в чем ваша работа состоит?

— Дезертиров ловим, задерживаем солдат, которые без приказа в Болгарию возвращаются.

— Смотри-ка, и много таких?

— А как же, находятся, каждый день кого-нибудь задерживаем…

Он торопит идти дальше. Это и в наших интересах — скорее дойти до места.

— Известно ведь вам, что это за люди. Как шесть часов — все разбегаются. Доктора спешат сесть за карты, а фельдшера — в нестроевую роту выпить с каптенармусом.

Делать нечего, надо двигаться. Солнце припекает нам спины, впереди по дороге ползут наши длинные тени. Снова поворот — и снова разочарование.

— Где же твой лагерь, братец? — с отчаянием в голосе спрашивает подпоручик.

— Да вот он! — отвечает солдат, указывая рукой в низину.

Перед нами в поле белеет несколько палаток. Это холерный лагерь. Да, но до него по меньшей мере два километра, а мы уже еле передвигаем ноги.

— Ох, — стонет Милан. — Так я и знал! Болгарин ведь ни черта не смыслит в расстоянии. Я больше не могу.

Он садится у обочины дороги, вернее, падает и растягивается на сухой, колючей траве.

Солдат в нерешительности. Он видит, что мы больны, вконец измучены, и старается ободрить нас, придать нам сил.

— Еще немного, господин подпоручик. Через пять минут будем на месте.

Мы берем подпоручика под мышки и тащим вперед. У меня больше сил, чем у него, хотя кружится голова и двоится в глазах.

— Слушай, — говорю я солдату, — ты не бойся, это не опасно! Руки перед едой не забудь вымыть — только и всего!

— Да чего мне бояться… Дойти бы только поскорее.

Солнце тонет на западе. Война, сражения, смерть — все осталось позади. Словно было это давно, очень давно, словно мы перешли в другой мир и нить, связывающая нас с жизнью, вот-вот оборвется.

Голова Милана бессильно склоняется мне на плечо. Ноги у него подкашиваются, он повисает на мне, и я едва не валюсь вместе с ним.

Мы опускаем его посреди дороги и беспомощно переглядываемся.

2

— Что это за люди?

— Больные, господин унтер.

— Зачем ты притащил их? Что нам, своих не хватает?

— Комендант их сюда направил, господин унтер.

— Пусть он себе на шею их посадит, так и передай!

Такой разговор ведут между собой солдат, робко просунувший голову в палатку, и человек, находящийся внутри ее; при тусклом свете закопченного фонаря он роется в каких-то бумагах.

— Вот видишь эти списки, — снова послышался его голос, — здесь и живые и мертвые, но кто из них жив и кто умер — сам черт не разберет…

— Спасибо, телега попалась навстречу и подвезла нас, — сказал солдат. — Вот они, оставляю их на ваше попечение.

Он помогает нам слезть с телеги. Опустившись на землю, мы ждем благоволения унтера.

Сухая земля тепла и приятна. Мы лежим на спине, глядя на небо, где одна за другой загораются звезды.

Солдат опять заглядывает в палатку.

— Желаю здравствовать!

— Погоди, погоди, — останавливает его тот же голос. — Куда ускользаешь, точно намыленная веревка! Посмотрим сначала, что за люди, откуда, сюда ли им нужно.

Наконец человек вылезает наружу — широкоплечий, мясистый, с жирным лицом, в белом халате. Фельдшер.

— А ну-ка, поглядим на них. Ай-яй-яй, бедняги, до чего плохи. Что с вами, ребята, откуда путь держите?

Пытаюсь объяснить, но он меня не слушает.

— Что мне с вами делать? Доктора нету. Ну, ладно, завтра вас зачислим, а эту ночь проведете на травке.

Его добродушие грубо, лицемерно. Он хочет прикрыть свой страх, свою нерадивость, безответственность и стыд. Он распекает возчика за то, что тот подвез нас на своей телеге, хотя ему должно быть известно, что для перевозки больных есть специальные повозки.

— Вот всыпать бы тебе как следует — чтоб знал в другой раз! — заканчивает он со скрытой злобой в голосе.

Возчик оправдывается, говорит, что подвез нас всего на двести шагов, что подпоручик уже совсем выбился из сил…

Фельдшер указывает нам место, где мы должны переночевать, — неподалеку от каких-то низеньких палаток, откуда слышатся приглушенные стоны и вздохи. Совершенно обессиленные, мы подчиняемся.

— Пр илягте вот под тем терновником, да не бойтесь. А если понадобится сходить ночью, так подальше, смотрите, вон на то жнивье.

— Нельзя ли дать нам хоть чаю? С утра во рту ничего не было.

— А на что вам чай? Поздно уже, кухни погашены. Завтра, завтра все устроится.

Он залезает в палатку, сквозь щели которой проникает наружу слабый свет фонаря. Затем показывается снова, и вскоре его надсадный громкий кашель доносится к нам со стороны дороги, по которой мы пришли сюда.


Что-то ползет к нам. Тяжело, с трудом. Мы лежим навзничь на теплой земле и молчим, устремив взгляд к небу. Но чувствуем: что-то приближается, шелестя острой, как щетина, травой.

— Милан, ты слышишь? Что-то шевелится.

Он не отвечает. Я улавливаю его дыхание и успокаиваюсь — жив, значит. Вот так же и я полз на Голаке, надеясь добраться до живых людей. Пытаюсь приподняться и посмотреть, что это такое, но нет сил. Вдруг кто-то дергает меня за ногу и чей-то осипший голос спрашивает:

— Эй, люди, вы живы?

Человек поравнялся с нами. Выражения лица его нельзя различить. Маячит лишь его неясный, настороженный силуэт с взъерошенными волосами и торчащими усами. Он страшен; время от времени в глазных впадинах вспыхивают слабые фосфорические искорки и тут же гаснут. Беззвучный голос выходит откуда-то из глубины, словно из колодца.

— Живы, что ли?

— Живы, — отвечаю, — если это можно назвать жизнью.

— Когда прибыли?

— Сегодня вечером.

— Если б вы знали, то убежали бы подальше отсюда.

— Да ведь это же больница?

— Больница… не больница, а кладбище.

— Вот как?

— Видите те палатки? В них полно больных и… покойников. Покойников больше, чем живых, — по утрам их грузят в телегу и зарывают вон там, в овраге…

Здесь, должно быть, не одна сотня больных — из всех частей прибывают, и большинство из них валяется под открытым небом. Думаете, кто-нибудь заботится о них?

— Предполагаю.

— Так нет же, их присылают сюда помирать.

Слова его, невнятные, зловещие, царапают воздух.

Из-за далеких гор просачивается слабое сияние луны. Отчетливее выступают очертания предметов. Виден наконец и человек — высохший, в расстегнутом мундире, — очевидно, предоставленный самому себе и воле случая.

— Так что же делать?

Он не слышит меня, погруженный в раздумье. По другую сторону лежит подпоручик, все еще в беспамятстве, точно одурманенный тленным дыханием смерти.

Человек шепчет едва слышно.

— Слушай, может… удерем?

Мысль соблазнительная, но невыполнимая. Ведь мы трупы. Мы можем только лежать и ждать, чтобы нас перекладывали из телеги в телегу до тех пор, пока обе челюсти — и верхняя и нижняя — не сомкнутся навсегда.

— Ты, дорогой, бредишь. Бежать — привилегия здоровых, а раз ты больной — лежи и помалкивай.

— О-о-ох! — стонет он. — Мать родная, зачем ты меня на свет родила?

Он ползет дальше, похожий на огромное пресмыкающееся, на допотопное чудище. Куда он пополз? Трава шелестит под ним, стенания его сливаются с глухим ропотом холерного лагеря. Наконец он исчезает.

— Давно мы лежим здесь? — спрашивает подпоручик.

Он открыл глаза и смотрит на звезды. Сознание его прояснилось, он рассуждает вполне здраво.

— Часа два, не больше, — успокаиваю я его. — Полежим еще часок-другой. Хорошо, что земля теплая. Как только рассветет, попросим переправить нас в Царварицу к нашим беглецам.

— Ладно, только ты не бросай меня.

— Как же я тебя брошу? Разве это мыслимо?

Ущербный месяц прячется за облака, и лагерь наполняется лунным сумраком. Мелькают тени людей — то в полный рост, то сгорбленных, охающих, беспомощных.

Я никому не могу помочь, и никто не может помочь мне. Даже камень может скорей постоять за себя, чем мы. О нас никто не думает, мы лишь номера в списках фельдшера, завтра, быть может, нас погрузят в простую деревенскую телегу с длинными, новыми оглоблями и зароют где-нибудь в поле.

Мой товарищ молчит, он тяжело хрипит — что-то творится в его груди, он задыхается. Глухой вздох, и дыхание его прерывается, но в груди по-прежнему слышен шум какой-то борьбы, напоминающий шорох ссыпаемого щебня или протрескивание горящей ветоши. Несколько минут тихого, нормального дыхания, а затем он вновь начинает задыхаться. Расталкиваю его. Он просыпается.

— Что? — едва слышно хрипит он и медленно, с трудом поворачивает ко мне голову.

— Да ничего, — отвечаю. — Разбудил тебя, потому что храпишь. Не выношу людей, которые храпят во сне.

— Храплю? Странно. Мне никто еще не говорил, что я храплю.

— Скорее бы прошла эта ужасная ночь… Летние ночи коротки… А утром что-нибудь придумаем.

— Да, да… Ты хороший парень… Никогда тебя не забуду…

— Хоть бы чаю дали… Эти доктора со страху сгинули куда-то.

— А те, те, что бросили нас… повесить их мало.

В самом деле, что бы с нами стало, будь сейчас не лето, а дождливая, слякотная осень или морозная зима, — наверняка погибли бы все до единого. Сейчас, по крайней мере, земля прогретая, гостеприимная, можно прилечь, не боясь замерзнуть, а прохлада молчаливой ночи действует даже успокоительно.

Всматриваюсь в прозрачное небо, и кажется мне, что я лежу в лодке, а лодка бешено мчится по голубому, бескрайнему водному простору, в каком-то невиданном и неповторимом мире… Миром этим правит фельдфебель Запрян. Он встречает меня, как старого знакомого. Огромные черные усы подчеркивают его достоинство и строгость.

— А-а-а, студентик, добро пожаловать в нестроевую роту! О тебе, конечно, и вопроса нет, — ты ведь у нас хиленький, деликатный… А вон из тех ослов, что только жрут царский хлеб и поносят начальство, дух вон вышибу. Ротный на мне все зло вымещает. Ну-ка, бери это грязное белье да сходи на речку, выстирай! Что уставился, как баран на новые ворота! Э-э, да он уже сыграл в ящик!

Я очнулся. На лбу крупные капли пота. Проклятые сны! Чуть вздремнешь — словно мглой заволакивают сознание, притупляют его.

Фельдфебель Запрян был нашей солдатской совестью. Даже сейчас, когда он далеко от нас и уже не властен над нами, дух его смущает наши сны сильнее, чем воспоминание о неприятельских снарядах.

…Кончилась твоя власть, господин фельдфебель, холера оказалась сильнее тебя, отняла у тебя одну за другой все твои жертвы. Видишь ты этих несчастных, что заполонили холерный лагерь и стонут с остекленевшим взглядом? Все они присланы сюда тобой — ведь ты же "мать роты".

После долгих, бесконечных усилий встаю. Приходится встать, чтобы не оказаться в луже. Нужно отойти куда-нибудь в сторонку, подальше. Фельдшер не нашел нужным показать нам подходящее место — так он спешил со своими списками.


Надо разобраться в обстановке. Если память мне не изменяет, палатки были справа. Слева торчали сухие, голые вязы. Вот они, на том же месте. Вдали белеет проплешинами стерня, ощипанные нивы.

Что это? Человек. Он лежит неподвижно, свернувшись клубком. Я спотыкаюсь об него и вздрагиваю. И он, вроде нас, лежит под небесами, брошенный на милость матушки-земли и свежего воздуха. Он не одинок. Рядом с ним еще один, второй, третий… Они лежат в самых различных позах. Спят ли они? Холерные вообще не спят. Они или бредят, или храпят в полузабытьи. А эти спокойны, спят, как младенцы…

Впереди движется белая тень. Должно быть, кто-нибудь из старожилов, надо следовать за ним. Идет он еле-еле, пошатываясь, и я легко его догоняю.

— Послушай, ты давно здесь?

Он отпрянул, как ошпаренный.

— Кто, я? Да нет, всего три дня. Здесь никто больше двух-трех дней не задерживается. Если не помрет за это время, отправляют в тыл, в другие больницы.

— А что это за люди валяются по двору?

— Что за люди? Больные — или покойники. По утрам их подбирают и закапывают…

Человек отходит под тень вязов и приседает на корточки.

Я возвращаюсь. Двор, залитый белесым лунным светом, полон людей. Группами и в одиночку они распростерлись, приникли в молчании к земле, словно прислушиваются к чему-то, что надвигается на них. Стоны, храп, бред — знакомые звуки, галлюцинации больного мозга, когда кажется, что все прекрасное, вся жизнь осталась где-то там, позади, по ту сторону какого-то канала с черной, липкой водой, откуда уже нет возврата. Мне приходится перешагивать через эти мертвые тела, чтобы добраться до своего товарища.

Заглядываю в палатки. Оттуда несет нестерпимым зловонием, и я с отвращением отшатываюсь.

Столько больных людей — и никакого ухода за ними. Я так и не видел, чтобы хоть один санитар подошел к больным, сказал им два-три слова. А ведь все это солдаты, сыны народа, поднявшегося на защиту царя и отечества… Отечества, которого они не знают, и царя, который продает их иностранцам вместе с этим отечеством…

— Милан! Милан Костов! — с надрывом кричу я своим сиплым, немощным голосом.

Где я оставил его? Обширный лагерь полон спящих людей, и я не могу отыскать место, где мы лежали.

Останавливаюсь и оглядываюсь вокруг. Стараюсь понять. Перешагиваю еще через несколько трупов и кричу:

— Милан Костов! Где ты?

Одна из теней приподнимается.

— Здесь! Здесь! Что случилось?

— Да вот незадача, — отвечаю, — заблудился в лагере…

— Куда ты ходил?

— Понятно куда… Только пройти здесь не просто — больные валяются где попало…

— Эх, несчастная страна!..

Я ложусь рядом с ним.

— Который час? — спрашивает он.

Если судить по звездам, то должно быть далеко за полночь. В окопах мы изучили их путь и знаем, когда какая из них заходит. Летняя ночь коротка. Горизонт на востоке слегка розовеет. В окрестных селах и деревушках перекликаются первые петухи. Близок рассвет.


В этот ранний утренний час у лагеря странный, необыкновенный вид. Больные в большинстве уже успокоились после страшных ночных кошмаров и закрыли глаза в предутренней дреме. Кое-кто, может быть, заснул навеки. Лица — синие, землистые, рты раскрыты и обнажают пожелтевшие зубы, разъеденные соленой солдатской похлебкой — неизменной постной бурдой, от которой только промываются кишки и так подводит животы, что желудок прилипает к спине. Раннее солнце действует усыпляюще. Бывают ведь и холодные ночи, а люди спят, ничем не укрывшись, согласно законам "патриотизма", который укрывает одних за счет других.

Счастливые! Они спят, как телята. А там, в убогих горных селениях, которые греются под южным солнцем, точно ленивые стада волов, бегают их детишки, жены спешат полить огороды, а старики гонят осликов к старой мельнице у реки. Подозревают ли эти невинные, как полевая трава, души, что где-то в неведомом краю, покинутые, умирают самые близкие им люди, их опора, сила и гордость?

Из палатки фельдшера вылезает человек в белом халате. Немного поодаль стоит другая палатка, повыше первой, со скамейкой у входа, — по-видимому, докторская. Слева — кухня, повар чистит овощи к обеду. Он готовит для доктора и фельдшера, ибо больные не получают никакой пищи, кроме чая. Но дадут ли хоть чаю — вот в чем вопрос. Во рту пересохло. Раздаются отдельные выкрики:

— Послушай, господин унтер, не найдется ли кружки воды, будь другом!

— Дрянь, а не люди, — слышится чей-то слабый, робкий голос, — подохнешь — никто и не взглянет.

Санитары вяло, невозмутимо двигаются между кухней и палаткой доктора. Хоть бы один из них сбился с пути и по ошибке принес сюда кружку чаю!

Вот и доктор; рыхлый, тучный, с маленькими глазками, в пенсне и белом халате, он возбужденно размахивает руками и клянет все на свете.

3

— Киро!

— Я, господин доктор!

— Кто бросил здесь господина подпоручика без всякого присмотра?

— Господина подпоручика?

— Да, да, господина подпоручика! Ослеп, что ли? Вздуть бы вас как следует, чтобы приучились к порядку!

Киро смотрит на него виновато и растерянно, пораженный тем, что заставил офицера спать на земле, в то время как для них есть специальная палатка… Как это он проглядел? Его краснощекое, круглое лицо конвульсивно подергивается, добродушная улыбка прячется, вид у него растерянный и несчастный.

До подпоручика Костова с трудом доходит, что весь этот скандал поднят из-за него. Он стоит, олицетворяя собой открытое обвинение, и во взгляде его — молчаливый, но грозный укор.

Скорей всего доктор и не подошел бы к нам, если бы не услышал моего возгласа: "Господин подпоручик!" Это привлекло его внимание, возбудило любопытство.

Доктор сделал еще несколько шагов в нашу сторону, вытер ладони о халат и произнес:

— Ужасно! — И, не дождавшись ответа, продолжил: — Пропасть больных, а персонала — никакого. Не знаешь просто, с кого начать. Извините, что фельдшер заставил вас переночевать на земле. Но просто голова идет кругом…

Милан Костов некоторое время смотрит на него и затем говорит:

— Да обо мне не беспокойтесь. Смотрите лучше за солдатами.

— И я так думаю. Вот именно, за солдатами. Ведь это народ. А что мы с ним делаем? Предоставляем ему подыхать, как чумному стаду. Ни условий, ни медикаментов, ни персонала.

— Вы так казнитесь, что вроде бы и добавить нечего, — произносит с усилием подпоручик. — Но мне бы хотелось обвинить вас, докторов.

— Нас? Но, простите, при чем здесь мы? Мы и так разрываемся на части. Что можно сделать голыми руками?

— Ну, ну. Побольше заботы, побольше внимания. Вот я здесь уже десять часов, а еще не видел, чтобы больным дали хотя бы чаю. Если все дело сводится к тому, чтобы мы спали на голой земле и дышали чистым воздухом, тогда нет никакой надобности в вас. Умереть мы и без вас сможем.

— Извините, господин подпоручик, извините, мы ведь всего лишь эвакопункт. Наша задача…

Доктор деланно усмехнулся. Ему хочется свести слова подпоручика к обычной шутке.

— Да, да… Шутки в сторону, по эти наши порядки погубят нас.

Мимо проходит человек с подносом в руках.

— Слушай, — строго обращается к нему доктор, — немедленно две чашки чаю господам. Который час? О-о! Уже восемь. Пора приступать к обходу. Вы зарегистрированы? Нет? Сейчас мы зарегистрируем вас. Где фельдшер? Эти негодяи с ума могут свести человека. До свидания.

Он входит в палатку недовольный, раздраженный. Солнце греет нам спины, мы садимся на траву.

— Хорошую вы ему дали взбучку, — говорю я подпоручику.

Он поднимает на меня свои мягкие, теплые глаза.

— Брось ты эти официальности, — шепчет он устало. — Мы с тобой товарищи по несчастью, у нас одна судьба, незачем нам комедию ломать… К чему тут "вы". А этого, попадись он мне, вздернул бы собственными руками.

Вокруг нас желтеют голые пологие холмы, залитые утренним солнцем.

Чай взбодрил нас. Мир теперь кажется моложе, шире, как-то приветливее. Жажда жизни волной захлестывает нас, хотя жизнь и представляется такой далекой, невероятной.

— Господин доктор, телеги прибыли.

— Ага. Сколько их?

— Двенадцать.

— Хорошо. Если они успеют до вечера сделать два рейса, то с мертвецами покончим. Акты готовы?

— Так точно. Список составлен. Все сведения внесены.

— Смотри, Киро, не напутай там чего-нибудь, надо произвести самую тщательную проверку умерших…

— Слушаюсь, господин доктор! Потребуется еще несколько грузчиков…

— Ничего, пусть возчики помогут.

Этот разговор ведется около кухни, в нескольких шагах от нас. Мы сидим на траве и ждем. Милан поглядывает на меня, глаза его мечут молнии. Ярость, бессильная злоба душат его. Подхожу к доктору и с трудом шепчу:

— Прошу прощения, господин доктор, как наши дела…

Хочу напомнить ему о нас, о подпоручике.

— А, да, да… Сейчас займемся и вами, — не глядя на меня, отвечает доктор и делает успокоительный жест рукой.

Он весь поглощен своими заботами, то и дело снует в палатку и обратно, сыплет распоряжениями.

Телеги, о которых шла речь, стоят на дороге и ждут. Из палатки доносится голос доктора — он говорит по телефону. Идут бесконечные препирательства о чем-то, по-видимому, имеющем для нас огромное значение, потому что у доктора с уст не сходит слово "больные".

А время уходит, как вор, исподтишка, солнце вползает на плечи пепельного, раскаленного неба — спешит на отдых.

— Безнадежное дело, — пессимистически замечает Милан, оглядывая залитое солнечным светом поле. — Боюсь, как бы нам опять не пришлось ночевать в этом аду. Сходи-ка напомни ему…

— Да нет, не может быть… Ведь он обещал.

Но все же я медленно поднимаюсь и иду, стараясь почаще попадаться доктору на глаза. Наконец он замечает меня.

— А, да, да. Слушайте, ребята, ваше дело устраивается. За вами приедет грузовик и отвезет в часть. Киро! — добавил он с довольным видом. — Действуй, телеги ждут.

Начинается самое страшное — погрузка. Для них, однако, для обслуживающего персонала, это вовсе не страшно. Для них это такое же обычное дело, как и погрузка хлеба или перевозка овощей. Мертвец, видимо, самый ненужный товар, с которым нечего церемониться. С трупом обращаются запросто. Его берут вдвоем, один — за голову, другой — за ноги, и тащат, словно бревно. Без особых церемоний укладывают в телегу, предварительно сняв с него солдатскую гимнастерку и штаны. Вероятно, считается неприличным являться на небо в военной форме. А возможно, у государства имеются свои соображения, которых нам, простым солдатам, не понять.

Случается, что голова мертвеца выскальзывает из рук несущего и волочится по земле. С отросшей щетиной и свалявшимися волосами, она ужасна, и человек, нагибаясь, чтобы снова подхватить ее, отворачивается в сторону — ему кажется, что мертвец вот-вот раскроет свой искаженный рот и оплюет его.

Погрузка затянулась. Я слоняюсь возле подвод, заглядываю в них, рассматриваю покойников. Они лежат в нижнем белье, на лицах — следы жестокой борьбы со смертью. Союзница голода, беспечности и нерадивости тех, кто на костях ближнего строит свое благополучие, смерть победила их. Мне хочется крикнуть, шепнуть им на ухо:

"Эх, братцы, какими же болванами мы оказались, но придет и наш час… Скатится с плеч чья-то голова, но только не наша… Да будет земля вам пухом!"

Первые подводы трогаются. Мертвецы, погруженные, как снопы, слегка покачиваются и словно нашептывают друг другу какую-то тайну. Телеги скрипят под палящим солнцем и вскоре исчезают за поворотом.

— Ну, знаешь ли, это просто безобразие — раздевать людей, будто они бог знает какие преступники, — говорю я Милану, указывая на подводы. — Какие новости? Доктор ничего не говорил?

— Нет, молчит, занят по горло, все по телефону разговаривает. Так, говоришь, раздевают, а?

— Снимают гимнастерки, штаны, сапоги… Может, так по уставу положено, но это бесчеловечно…

— Так принято. Вот насчет сапог они, пожалуй, правы… Солдаты ведь босые ходят.

Сапоги и вправду стали большой редкостью. Мы смотрим на свои ноги. Наши сапоги давно уже утратили тот вид, который им придал сапожник. Кожа больше походит на древесную кору, изъеденную червями, источенную дождями и ветром. Тем, мертвым, с посинелыми лицами и окоченевшими пальцами, сапоги не нужны. Они уже не согреют им ног и не пригодятся для похода в рай.

— А что касается одежды, то это форменное безобразие. Эти каптенармусы настоящие Плюшкины: подбирают каждую тряпку, а солдаты все равно разуты и раздеты.

Милан пытается встать — ему тоже хочется увидеть почести, с которыми провожают героев, ибо они поистине герои терпения, мученики, не произнесшие ни слова хулы по адресу зла, жертвой которого они являются.

Он направляется к палатке доктора, но, не сделав и нескольких шагов, теряет равновесие и, стараясь удержаться, хватается за колючую проволоку, которой огорожена палатка. Острые колючки впиваются ему в руку, он оборачивается и беспомощно смотрит на меня. Я подхожу, беру его под руку, и мы вместе бредем по направлению к дороге. Навстречу идет доктор.

— А, вы еще здесь? Киро, — обращается он к фельдшеру. — Когда придет грузовик, — не забудь посадить этих господ.

— Слушаюсь, господин доктор. Зайдите, пожалуйста, я зарегистрирую вас.

Мы покорно следуем за фельдшером в канцелярию, где он расспрашивает нас, из какой мы части, из какого лазарета и куда следуем.

— Грузовик придет к обеду, — утешает он нас.

Мы потеряли всякое представление о времени. "Обед" — это такой час, когда из кухни начинают разносить пищу… для персонала лагеря. Тогда в изголодавших наших утробах, промытых неизменным чаем, поднимается настоящий вой.

Во дворе мелькают больные, которые приходят сюда, быть может, для того, чтобы избежать отвратительного зрелища, какое являет собой погрузка трупов. Они молчаливы, сосредоточенны, заняты лишь одной мыслью: неужели и их постигнет та же участь?

Милан вцепился мне в руку, колени у него дрожат.

— Не могу больше, сейчас упаду, — шепчет он.

Мы садимся на траву.

Ожидание просто убийственно.

— Кто знает, что еще там будет! — роняю я будто невзначай, чтобы успокоить его. — Такой же беспорядок.

— Ну нет, те все же человечнее. Хотя и удрали, бросили нас на произвол судьбы, но все же проявляли больше заботы…

Послышалось пыхтение грузовика. Пристально всматриваемся, пытаясь различить его, но нигде не видим. Машина грохочет, шум нарастает. Одновременно растет и наше нетерпение, словно этот шум песет нам спасенье.


Грузовик полон людей. Кто они? Очевидно, все холерные, — в противном случае это было бы преступлением. Устраиваемся как можем. Большинство здесь офицеры и унтер-офицеры. Из разговоров выясняется, что тут больные и тифом, и малярией, и холерой. Грузовик, пыхтя, трясется по ухабистой дороге. Мы сталкиваемся друг с другом, усевшиеся повыше валятся на устроившихся внизу, затем с трудом забираются обратно. Никто не интересуется соседями, все, словно загипнотизированные своими мыслями, сидят, вперив глаза в пространство. Движение создает иллюзию, будто наступил конец страданиям и мы едем навстречу верному спасению. Грузовик направляется за боеприпасами, кузов его заставлен ящиками; они пустые, но занимают много места.

Мы сели последними и потому вынуждены разместиться на дне кузова, в ногах у других. Милан дремлет, прикорнув на моем плече. Быть может, он в полузабытьи. Солнце печет нещадно, вокруг мелькают порыжевшие холмы, выжженные поляны, низкие перелески. Колеса у грузовика без шин, он движется с большим напряжением, а мотор просто разрывается, чтобы тащить вперед эту разболтанную колымагу. Время от времени грузовик останавливается у какого-нибудь госпиталя и больные, направленные сюда, сходят. Мы долго ждем, пока их примут, так как обычно их встречают неохотно, а в первый момент даже решительно отказываются принять.

— Как же так, господин доктор, вот сопроводительная бумага… Куда же нам теперь деваться?

Но когда до доктора доходит, что среди прибывших есть офицеры, он становится мягче, меняет тон и уступает.

А грузовик под шутки и злые насмешки больных продолжает свой путь. Трое офицеров слезают у полевого госпиталя, расположенного под высокими ореховыми деревьями, на широкой поляне, посреди которой журчит маленькая горная речка. Один из офицеров, подойдя к машине, напутствует нас добрым словом:

— До свидания, ребята. Желаю вам скорого выздоровления.

Дорога идет под уклон. Грузовик кидает, как корабль в бурю, и от этой качки у нас выворачиваются все внутренности. Больные валятся то на одну, то на другую сторону, стонут, готовые, будь они в силах, выброситься из кузова на землю. Земля добрее к ним, потому что она устойчива и на ней можно лежать.

Мы настигаем повозки, которые неохотно уступают нам дорогу, и солдат-пешеходов, которые машут, прося нас остановиться. Они бы рады подъехать с нами, чтобы хоть немного сократить дорогу. Но когда шофер сообщает им, что сам он не против, но среди пассажиров есть больные холерой, солдаты, махнув рукой, продолжают брести пешком.

Толкаю своего товарища.

— Эй, Милан, спишь? Кажется, подъезжаем.

Он не слышит меня, ни на что не реагирует. Уткнув лицо в колени, тяжело дышит.

— Милан, — трясу я его, — приди в себя… Переехали старую границу, мы уже в Болгарии. Ты слышишь меня?

Он поднимает голову, и я вижу в его помутневших, угасших глазах далекие отблески смерти. С трудом разбираю его глухой шепот, похожий на шелест сухого тростника:

— Подъезжаем, говоришь? Мне уже все равно.

— Что?

Делаю вид, что не расслышал его… Что эти слова не были произнесены. Но он повторяет:

— Мне уже все равно, говорю…

— Ничего, ничего, так всегда кажется… Скоро прибудем…

Другие больные посматривают на него, они тоже прошли сквозь этот огонь, да и сейчас он еще жжет их. Они переглядываются, будто хотят сказать: "Бедняга, не выжить ему".

Милан спрашивает меня, словно очнувшись:

— Скоро ли приедем?

— Да ведь говорю тебе, приближаемся.

Приближаемся ли мы на самом деле — еще вопрос, ибо шофер впервые едет по этой дороге.

— Все в глазах двоится, — шепчет Милан. — Я слышал, это дурной признак.

— Не бойся, пройдет.

Грузовик спускается все ниже, ниже. Этот бесконечный спуск для нас страшен и мучителен. Все время кажется, что мы вот-вот вывалимся из кузова, словно камни или мешки. Мы будто падаем куда-то, откуда нет возврата. Дорога становится все более безлюдной, деревья попадаются все реже, а солнце печет все сильней. Другим ехать дальше, чем нам, некоторым до самого Кюстендила, Блаженны те, кто возвращается домой: они увидят родное небо, своих близких и друзей. Быть может, обрели покои и те, что лежат в земле. Но нам, находящимся на грани жизни и смерти, не живым и не мертвым, нам-то каково?

Машина останавливается. Внизу, в долине, расположился госпиталь; его палатки белеют, словно саваны мертвецов. Дорога проложена выше, в горах. До госпиталя нам предстоит добираться пешком.

— Слушайте, ребята, — говорит шофер, тормозя грузовик, — вот он, лазарет. Туда на машине не проехать.

— Ничего, ничего, здесь под гору, — отвечаю я и помогаю Милану сойти.

Грузовик, громыхая, удаляется. Мгновение мы стоим под высоким синим небом и, разомлевшие на солнце, опускаемся на землю, которая манит нас своим теплом и спокойствием. Милан растягивается на спине, устремив неподвижный взгляд в дымчатую высь.

Безымянные кресты

1

Царварица — усыпальница сотен невинных душ, безымянных жертв войны и человеческого безумия.

Холерные больные размещены в палатках — некоторые на дощатых парах, остальные на соломенных тюфяках, положенных прямо на землю. Здесь порядку больше.

Невдалеке река; по ее берегам — сливовые и яблоневые сады. По утрам долина тонет в легкой синеве тумана, в то время как окрестные холмы, поросшие низкими кустами орешника и кизила, щедро залиты светом.

Тут-то и встретились все мы — больные и персонал лазарета в Царевом селе. Доктора и санитары невозмутимы, как будто ничего и не произошло. Впрочем, они уже смешались с персоналом здешнего госпиталя и почти неотличимы в общей массе. Нас обслуживают другие врачи; они внимательнее, не стараются держаться в пяти шагах от больного, беседуют с нами, подбадривают отчаявшихся. Больных много; длинный ряд палаток вырос в садах вдоль реки; обе мельницы также переполнены.

Мрачное зрелище представляет собой эта тихая и спокойная долина. Люди лежат и мучительно стонут на своих постелях, которые завтра, быть может, освободятся для новых пациентов. Те, кто чувствует себя получше, греются на солнце, ищут паразитов в белье или стирают в речке, голые, высохшие, как скелеты; другие, окончательно выздоровевшие, срывают сливы, тянутся к веткам, как голодные козы.

В палатке нас трое: полковник санитарной службы, подпоручик Милан Костов и я. Мы лежим пластом, почти не разговариваем, занятые одной мыслью: неужто здесь конечная станция? Край палатки откинут, и нам днем и ночью видны ряды деревянных крестов на противоположном холме; днем они напоминают распятия; вечером — процессию рыдающих матерей.

Давно уже собираюсь осмотреть их вблизи. Они не далее, чем в ста шагах от нас, но слабость все же держит меня в постели. Волнения, пережитые в Царевом селе после бегства персонала, измучили меня. Подпоручик в еще более тяжелом состоянии; лишь полковник как-то сразу окреп, свободно расхаживает, даже играет в таблу[23] с бригадным генералом в соседней палатке. Они вне опасности, словно своими чинами внушают болезни уважение. Она мимоходом задела их своим саваном и только одурманила ненадолго, чтобы дать им возможность отдохнуть вдали от назойливого грохота фронта.

— Помнишь, как он просил соленого огурчика? — спрашиваю я подпоручика.

— Да, — отвечает он, — на то он и полковник санитарной службы.

— И чего они не уезжают? До каких пор будут стучать в свою таблу?

— Известно до каких: ожидают перемирия.

Он иронически улыбается, но улыбка выходит беспомощной и жалкой. Он не может простить им, что они уже здоровы, в то время как его донимают тупые, постоянные боли в желудке и голове. Он исхудал до неузнаваемости, руки у него трясутся.

— Милан, как только встретимся в Софии, закатим банкет в "Юнион-клубе".

Он отвечает охрипшим голосом:

— По правде говоря, я даже о женщине так не мечтал, как сейчас о вкусной еде.

При этих словах лицо его снова кривится в жалкой улыбке. Днем в палатке становится душно до одури. Я выхожу посидеть под ивами. Милан остается лежать, прикованный к постели.

Меня одолевает любопытство: что происходит в других палатках? Они переполнены. Больные солдаты лежат вплотную друг к другу, как на привале. Лежат на соломе, разостланной на голой земле, и тихо переговариваются. Раз они до сих пор еще не сыграли в ящик и добрались до этих мест, — значит, опасность миновала. Смертных исходов здесь поменьше. Правда, и тут ежедневно умирают один-двое, но это не идет ни в какое сравнение с гекатомбами Царева села. Здесь даже кресты на могилах ставятся…

Кто-то окликнул меня.

Полуугасший взгляд. Худое смуглое лицо. Не могу вспомнить, где я его видел. Оно как будто и знакомо мне, но в то же время какое-то чужое и странное, словно призрачное.

— Что, студентик, не узнаешь меня? Оно верно, мы уже на людей не похожи.

Да, это Илия Топалов. Выдержал! Молодчина, дай бог ему здоровья.

— Давно ты в лазарете? — спрашиваю я.

— Пять дней, но что пришлось пережить, покуда попал сюда, и не расскажешь. А ты? Давно здесь?

— Три дня. Меня поместили вон там, в офицерских палатках.

— Ну да? Уж не произвели ли тебя…

— Попал случайно, и с тех пор так и повелось.

— Что ноеого в полку? Говорят, там такие дела сотворились… и не выдумаешь.

— Не знаю, Илия. Я заболел на другой день после тебя.

Эх, Илия, он напомнил мне былое, страшное и отвратительное. Я почти забыл обо всех этих ужасах, но вот ветер развеял золу, и под ней блеснули горячие, раскаленные угли. Как там мои товарищи, бай Марин и бай Стоян? Все так же добры и терпеливы? Живы ли, здоровы ли?

— Лазар Ливадийский тоже здесь. Лежит на мельнице, коли хочешь повидать его…

Илия улыбается своей доброй, вялой улыбкой и прибавляет:

— Гляди-ко, студентик, выходит, и ты пострадал… Ну, ничего: раз уж сюда дотянул…

Иду дальше, захожу по очереди на обе мельницы. Несмотря на то что под навесами и в помещениях лежат больные, мельницы продолжают работать, жернова вертятся, оглушительно стучат водяные колеса.

Лазара Ливадийского я не нашел.

Отсюда тропинка вьется по гребню холма вдоль сливовых рощ и кустарников. Здесь начинается кладбище холерных — длинный ряд крестов. Одни повыше, другие пониже, они стоят в задумчивом молчании, словно стараются проникнуть в какую-то тайну.

Кресты на солдатских могилах без надписей: так закапывают пристреленных лошадей, заболевших сапом. Унтер-офицеры и особенно офицеры удостоены крестов получше, с надписями. На одном из них имя подполковника санитарной службы, еврея, о котором рассказывали, что он проявил удивительное упорство в борьбе с холерой.

Медленно, как тень, брожу я меж крестов, насколько позволяют силы; передо мной раскинулись больничные палатки, я стараюсь различить среди них нашу, чтобы помахать рукой подпоручику.

Внезапно взгляд мой падает на одну из надписей; всматриваюсь внимательней и чувствую, что колени мои слабеют и весь я начинаю дрожать, как в лихорадке.

Опускаюсь на камень и снова смотрю на надпись;

"Ефрейтор Стаматко Колев".

В палатке душно.

— Знаешь, я нашел могилу своего фронтового товарища. Нас в один день ранило, а потом мы оба, больные, валялись в кустарнике на Голаке…

Бросаюсь на постель:

— Стаматко! Стаматко! Вот где довелось увидеть твой прах!

— Спокойней, мы с тобой тоже еще от этого не застрахованы, — отзывается подпоручик.

Затем, повернувшись на другой бок, со вздохом говорит:

— Твое счастье, что ты не офицер.

— Почему?

— Не несешь ответственности.

— Как так не несу? На солдате тоже лежит ответственность.

— Нет, ты не несешь ответственности за жизнь людей. Всю войну меня мучает этот страшный вопрос: какое право имею я, Милан Костов, адвокат, как говорится, без году неделя, не имеющий клиентуры, распоряжаться жизнью этих людей, у большинства которых сыновья старше меня? Посылать их, словно бессловесную скотину, навстречу пулям только на том основании, что мне присвоено какое-то звание? Этого я так и не смог понять.

Мы часто беседуем с ним о войне, и он удивляет меня своими необычными мыслями. В прошлом он учился в семинарии, но не закончил из-за разногласий с наставниками, не желавшими признать авторитет Толстого. Затем поступил на юридический факультет Софийского университета и, закончив его, стал адвокатом. В качестве подпоручика запаса он принимал участие в боях у Лозенграда и Чорлу, проявил большую храбрость, за что был награжден орденом. И вот он сейчас здесь, в этом неведомом селе, о существовании которого никогда ранее и не подозревал, завшивевший, больной, стоящий одной ногой в могиле…

Он говорит тихо, запинаясь; страдальческое лицо его, покрытое красными пятнами, судорожно подергивается. Как я его понимаю! Он смотрит на меня так беспомощно и кротко, словно просит моего заступничества. Затем, закрыв глаза и будто убедившись в безнадежности своего положения, едва слышно просит:

— Послушай, окажи мне услугу…

Мурашки забегали у меня по спине.

— Что? Ты что-то сказал?

— Окажи, говорю, мне услугу… Вон там кобура… возьми… Я сам буду держать его… ты только нажмешь на спуск… Сам я не могу, сил нет…

— Что ты говоришь, Милан, просто стыдно! — говорю я. — Будь мужчиной, наберись терпения. Такова уж эта проклятая болезнь, ничего не поделаешь… Ты у меня спроси…

Вошел полковник и прервал наш разговор.

— Радуйтесь, ребята, новость вам принес.

Мы, недоумевая, смотрим на него. Он возбужден и как-то особо торжествен.

— Заключено перемирие…

— Да ну? Слава богу, — откликаюсь я. — Впрочем, давно этого ждали…

— Одно дело ожидать, а другое — знать, что это факт, — говорит он так, словно бы все время только об этом и думал. Затем добавляет: — Мы с бригадным вечером уезжаем. Жена ждет не дождется. Дети и те пишут одно и то же: папа, когда приедешь? У меня прекрасная жена — это все признают. А уж какая она хозяйка — я один знаю. Теперь, по крайней мере, мне будут готовить то, что я захочу… Эти врачи заморили нас голодом…

Известие не обрадовало нас. Оно приятно здоровым, а не нам. Я гляжу на лицо подпоручика. Оно выражает всю тревогу его души, все невысказанные волнения разума. Видно — мысль его лихорадочно работает. Это радость, радость для всех. Матери, сестры, отцы и жены встретят своих близких, тех, кто остался в живых. А вот он еще будет мучиться здесь, корчиться в судорогах проклятой болезни и выздоровеет ли… это еще вопрос.

Полковник начинает собирать вещи; написал записку в свою часть, чтобы ему прислали ординарца, и стал одеваться.

Он натягивает лаковые сапоги, самодовольный и гордый, одетый с иголочки, хоть сейчас на бал.

Неотесанный бай Ганю[24], думаю я, хоть бы словечко сказал в утешение, а то так и прет из тебя: я уезжаю, а на вас мне наплевать. Пожалуй, заставит жену испечь пирог с солеными огурчиками…

— Крепись, Милан, — говорю я. — Через день-другой мы тоже уедем. Я подожду, поедем вместе.

Милан поднимает на меня благодарный взгляд. Он лезет рукой под подушку и протягивает мне простой синий конверт.

— Если раньше меня попадешь в Софию или… со мной что-нибудь случится, передай, пожалуйста…

Я с недоумением беру пакет.

— Да брось ты, Милан, ну что с тобой может случиться… Смотри, как пал духом…

Вмешался полковник:

— Не отчаивайтесь, молодой человек… Еще денек-другой, и вам полегчает. Ведь и с нами было то же самое… Мы с бригадным уезжаем в дивизионный госпиталь в Кюстендил. А оттуда через несколько дней — в Софию…

Лоб его блестит от пота. Он высок, грузен, с жирным, одутловатым лицом, и всякое усилие утомляет его. Здесь он впервые на равных началах со всеми, без ординарца, который бы одевал и раздевал его, подавал умыться и держал наготове полотенце, — в общем, предупреждал каждое его желание, словно он китайский мандарин. Увы, сегодня он стирал себе белье, как другие простые смертные, — какой позор! — и даже терпеливо обобрал с себя вшей. К тому же в этот поздний послеобеденный час в палатке очень душно, и не удивительно, что человек так умаялся.

Он походил взад-вперед в своих скрипучих лаковых сапогах и даже закурил сигарету! Затем вынул маленькое карманное зеркальце, погляделся в него самодовольно, отряхнул с плеч перхоть.

Только после этого направился к выходу.

— Пойду погляжу, как там бригадный.

Он готов шагать через трупы — так поднялось его настроение. Все здоровые люди — эгоисты, особенно нечутки эгоисты прирожденные…

Выходя, полковник с кем-то столкнулся, тот уступил ему дорогу и затем, присев у входа, стал всматриваться в глубь палатки, стараясь разглядеть, кто в ней находится.

— А! — говорю. — Это ты, Лазар? Здравствуй…

Это Лазар Ливадийский, студент-весельчак из нашей роты. Улыбка не сошла с лица его, только стала горькой, даже саркастической.

— Здравствуй. Не могу тебя разглядеть как следует, во ты похож на индуса в голодный год.

— Удивительно, но ты почти не изменился, — говорю я, желая доставить ему удовольствие.

— Ничего, война познакомила нас со всеми своими прелестями: пулями, холерой, вшами. Ты разве вшами не обзавелся?

Ах, этот Лазар. Все бы ему шутки шутить…

Я говорю:

— Забыл ты фельдфебеля Запряна. "А ну-ка, что там за умник выискался? Пусть выйдет на два шага вперед; побыстрее, а то сам выведу! Ага! Так это ты, значит? Интеллигенция… Знаешь, что я делаю с теми, кто много понимает? Нужники посылаю чистить…"

Лазар смеется.

— Конец Запряну, конец черту-дьяволу.

— Почему? Что случилось?

— Неужели не знаешь? Перемирие!

— А, да, да, нам только что сказали.

— Румыны будто уже дошли до Враждебны, а царь Фердинанд убежал в Рильский монастырь просить помощи у святого Ивана. Только не помогут ему ни святые, ни пресвятые.

2

Ночью разразилась гроза.

Она налетела внезапно, словно скатилась сверху, с серого, безмолвного неба. Зашелестели, хлопая полотнищами, палатки, надулись и закачались.

Огонек в лампе помигал и погас.

— Смотри ты, беда какая, — говорю я вполголоса и протягиваю руку к подпоручику. — Милан, спишь?

Он не откликается; тронув его за плечо, повторяю:

— Милан, ты спишь?

Из глубокой тьмы доносится его встревоженный голос:

— Нет, а что случилось?

— Ничего, ничего, ветер поднялся, может, дождь пойдет. Как ты себя чувствуешь?

— Впал в забытье… ничего не слышал… Да, да, плохо мое дело.

— Крепись, пройдет… еще немного.

Обоим нам хочется побеседовать. Ночь, залитая мутными волнами мрака, разрываемая тревожными звуками, нагоняет на нас страх. Вскоре по крыше застучал дождь, чудится, будто какой-то всадник проносится над нами и, скрывшись на миг во мраке, возвращается обратно. Палатка прогибается, как живая, накреняется, словно хочет сорваться с места и улететь.

Дождь хлещет; первые молнии рассекают небо, и в вырезе палатки я вижу странную процессию деревянных крестов; она несется по холму, чтобы, внезапно остановившись, разом рассыпаться. Затем все снова погружается в глубокую тьму.

Подпоручик тяжко стонет, но его стоны заглушаются бурей. Мы-то хоть лежим на кроватях, а каково солдатам, которые спят прямо на земле? Вода уже просочилась в палатки, солома намокла, а они ведь едва в состоянии приподняться. Да и куда идти в такую грозу?

У входа мигает свет фонаря; чья-то голова просовывается сквозь низкое отверстие, и грубый голос спрашивает:

— Здесь, что ли, есть свободная койка?

Это мой земляк и родственник из лазарета в Царевом селе…

— Да, — отвечаю, — койка господина полковника свободна: он сегодня вечером уехал в Кюстендил. А в чем дело?

— Только что прибыл больной офицер; хорошо, что нашлась постель.

С этими словами он входит в палатку, а вслед за ним два санитара вводят больного. Они снимают с него сапоги, шинель и китель и укладывают на кровать. Он блаженно вытягивается на жестком соломенном тюфяке, словно это пуховая перина с царским балдахином над ней. Затем ему приносят чаю и желают спокойной ночи.

Незнакомец лежит и стонет: по-видимому, он заболел недавно — болезнь еще в самом разгаре. Закопченный фонарь, оставленный в нашем распоряжении, тускло освещает его лицо, обросшее черной бородой; в глазах странный фосфорический блеск.

— Давно захворали? — спрашиваю я с участием.

— Три дня назад, — неохотно отвечает он. — Извела меня эта проклятая болезнь.

Она и правда его совершенно извела — он сопит, стонет, охает, кричит… Затем надолго замолкает, впадая в забытье. Полотнище палатки прогибается под напором ветра и глухо хлопает. Дождь стал более размеренным, обильным и спокойным. Под нами текут ручьи. Вода журчит, словно напевая какую-то свою дождевую песню.

Больной ворочается с боку на бок, затем начинает бормотать в мрачном, зловещем бреду:

— Слушаю, господин полковник… Вот по этому ходу пройдем… Давайте, ребята… Что? Что такое? Страшно, это верно… О-о — вот они, идут, идут… Бей сильнее, не бойся… О-о-ох!

Он поворачивается.

— Что, снилось, будто идете в атаку? — спрашиваю я, чтобы отвлечь его от кошмарных сновидений.

— Уф! Тяжко… — отзывается он еле слышно. — Я бредил?

— Ничего, пустяки, — отвечаю. — Это из-за болезни…

— Вы давно здесь? — спрашивает он уже отчетливей.

— Пять дней; но до того скитался по другим лазаретам.

— Проклятое, однако, наше ремесло, брат, — говорит он. — Только сейчас я понял это. Мерзость бесподобная… И кто только выдумал этот отвратительный обман?

Хочется ему сорвать на ком-нибудь зло. Конечно, сейчас, когда он извивается, как червь, под пятой смерти, война — мерзость; а когда он, вытянувшись в струнку перед командиром полка, готов был броситься в огонь и воду, лишь бы выполнить приказ, — тогда другое дело. Тогда она была подвигом, лучезарным ореолом на челе родины… Так посмотри теперь, приятель, каков ее истинный облик: трамбовка, толкаемая рукою смерти и давящая все на своем пути — цветы, посевы, человеческие жизни… Там, где война, гибнут цветы; птицы улетают в другие, мирные края, а человек по уши погружается в нечистоты. Да, да, проклятое ремесло, говоришь? А спроси тех, что получает ордена и повышения!

С трудом повернувшись ко мне, он спрашивает своим немощным, осипшим голосом:

— А что, многие умирают в этом лазарете?

— Кому суждено, тот умирает. Никто ничего определенного предсказать не может. Если говорить о чинах, то по большей части умирают те, что до поручика, редко — до капитана.

Он, кажется, принял мои слова всерьез: я понял это по невольному взгляду, который он бросил на свой китель с майорскими погонами, перекинутый через спинку стула.

— Пожалуйста, скажите, чтобы принесли мой чемодан, — попросил он. — Разумеется, если не трудно. Он, должно быть, где-то снаружи, как бы не размок под дождем…

— Нет, господин манор, его, наверное, убрали, не беспокойтесь… Завтра принесут.

Новый больной втягивается в распорядок больничной жизни. Некоторое смущение, интерес и любопытство, вызванные его приходом, исчезают, и он автоматически становится простой больничной принадлежностью.

Гроза постепенно успокаивается, дождь стихает. Сквозь вырез в палатке видны деревья на берегу реки, освещенные белесым светом, — вероятно, выплыла луна…

Только сейчас обращаю внимание на подпоручика. Он как-то странно спокоен и неподвижен. Тяжело дышит, уткнувшись лицом в подушку, как человек, желающий скрыть от самого себя свое позорное состояние.

Пусть спит. Сон укрепляет организм.

Встаю и обуваю налымы[25]. Что-то не спится, какая-то необъяснимая тревога сжимает мне грудь. Выйду, поброжу немного по двору.


В свежем, очистившемся воздухе предметы более отчетливы и вместе с тем более таинственны в своем безмолвии. Вода впиталась в землю, лунный свет скользит белой пылью, и шум реки звучит как странный неведомый говор.

В первой палатке царит спокойствие. Она тоже привилегированная, для офицеров. За нашей палаткой, на почтительном расстоянии — палатки главного врача и его помощников. Они обставлены с комфортом, если вообще можно на войне говорить о комфорте. Постельное белье безукоризненной чистоты, перед палатками разбиты цветники и установлены столики для еды. Доступ сюда больным, как в рай — грешникам, строго воспрещен. Врачи для нас — люди иного, высшего порядка. Главный врач, который совершает обход раз в день, обычно по утрам, — в наших глазах существо сверхъестественное, изредка спускающееся к нам, как deus ex machina[26], чтобы делать свое спасительное дело.

Само собой разумеется, я вышел не просто так, а с определенным намерением. И все эти мысли проходят у меня в голове, пока я занят его осуществлением. Для этого отведено место у самой реки. Обычно здесь горят фонари, но сейчас, из-за грозы, фонарь не зажигали, поэтому — ничего удивительного, что я поиспачкался! Под ивами, у обрыва, темнеет буйная трава, о которую я вытираю свои налымы и прохожу дальше, мимо солдатских палаток.

Все здесь тоже охвачены тревожным, кошмарным сном. В тишине раздаются мучительные стоны, похожие на удары тупого оружия в момент убийства. Слышатся отдельные вздохи, а время от времени произносятся целые монологи. И никто никого не слушает, никто никем не интересуется; каждый погружен в собственную боль, как в глубокий колодец, где гаснет всякое воспоминание о мире и где в любой момент может оборваться нить жизни.

Неожиданно спотыкаюсь о что-то твердое. Чьи-то высунувшиеся из-под палатки ноги медленно уползают обратно, и до меня доносится глухой, хриплый голос:

— М-м-м… Матушка родная, помоги… Сердце опустилось куда-то… Да нету его, говорят тебе… вот тут в коленях стучит… Пусть Пена напишет, как детишки, я скоро приеду. О-о-ох!.. Да что я говорю?.. Привиделось мне… Хоть бы скорей прибрала меня смерть!

Человек опять впадает в забытье. Он роняет теперь лишь отдельные несвязные слова:

— Играй, играй… проклятая… Сейчас лопнет…

Вслед за этим мысль становится словно бы более связной:

— Выгоните попа… Петя, Гинка… что нужно этому черному дьяволу…

Этому не выжить. Голос глухой, сдавленный, дребезжит, как ржавая струна. Он словно кусочками откалывается где-то в груди и мечется там, подобно мутному потоку, чтобы вырваться наконец наружу.

Нет, я не могу больше слушать. Это агония. Через несколько часов человек этот станет трупом. Санитары снимут с него гимнастерку, брюки, сапоги и зароют его, как собаку, без попа, без молитвы, — да и зачем они ему? Это не принесет ему утешения; более того — он будет благодарен хотя бы за то, что не глумятся над его трупом, а — как оно и полагается — прячут его останки от солнечных лучей.

На востоке загорается заря.

Каждая прожитая нами ночь — еще один шаг навстречу жизни. Каждая незаметно уводит нас от смерти к жизни.

Солдаты лежат как попало на сырой соломе; те, что поздоровее, просыпаются и, согнувшись от слабости, накинув шинели, тащатся к отхожим местам. Затем все они дожидаются восьми часов, чтобы выпить свой чай с лимонной кислотой; чай — единственно дозволенная нам пища. Так уверяют врачи, и мы не можем не верить им. Нужно ли, в самом деле, истощать организм до такой степени, чтобы человек превратился в скелет, — я не берусь судить. Солдаты благодарны и за чай, благодарны за то, что им дали кров, они и против сырой соломы не возражают — в них убита всякая воля…

Фонарь в нашей палатке все еще чадит, усиливая духоту. Майор лежит на спине, уставившись в потолок. При моем появлении он переводит глаза на меня и долго разглядывает. Моя солдатская шинель озадачивает его, он не привык к такому соседству; но он понимает, что сейчас не время для придирок, и начинает тяжело стонать.

Лицо у него бледное, худое, но не изможденное; тело крупное, крепкое, откормленное. Впрочем, больной в лежачем состоянии всегда выглядит более крупным; даже окостеневшие трупы поражают своей массивностью. Этот, видимо, ни в чем себе не отказывал, и стрела, пущенная в него смертью, лишь оцарапает ему кожу. Был он, по всей видимости, командиром нестроевой роты или заведующим офицерской столовой в штабе дивизии.

Не глядя на меня, он спрашивает;

— Когда придет врач?

— Обычно обход в десять. А что?

— Да этот там… больной… плохо с ним. Вскочил недавно, что-то громко выкрикнул… вроде бы вас звал… затем упал на постель… Слушаю, слушаю — а он все молчит, не дышит…

Подпоручик лежит поперек постели. Ноги его свисают с одной стороны, голова — с другой. Он неподвижен — что с ним, в самом деле?

Приподымаю ему голову — она еще теплая.

— Милан! Что с тобой?

Голова бессильно повисает.

— Милан, ты слышишь меня? Тебе плохо?

Нет, он не слышит. Глаза остекленели, руки застыли.

Майор, приподнявшись на локтях, говорит дрожащим голосом:

— Позовите доктора, пусть сделает ему укол. Может быть, он потерял сознание от слабости.

Мысль разумная. Накидываю на плечи шинель и спешу к палаткам врачей. Ординарцы уже на ногах и хлопочут около своих богов. Они боятся доложить о случившемся — еще слишком рано. Но так как дело касается офицера, то доктор следует за мной. Майор с неописуемым ужасом смотрит на подпоручика. Врач, пощупав пульс и приподняв веки Милана, не колеблясь, объявляет:

— Умер.

Уже рассвело.

3

Меня перевели на мельницу, к Лазару Ливадийскому. Прибыли новые больные офицеры и заняли обе койки — мою и подпоручика Милана Костова. Тем более что я уже здоров, то есть в моем организме уже нет холерных бацилл.

Солдаты собираются группками и обсуждают важное событие — заключение перемирия. Всем не терпится поскорее выписаться, разъехаться по домам. Они язвят по поводу исхода войны.

— Шли на войну, как львы, а воротимся, как кто?..

— Все эта скотская болгарская дипломатия…

— Довести дело до того, чтоб тебя окружили со всех четырех сторон[27] и связали, как разбойника…

— У наших правителей не хватает смекалки даже на то, чтоб на двух ослов солому разделить.

Все-таки жизненные силы у людей еще слабы и чувство возмущения придавлено.

— Вернее сказать, два осла соображают лучше, чем все они, вместе взятые, — добавляет Лазар Ливадийский, слывущий "большим политиком".

Полураздетые, сидим мы на белых камнях у реки, ищем вшей, в то время как в котлах кипятится наше белье. Больные бессильны против этой напасти, и потому она жестоко терзает их, высасывает последние жизненные соки. Какой ужас — вот она, истинная война! Позорная, неумолимая, ведущаяся со всеми стратегическими тонкостями и ухищрениями, какие предписывает и та война, что ведут генералы. Обнаружить противника, напасть на него врасплох и уничтожить — вот задача. Шинели накинуты на плечи, а гимнастерки и штаны стали объектом самой старательной рекогносцировки; их исследуют до самой последней складки…

— Пересеченный рельеф местности, — говорит Лазар, словно читает военную сводку, — способствует успешному маневрированию противника… Ха-ха-ха!

Он почесывается и, зевая, сокрушенно добавляет:

— "Сърбн я Сърбня, сърбн я…"[28] Да как же не будет ее свербить, братец, когда и она тонет во вшах…

— Чья это песенка? — спрашиваю я. — Не иначе в какой-нибудь газете вычитал…

— Да чья она может быть? Конечно, Кирливого[29]Христо…

Вмешался Илия Топалов:

— Мне один приятель говорил, что этот Кирливый Христо посиживает себе в кафе "Болгария" и оттуда командует: "Мы идем, идем на вас, сброд проклятый". Огреть бы тебя хорошенько!

— Не такой он дурак, чтоб отдать себя на съедение вшам! — говорит Лазар и добавляет: — Еще бы, ведь он — гордость нации, квинтэссенция её героических добродетелей…

Время от времени мы заглядываем в котел. Белье докипятилось до того, что потеряло всякий цвет. Ведь нужно умертвить весь этот "сброд проклятый", с которым мы ведем войну.

Затем наши вещи прополощут в реке, кишащей миллиардами холерных бацилл, и только после этого мы наденем их на себя. Верхнюю одежду нельзя кипятить, на ней мы давим вшей руками.

— Кончил? — спрашивает Ливадийский.

— Нет, — отвечаю. — Группы неприятеля еще держатся в брючных укреплениях: вот, вот, вот… О!

Вот почему ребра выпирают у нас, как у тощих кляч, вот кто пьет нашу кровь…

— Слушай! — говорит Лазар. — Собрать бы коллекцию вшей да послать царю Фердинанду, пусть поместит в зоологическом саду… Он ведь любитель редких экземпляров.

Солнце припекает наши голые тела, — кожа да кости, до нас едва долетает шум мельниц, и река, прозрачная, как зеркало, отражает наши обросшие физиономии, искаженные рябью воды. Лазар развивает свою политическую сатиру, хотя и без особой неприязни или озлобления. Он любит острое словцо, обожает эффекта ради хорошенько поперчить шутку. После каждого удачного каламбура первый заливается хохотом: ха-ха-ха!

— Завтра вместе едем в Кюстендил и первым делом поедим там по-людски, выпьем по кружке пива… Недаром же мы бились за отечество, ха-ха-ха!

То, что мы бились за отечество, — святая правда, и не это вызывает его смех. Он смеется над тем, что, несмотря на все наши усилия и победы, мы возвращаемся восвояси разгромленными и опозоренными из-за глупости и бездарности тех, кто "милостию божией и волей народной" провозгласил себя вождями, царями и министрами… Когда спор принимает такой оборот, лицо Лазара становится серьезным, он говорит:

— Болгарский солдат достойно выполнил свой долг. А наши правители в это время ворон считали. Моя бы власть, всех их перевешал бы на фонарях "Царя-освободителя"[30].

И с усердием, достойным лучшего применения, Лазар продолжает охотиться на вшей, сопровождая это занятие цветистыми замечаниями из того лексикона, который имеет хождение только среди солдат. Усевшись на берегу реки, полуголые, лишь в накинутых на плечи шинелях или гимнастерках, мы похожи на каких-то допотопных птиц или доисторических людей, вылезших из своих убежищ, чтобы порадоваться солнышку.

Лазар неожиданно возглашает:

— Слыхали, как трещит?

— Пулемет, что ли?

— Да нет, она.

— Кто она?

— Вошь.

— У-у-у! Не совестно говорить такие вещи!

— Да какие такие вещи?

— Непристойные.

— Прошу прощения, вошь — насекомое почтенное. Мирное. Незлобивое. Посасывает себе солдатскую кровушку — только и всего. Чем она, скажем, хуже тыловых героев, которые кормят нас вареной кукурузой и заплесневелой брынзой? Потому-то она и водится главным образом в тылу[31].

— Не трогай ты этих людей, они сейчас тоже небось прозрели.

— А я о них ничего плохого не говорю, но зачем же нападать на бедных насекомых, наших сожителей? Слыхали? Опять бабахнуло!

— Что? Пушка?

— Нет, она.

— Кто?

— Вошь! Ха-ха-ха!


Мы стоим перед канцелярией в ожидании своих документов. Нас трое: Лазар Ливадийский, Илия Топалов и я. Нас выписывают из больницы — мы уже здоровы. Это видно из того, что окружающий мир принял в наших глазах нормальный вид. Все прочно стоит на своих местах, ничто не опрокинуто вниз головой. Деревья — это деревья, а не допотопные животные, горы — это горы, не облака, предметы не двоятся. Рассуждаем здраво, понимаем, что дважды два — четыре, а не четыреста. Все вокруг ясно, спокойно, четко. Ни одной морщины на величественном лике мироздания!

— Э-э-эх! — вздыхает Лазар. — Сейчас у нас в Каратопраке уже созрел виноград. Виноградник по утрам еще подернут синеватым туманом, а на веранду уже пробираются первые солнечные лучи. Встанешь, бывало, нарвешь "хафуз-али" — гроздья крупные, словно с лозы ханаанской, ягоды сладкие, как сахар… Хотя я, правда, больше люблю "памид".

— Перестань, а то слюнки текут, — шутит Илия. — Я к твоему сведению, застану в Карлове яблоки и персики… Таких яблок ты сроду не ел… Получше всяких там бананов…

— А я попрошу сестру спечь баницу[32], сварить самую жирную курочку и поджарить яичницу, да так, чтоб она плавала в масле… — И Лазар блаженно облизывается, предвкушая наслаждение от вкусной еды.

Мы смеемся над его ребяческими желаниями, и смех наш страшен. На наших высохших, желтых лицах остались лишь два ряда зубов да глаза блестят, как у голодных волков.

Из канцелярии выходит мой родственник — фельдшер, который, что там ни говори, все же спас меня.

— Готово, — произносит он.

Берем документы. Остается только сдать кое-какие больничные вещи, налымы, кружки, полотенца — и в Кюстендил. Там явимся в дивизионный госпиталь, где произведут дезинфекцию наших вещей, и лишь после этого можно ехать по домам. Фельдшер несколько раз напоминает нам об этом.

— Будь спокоен, — говорю я ему. — Все сделаем, как надо. Не безумные же мы, чтоб везти болезнь домой…

Сегодня нас впервые накормят обедом — супом, жарким и компотом. Меню мы выведали еще с утра. Так полагалось другим, значит, и нам положено. Мы уже исходим слюной, особенно при виде санитаров, разносящих обед. Но нет, они спешат пройти мимо нас, словно мимо кладбища. Ни один не спросит:

"А вы что, не голодные, есть не будете?"

Наконец Лазар, отбросив стыд, останавливает одного из санитаров:

— Нельзя ли перекусить чего-нибудь?

Тот удивленно вскидывает глаза и, не останавливаясь, говорит:

— Вы еще со вчерашнего вечера выписаны. На вас не подано заявки.

— Да ну? Что же нам делать?

Пройдя несколько шагов, он отвечает:

— Не знаю. Спросите у начальства.

Мы переглядываемся, ошеломленные. Голод скребет у нас внутри, словно кошка. Илия, который лучше нас знает порядки, уверяет, что этого быть не может, что нам, по крайней мере, должны выписать хлеба и сыра, — он ведь сам был каптенармусом, взводным унтер-офицером и знаком с этими делами. От этого, однако, нам не легче. С подноса поднимается белый пар, запах супа мгновенно ударяет нам в нос и опьяняет, как опиум. В глазах возникают гастрономические видения: длинный стол и на нем — всевозможные яства…

— Я сейчас от голода хлопнусь в обморок, — произносит Лазар.

— Нужно что-то сделать, — добавляет Илия. — Что же они теперь, голодом, что ли, собираются нас уморить?

Мы отправляемся на розыски каптенармуса. Это белотелый упитанный человек, по виду еврей. Он внимательно выслушивает нас, вытянув шею, словно дело касается очень важной военной тайны.

— Голуби вы мои, да вы уже выписаны и сняты с довольствия… Что же мне с вами делать?

— Но, господин начальник, не подыхать же нам с голоду. Ведь нам предстоит еще добираться до Кюстендила — нужно же перехватить чего-нибудь?

Он погружается в размышления.

— Скажите на складе, чтоб вам выдали по буханке хлеба.

Лазар недовольно бормочет:

— Хлеб… Что нам один хлеб… Больным быть плохо, а здоровым — еще хуже…

Каптенармус пожимает плечами.

Наши испытания на этом не кончаются. Кладовщик отказывается выдать нам хлеб без записки. Заперев склад из боязни, как бы мы самовольно не залезли туда, он отправляется по начальству. Возвратившись, снова отпирает склад, копается в каких-то ящиках и наконец подает нам по буханке черствого хлеба и завалявшийся кусок сыра.

— Это — от меня, — заявляет он с таким важным видом, словно мы должны целовать ему руки за оказанное благодеяние.

— Врет, — говорит Лазар, после того как мы отошли от склада. — Врет, что от него. Да разве бы этот трус посмел? Не иначе как тот, толстый, сказал: дай им там еще по куску сыра; словно кость собакам…

Мы уже явно находимся вне больничного мира: мы посторонние, у нас иные интересы. Поскорей бы распрощаться с товарищами и убраться отсюда.

— Лазар, — говорю, — я подожду вас наверху, на дороге. Не задерживайтесь…

— Ладно.

Пробираюсь сквозь заросли ежевики и выхожу на тропинку, что идет вдоль холерного кладбища. Новые ряды безымянных крестов выросли тут за эти пятнадцать дней. Их низко распростертые над землей руки словно умоляют о милости или посылают вечное проклятие.

Вот они, самые свежие могилы. Земля на них еще сырая. На кресте, прячущемся в тени диких груш, с трудом различаю: "Подпоручик Милан Костов". Ощупываю карман куртки. Да, да. Передам. Спи спокойно.

Здесь же, справа, другая знакомая могила. Надпись едва можно разобрать: "Ефрейтор Стаматко Колев". Через месяц-два от нее не останется и следа.

Нагибаюсь и бросаю на могилы по белой ромашке.

Поражение

1

Дорога идет через пересеченную, открытую местность, большей частью вдоль садов и полей. Скирды убраны, лишь кое-где желтеют оставшиеся снопы. В селах усиленно молотят.

— Что за народ, — удивляется Илия, — тут война, холера, а ему все нипочем — знай себе землю обрабатывает…

— Есть-то надо, — вставляет Лазар, — ведь земля хлеб дает. В самом деле, работают, как волы, и все только для того, чтобы обеспечить себе хлеб насущный…

На лугах вдоль дороги расположились различные тыловые части: переночуют ночку-другую и трогаются дальше. Это наносы реки, возвращающейся в свое русло. Людские потоки текут вспять, к своим истокам. Невеселая картина, — нет в ней ни величия, ни трагизма.

Время от времени сворачиваем в какой-нибудь сад, чтобы набрать слив или яблок, которые нас так соблазняют; с простодушием Адама в раю протягиваем к ним руки и безо всякого угрызения совести продолжаем свой путь.

— На войне, как на войне, — говорит Лазар, — не то сиди дома и не рыпайся.

Тяжело идти по неровной дороге, которая то спускается, то поднимается по холмистым желтым полям. Ноги еле держат нас, мы все еще очень слабы. Телеги попутной не попадается; все они движутся навстречу нам, к фронту. А если и обгоняет какая-нибудь обозная подвода, так она перегружена фуражом или всевозможным больничным инвентарем. К тому же мы представляем собой крайне подозрительную команду: наш вид внушает страх. Дети, играющие вместе с курами и поросятами на сельских площадях, завидев нас, благоразумно разбегаются, прячутся за плетнями и следят за нами издали.

Солнце давно перевалило за полдень, но летний день долог. Будь мы здоровы, мы бы к вечеру добрались до Кюстендила, но мы проходим едва по два километра за час, поэтому нам придется, как видно, заночевать в каком-нибудь селе.

Нас обгоняют группы солдат, отбившихся от своей части, а мы, в свою очередь, обгоняем других. Некоторые разлеглись в тени около шоссе, лениво потягиваются и зевают, вознаграждая себя отдыхом за долгие месяцы тягостной дисциплины. Потом идут дальше, с посвистом, бранью и солдатскими прибаутками, как люди, далекие от каких бы то ни было забот. Винтовки их обращены стволами вниз, шапки сдвинуты на затылок.

— Э-э-эх, черт побери! Хорошее дело свобода!

Свобода опьяняет их и лишает рассудка, словно вино или взгляд разбитной бабенки.

И все же дорога почти безлюдна, она тонет в легкой дымке, в прозрачном тумане пыли, поднятой редкими повозками и пешеходами. Живые мощи, мы плетемся с трудом, обливаясь потом, запыленные, как мельники, к великому удовольствию Лазара Ливадийского, который не может забыть мельницы, где он лежал больной, скрежета мельничных шестерен, серой мучной пыли…

— Как только доберусь до дому, напишу "Письма с моей мельницы"[33], — говорит он с иронией и сокрушенно добавляет: — Есть о чем написать… Об одних только мельничных вшах рассказать — уже достаточно.

Илия Топалов замечает:

— Ты, Лазар, что-то уж очень распоясался, а стоит только показаться фельдфебелю Запряну, как сразу вытянешь руки по швам…

— Как бы не так! Меня даже досада берет, что война кончилась, а то бы я дослужился до офицера и вернулся бы опять в нашу роту. Вот было бы дело! Поглядел бы ты тогда, как Запрян стоит навытяжку передо мной!

Эта мысль так развеселила его, что он не может успокоиться. Он хохочет, хлопает себя по бедрам и весь сияет, представляя, как заставил бы Запряна козырять ему.

Идем против солнца, и от этого путь вдвойне утомителен. Оно спустилось уже низко к западу, и лучи, льющиеся на убранные поля, ослепляют нас. Вряд ли мы до вечера попадем в Кюстендил; мысль о ночевке начинает тревожить нас.

— Остановимся в какой-нибудь сельской корчме — и все тут. — быстро решает Лазар.

— Конечно, только нас и ждут, сейчас самая страда, — возражаю я.

— Что мы, не можем устроиться в какой-нибудь копне? — прибавляет Илия.

— А хлеб? — вспоминает Лазар.

Выданный нам хлеб давно съеден… Мы съели его, как просфору, после которой сливы показались прекрасным десертом.

— Я голоден, как цыган, — продолжает Лазар. — Интересно, если б мой профессор политической экономии увидел, в каком я состоянии, посмел бы он отрицать значение "объективного фактора" в истории? Вот оставить его на мельнице да подвергнуть нападению "белой кавалерии" — ха-ха-ха! — тогда бы он сразу понял, имеет ли значение "объективный фактор"!

Мы не можем нарадоваться тому, что здоровы. Взявшись за руки, словно дети, раскачиваемся из стороны в сторону, как раскачиваются в танце парни, и напеваем про себя — каждый свою любимую песню!


— Где кмет?[34]

Человек пожимает плечами.

— Почем я знаю? По делам, должно, пошел…

— Как так по делам? Кмет он или кто?

Лазар начинает сердиться. Мы стоим на сельской площади и высматриваем, под каким бы кровом переночевать. Человек растерянно глядит на нас, моргает и не знает, что сказать. Наконец, отведя взгляд в сторону, говорит:

— Он прячется…

— Кто, кмет?

— Да.

— Почему?

— Да ведь… то и дело пристают с разными там поборами… то муку подай, то сено… А в селе уж и так пусто. Может, и вы из таких же…

Мы совещаемся. Где нам переночевать? Уже стемнело, над примолкшим селом висит густое облако пыли, тянущейся с токов… даже трудно дышать.

Какие-то ребятишки робко приближаются к нам, подбодренные соседством односельчанина; они с любопытством и страхом оглядывают нас, готовые разбежаться, как только уйдет крестьянин.

— Слушай, — говорит Лазар, — мы заплатим за пищу, за все — только отведи нас куда-нибудь.

В селе нет ни одной корчмы: все закрыты по общему решению после плебисцита: раньше их было семь — по одной на каждую сотню человек, если считать вместе с женщинами и детьми.

Наконец крестьянин предлагает:

— Если хотите, отведу вас в один дом, к родственникам…

— Ну что ж, веди, — соглашается Лазар, — мы заплатим…

Во дворе на нас набрасываются большие злые псы, но от крика крестьянина разбегаются. Низенький домишко, вернее лачуга, — до крыши можно рукой достать. Открывается дверь, и мы заглядываем внутрь. В глубине темнеет что-то, напоминающее кровать. Илия Топалов зажигает карманный фонарик. На полатях лежит человек. Лицо у него восковое, глаза открыты и неподвижны. Уж не покойник ли?

— Старик хворает… — сконфуженно говорит женщина.

— Что с ним? — спрашивает Лазар.

— Да кто его знает… Суставы у него болят, кашляет… Уж целый год, почитай, хожу за ним. Как война началась, он вернулся из обоза, да и слег.

— Кто он тебе?

— Свекор… Свекор он мне.

Снаружи под навесом улеглись детишки — их пятеро. Кое-кто из них тревожно приподнимается, озадаченный шумом и видом необычных гостей… По другую сторону навеса прямо на земле постлана рогожа. Решаем лечь на рогожу; женщина приносит нам хлеб и снятого творогу.

— С такой пищи не мудрено второй раз холерой заболеть, — печально заявляет Лазар. — Посмотри только, чем питается тот самый народ, который обрабатывает землю… Как вспомню меню господ докторов… Эх!

Поданный нам хлеб черен, как угольная пыль, замешанная водой и затем спрессованная. По вкусу напоминает прокисшую пастилу. Творог невозможно взять в рот — настоящая отрава…

— Так и не придется поесть, — шепчет Лазар. — Это ясно. Я убежден, что здесь к тому же мириады блох. Поищем-ка лучше какую-нибудь скирду во дворе.

Устраиваемся под открытым небом на скирде свежей соломы. К полуночи небо проясняется, и звезды повисают над нами, словно белые виноградины; зарывшись в солому, всматриваемся в ночное небо, похожее на бескрайное поле. Впрочем, Илия, а за ним и Лазар уснули сразу: сердца у них чистые, мысли — спокойные.

Я тоже подремываю и лишь время от времени просыпаюсь. Солома колется, собаки воют, и их вой тонет во мраке, как человеческий вопль, как плач женщин — вдов и матерей, которым ночь принесла печальные вести об их сыновьях и мужьях… о могилах на Голаке, в Царевом селе, в Царварице… Взяли их и погнали, как стадо, и вот они заполнили собой рвы и канавы, оставив детей своих раздетыми, жен и матерей — в бедности и нищете. Странные люди, терпеливые и кроткие, как овцы, — вместо того чтобы подняться и камнями перебить своих "благодетелей"…

Просыпаюсь от ружейной пальбы. Вздрагиваю, словно ужаленный. — Стрельба повторяется. Нет, это не сон. Одиночные выстрелы будят утро. Что это — перестрелка? Я расталкиваю Илию и Лазара.

— Что это может быть?

— Полиция охотится за дезертирами, — объясняет Лазар, протирая глаза.

Он слышал, что много дезертиров скрывается в лесах, нападает на путников и повозки и грабит их. Однако вызвана ли стрельба именно этим, мы не уверены.

Выстрелы учащаются.

2

— Что такое? Силы небесные!

Кларнетист, скрипач и барабанщик — три цыгана-солдата; кларнетист надувает щеки, словно кузнечные мехи; скрипач, высокий и сухой, как египетская мумия, выполняет, кроме того, и роль дирижера: с унылым видом меланхолично помахивает смычком, словно говоря: "Разве это песня? Ну, да ладно". Окинув скорбным взглядом свой оркестр, он опускает смычок на струны и выводит мелодию. Барабанщик, низенький человечек с обвислыми усами, ожесточенно бьет в тарелки и время от времени ударяет по барабану, целиком захваченный своей утомительной и ответственной работой.

Скрипач успевает еще и петь — вернее, хрипеть — в сопровождении барабана. Песня разносится в воздухе, напоминая конское ржание.

Как перейдем, любимая,
От крови мутную реку Вардар…

За музыкантами тянется по дороге длинная вереница солдат. Без строя, вразброд идут-бредут по двое, по трое, усталые и возбужденные, точно пьяные, неся винтовку, словно пастуший посох, на плечах; некоторые без ранцев, и… ни одного офицера.

— Откуда, ребята, из какой части? — настороженно спрашивает Лазар.

— От мамки твоей, — отвечает солдат, окидывая его враждебным взглядом. — Ты не из господ ли?

— Прикуси язык, а то как бы без зубов не остался! — вспыхивает Лазар. — Ты где находишься!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся тот в ответ. — Сам с вершок, а борода с аршин! Больно ты прыток, как я погляжу! Не знаешь, что с войной кончено? Нет больше войны! Расквитались мы с нею сполна!

— То есть как? — спрашивает Илия. — Мир еще не заключен… Гляди-ка, тащится… Где ваши командиры?

Солдаты хохочут ему в ответ. А тот, смуглый, с большими черными глазами, что огрызнулся на Лазара, совершенно недвусмысленно указал на винтовку.

Мы в недоумении… Неужто это возможно? И неужто эти несчастные надеются, что им удастся уйти от ответственности? Целый батальон — господи помилуй, — чтоб целый батальон двинулся так, по собственной воле, куда глаза глядят… Мы присоединяемся к ним; они тоже направляются в Кюстендил, чтобы сесть там на поезд.

Стычка с Лазаром длилась всего какую-нибудь секунду. Музыка заглушила сердитые голоса, да и солдат, который "расквитался сполна с войной", ушел вперед…

Стрельба продолжается. Ни с того ни с сего остановится человек на обочине дороги, вскинет ружье и выпалит в серое утреннее небо. Затем, взмахнув рукой, завопит:

— Э-э-эх!.. Мать его разэтак!

Это настоящие гунны — оборванные, босые, с исхудалыми, землистыми лицами, истерзанные голодом и бессонницей, похожие на мертвецов, вставших из гроба… Все уже переговорено, и потому они молчат, потрясенные тем, что совершили. А совершено страшное, неслыханное.

Идем вместе с ними. Приятно все же, что оковы разбиты, маска сорвана. Только Илия никак не может смириться с происшедшим. Он убежден, что уже в Кюстендиле наступит расплата и что самое лучшее — не вмешиваться в эту кашу.

Никто не обращает на нас внимания. Солдаты, сбившись по двое, по трое, комментируют события, раскрывая перед нами страшную, кровавую драму.

— Ты, браток, не сердись, что я огрызнулся на тебя, — обратился к Лазару солдат, посмеявшийся над его бородой. — А вы кто такие? Из какой части?

— Мы из лазарета, — примирительно говорит Лазар.

— A-а… Уж не холерные ли?

— Вроде того… Но сейчас мы уже здоровые.

— Ну, ладно, топайте… Расквитались мы с этой войной, будь она проклята. Прощайте!..

Он примкнул к другой группе, оставив Лазара раздумывать о своей бороде, которая вовсе не была "с аршин", а представляла собой буйную щетину, как на обувной щетке.

Колонна, словно мутный поток, движется в утренней прохладе вперед, а выстрелы разносятся в воздухе, как на богатой свадьбе с буйными конями, выкриками, лихой скачкой…


Какой-то полуэскадрон, выскочив внезапно из-за поворота, останавливается в недоумении. Минута растерянности, и все мгновенно бросаются в кюветы и залегают — на дороге остаемся только мы, может быть, потому, что у нас нет оружия…

Музыка смолкла.

Однако не успели мы сообразить, что делать, как полуэскадрон повернул назад и ускакал, скрывшись в густом облаке пыли, словно он неожиданно очутился в тылу у неприятеля.

Солдаты один за другим поднимаются на ноги, взбодренные и как бы отрезвевшие после опьянения. У всех на лицах следы тяжкого раздумья, на устах — грубая брань по адресу всех и вся…

Доктор Данев, министр,
Что продал Силистру…[35]
И-эх! Теперь ее дед Радославов[36] выручает…

— Как бы он ее окончательно в гроб не загнал…

Снова заиграла музыка.

— Кто эти люди? — произносит Илия. — Дело тут нечистое… Еще втянут и нас в какую беду, иди потом объясняйся в военных трибуналах, таскайся свидетелем из города в город…

Эти благоразумные слова заставляют нас опомниться. Мы больные, холерные, а не бунтовщики, наша цель — госпиталь, а не винтовка.

Правда, полуэскадрон ускакал, но кто может поручиться, что это не уловка и что он через полчаса не появится снова и не изрубит нас, как капустные кочаны? Мы безоружны — разве сможем мы оказать сопротивление?

Солдаты опасаются того же, что и мы, и поэтому принимают боевой порядок. Винтовки крепко сжаты, на лицах застывает суровое выражение, — они готовы расправиться с каждым, кто дерзнет противиться их бесповоротному решению.

— Антон!

Антон — это тот, что "расквитался с войной".

— Антон! — обращаются к нему со всех сторон. Он — нечто вроде командира, его распоряжение — закон для всех.

Антон приказал оркестру замолкнуть и запретил стрелять.

— Пусть только кто-нибудь посмеет пальнуть — голову сниму, — несколько раз повторяет он.

У нас начинается головокружение, — где нам поспеть за этими здоровыми людьми?

В тени, в стороне от дороги, виднеется источник.

— Счастливого пути, ребята, — говорит Лазар. — Мы посидим здесь, передохнем, не под силу нам угнаться за вами…

— Антон! — слышится одновременно несколько голосов.

Антон, обернувшись, машет рукой, словно говоря: "Знаю, знаю, оставьте их. Подыхающий конь лягаться не может".

Растягиваемся в тени под деревом. Колонна проходит мимо нас. Отдельные солдаты, отбившиеся, чтобы набрать воды, спешат догнать своих товарищей.

— Не от добра поднялись мы… мать его за ногу…

— Мало, что ли, горя хлебнули в Македонии, так на тебе, еще к Видину и Берковице погонят. Верно я говорю?

— Что было, то сплыло. Хоть бы сейчас амнистию дали, чтоб покончить со всем.

И трое солдат, ведущих этот разговор, удаляются.

— Дело скверно, черт подери! — вслух размышляет Лазар. — Хорошо еще, если нам хоть Карлово и Панагюриште[37] оставят.

На этот раз шутка Лазара звучит как-то особенно горько. Даже у него пропало беззаботное, шутливое настроение.

Мы снова идем своим обычным медленным шагом, но не по шоссе, а по другой дороге, напрямик, — хотим попасть в Кюстендил раньше тех, нежеланных гостей.

Навстречу нам показывается верховой — здоровенный детина с красным, круглым лицом и черными усами. Глаза его, тоже черные, как уголь, возбужденно горят.

— Доброе утро! Что нового? — спрашивает Лазар.

Придержав коня, незнакомец как-то неловко, словно провинившийся, отвечает:

— День добрый. Да ничего особенного — обо всем в газете написано. Наши поехали в Бухарест на мирные переговоры. Венизелос и Пашич[38] тоже едут туда.

— Что слышно о румынах?

— Слухи неважные. Требуют себе Добруджу. Дошли до Врацы и Плевны.

— А турки?

— Турки захватили Фракию. Заняли Одрин, Чорлу, Лозенград. Жители Старой Загоры бегут в Стару Планину.

— Тьфу! — плюет Лазар. — И что за правители у нас! Довести дело до такого состояния! Что у них в головах — мозги или труха? А о греках что слышно?

— Плохи их дела. Они окружены в Кресненском ущелье, как некогда Никифор[39],— потому Венизелос и мчится в Бухарест, чтоб поскорей мир заключить… Будь оно проклято, перемирие это, — и они и мы сидим и ждем… А вы откуда идете?

— Из Царварицы.

— А! Из нашего села. Наверно, из лазарета?

— Вот именно. А вы… вы кто?

Человек, трогая коня, бросает:

— Да… сборщик налогов.

— Далеко до Кюстендила?

— Нет, сразу же за виноградниками.


Струмская долина раскрыла перед нами свою широкую, опаленную грудь. Меж высоких тополей вьется Струма, истощенная и усохшая в эту позднюю пору лета. Вдоль нее тянется гряда ржавых холмов — туда, на восток, к исполинским склонам Рилы, снежные вершины которой сливаются с облаками.

В глубокую тишину долины внезапно врывается какой-то странный, непривычный грохот. Что это? Мы переглядываемся. Залп! Пулеметные очереди. Долгим, оглушительным эхом прокатываются они по холмам.

— Ведь говорил я вам, что дело нечисто, — добавляет Илия. — Нам надо держаться подальше от них…

— Это наши приятели, — заметил Лазар. — У-ух, что сейчас будет!..

Стрельба учащается. Ожесточенно лает пулемет. Да ведь это бой, настоящий бой. Он развертывается прямо под нами, в низине. Мы видим даже, как солдаты сговариваются о чем-то, залегают, перебегают с места на место. Ясно: кавалерийский полуэскадрон вернулся в город, доложил о случившемся, и вот уже приняты меры против бунтовщиков.

Бой не прекращается. Антон, наверное, командует не хуже настоящего офицера, потому что люди его держатся стойко. Нещадно паля, с грозным ревом они обходят противника, используя высокие заросли кукурузы.

Вот кавалерия, разбившись на маленькие отряды, стремится, в свою очередь, обойти мятежников, пытается прижать их к реке. Однако те, разгадав маневр неприятеля, переносят пулеметный огонь в наиболее уязвимое место. Они пробиваются вперед не только потому, что их больше, но и потому что у них нет иного выхода.

— Молодцы ребята, такими вы мне по нраву, — бормочет Лазар, увлеченный ходом сражения. — Ну-ка, всыпьте хорошенько этим господам… Довольно они попили нашей кровушки…

— Хватит тебе, Лазар! Ишь расселся да нахваливает их! — отозвался Илия. — Пошли-ка лучше отсюда, а то как бы и нам вместе с ними не попало.

— Э-эх, господин унтер, душу из тебя чуть не вытрясли муштрой, вши тебя ели, бог весть, что нас еще ждет, но котелок у тебя лучше варить так и не стал.

Лазар сердится не на шутку. Мы трогаемся дальше, но каждые десять минут останавливаемся понаблюдать за ходом боя. А люди Антона атакуют с явным намерением победить. Может быть, это приступ отчаяния, но в нем глубокий смысл. Лазар понимает это, он всей своей солдатской душой чувствует, что это начало конца, что они по-настоящему "расквитались с войной", как выразился Антон. Илия, напротив, даже представить себе не в силах, как это можно идти против начальства, да еще с оружием в руках… Ведь оно — начальство! Священное, непогрешимое…

Снова оглушительный залп, — на этот раз орудийный, несущийся со стороны города. Орудие укрыто где-то там, среди домишек, разбросанных по другую сторону шоссе; голос у него хриплый, но внушительный. Мятежники смущены, на миг стрельба прекращается.

Навстречу нам мчатся по дороге кавалеристы. Конский топот усиливается, и вот они на полном ходу резко осаживают коней около нас.

— Кто такие? Оружие есть?

Вкратце излагаем свою одиссею.

— Предъявить документы! — кричит взводный с саблей наголо. — Уж не из тех ли вы разбойников, что подняли руку на царя и отечество? Головы поотрываю, как цыплятам!

— Да что вы, господин офицер, — обижается Илия, подавая свои документы. — Не видите, у нас оружия нету?

— Ладно, марш, чтоб и духу вашего здесь не было!

Конники, подняв тучу пыли, проскакали вниз и исчезли в зарослях орешника.

Илия важно, с видом победителя, глядит на меня.

— Ну, что я говорил?

Сражение внизу продолжается с небольшими перерывами. Орудие откликается редко, но настойчиво. Время от времени стрельба мятежников затихает, — трудно, должно быть, им приходится. Они испытали на фронте ужасы самых страшных артиллерийских обстрелов, но здесь совсем другое дело: у них нет артиллерии.

Удаляемся от места сражения. Эхо боя постепенно замирает. Слышатся звуки отдельных выстрелов, уносимые рекой вниз по течению.

— Вот и город! — кричит Лазар. — Ура!

Мы вступили уже в пригородные виноградники. С высоты открывается перед нами панорама города, волшебного, сказочного, окруженного венцом гор… Вот она, жизнь! Вон он, мир! Великолепие этого чудного города с красными кровлями, высокими тополями и голубыми просторами — живое обвинение войне с ее глупостью, грубостью, перебитыми ногами и вытекшими мозгами, с ее манией военного величия и фельдфебельской "мудростью"… Да, должен найтись такой человек, как Антон, чтобы "расквитаться с нею"…

— Э-э-эх! — вздыхает Лазар. — Как вспомню я Голак и вареную кукурузу, аж колени подгибаются… Смотри, какая красота, какое чудо! — И прибавляет: — И как только люди соглашаются променять насиженные места на эти ужасы? Сдурел мир, да и только!

Мы в сосновом бору над самым городом и в приподнятом настроении спускаемся вниз.

— Стой!..

Военный патруль: двое солдат и полицейский.

— Предъявите документы.

Наше дело ясное, а вот те, что прошли низом во главе с Антоном, как-то они выкрутятся?

Подаем выданные в лазарете бумаги, где точно указан наш маршрут.

— Вот он, госпиталь, — говорит жандарм. — В помещении женской гимназии.

3

Дезинфекционная машина работает без перерыва с утра до вечера. Десятки солдат сидят во дворе гимназии, ожидая своей очереди. Машина пыхтит, как паровоз, и со свистом выпускает густые облака белого пара.

В пасть ее запихивают шинели, гимнастерки, брюки, затем дверца захлопывается, и вещи пропариваются минут двадцать. В ожидании, пока кончится дезинфекция, солдаты сидят во дворе в нижнем белье, вернее, голые, ибо рубашки их являются таковыми лишь по названию, а на самом деле — сплошные лохмотья, через которые проглядывает красное, как у освежеванного животного, тело. Они неловко жмутся, смущенные, уничтоженные любопытными взглядами мужчин и женщин, заполнивших площадь.

Подходит и наша очередь. Раздеваемся. Вещи наши всовывают в камеру, представляющую собой нечто вроде крытой санитарной кареты, куда через специальное отверстие нагнетают пар, а в дверцу с противоположной стороны бросают вещи для дезинфекции.

Люди, облачившиеся в продезинфицированное обмундирование, имеют странный вид. Вещи до того измяты, что в первый момент солдат можно принять за каких-то неведомых птиц со странным, причудливым оперением. К тому же все это выцвело, обветшало до неузнаваемости, из-за чего люди выглядят вдвое более жалкими и потертыми, почти потерявшими человеческий образ.

Вот, значит, как будем выглядеть и мы.

— Настоящие оборотни, — сокрушается Лазар. — Недостает только в таком облачении повстречаться с дамой сердца.

— Скажи спасибо, что добрались сюда, — утешаю я его. — Что благополучно прошли чистилище…

— Вспомни Царварицу, — вторит мне Илия, — и сиди помалкивай. Ведь это последний перевал.

— Предстану в таком виде перед матерью — она испугается, подумает, что с того света явился.

— Будто это не так…

В наш разговор вмешиваются другие, незнакомые солдаты, рассказывают о своих злоключениях или подтрунивают над собственной участью.

— Чего же ты хочешь, братец? Как тут не заболеть холерой? Целых пятнадцать дней голодали. Желудки, как говорится, к спине приросли. Господа офицеры, не стесняясь, поносят при нас и начальство, и правительство, и царя, а холера косит нас направо и налево… Только через день по горстке вареной кукурузы давали…

— Замолчи! — кричит Лазар. — Не произноси этого слова; как слышу о вареной кукурузе, мне сразу плохо становится!

— В нашей роте при мне тридцать ребят заболело. Что потом было — не знаю.

— Ничего, война ведь кончилась, — примирительно замечает низенький человечек, сидящий, как и все мы, в одном белье, — благодари бога, что живыми ноги унесли…

— Покончили мы с ней здорово! — прибавляет Лазар. — Сели в лужу.

— Это пускай правительство думает…

— Им чего думать, у них все в порядке, а вот мы, которые лямку тянут, как мы теперь будем выпутываться, — каша заварилась такая, что и во век не расхлебать…

Машина пыхтит, из трещин ее вырывается пар, а мы терпеливо ждем, пока прикончат всех холерных бацилл, чтобы получить документы для дальнейшего следования.

В городе какое-то странное оживление. Мы еще днем узнали, что те, которые "расквитались с войной", продолжают сражение с кавалерией, но не знаем, что с ними теперь.

Наше внимание привлечено шумом на площади, где толпа растет с каждой минутой, но, будучи полураздеты, мы и носа за ограду показать не можем.

Летнее солнце клонится к закату, окрестные горы отбрасывают на землю длинные тени, все вокруг ясно, спокойно, утопает в зелени и плодах — так бы и бросился в траву и смотрел не отрываясь в высокое синее небо.

— Что, не похоже на Голак, а, господин унтер? — спрашивает Лазар, указывая на сгибающиеся под тяжестью плодов фруктовые деревья соседнего сада.

— Да какой там унтер… брось эти глупости, — отзывается Илия, переводя взгляд на свою рваную рубаху. Он обижен до глубины души, что его поставили в такое унизительное положение.

Наконец дверцы машины открываются. Связанные в узел вещи вынимают и раздают владельцам.

Не обходится без путаницы.

— Да погоди, друг, — кричит какой-то верзила, обращаясь к низенькому солдату, — отдавай-ка сюда вещи, не по твоему рту ложка!

Одевшись, мы с любопытством оглядываем друг друга — смешно.

В помятой одежде теперь и мы похожи на каких-то странных экзотических птиц, нахохлившихся при виде хищника.

— Святые сорок великомучеников и столько же бессребреников, и ты, пресвятая богородица, святая Параскева и все святые календаря, святой Антон, святой Фе-рапонт, святой Драндабур, придите ко мне на помощь, помогите узнать, я это или не я!

Произнеся эту тираду, Лазар закружился на своем стоптанном каблуке, издавая резкие звуки, похожие на скрип телеги или на крик глухаря.

До того ему весело, что он живет и может радоваться жизни!


На другой стороне улицы заиграл военный оркестр.

На площади строятся солдаты, неохотно, неуклюже, — должно быть, нестроевики или ополченцы сербско-болгарской войны…

Прибывают все новые и новые роты, площадь наполняется войсками.

Выходим на площадь и мы в нашем жалком облачении посмотреть, что происходит.

Бледные, испитые лица со следами продолжительного недоедания. Форма на них потертая, изношенная, с грубыми заплатами на коленях, рукавах, заду. Сапоги — одно название: ободранные, изъеденные сыростью, грязью, долгими переходами. Ранцы, винтовки — все это знакомо нам, близко и тоже испытано…

Раздается команда, оркестр играет встречу, начальство проходит перед фронтом с приветствием: "Здорово, молодцы!"

Вялые, хриплые голоса нестройно отвечают:

— Здравия желаем, господин полковник!

В рядах мелькают знакомые лица.

Что это? Сон или явь? Неужели это те самые люди, которые "расквитались с войной"?

Ищу глазами Антона, но не нахожу его. Мы втискиваемся в толпу, расступающуюся перед нами со страхом и удивлением, и всматриваемся в ряды солдат. Антона нигде нет… Должно быть, стал искупительной жертвой за "вину" всех этих людей.

Оркестр снова играет встречу, начальник гарнизона продолжает автоматически выкрикивать свое: "Здорово, молодцы!" — и все так же автоматически отвечают редкие, робкие голоса: "Здравия желаем, господин полковник!"

Затем полковник останавливается в середине каре и произносит назидательную речь.

— Ребята! — начинает он. — В эту торжественную минуту, когда отечество наше находится в опасности, мы должны помочь ему всеми своими силами, должны, если потребуется, отдать за него свою жизнь.

Пауза…

— Болгарские солдаты! Вы достойно исполнили свой долг на поле брани. Ваши подвиги будут золотыми буквами вписаны в историю. Весь мир дивился вашим победам. Однако наши извечные враги — греки, сербы, румыны и турки, объединившись, вырвали победу из наших рук. Допустите ли вы, чтобы чужой сапог топтал нашу землю, осквернял наш дом, наш очаг?

В рядах молчание. Солдаты понимают, что это не вопрос, обращенный к ним, а всего-навсего ораторская тирада, предназначенная для публики.

— Нет, вы не допустите этого! Тени Крума, Симеона, Асена [40] витают над вами и призывают: вперед до последней капли крови!

Речь его, весьма длинную, солдаты прослушали в ледяном молчании и проводили оратора сиплым, равнодушным "ура".

Оркестр заиграл "Шумит Марица"[41]. Роты в походном строю направляются к вокзалу… Солдаты плетутся лениво, в их унылых взорах заметен огонек недовольства, но все же с привычной покорностью, отступив перед меньшей опасностью, они, как стадо, слепо движутся навстречу другой, более грозной…


— Три мушкетера в поисках приключений, — восклицает Лазар, смеясь над нашим жалким плачевным видом. — Мы, правда, скорее напоминаем святогорских великомучеников.

Получив отметку на билетах, мы, три мушкетера, направляемся на вокзал, чтобы сесть в поезд. Чем дальше удаляемся мы от тех роковых мест, тем быстрее жизнь возвращается к нам, развязываются языки и растет утерянное нами человеческое достоинство.

Вот, значит, как все было!

На окраине города мятежникам снова преградил дорогу кавалерийский полуэскадрон, и после короткого боя они решили сдаться: согласиться на отправку к западной границе.

— Ну и что ж, поедете? — спрашиваю я солдата, сидящего рядом со мной в вагоне и приводящего в порядок свою амуницию. Он снял сапоги, ноги его нестерпимо воняют, портянки совершенно сгнили.

— Кто его знает! Как начальство скажет. Ты не слушай того, который так красно говорил, — он ведь остается дома, около своей жены и деток.

— А что стало с Антоном? — спросил Лазар.

— Удрал. Не поймают.

Поезд медленно тронулся.

Антон! Где же я его все-таки видел?

Не все уходят на войну

1

Во Владае поезд стоит уже часа два… Возможно, простоит еще столько же. Что делать с этими солдатами, которые по целым ночам стреляют из вагонов, поют охрипшими голосами и угрожают всему миру? Вот что тревожит власти, и потому отправление задерживается.

Потеряв терпение, я прощаюсь с Лазаром и Илией, с остальными солдатами и соскакиваю на землю.

Письмо в кармане гимнастерки жжет мне грудь, нужно известить родных… Пусть не ждут человека, который уже предан земле.

В этот ранний час во Владайской долине прохладно и безветренно. Нога побаливает; я опираюсь на палку, прихрамываю, но все же, хоть и медленно, приближаюсь к цели. Трамвай везет меня из Княжева в Софию.

Так. Но что мне здесь делать?

На площади Святого Краля оживление.

Жизнь течет, как обычно, люди спешат по своим делам, торговля в разгаре. Словно бы ничего не случилось, словно бы не было войны, не погибли сотни тысяч людей… Куда я, в самом деле, попал?

Но нет, есть все же что-то в лицах, во взглядах, какая-то озабоченность или горе, отчаяние… Да, да, обидно, если мне это только кажется.

Иду наугад по Витошской улице — там где-то должна быть улица, куда я направляюсь. Покончить бы скорей с этим делом, а тогда уж… можно подумать и о себе.

Со мной поравнялся знакомый журналист, пожалуй, даже приятель, офицер запаса. Странно, почему он в штатском? Очень странно. Вот сейчас он окликнет меня. Взгляд его скользит по моему лицу… Но нет, он проходит мимо.

Не узнал!

Еще несколько знакомых прошли мимо, не узнав меня. Неужели я исхудал так, что стал неузнаваем? Конечно, в этом изжеванном одеянии я больше похож на огородное пугало, чем на человека… Да и лицо, должно быть, страшное, раз прохожие стараются не смотреть на меня…

— Извините, где улица Бузлуджа?

— Бузлуджа?.. Бузлуджа? — раздумывает прохожий, не глядя на меня. — Где-то возле церкви святого Георгия.

Только теперь он окидывает меня взглядом.

В глазах его — испуг и удивление, лицо от любопытства словно вытягивается. Хочет что-то сказать, но тут же устремляется вперед, на ходу несколько раз оборачиваясь, чтобы убедиться, что я человек, а не привидение.

Бузлуджа… — вспоминаю я. Да, да, — около Александровской больницы… Там живут бедняки-пенсионеры, бывшие учителя, мещане. Родители Милана… Как я появлюсь у них? А может, они уже знают, получили официальное извещение… Ах, Милан… В самом деле, какая горькая участь!

Скромный одноэтажный домик с садом, стены — белые, окна блестят; дорожка выложена камнем.

В дверях меня встречает высокая девушка в очках; лицо умное, серьезное. Увидев меня, она вздрогнула, но сразу успокоилась, когда я сказал:

— Добрый день, барышня… я привез вам весточку от Милана… Милана Костова… Вы ведь сестра ему?

Девушка, просияв, сказала:

— Входите, пожалуйста… Извините, я сейчас скажу своим…

И убежала в дом.

Первой вышла мать, небольшого роста женщина с черными глазами на бледном, матовом лице. Быстрыми шагами она спешит мне навстречу.

— Добрый день… Это вы… Какие известия, мне дочка сказала…

— Да, от Милана Костова… мы были вместе…

— Ну, как он, здоров? — тревожно спрашивает мать, схватив меня за руку.

Значит, мелькает у меня в голове, они ничего еще, бедные, не знают… Дело осложняется. Вот и старик с дочкой идут навстречу.

— Как вам сказать, сударыня… Мы вместе были в лазарете. Затем его состояние ухудшилось, но это не опасно…

— Значит, ранен? Куда? Умоляю вас, не мучайте меня…

По поведению отца я понял, что он знает все, но не сообщил еще матери о несчастье. Это смутило меня, я почувствовал себя виноватым…

— Нет, не ранен, сударыня… Болен… мы оба болели…

— Чем? — спрашивает мать, побледнев.

— Да… холерой…

— Холерой? О, боже!

Отец молчит.

Я не выдерживаю.

— Впрочем, он дал мне письмо… когда я выписывался… просил передать вам — кланяться вам…

Я расстегнул карман и вынул письмо. Мать взяла его дрожащей рукой, распечатала, но от волнения не могла разобрать ни слова. Тогда дочь выхватила письмо из ее рук и начала читать:

— "Милые мама, папа и дорогая Ленче, когда вы будете читать это письмо, меня, может быть…"

Девушка запнулась, опустилась на стул и, обхватив голову руками, заплакала тихим, сдержанным плачем. Плечи ее судорожно вздрагивали, и мать поняла, что все кончено… Она беззвучно рухнула на стул, потрясенная, с помертвевшим лицом, а отец, поддерживая ее за плечи, повторял:

— Успокойся, Стефка, прошу тебя… Утраты не вернешь, что поделаешь… На то война… Успокойся.

Мать словно онемела; затем слезы хлынули потоком. Сраженная ударом, она тихо всхлипывала, пока отец не сказал:

— Да подождите же, дайте человеку рассказать, что вы разревелись?..

Мать порывисто поднялась, растерянно засуетилась, заламывая руки и повторяя:

— Боже, боже мой…

Потом внезапно кинулась ко мне, обняла и проговорила сквозь слезы:

— Господи, худой-то какой!.. Живи, дорогой, на радость своей матери…

— Да, сударыня, такова эта проклятая болезнь… Человек худеет, превращается в спичку…

— А что… и он так же похудел? Боже мой, какой ужас!

— Да, он тоже… Мы были с ним в одной палате. Кровати стояли рядом. Сдружились. Несколько дней провели вместе. Но он не смог выдержать… Болезнь оказалась сильнее… До последнего вздоха он был в полном сознании. Вручил мне письмо и все о вас говорил… Хороший, прекрасный человек…

Мать уже не всхлипывала, охваченная воспоминаниями о сыне, но слезы непроизвольно струились из глаз, словно из какого-то неиссякаемого родника. Дочь продолжала рыдать, не вслушиваясь в наш разговор, а быть может, и слушала, но не могла остановись рыданий. Веки у нее покраснели, волосы растрепались…

Мать спросила, где могила Милана, я сказал, что на могиле есть надпись, что от Кюстендила туда часа три езды… Оки тут же решили в самое ближайшее время навестить могилу и поставить ограду.

Старик вышел купить черного крепа, пшеницы и другие необходимые для панихиды вещи…

— А у тебя… есть у тебя дела в городе? — спросила меня старушка.

— Да нет… разве только зайти куда-нибудь в лазарет перевязать ногу.

— Ну, ничего, останешься у нас обедать… Ах, мальчик мой, как же мог ты так исхудать!..

И из глаз ее снова хлынули слезы.

— О, боже, боже, не могу поверить… Все мне чудится, что стукнет калитка, и он войдет… Нет, нет, я не могу поверить.

Как бы между прочим замечаю:

— Так горе переносится легче… Если бы я собственными руками не закрыл ему глаза, и я бы тоже не поверил… Такой прекрасный, честный юноша…

Принесли завтрак — чашку молока с хлебом.

— Покушай, ты так отощал…

— Нет, нет, спасибо, сударыня, не нужно… — отказываюсь я. — Не беспокойтесь… прошу вас…

— Да какое же беспокойство?.. Разве я могу иначе? Ведь ты друг Милана!

Я завтракаю.

Когда я все съел, она сказала:

— Иди, сынок, отдохни…

— Да нет, сударыня, зачем это…

Тем не менее я подчиняюсь и следую за ней в маленькую, аккуратно прибранную комнатку.

— Вот белье… Для него готовила… Надень, сынок, и поспи… Пообедаешь с нами… Гляжу на тебя, и мне как-то легче… Успеешь еще уехать… вечером… завтра, послезавтра, когда захочешь…

И со слезами на глазах выходит из комнаты.

Пара нижнего белья — это настоящее счастье, о котором я даже и мечтать не мог.

Снимаю с себя тряпье с чувством воскресшего Лазаря, сбросившего свой саван… И затем долго-долго не могу уснуть…


Как хорошо чувствую я себя после сна и сытного обеда! Старики просят остаться у них на два-три дня, чтобы послушать мои рассказы о Милане. А что еще я могу им рассказать? Больничная койка, вздохи, стоны, чай с лимонной кислотой, кошмары и, наконец, смерть!

…В городской больнице все чрезвычайно внимательны — да, эти, очевидно, иначе воспитаны, не чета нашим санитарам.

Рана в ноге почти зажила.

— Тебе повезло. Пуля, должно быть, задела ногу рикошетом? — спрашивает доктор.

— Не знаю, господин доктор. Но, видимо… раз кость не перебита…

— А как ты дотащил сюда эти остатки сапога?

Сапог на больной ноге разрезай ниже щиколотки.

— Ха-ха-ха, — добродушно хохочет доктор, и очки у него на носу подпрыгивают. Он оборачивается к сестрам и ассистенту: — Если б существовал медицинский музей, этот сапог следовало бы передать туда, как редкий экспонат.

Затем, подозрительно оглядев меня, спрашивает:

— Почему такой худой? Уж не болел ли?

— Да, холерой…

— Но сейчас ты здоров?

— Вещи мои продезинфицированы в Кюстендиле.

— Да, да… Холера — болезнь не страшная при правильном лечении. Она не передается по воздуху, необходима лишь чистота.

Сестры помогают мне обуться, они так нежны и внимательны, что я чувствую себя растроганным. Нервы мои распустились, как размотавшийся клубок. Не наделать бы глупостей — не расплакаться.


Выхожу на улицу.

Грубая, самодельная палка заменена тростью, подаренной мне матерью Милана. Она тоже не слишком изящна, но хоть удобна. Я ведь все еще прихрамываю.

Толпа прохожих оживлении, несмотря на ранний послеобеденный час. Утром, пока я спал, шел дождь, и сейчас воздух свежий.

Как часто прогуливался я здесь когда-то… Вот и высокие акации, но не могу заставить себя подойти к ним ближе. Поворачиваю назад, но потом опять возвращаюсь. Дохожу только до этого места — только до этого, не дальше. Там, впереди, — балкон, откуда мне бросали записки…

И вдруг — кровь застыла у меня в жилах, сердце остановилось — в дверях показались две девушки и направились в мою сторону. Свернуть бы куда-нибудь, но вблизи ни переулка, ни даже магазина. Сейчас она увидит меня, узнает, — может быть, это и к лучшему. Нужно следить за выражением ее лица, — мелькает у меня в голове. Взор ее скользит по противоположному тротуару, по акациям, затем останавливается на мне и… убегает в сторону… Она весела, обе девушки смеются и проходят мимо меня. Я провожаю их взглядом. Пройдя шагов двадцать, девушки оборачиваются, но ясно, что не я их интересую.

Она не узнала меня…

Мимо меня проносится знакомый.

— Эй, Янко, погоди, куда это ты так спешишь?

Янко останавливается и окидывает меня недоуменным взглядом.

— А… — произносит он, открыв рот от удивления. — Кого я вижу… Где ты так пострадал? Здравствуй.

Он трясет мне руку, неподдельно обрадованный тем, что я жив и здоров. Этот жизнерадостный парень — из нашей компании, мы вместе учились.

— Значит, герой… Браво, браво…

— Брось эти глупости, скажи лучше, что с друзьями? Где Миша?

— Кто, Котелок, что ли? Стал дипломатом.

— А Кирилл Сгурев?

— Заправляет на железной дороге.

— Смотри ты… А Станчо, помнишь его?

— Как не помнить… Военный следователь…

— Молодец парень… А ты, как твои дела?

— Я? Да ведь знаешь мою специальность… Служу в картографическом институте.

Он смущен. Не хочу приставать к нему с расспросами и подаю руку.

— Очень, очень рад, что вижу тебя в добром здравии. Надо будет как-нибудь опять собраться, попировать.

— Конечно, — отвечаю я. — Жизнь только начинается.

2

На бульваре "Царь-освободитель" так же людно, как в мирное время. Встречные улыбаются, приветствуют друг друга… Элегантные парочки, офицеры в аккуратно пригнанных мундирах, штатские… Словно война идет где-то в Африке — так ревниво оберегают эти люди свое спокойствие. Их не волнуют даже выкрики мальчишек-газетчиков:

— Мир заключен! Болгария сохраняет свои старые границы! Манифест о демобилизации!


Я медленно двигаюсь вместе с толпой — мне некуда спешить, да и нога не позволяет. Вид у меня странный, он вызывает недоумение. Меня оглядывают с неприязнью, словно желая сказать: "Это что еще за чучело, откуда взялось?" Быть может, кое у кого я вызываю даже досаду, — ведь я живое олицетворение их нечистой совести.

— Ах, пардон!

Молоденькая дамочка смотрит на меня виновато и с изумлением. Наскочив на меня, она на мгновение остановилась, чтобы принести свои извинения. Но смерив меня взглядом с головы до пят, тут же отвернулась и быстро зашагала прочь со своим кавалером, отряхивая юбку и тряся рукой, словно торопясь избавиться от чего-то нечистого…

Знакомые, знакомые — на каждом шагу. Но все будто сговорились не узнавать меня — проходят мимо, погруженные в свои думы. Почему, однако, их не мобилизовали? Ведь ни грыжи у них нет, ни чахотки. Все те же люди, которых я встречал раньше, — писатели, журналисты, чиновники, — все они выполняют здесь, наверное, важные секретные поручения, как тот мой приятель из картографического института… Кто знает? Не мое дело копаться в закулисной жизни других людей, но все это крайне меня изумляет. В памяти невольно возникают походы, сражения — и солдатский люд, бай Стоян, бай Марин, с их бессловесной покорностью…

— Эй, солдат, тебя зовут!

Останавливаюсь, оборачиваюсь. Передо мной высокий офицер с лихо закрученными усами. Он строго спрашивает:

— Ты что, не знаешь, что солдатам здесь ходить запрещено?

— Вот как? Не знал.

— Так не отвечают.

— Я отвечаю на ваш вопрос, господин…

— Почему не отдаешь честь?

— Извините.

— Никаких извинений — отправлю под арест.

Я несвязно бормочу:

— Прошу вас… Я тороплюсь по делу… я больной… и раненый…

Вокруг собираются любопытные.

Слышатся голоса:

— Это уж ни на что не похоже!..

— Оставьте человека в покое… Не видите, что он еле на ногах стоит?

Офицер не сдается:

— Нужно научить его порядку и дисциплине. Разболтались все…

— В свое время надо было учить, сейчас уже поздно.

Кто эти доброжелатели? Офицер начинает сбавлять тон:

— Куда идешь?

— В Борисов сад… Повидать нужно кое-кого…

Мой ответ не удовлетворяет его, но, пренебрежительно махнув рукой, он говорит:

— Начальству нужно отдавать честь. Можешь идти, — и удаляется.

Сконфуженный, с пылающим лицом, я стою посреди толпы; наконец, собравшись с силами, продолжаю свою прогулку.

Все расступаются передо мной, скорее из боязни, чем из уважения. У меня настолько несуразный вид, что люди бледнеют и стараются поскорей отойти подальше. Я — живой укор, призрак, явившийся сюда из окопов Калиманского поля, чтобы смутить нечистую совесть всех этих людишек, пристроившихся в теплых местечках, уцепившихся за юбки своих жен; всех этих поставщиков низкопробных товаров и гнилого снаряжения, заплесневелой брынзы и недопеченного хлеба, поставщиков полушубков, раздаваемых в июле, и оптимистических газетных статей, печатающихся после поражения; всех тех, кто заполнил сегодня улицы вместе со своими родственниками из бесчисленных канцелярий, лазаретов, казарм; дипломатов, непригодных быть даже кучерами, генералов, оставшихся без армий, — всего этого безответственного мира, вороватого и подлого, с его хваленым "патриотизмом", да, да, теперь ясно, почему Антон хотел расквитаться с войной…

Голос мальчишки-газетчика:

— В Бухаресте подписан мир![42] Знамена свернуты до лучших времен!

И тут же добавляет себе под нос:

— Как же, ждите…

Я размяк от размышлений, разволновался при воспоминании о тех, кто сложил свои головы в Македонии…

Милые друзья, славные ребята… Да будет земля вам пухом.

Офицер был прав: солдатам не следует появляться тут — особенно в таком неприглядном виде, как у меня, оскорбляющем благопристойность, портящем настроение публике.

Нигде не видно ни одного солдата, если не считать какой-нибудь расфранченной штабной птицы — писаря или ординарца.

Вдруг сердце у меня замирает. Перед глазами вертятся красные круги и красные лампасы.

Генерал.

Козыряю с грехом пополам, не вытянувшись во фронт.

Он останавливается.

— Откуда прибыл, служивый?

— С фронта, господин генерал.

— Ты здесь не задерживайся, а то нагорит тебе от какого-нибудь молодого офицерика, — есть среди них ретивые. Тебя где ранило?

— На Калиманском поле, господин генерал…

— Молодец, браво… Но очень уж ты отощал…

— От болезни…

— И болезнь еще ко всему?

— Да, холера.

— Смотри ты, смотри… Поздравляю с избавлением.

Генерал — плотный человек с толстым, мясистым лицом и русыми, закрученными усами, — очевидно, любитель громкой фразы и парадного жеста. Он обращается к толпе любопытствующих, собравшихся вокруг нас в ожидании "зрелища".

— Приятно, господа, видеть настоящего солдата, исполнившего свой долг. Да. Мало таких людей, а мы обязаны шапку перед такими снимать. А ты, юноша, лучше перейди отсюда на улицу Аксакова, чтобы не наживать неприятностей…

Он быстрыми шагами удаляется, восхитив публику отеческим обхождением с простым солдатом, который, при всем этом, получил приказание освободить улицу от своего присутствия.

Я иду дальше по направлению к Орлову мосту.

Ну, думаю, этот уж, конечно, узнает меня.

Приятельски улыбаюсь ему, смотрю прямо в глаза. Известный писатель, автор патриотических рассказов. Мгновение он стоит, пораженный моим видом. Затем здоровается.

— Смотри-ка! Как же ты отощал…

— Да, много пришлось пережить, но…

— Неужели не нашлось никого другого, чтобы гибнуть в тех диких краях?

— Что поделаешь — долг перед отечеством, как говорится…

— Ведь ты же архитектор, почему тебя не взяли хотя бы в саперы… Черт возьми, без смеха смотреть невозможно… Извини, но в этом одеянии у тебя такой жеваный вид! Ха-ха-ха-ха! Послушай, надо повидаться. Приходи, мы по-прежнему собираемся в кафе "Болгария", обсуждаем события. Там все братья-писатели, играем в таблу, шахматы и проливаем свет на политику…

— Значит, все по-старому?

— Да.

— Все здоровы?

— Дураков нет, чтоб позволить распороть себе брюхо ни за что ни про что…

— То есть как?.. А отечество… долг…

— Я хотел сказать, берегут свою жизнь для более благородных целей — для искусства… Одни сражаются винтовками, другие — пером… Вот я, например, — скоро выходит моя новая книга, в которой я воспел героев — наших солдат.

— Как она называется?

— Что?

— Да книга.

— "Терновый венец".

— Постараюсь купить.

— Непременно. Ты найдешь в ней объяснение многому: войне, подвигу, самопожертвованию…

— Не сомневаюсь.

— Но мы еще об этом поговорим. Ты куда?

— В сад.

— Тогда до свидания. Приходи непременно.

— До свидания.

Он уходит, а я с завистью смотрю ему вслед.

Широкая улица остается за моей спиной — чистая, светлая, пестрая, с острыми башенками зданий и огненно-красными облаками на западе, где гаснет вечернее солнце. Человеческий поток здесь редеет, растекаясь по аллеям.

Деревья и цветы навевают на меня грусть. Хочется быть среди людей, слышать их шаги, ощущать взгляды, улыбки.

Рядом со мной на скамейку садятся двое пожилых мужчин. Я невольно слышу обрывок их разговора.

— Ну, а потом? Кто же взял подряд?

— Разумеется, барон Гендович. Он и поставил ту гниль, из-за которой померзла наша армия…

— Чудеса! Неужели нет тюрем для таких воров, черт возьми!

— Тюрем? Ха-ха-ха! Он еще орден получит, помяните мое слово.


Я шел сюда с определенной целью, но не достиг ее. Прогулка утомила меня. Назад иду мимо собора Александра Невского по Регентской улице. Не могу я ослушаться генерала — так глубоко въелась в меня военная дисциплина. Генерал! Это непостижимое громоподобное слово повергает в трепет все воинские чины — до ефрейтора включительно. Не имеет значения, что он с трудом подписывается: грамотность — не генеральская добродетель. Не страшны генералы только нам, рядовым, — слишком велика дистанция между нами. Но страх перед начальством — во всей его иерархии — передался и нам. "Генерал прибывает" — это значит, что оживает и вступает в действие весь дисциплинарный устав до последнего параграфа. Это слово обладает магической силой, которой подчиняюсь и я, хотя и возвращаюсь не по улице Аксакова, как приказал генерал, а по Регентской.

В здании университета тишина — вот сейчас оттуда повалит молодежь… и она тоже… Ах нет — я вдруг вспоминаю, что теперь каникулы и университет закрыт… До чего стал несообразителен…

— Эй, не зевай, под автомобиль попадешь! — слышу я окрик городового.

Из ворот дворца медленно выезжает автомобиль с царской особой. Вид мой, должно быть, столь необычен, что царь долго смотрит на меня, и рука его медленно тянется к козырьку. Я тоже козыряю…


Неспешно прогуливаюсь по тротуару под высокими темными акациями.

Мимо движется похоронная процессия; никто не провожает покойника, если не считать взвода солдат, которые следуют за гробом по долгу службы, чтобы произвести залп, когда гроб начнут опускать в могилу.

Низший чин, умерший в каком-нибудь госпитале, — кто знает, из какого он глухого села… Через две-три недели общинный служитель принесет домашним узелок с вещами и небрежно бросит его.

— От вашего сына, мамаша… вот, получайте…

Акации темнеют все больше. Решительно махнув рукой, я поворачиваюсь и шагаю к вокзалу.

3

У церкви святого Краля огромные толпы народа. Звонят в колокола. Торжественное настроение. Митинг, наверное, или манифестация по случаю заключения мира.

Нет — панихида по погибшим. Те, что спасли свои шкуры, молят бога упокоить души тех, кто уже лежит в земле. Один за другим прибывают министры, дипломаты, высшие чиновники, журналисты. Отдельной группой стоят генералы и другие воинские чины; они полны чувства собственного достоинства, недвижимы, словно изваяния.

Как много знакомых! Да ведь я знаю этих людей, видел не раз, слушал их речи о "братьях по ту сторону Рилы и Родопов"… Может, им по штату положено проповедовать патриотизм, самопожертвование — нужны, поди, и такие люди… Среди них немало молодых, крепких, атлетически сложенных, которые, однако, понятия не имеют, что такое ранец, ремень винтовки, снег, грязь, голод и вши… Нет, они не могут даже представить себе такого унижения, их деятельность куда важнее, и поэтому совесть у них спокойна, более того, они горды тем, что достойно выполнили свой долг.

Кто бы что ни говорил, а мир устроен отлично.

Оратор продолжает разглагольствовать своим тоненьким голоском, переходящим в фальцет:

— Да, опечаленные сограждане, настали дни великого горя. После стольких славных побед, удививших мир, нас заставляют вновь вернуться к старым границам. Люле-Бургас, Одрин, Чаталджа — эти, говоря словами народного поэта, "величественные даты", неужто останутся они лишь пустыми звуками? При одной мысли об этом кровь стынет в жилах… Наши герои, дорогие сыны народа, достойно исполнили свой долг…

Чувствую, как у меня по спине забегали мурашки, а к горлу подступил комок. Обращаюсь к незнакомому мне соседу:

— Что он мелет, эта дурья башка?..

Сосед поворачивает ко мне голову — сухую чиновничью голову с очками на носу — и в изумлении смотрит на меня:

— Ты… о ком это говоришь?

— Он не имеет права распространяться о долге…

— Почему? Нет, вы скажите — солдат, а что себе позволяет!..

Он произносит это громко, все вокруг в недоумении оборачиваются в мою сторону.

Я пячусь на несколько шагов назад, потом отхожу к колокольне. Здесь свободнее, и я могу присесть на камень.

Обстановка трагическая. Меня душит, жжет изнутри, что-то скользкое ползет по телу, какая-то грязь, помои… Стаматко, братец! Милан, славный парень! За вас молятся! Слышите ли вы? Захарий! О вас читают молитвы, произносят речи, оплакивают вас. Слышите ли вы?

Я вот-вот расплачусь, нервы мои не выдерживают. Такая женская чувствительность приводит меня в отчаяние — хочется быть твердым…

— Болваны! Болваны! Болваны!

Мой голос теряется в общем шуме; я замахиваюсь тростью и бью себя по голове — это уже серьезные, мужские удары:

— Идиот! Идиот! Идиот!

Окружающие смотрят на меня с любопытством и смеются. Городовой толкает меня в плечо:

— Слушай, парень, не собирай зря народ. Ступай своей дорогой.

Я прихожу в себя.

— Правильно, господин городовой, самое для меня лучшее — идти своей дорогой. Под силу ли одиночке переделать мир…

Он подхватывает меня под мышки и выводит из толпы.

Нет, я, несомненно, болен. Утомлен до изнеможения, а мне еще предстоит пешком тащиться до вокзала: нет денег на трамвай.

Кто-то кладет мне руку на плечо.

Изумленный, оборачиваюсь.

— А!

Антон. Тот самый, что "расквитался с войной". Оборванный, заросший, он идет неторопливым, но крупным шагом, увлекая меня за собой.

— Куда путь держишь?

— Известно куда — к себе в село.

— А не боишься?

— Кого?

— Властей.

— Ха-ха-ха! Да ты ослеп, что ли?

— Почему…

— Не читал, что амнистию объявили?

— Вот оно что… Тогда другое дело.

— И все же я заставил этих господ поволноваться.

— А те, твои ребята, смирились все-таки.

— Знаю. Я ведь с ними в одном поезде ехал.

— Да ну? Браво.

— Браво не браво, а так и есть. Сколько горя хватил я за эти десять месяцев — одному только мне известно. Неужто я им это прощу?!

Он угрожающе потряс кулаком и сокрушенно добавил:

— Большой город эта София… Все сюда стекается, все, что из народа выкачивают. Жаль.

— Чего жаль?

— Тут пожить — это я понимаю, тысяча удовольствий и на войну не ходить.

— Ба…

— Не ба, не ба-ба, а дело ясное. Тут, конечно, тоже воюют, ничего не скажешь, но только… с казной государственной. Я здесь со вчерашнего вечера, уж успели меня арестовать. Но я отвертелся. Ты куда, на вокзал?

— Да, только мне не поспеть за тобой.

— А я тороплюсь, братец. Нужно заскочить в село. Попрошу машиниста притормозить и спрыгну. Вот удивятся дома-то… может, и испугаются. Нет больше войны, кончилась.

Ах, этот Антон! Такой же беспечальный и самонадеянный. Да и везучий тоже.

Помолчав, он осведомился:

— А как твоя холера?

— Ослабел я очень. И аппетит страшенный.

— Вот это уж плохо — как ты с ним справишься, с аппетитом-то…

— Дома есть кому обо мне позаботиться. Могу и здесь остаться, у родителей одного покойного друга. Я уже написал своим, что жив-здоров, чтобы не тревожились.

— Поезжай лучше домой. Матушка твоя жива? Она тебя выходит.

Какой-то фаэтон проносится мимо и чуть не сбивает нас с ног.

— Эй, посторонись, скотина бессловесная!..

Антон бросился вперед, ухватился за поводья и остановил лошадей.

— Ты что мчишься, как по турецким могилам? Мы болгарские солдаты… Имей к нам уважение!..

— Слушай, отпусти, а то господин кмет ждет… вон молебен уже окончился. Ну!

И он замахнулся кнутом.

Антон помедлил немного и отпустил поводья.

— Я тебе такого кмета задам, попадись только мне в руки. Я научу тебя, гада проклятого…

Злоба душит Антона. Он протянул мне руку со словами:

— Прощай, братец. Тороплюсь. Если когда услышишь, что я болтаюсь на перекладине, не удивляйся.

Он ускорил шаг и исчез. Народу поубавилось, и я пошел по улице Марии-Луизы.

Надо, надо уезжать отсюда… Уже шесть вечера, а солнце все еще заливает город горячими волнами. На фасадах домов развеваются флаги, из окон выглядывают люди, падкие до зрелищ.

Ноги совсем отказываются служить мне. Еще один день напрасных скитаний… Как видишь, любезный, ничего не получилось из твоих маневров, ну-ка, возвращайся обратно в свою скорлупу.

Я чувствую приступ тошноты. Кружится голова. Около кафе "Македония" я бессильно опускаюсь на тротуар и прислоняюсь к афишной будке. Учреждения изрыгивают потоки чиновников, которые текут вниз, к Ючбунару.

Много знакомых прошло мимо, но ни один не вгляделся повнимательнее, ни один не узнал меня. Впрочем, мою персону и нелегко приметить — остановившийся слева автомобиль несколько заслоняет меня.

Передохну минут десять — пятнадцать и двинусь дальше, к вокзалу. Одно происшествие, довольно странное, окончательно меня расстроило. Я не успел даже понять, как это произошло, не видел женщины, которая поравнялась со мной, а то, быть может, поступил бы иначе.

Вдруг она остановилась и, словно это было самым обычным делом, нагнулась и сунула мне в руку… монетку. Серебряную монетку в пятьдесят стотинок; монета скользнула у меня меж пальцев, покатилась и пропала под колесом машины.

У афишной будки собралась группа оборванных бедняков. Обсуждают манифест о заключении мира.

Кто-то монотонным голосом читает:

"Солдаты! В минуту, когда вы уже возвращались по домам, нас постигло новое несчастье…

Спровоцированные нашими бывшими союзниками, мы снова оказались втянутыми в тяжелую борьбу…

Истощенные и усталые, но не побежденные, мы вынуждены свернуть наши славные знамена до лучших времен…

Рассказывайте своим детям и внукам о доблести болгарского солдата и готовьте их к тому, чтобы в один из грядущих дней они оказались в силах завершить славное дело, начатое вами".

"Аминь! — думаю я. — Вот именно. Завершить в один из грядущих дней славное дело…"


От дворца по направлению к Банской площади движется полицейский эскадрон. Кордон преграждает выход на Пиротскую улицу. Кони беспокойны, всадники — насторожены. Улицы наполняются возбужденными и любопытными людьми.

В воздухе, словно знамя, колышется песня:

Кто в грозной битве пал за свободу —
Не умирает…[43]

Толпа волной захлестывает меня. Подымаюсь на ноги, боясь, как бы не затоптали. Перед глазами мелькнула валяющаяся под колесом серебряная монетка; вспоминаю женщину, бросившую мне ее, и думаю: бедная, может, и у нее на фронте сын или брат, от которых давно нет никаких вестей.

— Долой!

Этот призыв рассекает воздух. Вся площадь содрогается от него. Конский топот смешивается с криками толпы, которые растут, превращаясь в бурю. Толстый пристав, командир эскадрона, кричит во весь голос:

— Господа! Прошу разойтись, иначе буду вынужден применить оружие! Это приказ, господа, приказ господина министра.

Он объясняет это группе горожан, благонадежность которых написана на их лицах.

Толпа со стороны Ючбунара напирает, полицейские подаются назад, людская волна увлекает их, разобщенных и беспомощных. Песня тонет в общем шуме:

…И люди песни о нем слагают…

Шоферы спешно принимают меры предосторожности: заводят моторы и отъезжают в более безопасное место.

Площадь переполняется народом. Течение толпы и меня увлекает с собой.

Все удивленно оглядываются на меня, — столь странный, необычный у меня вид. Во главе толпы — студенты, веселые, возбужденные.

— Ну и ну… — бормочет кто-то рядом со мной. — Послушай-ка, ты не с того света явился?

— Э, да в тебе едва душа держится.

Многие из них мне знакомы. Неужели ни один так и не узнает меня? Неужели зубы войны искромсали меня так сильно, что я стал не похож на себя?

Кто-то тянет меня за рукав.

— О! Дорогой! Гляди-ка! Как же так? Откуда?

Меня окружают со всех сторон. Поддерживают, чтобы я не упал.

— Пойдем с нами протестовать против виновников нашего разгрома, против тех, из-за кого мы проиграли войну.

Вспоминаю тех, в церкви. Те молятся о Милане, Стаматко. Свертывают знамена до лучших времен… А Милан и Стаматко лежат в земле — и за что? Ни за что и ни про что.

Улыбка моя жалка, беспомощна. Меня подхватывают с обеих сторон.

— Это тоже ничего не даст, — тихо роняю я.

— А ты чего хочешь?

— Виселиц!

— Смотри-ка! Впрочем, может, ты и прав…

Людская река вышла из берегов. В хвосте колонны рабочие со знаменами и плакатами. Полицейский кордон разорван; полицейские вступают в свою законную роль блюстителей порядка, медленно шагая вдоль тротуара.

Здесь песня уже иная. Она раскатывается гулким эхом, отражаясь от стен высоких зданий; заключительные ее слова тонут в шуме громкой, уверенной поступи.

…Это есть наш последний и решительный бой…

Лица у всех разгоряченные, словно озаренные пламенем бунта, глаза горят лихорадочным блеском. Песня несется по узкой, как туннель, улице, то затихая, то снова усиливаясь, разрываемая разнородным говором людей, вливающихся с соседних улиц.

Возле площади Александра I толпа останавливается. Здесь преграждают путь новые полицейские кордоны, кони угрожающе вздымаются на дыбы.

— Долой! — гремит по площади.

Пронзительные, как стрелы, свистки несутся по всем направлениям, оглушая полицейских.

— Долой предателей!

— Под суд могильщиков Болгарии!

Вот народ уже на площади. Антон, безусловно, где-то здесь, думаю я, это его стихия… Или нет — он снизу подкапывает почву под их ногами… Встают в памяти фронтовые ночи — огонь и металл, — картины боев, мгновенные, мимолетные, похожие то на разноцветное тряпье, то на каких-то темных подбитых птиц. Серые, безымянные кресты в лунную ночь, огоньки неприятельских позиций…

— Что с тобой? — спрашивает мой товарищ справа.

— Ничего, — отвечаю, — слабость страшная.

В глазах кружатся светлые точки; кажется мне, что я лечу над землей. Стараюсь ступать увереннее, готовый помериться силами с самим богом войны, фельдфебелем Марсом.

— Ты ранен?

— Да, пустяки…

Сзади нетерпеливо напирают:

— Идите как следует или выходите из рядов.

— Ну, ну, поосторожнее…

На площади перед Народным собранием уже произносят речи. Но эти люди совсем из другого теста. Они не молятся за упокой души героев — они призывают к ответу. Ответу за жизни тысяч юношей, брошенных в пасть чудовища, за жизни сыновей народа, погибших в угоду безумным правителям, из-за тщеславия вздорной коронованной главы…

Оратор говорит о преступном безумии тех, кто вверг болгарский народ в новое, черное рабство, кто унизил его — и во имя чего? Из-за угодничества перед сильными мира сего, из-за лакейского рвения к чинам и орденам…

— Долой! — бушует площадь, и соседние улицы эхом отзываются ей.

К горлу подкатывает комок, на глазах выступают слезы. Бай Марии и бай Стоян — эти кроткие агнцы — наверное, еще не вернулись в свои селения; все еще сидят в каком-нибудь замшелом окопе, крестятся и целуют крошащийся кукурузный хлеб.

— Слушай, — настаивают мои товарищи, — сказал бы тоже несколько слов!

— Да бросьте вы, не нужно, что я могу сказать?

Чьи-то сильные руки поднимают меня над толпой.

Я отчаянно сопротивляюсь.

Сотни глаз устремлены на меня.

Раздаются голоса:

— Пусть скажет, пусть скажет, ведь он с фронта — он лучше других знает!

Но что я, в самом деле, могу сказать?

— У меня нет голоса, — оправдываюсь я перед стоящими рядом, — холера отняла у меня голос, осколки гранат обескровили меня… Тысячи и тысячи наших братьев лежат там… бессмысленно убитые. Война — враг народа, — вот урок, вынесенный каждым солдатом. Нужно, чтобы все…

Качнувшись, я почти теряю сознание, повисаю на плечах товарищей и сползаю вниз.

Шум толпы едва достигает моего слуха. Он похож на смутный ропот, на скрип обозных телег или затихающую артиллерийскую канонаду. Откуда-то издалека доносится до меня голос человека, произносящего речь с пьедестала памятника Царю-освободителю. Я вижу блеск его глаз, его смуглое крестьянское лицо, большие руки с растопыренными крупными пальцами. Он говорит сущую правду:

— Если бы в этой несчастной стране существовали правда и законность, то за преступное безумие шестнадцатого июня, когда Болгария объявила войну своим бывшим союзникам, царь Фердинанд должен был бы болтаться на перекладине, и именно здесь — напротив этого священного здания.


1935

Перевод К.Бучинской и К.Найдова-Железова

Детство

Поздравляю Вас… с благополучным прибытием из Турции чуждой в Турцию родную.

А. С. Пушкин — С. И. Тургеневу

Первая глава Переселение

МОЯ МАТЬ

Мы все едем и едем, а горелому лесу и конца не видно. Равномерное колыхание лошадиной спины убаюкивает меня. Но лошадь прядает ушами, потряхивает гривой, громко фыркает, обмахивается хвостом, и это мешает мне заснуть. Время от времени я прячу лицо на груди у матери, однако мать уже не успокаивает меня больше, зная, что я притерпелся. Порой чувствую — вот лошадь высоко поднимает ногу, чтобы перешагнуть через упавшее поперек пути обугленное дерево, затем снова шагает ровно и уверенно.

Дорогу часто преграждают черные, беспорядочно рухнувшие друг на друга деревья. Тогда мать останавливает коня и ждет, чтобы дядя Вангел отыскал, где удобнее двигаться дальше. Мы объезжаем закопченные стволы, пересекаем вброд быстро несущиеся с гор пенистые потоки, пока не выбираемся на ровную дорогу.

Отчего же сгорел лес? Этот вопрос гвоздем засел в моем детском мозгу. Я спрашиваю мать, но та молчит. Занятая собственными мыслями, она только ближе прижимает меня к себе, хотя я и сам крепко держусь за седло. Моя мать по природе своей молчаливая, а ночью я не раз слышал ее глубокие, словно исторгнутые со дна души вздохи. Ее худощавое, задумчивое лицо бледно и печально. Когда, обернувшись, я смотрю ей в глаза, то как будто вижу в них небо. Она меня научила слушаться ее во всем и во всем ей подчиняться. А потому я уже не завожу разговора про этот черный выгоревший лес. Он же, изглоданный огнем, поваленный наземь, страшен. Мне душно от копоти, от запаха живой горелой плоти. Огромные деревья лежат поверженные, словно воины древних времен после кровопролитной битвы. Иногда мы проезжаем под широкой аркой из нескольких обгорелых сосен с еще зелеными вершинами, сцепившимися при падении, да так и застывшими в неподвижном безмолвном ожидании.

На языке у меня вертится все тот же вопрос: отчего он загорелся?

— Ну, откуда мне знать? Может быть, пастухи подожгли.

— А зачем они его подожгли?

— Ну вот! Тебе лучше ничего и не говорить. Потом не остановишься. Молчи. — Она легонько погладила меня по голове: —…А может, и турки…

Солнце крадучись подползает к западу, как будто заново поджигает черные обгорелые стволы, и мне чудится — они начинают дымиться… Нет конца сожженному лесу. А солнце на закате. Вот это-то, может быть, и тревожит мою мать.

Турки… Не оттого ли ей так не хочется назвать турок поджигателями леса, что мы все еще в их власти. Разве забудешь ту страшную ночь перед отъездом… Лаяли собаки, трещали ружья… Из окон, с балконов стреляли наши… Голосили женщины… Метались какие-то тени с зажженными факелами. Мать с дедушкой переговаривались шепотом, а я слушал их и дрожал… Там льют кипящее масло в уши старого Наума Джерова, допытываясь, где у него спрятано золото… Разводят огонь в печи, чтобы бросить туда старуху Джеровицу — ведь она знает тайны этого богатого торговца. Вот почему мы бежим от них, от турок.

Мать, словно прочитав мои мысли, останавливает коня и ждет дядю Вангела, который сопровождает остальных трех лошадей, навьюченных домашним скарбом. Они тяжело дышат, отфыркиваются и с большим усилием тащат свои вьюки.

Дядя Вангел — низенький, кряжистый, у него красное загорелое лицо, черные с блеском волосы и черные же брови и усы. Он нисколько не похож на мою мать. Она — белокурая с голубыми, по временам зеленоватыми глазами и темными веками. На ее губах редко мелькает улыбка, а тот улыбается на каждое слово, его черные, как черника, глазки уходят в щелки, а белые зубы сверкают.

Все лес и лес. Иногда попадается участок, не тронутый пожаром. Здесь пахнет соснами и смолой, затем мы опять въезжаем в пожарище. Огонь обошел стороной то место и тут снова вышел на пашу дорогу.

Поравнявшись с нами, дядя Вангел вытер рукавом пот со лба, заткнул травой колокольчики на лошадях, бросил им два-три ласковых слова и замолчал. Он знает — Ташбоаз место опасное, логово разбойников, и его надо проехать быстро и незаметно.

Трогаемся дальше.

— Эй, Цыган, держись, а то палкой…

Это голос дедушки Продана. Он идет позади. За плечами у него ружье, за поясом пистолет. Дедушка Продан — старый гайдук, был в ссылке на острове Родосе. Его хорошо знают турки; ведь это опытный медвежатник, оттого-то ему и позволили носить оружие.

Молчит и он. Снял феску, идет неторопливым, ровным шагом, потупив глаза. Его большая седая голова с красной, обожженной солнцем шеей, прямым широким носом, седеющими, небрежно повисшими усами и квадратным подбородком крепко держится на могучих плечах, покрытых поношенной безрукавкой.

Над нами — орлы. Спешат к своим гнездам. Через листву деревьев процеживаются озера синего неба. Над дальними вершинами плывет небольшое, понемногу бледнеющее розовое облачко.

Мурлыча песенку, дедушка Продан догоняет нас. Его широкое лицо и улыбка внушают доверие. Спрошу-ка я его. Он все знает и все может. Такой большой, сильный — с медведями боролся!

Дедушка надевает феску. Увидав это, я быстро сдергиваю ее за кисточку. Он смотрит на меня удивленно, потом смеется:

— Ты что, парень? Отдай мой колпак, а то я голову простужу.

Он идет совсем рядом с лошадью, и я вдруг решаюсь.

— Дедушка, кто поджег лес? — быстро спрашиваю я и надеваю на него феску.

— Опять! — смеется мать, и от этого смеха дедушка добреет. — Сто раз меня спрашивал про тот проклятый лес.

— Кто его поджег, говоришь? — размышляет дедушка Продан, как будто подобный вопрос до сих пор нисколько его не занимал. — Наши, наверно, освобождают землю под пашню. Ясно? Эй, Вангел! Поторапливайся! Время идет!

Дядя Вангел пригоршнями пьет из ручья, потом плещет водой в лицо, вытирает его концом красного пояса и бежит, подпоясываясь на ходу.

Горелый лес кончился. Теперь мы едем по высохшему руслу ливневого потока. Оно то идет под уклон вдоль невысоких кустов и ржавых от мха и лишаев скал, то поворачивает под белые буки с уже пожелтевшей листвой. Опять под уклон и опять поворот. Конь под нами фыркает и громко дышит. Подковы стучат о камни — тук-тук. Этот молчаливый конь, эти странного вида кусты вызывают волнение и тревогу.

Я тихо, главным образом чтобы скрыть свой страх, спрашиваю:

— Мама! Куда мы едем?

Жду — сейчас меня обругает. Я знаю, куда мы едем, но хочу услышать еще раз, чтобы лучше понять, так как мне не все ясно. Едем к моему отцу. Он где-то далеко. Очень далеко. За лесами, за горами. Но где? На этот раз в голосе матери слышна теплота и даже нежность.

— В свободную Болгарию, сынок.

Я боюсь ее рассердить, поэтому молчу и жду. Сзади шагает дедушка Продан, мурлычет песенку и погоняет коня.

— Но, Сивый! Но! — Он гладит его гриву и хлопает по белой звездочке на лбу. Потом добавляет, словно говоря сам с собой: — Вечереет.

За шумом деревьев я едва различаю его голос и улавливаю только конец песенки:

Ой, милая мама, старенькая мама!
Ой, моя сестрица, милая сестрица!
Ко мне издалека скорей поспешайте
Закрыть мои раны милыми руками.
Девять ран глубоких у меня на теле,
Смертельные раны, раны пулевые.

— А отчего она свободна? — спрашиваю я с некоторым запозданием, так как мне показалось, что мать подчеркнула слово "свободная".

Мама уже в лучшем расположении духа, успокоилась. Миновали страшный горелый лес. Да и ее брат и отец выглядят оживленнее и веселее.

— Там свобода, сынок, — отвечает она с видимой гордостью. — Так пишет твой отец. Там нет турок, нет тюрем. Каждый человек свободен, и никто не лезет в его дела. Кругом все наше, болгарское.

— И мы будем свободны?

Она снисходительно улыбается моему поистине детскому вопросу.

— И мы, как все. Так пишет твой отец. А о тебе пишет, что ты будешь учиться в красивой белой школе. Ты рад этому?

Я стараюсь себе представить, что значит учиться в красивой белой школе. Мой отец учил меня читать и писать, но ходить в школу, — вероятно, это очень хорошо. Как же мне не радоваться?

— Пока ты был маленький, твой отец сидел целый год в тюрьме в Веязкуле. Твой дедушка Продан был пять лет в ссылке. А в Болгарии не так. Отец пишет — там и полиция и войска свои, болгарские. Там каждый человек живет, как хочет. И во всех деревнях белые школы. И нет тюрем.

Словно черная лента, прорезала воздух летучая мышь. Дорога идет все под гору. Алые края облаков вдалеке темнеют.

— Скоро ли, отец? — кричит мать, так как дедушка Продан плохо слышит. — Скоро ли мы?

— Приближаемся, приближаемся, — бодро отвечает дедушка и показывает вниз, в ущелье. — Вон болгарский пост, видишь? А турецкий тут, возле моста.

Обнимавшая меня рука задрожала. Я оглянулся. Лицо матери в обрамлении желтого платка напоминает икону — бледное, задумчивое. Ее глаза, устремленные на меня, словно две большие синие бусины из ожерелья. Кончик носа щекочет мне шею. Она через силу улыбается и говорит, скорее чтобы успокоить самое себя:

— Сейчас, мальчик мой. Сейчас мы встретим твоего папу. Ты помнишь его?

— Кого?

— Отца.

— Еще бы!

— Давно его не видел. Целый год. Мог и забыть.

— Нет. Ведь он мне привез букварь с картинками.

Откуда-то послышался глухой, неясный шум — все ближе и ближе. И вдруг за поворотом перед нами блеснула кудрявая движущаяся поверхность реки. Дальше — высокие арки моста, а возле него — продолговатое каменное здание и четырехугольная башня с бойницами и амбразурами.

Эхо, непонятный говор, странные голоса. Все это так ново и необыкновенно, что не успел я и опомниться, как дядя Вангел выбежал вперед и схватил коня за повод.

— Стой-о-ой!

Внезапно в глухой, как от пчелиного улья, шум врезался звук военной трубы, на него эхом отозвались окрестные скалы, и он грустно и протяжно растворился в наступающих сумерках.

ВСТРЕЧА С ОТЦОМ

Слезаем с коня.

На холме по ту сторону реки ютятся два небольших белых домика, о которых дедушка сказал, что там болгарский пост. Там тихо, людей не видно. Безмолвные домики стоят среди травы, как две маленькие козочки на лугу.

Мать смотрит туда как-то недоверчиво и украдкой. Она похожа на человека, у которого в душе страх — а вдруг то, чего он ждет, не сбудется, и поэтому он уже заранее подготовляет себя к самому худшему.

Я топчусь на одном месте, так как ноги у меня онемели. Мать хватает меня за руку, должно быть, чтобы придать себе храбрости и самообладания.

— Милко, иди сюда!

Руки у ней горят.

Перед длинным каменным зданием разместились на корточках турецкие солдаты, без шапок, в зеленых поношенных куртках и панталонах и в низких ветхих сапогах. При звуках трубы они медленно встают и направляются во двор казармы.

На простой деревянной скамейке сидят двое мужчин. Один с окладистой седой бородой и в очках, другой — хилый, с лицом, тронутым оспой. Оба в белых чалмах, в длинных черных пиджаках, обуты в белые чулки и туфли с задранными носками. В руках янтарные четки.

Дедушка Продан подходит к ним с низким поклоном.

Прислонившись к стене и положив руку на колено, человек в очках безучастно берет бумаги, поданные ему дедушкой.

Очевидно, турок питает особое уважение к печатям и подписям, потому что почтительно складывает бумаги, засовывает их за пазуху и говорит бесстрастно:

— Олур![44]

Но сам не двигается с места. Дедушка долго и оживленно объясняет ему, показывая то на меня с матерью, то на себя и дядю Вангела, дескать, он и дядя Вангнл с лошадьми вернутся, а мы продолжим путь дальше. Я смотрю на желтые лица обоих чиновников и не нахожу в них ничего страшного. Меня удивляют только их ленивые жесты и медленная речь.

Потом дедушка подходит к нам и шепчет матери:

— Надо что-нибудь подкинуть этим басурманам.

Мать, сразу оживившись:

— Дай им, дай!

В двух маленьких домиках за рекой как будто замечается некоторое движение. Напевный, слегка колеблющийся звук трубы затрепетал в воздухе, задержался на миг, как птица, и легко понесся по течению реки.

Мы вздрогнули от неожиданно раздавшегося возгласа:

— Где же Богдан! Неужели его нет?

Это дядя Вангел привел двух остальных лошадей. Почтительным поклоном, с подкупающей мягкой улыбкой он здоровается с турецкими чиновниками.

Мать смотрит на него спокойно, хотя готова расплакаться.

Вместо матери, от прилива какой-то необычайной нежности к ней, расплакался я. Она притянула меня за руку, утешает:

— Успокойся, сынок, молчи… О чем плакать?

— Странно, — бормочет дядя Вангел. — Ведь на сегодня условились, на малую пречистую.

Мать смотрит на него испуганно, беспомощно. Пальцы у ней горят. Она не отвечает, ведь он и сам видит, что к нам никто не идет.

Тягостная минута. У меня текут слезы, и я почти кричу:

— Мама! А папа придет?

Мать вдруг затрепетала и стиснула мне руку.

— Придет, сынок, придет! — говорит она чуть слышно, каким-то странным голосом — не то в нем радость, не то печаль. Это похоже на облегченный вздох человека, который неожиданно глотнул свежего, холодного воздуха.

Она увидела — за рекой на дороге, ведущей от белых домиков вниз, появились две фигуры — двое мужчин. Они подошли к мосту. Один из них штатский, другой офицер. Болгарский солдат, подняв ружье, отдает им честь. Турок на нашей стороне делает то же самое. Офицер молод, невысок, худощав. Штатский — рослый мужчина, почти гигант. Он в широкополой соломенной шляпе. Движения рук размашисты. Слышен и голос его — мощный, ясный, отчетливый.

Мне знаком этот голос, я хорошо его помню. И смех, и широкие шаги — все.

— Вот и наш папа! — весело восклицает мать, когда те двое перешли через мост и направились к нам.

Я едва мог охватить гиганта взглядом, глаза у меня расширились от радости, а сердце бешено и неровно заколотилось. Я вырвался от матери и побежал ему навстречу. Продолжая разговаривать с офицером, он взял меня на руки.

На крыльцо казармы вышел турецкий офицер и, приветственно помахав рукой, медленно спустился вниз. Здесь он здоровается с болгарским пограничником и жмет руку отцу, который приветствует его по-турецки:

— Да подаст вам аллах здоровья и жизни на многие дни!

Только после этого отец прижимает меня к своему лицу, целует и направляется к матери. Мать, поправив платок на голове и одернув свое шелковое платье с красивым собственноручно вышитым пестрым фартуком, тоже делает несколько шагов навстречу. По ее легкому покашливанию я понимаю, что она взволнована. Отец тихо смеется.

— Вот и мать! — говорит он, скорее всего, чтобы что-нибудь сказать, и ставит меня на землю.

Его широкая ладонь протянута для торопливого рукопожатия. Затем мать поднимается на цыпочки, и они целуются сначала в щеки, потом в губы. Мать украдкой вытирает слезы концом фартука. Подходит офицер.

— Моя жена, — глухо роняет отец, видимо, тоже взволнованный.

Мать здоровается с офицером за руку, не глядя ему в лицо от смущения и от слез.

— Пусть поплачет, — вмешивается отец. — Она тоже натерпелась немало.

— Теперь начнете новую жизнь, госпожа, — говорит сочувственно офицер. — Свободную жизнь.

— Свободную жизнь, — повторяет отец. — Знаете, мы вместе жили два года. Потом у меня год тюрьмы. За ним — год в деревне, и напоследок год в эмиграции в Болгарии. А она в деревне одна с малым ребенком.

— Ну, да ведь все это позади, — радостно заключает офицер.

— А ты, парень, — словно только теперь вспоминает обо мне отец и опять подбрасывает меня высоко над головой, — слушаешься маму?

— Слушается меня, слушается, — быстро говорит мать с широкой, но слегка грустной улыбкой на бледном лице, — Милко хороший мальчик.

И она засмеялась, уже вполне, счастливая.

Подошли дедушка Продан и дядя Вангел, поздоровались с отцом и тоже поцеловались.

Отец немедля приступил к делу. Где лошади? Не очень ли они заморились? Сегодня мы переночуем за рекой, на болгарском посту. Утром кони и провожатые вернутся обратно, а мы поедем дальше на других лошадях. Надеюсь, достопочтенный эфенди ничего не имеет против?

Турки — оба таможенника и офицер — смотрят на моего отца с уважением. Ведь он говорит по-турецки лучше их, учился в Салониках. Очкастый таможенник подал документы. Все в порядке. Отец документы взял и стал читать. От этого турки совсем расчувствовались. Потом он вынул портсигар и угостил всех папиросами. Курят, хвалят табак. Для них Булгаристан — страна изобилия.

Расспрашивают о новостях. Их восхищает этот "би-юк адам" — большой человек — Стамболов. Здорово он проучил русских…[45] Отец оказался общительным и словоохотливым собеседником. После оживленного разговора он дал распоряжение дедушке Продану и дяде Вангелу привести лошадей. Осмотр прошел без придирок, почти что только для виду.

— А теперь, — сказал отец своим громким басом, — прощайте, эфенди, да подаст вам аллах жизни и здоровья!

Лошади уже спускаются к мосту. Я держусь за юбку матери. После слов отца: "Прощайте, эфенди", — она схватила меня за руку и быстро двинулась вслед за лошадьми.

— Хороший народ, — промолвил отец, догнав нас. — Только правители у них плохие.

Он взял меня за другую руку и нежно потряс ее. "Как я соскучился по тебе!" — словно говорило это рукопожатие.

Отец с матерью прибавили шагу, и я шел, как лилипут между двумя великанами, по узкому деревянному мосту, который скрипел под ногами… На другом берегу, уже ступив на землю, отец взял меня на руки, поднял высоко и воскликнул радостно и самодовольно:

— Ура, сынок! Вот мы уже и в свободной Болгарии!

— Господи боже, — торопливо перекрестилась мать. — Наконец-то кончилось это мучение!

НА СВОЕЙ ЗЕМЛЕ

Я не могу заснуть. Перед глазами все еще мельтешит горелый лес. Он окружает меня со всех сторон, теснит, как черная стена. Я вздрагиваю: за белым дымом пожара возникают вершины сосен и между ними желтый серп луны. По временам вспыхивает пламя, и высокие красные языки лижут темноту. Сквозь треск горящих сучьев доносится гул реки. Мне страшно.

Опять эти ночные выстрелы… Турки окружают двор. Дядя Вангел стоит прислушиваясь. Мать прижимает меня к себе и дрожит. В окнах играет зарево, меняется, растет… Слышны вопли, протяжный вой… Разбойники подожгли дом Петрана, и от него загорятся другие, ближе, а там и наш… Еще и еще выстрелы. Кто-то высоким гортанным голосом кричит: "Эй, братья селяне! Торопитесь тушить! Ведь живьем сгорим!"

Открываю глаза, уже светло, сна как не бывало. Тихо, спокойно. Высокое небо, живые стройные сосны, пестрая поляна, свежий воздух. Вершины на противоположной стороне сверкают, озаренные солнцем.

Отец и дедушка Продан оживленно разговаривают.

Отец убеждает его в чем-то, а дедушка одобрительно кивает головой.

Пораженный внезапной мыслью, я вскакиваю и подбегаю к отцу. До меня только сейчас дошло, что я уже не увижу больше ни доброго дедушку Продана, ни веселого дядю Вангела. У матери глаза заплаканы. Тс оба молчаливы, печальны. Им надо возвращаться в деревню, поэтому они спешат, чтобы не терять времени. Я тоже заплакал. Ведь я так люблю их обоих. Дедушка берет меня на руки, и на его темпом, добром лице, в сетке бесчисленных морщин, светится грустная улыбка.

— Милко, не забывай своего деда!

И целует меня. Эта ласка так меня растрогала, что я долго стою сам не свой.

— Ты перебирайся сюда, перебирайся, — наставляет его отец. — Подбери себе ватагу и непременно приезжай.

В Болгарии теперь нужны мастера-строители. А дедушка отличный мастер-строитель и может заработать хорошие деньги.

Начинается прощанье. Голос дедушки Продана вдруг стал каким-то тихим, глуховатым и прерывающимся.

— Ну, Милко, с тебя начинаю, прощай. — Он снова целует меня. — Бойка, Богдан, прощайте. Буду ждать от вас вестей.

Подошел и дядя Вангел. Как ему ни было трудно, он хотел показать, что человек всегда должен владеть собой. Однако он все же долго не отрывал головы от плеча моей матери, а потом крепко поцеловал ее в щеку, а отцу моему поцеловал руку. Повел коней к мосту. Двинулся и дедушка Продан. Отец окликнул его:

— Отец, не забудь, что я тебе сказал!

— Знаю, знаю, — обернулся дедушка Продан и махнул рукой, — не забуду, нет.

Миновали мост, длинное здание и исчезли за углом.

Мать глядела им вслед. Ею овладели радость вчерашней встречи и печаль сегодняшнего прощания. Ведь это самые близкие ей люди. Этот миг, словно глубокая борозда, отделяет ее от прошлого. А что ее ждет впереди? Она украдкой смотрит на отца, который терпеливо молчит, понимая ее муку. И вопрос, что ее ждет, словно решается сам собой. Отец такой большой, бодрый, уверенный — чего же ей бояться?

Поблизости на лугу позванивают колокольчики других четырех лошадей. Пожитки разложены на траве, сейчас они будут навьючены, и мы отправимся дальше.

Отец ждет, пока мать успокоится, смотрит на небо, на лес, на поляну и говорит, вздохнув полной грудью: — Хорошо, черт побери!


Из маленького белого домика вышел невысокий плотный человек, лысый, с желтыми кошачьими глазами на широком лице, в сером летнем пальто внакидку. Он медленно приковылял к нам на кривых ногах, по-приятельски поздоровался:

— Доброе утро, учитель! Ну как, мы в полной готовности, а? — И засмеялся, показывая под щетинистыми усами желтые изъеденные зубы. — Вот и превосходно. Поедете по холодку. Это ваши вещи? О, какое красивое блюдо! Откуда оно у вас? Похоже, албанское. Верно? Так я и думал. Тюфяки, одеяло, посуда — вся домашняя утварь…

Перед сундуком, разрисованным разноцветными длиннохвостыми птицами, он в восторге остолбенел:

— Художественная отделка!

В этом сундуке мать хранила все самое ценное и дорогое, что у нее было: свое приданое, украшения, белье, верхнюю одежду.

— Что же там внутри? — спросил чиновник и поднял крышку. — А, одежда.

И он начал вытаскивать вещь за вещью небрежно, нехотя, все время повторяя:

— Хорошее платье. Домашняя работа. Браво, госпожа.

Вынул искусной вязки фартук с пестрыми цветами.

— Хороший фартук. Чудесный. Хорошая вещь. Браво, госпожа.

Он долго им любуется, щурит глаза, отступает на один шаг и не перестает хвалить, так что щеки матери слегка розовеют.

Рассматривает сверток белого шелкового полотна с желтой каймой.

— Сколько метров в этом куске? — спрашивает мимоходом.

— Сколько аршин, — быстро вмешивается отец. — Она в метрах не разбирается.

— Тридцать аршин, — отвечает мать.

— Значит, около двадцати метров. Откуда оно у вас?

— Сама… Сама и шелковичных червей выкормила, сама и полотно выткала, — говорит мать, испуганно глядя на отца.

Чиновник поддернул пальто над левым плечом и озадаченно задумался. Потом сказал:

— Это хорошо, госпожа, что вы сами его ткали, но плохо, что его много. Надо посмотреть в циркуляре, сколько метров можно ввозить через границу для личных нужд.

Он откладывает сверток в сторону и продолжает рыться в сундуке, вытаскивать домотканые полотенца, рубашки, чулки, косынки, серебряные пряжки, золотые монеты для ожерелья… Все разглядывает, все хвалит.

— Браво, госпожа! Как вас не обобрали эти турки. Сейчас посмотрим, что делать с шелком. Удивительные, учитель, порядки у нас в Болгарин. Ну, скажи пожалуйста, каждый день новые циркуляры, новые постановления.

Выпрямился и добавил:

— Сейчас смерю, сколько здесь полотна. Кажется, больше пятнадцати метров нельзя ввозить для личных нужд. Да, да. Ну, а за остальное придется вам кое-что там заплатить, пустяки какие-нибудь… Мы не сочтем это за контрабанду.

Начался спор. Отец мой утверждал, что полотно такая же необходимая вещь в хозяйстве, как мука или сухие фрукты, что оно для личных нужд, а не для продажи, но чиновник принял обиженный вид и сказал несколько свысока:

— Прошу, прошу, учитель, и мы не лыком шиты, В этой стране есть законы.

Отец покраснел, сиял шляпу и начал обмахивать ей лицо. Он ответил, что законы есть, но есть и невежды чиновники и что, если потребуется, он подаст жалобу прямо господину Стамболову…

— Можешь жаловаться хоть самому князю, — отрезал таможенник и двинулся с полотном под мышкой к домику.

Мать все бережно сложила, привела в порядок сундук, потом села на него и задумалась. Ее привело в отчаянье, что могут отнять самое ценное, над чем она собственноручно трудилась дни и ночи.

— Хватит, Бойка! — торопливо сказал отец, раздосадованный ее слабодушием. — Дорога не ждет. Плюнь на него, он сию же минуту все возвратит.

Начали вьючить вещи. Два новых проводника уже заканчивали работу, когда дверь домика распахнулась и снова показался таможенник. Придерживая пальто на плече, он быстрыми шагами направился к нам, еще издали крича:

— Ваше счастье! Освобождено. На, госпожа! — И он с виноватой улыбкой подал полотно.

— Как это вдруг? — смеясь и не глядя на него, бросил отец.

— Как для беженцев, переселенцев. Есть специальный циркуляр.

— A-а, вот как…

— Ты извини, учитель, за те слова. Ведь знаешь, служба…

Он постоял немного, потом сказал:

— Ну, в добрый час!

Подошел и офицер с поста, простился с отцом, козырнул почтительно, и кони тронулись.

Я думал о дедушке Продане, о дяде Вангеле. Они тоже едут, к вечеру будут в деревне. Что у них на душе? Наверно, то же, что у матери. Она глубоко задумалась. Случай с таможенником ее озадачил, но вскоре забылся. Она думала о самых близких ей людях, с которыми рассталась, может быть, навсегда. Рассталась с подругами своего девичества, теперь уже замужними женщинами, рассталась со знакомыми местами, к которым так привыкла за многие годы, с мельницей на реке. А что ее ждет впереди? Она оборачивалась и смотрела на отца, его открытое смелое лицо ее успокаивало.

КАКОЙ ЦЕНОЙ КУПЛЕНА БОЛГАРСКАЯ СВОБОДА

Новые проводники — два батачанина, Янко и Петр. Отец мой с ними разговорился и быстро завоевал их расположение.

— Батак, Батак, кто же не знает этого названия! — сказал он как бы про себя, помогая навьючивать лошадей.

Знаю его и я. Сколько раз мне рассказывала бабушка, как после резни в Батаке башибузуки двинулись к нашей деревне, чтобы напасть на нее, но были остановлены войсками. Наши самые видные люди дали командиру две тысячи червонцев, и он защитил деревню…

Янко и Петр — хмурые, молчаливые парни. Как они спаслись?

Петр был еще маленький и спрятался среди трупов на церковном дворе, откуда видел, как башибузуки убивали ятаганами женщин, мужчин и детей. Двор на аршин потонул в крови. Янко был в горах с овечьей отарой своего отца, и это сохранило ему жизнь. Страшное было время.

Теперь я еду на одной лошади с отцом. Путешествие интересное, веселое. Дорога длинная, узкая, кони идут один за другим. Впереди нас едет мать. В такт поступи коня она покачивается, покачиваются ее длинные косы под желтым платком.

— Папа, куда мы теперь едем?

— В Батак, сынок. Ты знаешь, что такое Батак?

— Знаю. Бабушка мне рассказывала.

— Потом пересядем на Хиршову железную дорогу, на поезд. Ты знаешь, что такое поезд?

— Нет.

— Ясно, не знаешь! Удивительная штука. Поездом поедем в Пловдив. Там тоже чего только не насмотришься!

Новые проводники гонят позади нас остальных двух коней, и те весело позванивают колокольчиками, мать оборачивается, смотрит на отца своими сине-зелеными глазами, которые словно говорят: когда я с тобой, не боюсь ничего…

Чего только я не увижу! Вот что такое свободная Болгария — самая прекрасная сказка! Наяву! Ни Стоянчо Джеров, ни Ионко Наумов не увидят всего этого, а я увижу… Что они сейчас делают? Вероятно, обирают остатки орехов на высоких деревьях или купаются в реке. Я тоскую по ним, по высокой террасе, по старой водяной мельнице.

Останавливаемся на постоялом дворе Найдена Джерова, брата Наума Джерова из нашей деревни, которого живьем сожгли разбойники, допытываясь, где спрятаны его деньги. Приходят приятели отца, родные и знакомые. Здороваются, начинается разговор, смех.

В это время перед дверью столпились босые простоволосые ребята. Я подошел к ним, они бросились врассыпную, а один из них подскочил, сорвал у меня с головы феску и закинул ее через плетень.

Услышав мой плач, отец обругал меня. Потом прибавил:

— Ничего, малыш, сегодня купим тебе новую шапку, болгарскую. Не ищи эту феску.

Мысль о новой шапке тотчас же меня успокоила.

А это что такое? Какие замечательные фрукты! Наша деревня дикая и каменистая, там родятся только кислые сливы, рожь и мелкая кукуруза. А тут желтый, как янтарь, крупный и сладкий виноград словно тает во рту.

Каждую минуту новая приятная неожиданность. Новая шапка! Белая с красным дном. Новая высокая обувка, какой я не видывал: у нас ребята и зимой и летом ходят босыми.

Здесь все другое, и все удивительное. Какие прекрасные тут продаются вещи: сахарные петушки, свистки, игрушки. Я все поглядываю на свою обувку и не могу наглядеться. Мать тоже рада: и на ней высокие черные ботинки; они ей жмут, и она немного прихрамывает. Но все же она ими любуется, то и дело поглядывая на них.

Через час-другой мы отправимся дальше; а теперь по настоянию отца пойдем осматривать церковь. Это, как он объяснил, священная церковь, святилище болгарской свободы.

Перед небольшим деревянным мостиком стоит сгорбленный старик с палкой. Лицо у него пепельно-желтое, как на древней иконе.

— В церковь? — и пошел с нами, постукивая палкой по мосту, бормоча про себя, как ребенок. — Эх, эх! Откуда вы, говорите? В церкви уже не служат. Боже, боже! Как будто это было вчера! Знаете, сколько людей погибло!

В церкви было душно и сумрачно, печально и темно. Сквозь высокие мутные окна едва пробивался свет, хотя снаружи сияло горячее сентябрьское солнце. От пола до окон темнела белесоватая огромная куча, от которой пахло плесенью. Вокруг все обгорело.

— Боже! Человеческие кости! — испуганно воскликнула мать.

Она закрыла глаза рукой, а отец объяснил:

— Да, кости убитых во время восстания батачан. Только здесь, в церкви, погибло несколько сот человек.

— Говорят, на днях, — продолжал старик пономарь, — приедет министр Стамболов поклониться этим святым местам…

Мы быстро выходим во двор, Мать облегченно вздохнула.

Вокруг — низкая каменная ограда.

— В этом дворе было убито около тысячи человек, — сказал отец. — Когда приблизительно через три месяца после восстания сюда приехали англичане Мак Гахан и леди Страдфор, они увидели полой двор трупов, засыпанных камнями. Из-под камней в беспорядке торчали руки, головы, ноги. Русые головки детей, женские с длинными косами, разбитые черепа стариков…

— А там напротив, в школе, — он показал на обгорелое двухэтажное каменное здание, — там несколько сот человек спрятались под полом, и все они сгорели в страшных мучениях. Орды Ахмеда Тымрышлии бесчинствовали целую неделю, убивали всех встречных, грабили дома, похищали имущество.

Мать поправила на голове платок, еще раз оглядела церковный двор, перекрестилась и прошептала едва слышно:

— Избави боже!

На прощанье старик снова начал что-то рассказывать, и отец подал ему несколько мелких монет.

— На, старче, поставь свечку.

— Нет, учитель, нет! — заволновался старик.

— Ничего, выпьешь стаканчик ракии.

Все молчали. Когда дошли до середины маленького деревянного моста, отец обернулся к матери и сказал несколько поучительно:

— Да, Бойка! Смотри, какой ценой куплена болгарская свобода.

Я не понял смысла его слов, но смутно сознавал, что тут произошло нечто, что было началом свободной Болгарии. Там, в деревне, остались дедушка Продан и дядя Вангел, остались мои приятели, туманы в глухих ущельях, река, высокие скалы и орлы… А здесь вот что… "Смотри, какой ценой куплена болгарская свобода". Эти отцовские слова запечатлелись в моей памяти вместе с рассказом о сотнях убитых и живьем сожженных людей…

Опять прощание. Все благословляют нас в путь, от души желают всего самого лучшего… Какой это добрый народ! Некоторые принесли гостинцев на дорогу — яблок, груш, слив.

Снова дорога! Опять спуски, подъемы, голые холмы, желтая стерня, пересохшие реки…

Как мне хочется, чтоб этой дороге не было конца…

КОГДА ВЫРАСТУ, БУДУ КОНДУКТОРОМ

Две тонкие линии, теряясь сперва среди мелкорослого ивняка, тянутся далеко к востоку, пока совсем не исчезают из поля зрения. Туда и устремлены нетерпеливые, болезненно любопытные взгляды всех пассажиров. Чего они ждут? Сейчас покажется поезд, говорит отец. Но что такое поезд, для меня загадка.

Послышался глухой шум. Эти две параллельные линии как будто начали петь. Над редкими кустами показалась легкая струя белого дыма, что-то засвистело. Между вербами тащилось нечто черное и страшное… Вроде приближается, а все медлит, подползает потихоньку. Горящими глазами я смотрел, как чудовище ползет к нам и растет, растет… Мне казалось, что народ сейчас разбежится. Все оживились. Сердце у меня стучало, и я держался за отцовскую руку, которая была для меня самой надежной опорой. Мать отступила на несколько шагов, потому что страшное черное чудовище было уже близко.

Оно свистнуло еще раз и медленно остановилось. Передо мной как будто встала целая гора. Огромные колеса, кривые рычаги, тонкие масляные трубы — все это так ново и незнакомо. И еще труба, извергающая целые клубы дыма и снопы искр, — страшная машина, которая дышит, стонет и пыхтит, как живая… Изнутри выглянул черный человек в запачканной и закопченной одежде. Между его толстыми синими губами на мгновение блеснули два ряда белых, как сахар, зубов. Он махнул рукой человеку в синей форме, с блестящими пуговицами и в фуражке с золотым позументом, который стоял возле колокола. Тот тоже улыбнулся и дружески махнул рукой. У меня разбегались глаза.

— Папа, это кто?

— Который?

— Тот, черный…

— Машинист.

— А этот? Под колоколом?

— Начальник станции. И оставь меня в покое. Надо грузить багаж, рассчитаться с носильщиками.

Что я до сих пор знал, что я видел? И что мне еще предстоит увидеть?

Машина продолжительно свистнула, нетерпеливо запыхтела, как будто вот сейчас тронется и не будет ждать тех, кто не успел сесть.

Я вскакиваю на ступеньку, отец втаскивает меня за руку, потом подает руку матери, и мы все трое входим в узкое, длинное купе с дощатыми скамейками.

Но нет, локомотив продолжает стоять, опять свистит и пыхтит.

В вагоне полно народа, чемоданов, узлов, корзин. Среди говора и песен слышится звук волынки. Кругом радостные лица.

В другом купе человек обходит пассажиров с баклагой вина.

Я стою у окна и слежу за суетой на станции… Колокол ударил два раза, люди в синих фуражках с блестящими пуговицами заторопились. Но поезд все еще не двигается.

— Вот сейчас ударит третий звонок — и тронемся, — говорит отец, скорее чтобы утешить мать, которая что-то беспокойна.

Напротив нас сидят крестьянин и крестьянка. Крестьянка одета в новый сарафан и в тулупчик синего бархата с желтым меховым воротником. На голове у ней синий платок, а на шее ожерелье из золотых монет в три ряда. Крестьянин в одной рубашке, в новых грубого сукна шароварах и в мягких башмаках. Он фамильярно улыбается и, встретив нетерпеливый и сосредоточенный взгляд матери, цедит сквозь свои растрепанные усы:

— Спокойно, спокойно, молодица, — и добавляет для ясности: — Полегоньку, помаленьку.

Женщина немедленно достает завернутые в скатерку куски рассыпчатого слоеного пирога, словно только этого и ждала, садясь в поезд, берет сама, дает мужу, кротко глядя на него немного раскосыми глазами. Протягивает и мне, но я отказываюсь. Женщина настаивает, и, как только мать мне позволяет, я беру пирог.

Разговор вертится вокруг выставки в Пловдиве. Все едут туда, все говорят о ней.

Волынка в соседнем купе продолжает звучать. Оживление растет. Баклага обходит весь вагой. Пьют только знакомые между собой, главным образом крестьяне из соседних сел. Слышатся возгласы: "Твое здоровье, сват!" — "Как там ваши?" — "Куда, на выставку?"

Наконец бьет третий звонок. Сейчас уже, вероятно, тронемся. Слышны свистки, как будто еще не все в порядке. Крестьянка завернула пирог в скатерку, волынка замолкла. Поезд медленно двинулся, но не вперед, а назад. Столкнулся словно с чем-то тяжелым и весь вздрогнул и оглушительно заскрежетал. Еще свисток. Локомотив взревел и понесся вперед — сначала медленно, потом быстро, как откормленный конь. За окнами все быстрее и быстрее мелькают дома, деревья, телеграфные столбы. Колеса тарахтят весело и задорно…

— Билеты прошу!

Входит молодой человек в синем костюме с золотыми пуговицами и в фуражке с желтым галуном. У него нежное лицо и размеренные строгие движения. Он берет у пассажиров маленькие картонки и их пробивает. Все на него глядят с почтительным страхом и молча ему подчиняются.

Появился волынщик с котелком в руке. Оказывается, он слепой и своим искусством добывает кое-какие деньги на прожитье. Так объяснил отец.

Поезд продолжает тарахтеть. Выезжаем на широкую фракийскую равнину, освещенную ярким солнцем. Едем вдоль Марицы, едем до тех пор, пока вдалеке не показались Пловдивские холмы, о которых отец рассказывал мне дорогой. От Белова до Пловдива поезд идет два часа. Проезжаем в темноте.

Снова проходит человек с блестящими пуговицами.

Решено. Когда вырасту, буду кондуктором.

Вторая глава Международная выставка-1892

Крестьяне и крестьянки, одетые, несмотря на сентябрьскую жару, в тяжелую шерстяную одежду, лениво ходят и глазеют. Хрипло горланят продавцы лимонада. Другие предлагают небет-шекер, сахарных петушков и цветные сахарные палочки. Греческие солдаты в фесках и коротких сборчатых юбочках, пловдивские греки в широких шароварах, высокие костлявые болгары-мусульмане с бритым теменем, женщины, мужчины и дети, чиновники и горожане, жандармы и солдаты — все это толкается, галдит. В глазах пестрит от сотен улыбающихся лиц, смуглых и красных, грубых и мясистых или сухих и желтых, прыщавых, рябых, загорелых, движущихся в море белого от пыли воздуха, одни вперед, другие назад, остервенелых от любопытства.

Глаза так и разбегаются. Уж не во сне ли это? Но разве можно видеть во сне то, чего никогда не видел наяву? Я никогда не воображал, что может существовать нечто подобное. Неужели свободная Болгария в самом деле страна чудес?

Белые лебеди в бассейне, и над ними водяной веер, вздымающийся из фонтана, огромные железные черепахи, выплевывающие изо рта пенистую воду, золотые и красные рыбки на дне — я гляжу на это и дергаю мать за руку, чтобы и она посмотрела. А она тоже растерянна и ошарашена.

Перед высокой палаткой пестрая птица кричит из клетки:

— Милости просим, господа!

— Ой! — восклицает мать, пораженная. — Ну как есть настоящий человек!

Отец смеется, довольный и радостный.

Перед дверями другой палатки расхаживает важный низкорослый человечек в синей одежде и фуражке. Он непрерывно кричит собравшейся толпе, словно соперничая с попугаем:

— Милости просим, господа! Паноптикум, господа! Наполеон на острове Святой Елены! Как живой! Александр Первый в Париже! Битва при Седане! Восстание на острове Куба! Единственный случай, господа!

Отец минуту подумал. Нет, после. Тут есть более интересные вещи. Перед другой палаткой стоящие на приступке молодые люди целятся из ружей и стреляют.

— Тир, — говорит отец, и мы медленно пробираемся вперед.

Противоположная стена разукрашена фигурами животных, людей, домов, и на каждой фигуре белая точка, в которую стрелок должен попасть. Тогда происходит чудо, которое заставляет меня вскрикивать от восторга. Как только пуля попадает в белую точку, крылья ветряной мельницы начинают вертеться, двери домика распахиваются, и оттуда выбегают куры и цыплята, заяц ударяется в бег, за ним появляется охотник с ружьем в руке, пароход начинает пыхтеть и двигаться, неподвижные человеческие фигуры на поляне — женщины и мужчины — начинают танцевать… Но попасть в белую точку трудно. Многие стреляют один, два, три раза и, заплатив, отходят. Кое-кто случайно попадает. Тогда ему выдается выигрыш, лежащий под фигурой: будильник, плитка шоколада "Милка", табакерка, кинжал, простой кожаный кошелек.

Высокий мужчина проталкивается мимо нас и встает перед прилавком. На нем синие домотканые бумажные шаровары, суконный пиджак, темя обрито, чалма сдвинута на затылок. Он прицеливается и с первого выстрела получает табакерку. Второй выстрел тоже удачный. Третий тоже. Парень, который заряжает ружья, смотрит на него, испуганно вытаращив глаза. Добыча четвертого и пятого выстрела — красивый ножик с перламутровой ручкой и большой пакет табаку. Стрелок складывает эти драгоценные трофеи за свой широкий красный пояс и на поздравления толпы добродушно улыбается широким, полным крупных зубов ртом.

— Эй, дядя, ты так разоришь человека! — кричит кто-то позади нас.

— Молится аллаху, а не дает маху! — смеется глухой старческий голос.

Отходим.


Гремит музыка. Одна мелодия следует за другой, одна перебивает другую. Играют вальс "Пандишпан", играют "Шумит Марица". Играют турецкие песни, и над пестрой толпой плывет разнообразный глухой рев, какая-то дикая какофония, которая вынуждает людей говорить громко, даже кричать. Мать наклоняется к моему уху, но я едва слышу ее голос:

— Держись за меня, а то потеряешься.

Мои уши глохнут, и мне кажется, что я пьян.

А это что такое?

Под огромным шатром, в повешенных на железных прутьях по краям шатра лодках или верхом на чудесных красивых конях, сидят дети и кружатся вместе с шатром. Это ли не красота? Счастливцы!

Но подходит и моя очередь. Отец сажает меня на стройного с потертым седлом и свежевыкрашенной головой пестрого коня, и конь несется вперед с головокружительной быстротой. Я крепко упираюсь ногами в стремена, а руками обхватываю конскую шею, как это делают другие дети. Голова у меня кружится. Я совсем как пьяный. Каждую минуту могу свалиться на землю. Но я не падаю. Еще один круг. Только бы скорее остановиться. В общей пестроте народа передо мной на миг мелькают улыбающиеся лица отца и матери. Эх, мои сельские товарищи ничего не знают и ничего подобного не видят даже во сне. И когда страх мой проходит и я уже чувствую себя на коне устойчивей, карусель медленно останавливается. К ней кидаются другие дети.

— Страшно было, сынок? — спрашивает улыбающаяся мать.

— Немножко, — отвечаю я, едва переводя дух.

Она добавляет:

— А мне было страшно.

Почему же ей? Ведь она не каталась на карусели.

Идем дальше.

Вдруг мать вздрагивает. Нас оглушают громкие удары, редкие выстрелы.

Огромный столб высотой в целый дом. Рослый мужчина вертит тяжелый молот и ударяет в какой-то деревянный клин у основания столба. По столбу начинает взбираться вверх железный язык. На столбе деления с цифрами, самая высокая цифра сто. Железный язык очень редко достигает доверху, если же достигает, раздается выстрел, как из пистолета.

Рослый мужчина с красным лицом и распущенными наподобие ласточкиных крыльев усами, сняв шляпу и пиджак, размахнулся изо всех сил. Железный язык ползет вверх, все с любопытством за ним следят. Человек его подбодряет.

— Ну! Ну!

Железный язык достигает верха и без выстрела медленно возвращается вниз.

— Эх, чтоб его!

Отец, улыбаясь, смотрит, отпускает краткие замечания, дает советы. Потом расталкивает толпу.

— А ну-ка, парень, дай я попробую.

Он замахивается огромным молотом, как королевич Марко в букваре. Его лицо, бледное и слегка тронутое оспой, краснеет, пока молот кружится в воздухе и наконец ударяет в клин. Все взгляды устремляются на столб. Железный язык так быстро мчится вверх, что за ним трудно уследить. Раздается выстрел, и он опускается вниз.

— Браво, учитель! — восклицает высокий мужчина, надевая пиджак.

— Вот это силач, — добавляет позади нас рослый худощавый парень.

Трофеем оказывается пакет табаку.

А я готов лопнуть от гордости.

Шум растет, и весь сад Царя Симеона напоминает огромный улей или шатаемый ветром лес. Нет, это не похоже на обыкновенную жизнь. Оживает сказка, и не верится, что все это на самом деле.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГОСПОДИН СТАМБОЛОВ

Мы остановились у родственников — Кондовых.

Их сын, Колё Кондов, старше меня, давно ходит в школу и знает много интересного. Еще с вечера мы сговорились, что он сводит меня на холм Сахат, и теперь он радуется, что доставил мне это удовольствие…

Отсюда я вижу город в легкой дымке, его красные крыши и белые минареты. Другие холмы торчат голые и каменистые. Через город течет Марица и теряется на фракийской равнине…

Колё показывает мне их дом, но я не могу его различить. Отец Колё из нашего села, и в их корчме шумно и весело. Его жена, тетя Парашкева, опять будет нас ругать за то, что мы ушли без спроса. Внизу переплетаются тесные кривые улочки, оттуда идет глухой неопределенный шум. Вот холм Бунарджик, а там, ниже, выставка. Перед ней собрался народ, а это для нас непреодолимая приманка.

Через несколько минут мы там.

На площади происходит что-то странное.

Над высокими железными воротами, обвитыми гирляндой из сосновых веток, растянуто длинное полотнище с надписью, которую я с трудом разбираю по складам, а Колё прочел быстро:

Да здравствует Е. Ц. В. наш любезный князь[46]и его просвещенное правительство

Конные полицейские, одетые в форму серого сукна, с кривыми русскими шашками и громадными пистолетами на боку, со злыми пьяными лицами, грубо заставляют толпу освободить площадь. Громадный пристав скачет на коне с одного конца площади на другой и дает приказания полицейским. По обе стороны улицы до самого входа на выставку стоят ряды школьников и школьниц. "Наши, болгарские полицейские", — думаю я. Пристав кажется мне страшно величественным. Это грузный, плотный мужчина с густыми бровями и короткими широкими усами, на нем синий офицерский мундир и до блеска начищенные сапоги. Стройный гнедой конь под ним ступает легко, нетерпеливо, словно танцует.

Площадь очищена, люди толпятся на тротуарах.

Молодая женщина с раскрытым зонтиком сердито кричит:

— Эти ребята постоянно везде шмыгают.

Но мы уже у самых ворот. Все глаза устремлены к уличному перекрестку, откуда, из-за угла, после короткого, но мучительного ожидания, появляется группа конных полицейских, за ними широкий черный фаэтон, а за ним новая группа конных полицейских.

Обе группы выстраиваются в два ряда, а между ними останавливается фаэтон.

В этот миг толстый пристав взмахнул плеткой и заревел сиплым голосом:

— У-ра-а-а! Да здравствует господин Стамболов!

— У-ррр-ааа! — рявкнули вслед за ним полицейские. — У-ррр-ааа! — пока пристав не подал им знак замолчать.

Перед самым входом, недалеко от нас, несколько человек размахивали шапками и громко кричали, показывая зубы:

— У-ррр-ааа! Да здравствует!

Они были одеты бедно, с изможденными лицами и толстыми палками в руках. Они ревели усердно, полицейские подхватили еще раз, но из множества остальных присутствующих запоздало отозвался только единственный голос какого-то школьника: "Ура!"

В этот миг из фаэтона вылез плотный черноглазый мужчина с круглым лицом, черными висячими усами, в котелке, в темном костюме, слегка бледный и как будто чем-то раздосадованный. На шее у него висел золотой орден на голубой ленте и еще несколько орденов приколото в петлице.

После него из фаэтона вылез офицер высокого роста. Колё дернул меня за рукав:

— Градоначальник.

Медленными, но энергичными шагами человек с голубой лентой направился к входу на выставку, но вдруг остановился, потому что перед ним возник низкорослый человечек в визитке цвета плесени и, сняв поношенную шляпу, быстро что-то заговорил. Что он говорил, я не понял. Однако было ясно, что он дрожит от волнения и страха перед человеком с голубой лентой. Он его благодарил словами, для меня непонятными. Меня удивили слова "неустрашимо отвел государство от пропасти"… Ведь это все равно, скажем, что вытащить его из пропасти Ташбоаза; но ведь государство-то — Болгария — нечто огромное, а Ташбоаз много меньше… После он заговорил о "черных душах" и о "предателях"… И что значит "мудрое руководство" со стороны человека с голубой лентой? У нас в селе на подоконнике лежала растрепанная книга "Руководство по разведению пчел", но оно не было "мудрое".

Невысокий человечек в зеленоватой визитке, судя по его тону, никогда не прекратил бы восхваление человека с голубой лентой, если б тот, спасаясь от брызжущего слюной оратора, не попятился от него.

Невысокий человечек пришел в смущение, когда персона с голубой лентой махнула рукой и сухо сказала:

— Прошу покороче…

Побледневший оратор дрожащим голосом кое-как прожевал конец фразы: что-то о "Е. В. любезном нашем князе" и "его просвещенном правительстве".

Министр уже не слушал. Он обернулся к градоначальнику и сердито ему зашептал, но так, что все стоящие вокруг услышали:

— Надо было расставить наших людей среди толпы в разных местах, чтобы было кому подхватить приветствия, а то что получилось? Насмешка. Срам и позор. Где комиссия?

У ворот он поздоровался с тремя лицами в черных костюмах и крахмальных воротничках, смиренно обнажившими головы, и вошел на выставку, а следом за ним — сконфуженный градоначальник, чиновники и видные горожане. В тот же миг градоначальник вернулся, чтобы обругать пристава, который, свесившись с лошади, держа руку у козырька, молча слушал, а лицо его все больше краснело. Градоначальник снова поспешил вслед за министром.

Люди на тротуарах стояли тихо, со смиренным видом. Переговаривались, шушукались. Пожилой морщинистый человек сделал нам замечание, что мы везде суемся, не стоим на одном месте. Но тут мы в испуге отскочили от него, потому что его поношенная пыльная шляпа пролетела у нас над головами, а сам он согнулся от боли. Толстая палка прошлась по его спине.

— Черная душа, почему ты не кричал?

Сосед попытался его защитить, и на его спину тоже обрушились сильные удары. Невысокий, плотный, жилистый, он храбро оборонялся палкой, но на него набросились несколько человек. Из головы у него потекла кровь, обрызгала ему костюм, и, чтобы спастись, он нырнул в толпу, преследуемый грубыми яростными криками:

— Черная душа, предатель, негодяй!

Колё хватает меня за руку:

— Погромщики. Бежим.

Мы бросаемся куда глаза глядят. Я не понимаю, что значит "погромщики". Коле старается мне объяснить. Впереди новая свалка. В воздухе мелькают палки, ругательства свистят, как пули. Крики, женский визг. Испуганная толпа заколебалась и кинулась бежать. Вытаращив глаза, люди размахивают руками, кричат:

— Господин пристав, что это за безобразие!

— Разве нет в этой стране законов?

— Ведь не в Патагонии живем!

В грязных и тесных улочках около холма Сахат нас догоняют полицейские. Каждый ведет по одному, по двое арестованных. Вот невысокий плотный мужчина с окровавленной головой. Вот худощавый пенсионер с лицом постника. Какое преступление совершили эти люди? Почему арестовали именно этих, избитых? Разве здесь не свободная Болгария? Эти вопросы один за другим возникали в моей детской голове, и я не мог на них ответить.

ВОЗДУШНЫЙ ШАР

В городе кипит жизнь. Низкие темные лавчонки с разными товарами: скобяные изделия, веревки, башмаки, чувяки, седла, уздечки. Ресторанчики с выставленными перед дверьми кастрюлями с едой, красной и острой, пахнущей растительным маслом. На улицах лотки с мелочью: пуговицы, зеркала, гребни, иголки.

Люди разных национальностей — евреи, греки, турки, армяне, небритые, оборванные, босые — до хрипоты кричат, хвалят свой товар на исковерканном болгарском языке, ругаются, смеются.

Мясной ряд с вывешенными на улице кусками мяса распространяет тяжелый запах, а вокруг вьются миллионы мух. Голодные собаки сидят посреди улицы, смотрят, истекая слюной, и ждут, что им швырнут какую-нибудь кость. Высокий мясник в одной рубахе с засученными рукавами грубо кричит на босоногого мальчишку, одетого в короткую грязную рубашонку:

— Не болтайся тут, пошел к мамке!

Мальчишка отступает на несколько шагов и с недовольным лицом злобно огрызается:

— А ну… Иди ты!

Веселый громовой хохот окружающих оглашает улицу.

Отец с матерью целый день ходят по магазинам. Покупают посуду, домашние вещи, одежду. Ведь начинается новая жизнь. Не такая, как в селе, под турками. Там даже не знают, что такое лампа. В высокий кувшин вставляют сосновую лучину, зажигают ее, и она освещает комнату. Там так задымлено, что глаза непрестанно слезятся, мать надрывно кашляет, и только дедушка Продан сидит у очага и поддерживает огонь, который вытягивает дым в трубу… А здесь красивые лампы горят ровным, ясным светом. Тут спят на кроватях, на мягких матрасах и тюфяках, а не на земле, на подстилках из козьей шерсти. Едят хлеб пшеничный, а не из просяной муки.

* * *

Тетя Парашкева — рослая упитанная женщина с волосатыми бородавками на щеках — постоянно повторяет моей матери:

— Бойка, не забудь купить миткаля на простыни.

Или:

— Смотри купи хороших вилок и ножей. А то, что этими деревянными…

Доверительно и интимно:

— Купи себе синего шевиот на платье… А как же — гляди, какая ты молодая и красивая.

Потом хлопает себя по бедру:

— А я-то хороша! Почему бы мне не одеться и не пойти с тобой. Покажу тебе кое-что из товаров…

Мать, улыбаясь, кивает головой. Она польщена и счастлива тем, что на выставку приняли вышитый ею передник и что в тот же день иностранцы хотели его купить. Она колеблется, продавать ли его, но ведь теперь такие расходы…

— Неужели ты не вышьешь себе другой, еще красивее? — убеждает её тетя Парашкева. — Продавай!

Тем временем Колё поспешно уводит меня через черный ход, чтобы показать мне Марину. Мы переходим пыльный мост и долго бредем по кривым и тесным улочкам Каршияка. Пахнет нечистотами, в зеленых лужах возятся босые дети. Вот и Марпца, ровная, широкая. Колё клянется, что теперь она обмелела, а поглядел бы я, какая она зимой или весной! Под невысокими вербами, возле острова, он раздевается… Как он плавает! А я плескаюсь у берега, и другие ребята смеются. Но где же мне было научиться плавать? Река в нашей деревне маленькая, стремительная, ни на один миг не останавливается на месте. И все же я её люблю… Но вот мы уже одеты и спешим туда, куда нас тянет как магнитом — на выставку, смотреть на запуск воздушного шара. Колё говорит, что это невиданное чудо. И он знает, где на задах сада низкий забор. Мы перелезаем через него, никем не замеченные.

На озере пыхтит пароходик "Ангел Кынчев". Прокатиться на нем — это такое счастье! Но как? Для этого нужны деньги, а у нас ломаного гроша нет. А вот машины можно смотреть и бесплатно. Только я не знаю, какие машины мне покажет Колё. Может быть, они вроде локомотива? Такие же страшные, как на железной дороге?

— Такие же, только сами не двигаются, — успокаивает меня Колё.

Входим в первое здание, низкое, построенное в форме буквы П. Внутри настоящий электрический музей: сказочный, разноцветный, откуда-то идущий свет, электрические лампы, утюги, чайники, шнуры… Уходя, мы прочли надпись: "Бельгия".

Волшебный стеклянный дворец. Неслыханная сказка, которую и рассказать не найдешь слов. Хрустальные сервизы, драгоценнейшая стеклянная посуда — бокалы, кувшины, графины: Чехия.

Высокие здания, мосты через Дунай, гусары в походе, венские вальсы: Австро-Венгрия. Пшеница, фрукты, колбасы…

Огромные железные чудовища с надписями "Ганс и К0" — электрические молотилки, "Браун и К0" — паровые турбины, "Эссен — Крупп" — локомотивы. Сотни плугов, рядовых сеялок, сенокосилок, веялок… Колё все их знает, и как они работают, как движутся. Посетителей немного, это хорошо одетые господа. Они все медленно обходят, разглядывают, на их лицах заметна робкая почтительность: Германия.

В болгарском павильоне все просто и знакомо: пшеница, картофель, фасоль, семена, гончарная посуда, деревянные миски, деревянные баклаги, телеги, пролетки из Софии, Врацы… Эх! Свободная Болгария тоже не хочет отставать от других — бедная, жалкая, со своей фасолью и деревянными мисками.

На дворе уже сумерки, и мы спешим посмотреть воздушный шар. Он висит в воздухе за высоким забором, покрытый веревочной сеткой, привязанной к земле. Под шаром висит огромная корзина, в которой могут поместиться четыре человека. Невысокий мужчина с горящими глазами бегает туда и сюда и распоряжается. За забором внутри полно народу. Сквозь щели мы не можем разглядеть, что они делают, — публика ли это или служащие. Невысокий человек в белом костюме — мосье Готард, хозяин шара. Герр Майер, рослый румяный мужчина, бритый, с растрепанными русыми волосами, — его помощник. Они так и называют друг друга: "мосье Готард" и "герр Майер".

Толпа вокруг нас растет: когда же запустят шар? Все в нетерпении. Уже темнеет, пора начинать.

Какой-то человек влезает в корзину. За ним второй и третий. Отвязываются от зеленых колышков веревки. Слышны торопливые крики, тревожные и громкие. Огромный шар быстро подскакивает вверх, как будто довольный, что его освободили от пут, а потом медленно поднимается дальше, покачиваясь из стороны в сторону. Люди в корзине машут руками и шляпами, а с земли гремит "ура" и "браво".

С выставки, с улиц, с балконов все смотрят на это чудо и прищелкивают языками. Больше им ничего не остается делать.

Огромный шар, уже похожий на маленький детский шарик, медленно исчезает в небе. Свет его зеленого фонаря мерцает, как новая звезда, а сотни глаз впились в него, словно загипнотизированные.

Возвращаясь домой, мы с Коле долго глядим на зеленую звезду, а когда позднее поднялся ветер, мы увидели, как она неожиданно метнулась вниз и понеслась туда, где Марица теряется в густых зарослях ивняка, далеко к горячим полям Фракии.

Что сталось с людьми в корзине? На другой день нам рассказали, что их подобрали где-то около Чирпана. Кого с исцарапанным лицом, кого с вывихнутой рукой или сломанной ногой.

ПЕЩЕРА КАЛИПСО

Это наш последний день в Пловдиве, и нам надо торопиться, чтобы осмотреть все. Вот мы на пароходике "Ангел Кынчев". Он такой маленький, что берет только десять пассажиров и, пыхтя, обвозит их вокруг круглого, как гумно, озера. Мать стоит, не шевелясь, скрестив руки на груди, в ожидании, когда мы слезем. Она боится, что стоит ей шевельнуться, как нарушится равновесие и пароходик опрокинется. Отец объясняет, как двигается наш пароходик, который, сделав несколько кругов, останавливается у пристани. Тут отец громко смеется в ответ на слова матери: "Слава богу, все кончилось благополучно". Ей неизвестно, что вода здесь едва доходит до пояса и что есть озера величиной больше половины Болгарии, не говоря уж о морях и океанах — они так огромны, что и самые большие пароходы не могут пересечь их за месяцы. Да!

А цирк? Кто осмелится утверждать, что есть вещи интереснее цирка?

Подымаемся на четыре ступеньки. Отдергивается красная занавеска. За ней опускаемся на четыре ступеньки, и вот мы опять на голой земле. Зачем такая чертовщина? Вероятно, для пущей важности. Представление началось. По небольшой круглой арене, посыпанной мягким навозом, бежит смешная карликовая лошадка, управляемая маленькой цирковой наездницей. Она то сидит на ней, то перескакивает через нее, то стоит на ней вверх ногами, то прямо, придерживаясь то одной, то другой рукой.

Стоя на одной руке, она исчезает за занавеской.

— Слон, слон, — шепчет отец, когда появляется какое-то громадное чудовище, которое я видел на картинке, но которое теперь меня пугает. Мы сидим возле самой арены, так что слон проходит совсем близко от нас. Он ловит хоботом брошенное ему яблоко и подает его идущему рядом с ним человеку с длинным кнутом. Потом человек выбивает на пестром бубне какой-то танец. Слон мелко переступает или, присев на свой широкий зад, послушно поднимает передние ноги. Хобот у него поднят вверх, а на нем ваза с цветами. Он двигается, а она не падает.

Щелкает кнут. Хобот протягивается вперед, человек ловким движением хватает вазу. Слон, стоя на своих неуклюжих ногах, тяжело покачивается, словно кланяясь на рукоплескания. Потом медленно уходит.

Оттуда, где скрылся слон, появляется в этот миг какой-то пестрый живой шар. Переворачиваясь с ног на руки, он кувыркается наискосок на арене, как большое пестрое колесо. А! Это тот же клоун, что выкликает перед входом: "Милости просим, господа! Наполовину женщина, наполовину рыба!" Смешной человек в пестрых шароварах, с таким же пестрым остроконечным колпаком на голове, с красным носом и с лицом, осыпанным мукой. Он встает, корчится, показывает на свой живот, будто голоден. Внезапно сверху, с потолка, спускается какой-то узел и шлепается на арену. Это другой клоун, такой же оборванец с красным носом и белым лицом. Он вскакивает, поворачивается к партнеру и, широко улыбаясь, говорит:

— А, здрасти!

— О-о-о! — кричит первый. — Так ты здесь?

— Здесь! Здрасти! — громко кричит второй и подает руку. — А почему ты спрашиваешь?

Но вместо рукопожатия тот оглушает его громкой пощечиной.

— Вот почему. Теперь понял?

— Понял! — громко кричит другой и отвечает еще более звучной пощечиной.

Публика смеется до упаду. Хохочу и я, мать тоже смеется.

— Чепуха! — с усмешкой говорит отец. — Фокусы. Это не настоящие пощечины.

Пощечины следуют одна за другой, но я уже не слежу за ними так внимательно. Я только стараюсь понять, почему они не настоящие?

Вдруг вваливается целая толпа акробатов, они начинают взбираться по канатам, кувыркаться на трапециях, вертеться, делать внезапные и опасные прыжки, от которых замирает сердце.

Выходя из цирка, публика выражает недовольство. Куда делась борьба со львами? А полуженщина-полурыба? А смертельный прыжок акробатки Матильды? Все это вы увидите на вечернем представлении — милости просим, господа!

Снаружи нас ослепляет яркое сентябрьское солнце. Все вокруг словно охвачено красным пламенем. Что мы теперь увидим еще?

Вот мы в волшебной пещере, о которой все говорят.

Сейчас в ней совсем мало народу.

Это настоящий дворец. Все залито светом. Высоко бьет фонтан, роняя сотни водяных струй, похожих на огненные нити. Вокруг в скалах — другие фонтаны поменьше, а самые скалы повисли, как ледяные сосульки. Вся пещера светится изнутри и кажется огромной-преогромной… Откуда-то доносится чудесная музыка.

Неожиданно в дверях появляется вчерашний градоначальник, который, испытующе оглядев посетителей, встает перед дверьми и делает под козырек.

Входит высокий офицер с горбатым носом и козлиной бородкой. У него мешки под глазами. На руках белые перчатки. Рядом с ним шагает человек с татарскими скулами и висячими усами. На нем черный костюм и орден на голубой ленте.

Так я же его знаю! Это Стамболов! Но какой он сейчас смирный, скромный, любезный. Как говорит отец: тише воды, ниже травы. Он что-то объясняет офицеру с козлиной бородкой, а тот одобрительно кивает головой. Потом офицер, широко расставив ноги и опираясь на саблю, оглядывает пещеру. Но он, видимо, недоволен, усмехается презрительно и шепчет тихо, но внятно:

— Если бы Калипсо воскресла среди этой роскоши, то непременно захотела бы снова лечь в гроб… От такой красоты…

— Да, ваше высочество, может быть! — угодливо соглашается человек с голубой лентой, хотя сам был в восторге от этого чуда.

— Кто устроитель этих чудес? — спрашивает все так же иронически офицер.

По данному градоначальником знаку подходит выбритый до синевы высокий мужчина и рекомендуется на иностранном языке. До сих пор он стоял столбом у фонтана, словно только того и ждал, что его позовут.

— Дойч? — спросил офицер с легкой улыбкой, имеющей целью расположить к себе высокого мужчину.

— Яволь, — ответил тот. — Немец, чистый немец.

Бородка неожиданно заплясала, глаза спрятались за подушечками, все лицо просияло: "Дойч? Очень хорошо, отлично!" Он говорит с наслаждением, с неожиданной для него живостью, подмигивая, говорит так, словно давно не говорил, а ведь это его родной язык! Разумеется, ему ужасно нравится пещера.

И все трое отходят на другой ее конец.

— Видел его? — спрашивает отец.

— Кого! Господина Стамболова?

— Нет, князя.

— Ах, так это князь…

Нет, он совсем не такой необыкновенный, величественный… Человек как человек. Я только надолго запомнил его белое, напомаженное лицо с козлиной бородкой и мешочками под глазами.

У выхода перед павильоном ждала большая группа людей, но сторож заявил, что музей закрыт из-за позднего времени. Пожалуйте завтра. А вот мы его уже осмотрели.

Третья глава Поле, вода и птицы

СОБЫТИЕ

Мне не жаль города со всеми его сюрпризами и развлечениями. С тех пор как мы стали сельскими жителями, весь мир — мой. Рано утром меня будит птичий хор в саду. Из-за горизонта с бескрайней фракийской равнины солнце пускает свои первые стрелы в пять старых тополей, растущих у ограды. Они вспыхивают как факелы, и, чтобы смотреть на них, надо зажмурить глаза.

Тополя вдруг оживают. На них сотни гнезд. Одни рядом с другими, одни над другими. Тут гнезда аистов, цапель, ласточек, сорок, воробьев. "Настоящая птичья республика, где царит братская дружба и согласно, — говорит мой отец.

Аисты, пощелкав клювами, торжественно и медленно вылетают на рисовые поля. Смешные цапли следуют за ними, ястреба взмывают в небо и висят там на одном месте, покачивая крыльями. В летний день все птицы со щебетом, писком, с радостными песнями устремляются к зеленым болотам, синим рекам, желтым ивам.

Отец говорит, что эти пять тополей стоят со времен царя Ивана Шишмана; у них такие толстые стволы, что три человека не могут их обхватить.

А двор! Заброшенный и запущенный, он потонул в лопухах, в крапиве, где гнездятся пестрые щеглы, трясогузки и дрозды… Подальше, между деревьями, отяжелевшими от плодов, непроходимой стеной встает высокий пырей. Тут я настоящий хозяин. Я то и дело продираюсь сквозь ветки; от этого руки мои всегда исцарапаны, одежда порвана.

В доме мне не сидится, то ли потому, что там неуютно, бедно и ни одно мое желание не выполняется, то ли из-за рассуждений и поучений моего отца, не знаю. По его мнению, у меня на уме один развлечения. Штанов мне хватает только на месяц, куда же это годится? Вед