Юрий Яновский. Собрание сочинений. Том 3. Пьесы и киносценарии (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Завоеватели


…Десятки тысяч инженеров не имеют работы в нашей старой Германии. Миллионы квалифицированных рабочих побираются на улицах. Страна технического прогресса кричит от голода.


ПОСВЯЩЕНИЕ

Луганским большевикам,

Луганскому паровозостроительному заводу имени Октябрьской революции,

Луганскому брату этого завода, который станет в ряды гигантов первой пятилетки.

1

(Музыкальное вступление)

I СЦЕНА

Степь. Рельсы. Весна. Резкий ветер. Дует в одну сторону — ровно, глубоко, мощно. Идут против ветра двое. Иностранцы. Старший качается, как былинка. Ветер.

Франц (младший). Проклятая степь. Пустыня без конца и края. Тут затеряешься, как иголка. И ветер заметет твои кости.

Хейман (говорит медленно, садится на землю, он вот-вот потеряет сознание). Нам удалось вырваться. Я боялся, что нас догонят. Вам показалось, что за нами гонятся?

Франц. Я вас спас. О, проклятье тем, которые заманили нас в этот ад!


Появляется диск солнца. Полосы туч.


Хейман. Мое сердце разрывается на части. В голове гудит, у меня температура. Мы попали в суровую погоду, дружище. Ветер свалил меня окончательно.

Франц. Страна проклятых температур! Ветер гремит, как ураган над морем. Летом жара, мозг расплавляется, а зимой — мороз, от которого трещат кости.

Хейман. Какое ужасное пространство. У меня кружится голова. Я вижу, как плывут издалека корабли. На горизонте маячат их ветрила.

Франц. Вы бредите!

Хейман. Я вижу голые мачты. Они простираются к небу.

Франц. Успокойтесь, Хейман. Мы пробьемся сквозь эту степь. Тогда опасности не будет. Солнце не будет жечь наших костей, ветер не будет швырять нас на землю. Мы дойдем до страны тихих погод, укрощенных стихий.

Хейман. Эльба впадает в море.

Франц (горячо). Я — первый мастер. Я — инженер высокой квалификации. Я не позволю обращаться с собой, как с мальчишкой! Меня знает вся Германия. Я — Франц Адер, будьте вы прокляты!

Хейман. Да. Я не коммунист. У меня температура. На цех нужно двенадцать калориферов. И вентиляторов. Как сильно дует!

Франц. Мы работаем на вашей реконструкции, как каторжники. Строим индустрию. Голую степь раскидываем под тучи.

Хейман. Социалистическая промышленность, Милли, есть только в этой стране. Я — беспартийный человек, так и пиши в анкете. Камрады, в цехе должна быть такая чистота, как в больнице.

Франц. Хейман, вы нездоровы?!

Хейман (бредит). Строить новые паровозы нужно с толком. Я говорю себе: ты квалифицированный мастер, ты приехал в эту страну работать. В страну огромных пустынь и великих дел. Но бойся измены. Геноссен, вон за углом их целая колонна! Берегите патроны!! Не более одного патрона на каждого зеленого! Wacht auf, verdammte dieser Erde!..[1]

Франц. Что мне с вами делать, Хейман? Да и что скажет на это фройляйн Милли?

Дед-пастух. Высокий, белый, старый. В шапке. Посох, как у апостола. За кулисами лают собаки. Ветер надувает белую одежду, как ветрило.

Дед. Пугу-пугу, пассажиры. Спички есть?

Франц. Кто вы такой?

Дед. Я? Казак с Луга. Пастух здешней местности. Стадо пасу. Пасу вот до склона своих лет, потому как скоро пастухам выйдет отставка. Машины будут в степи пастись. А вы кто такие? Случайно не заграница, которая Днепр перекрывает? Шустрая, шельмины дети!

Франц. Мы немецкие специалисты.

Дед. Были тут и такие. Лет двенадцать прошло, как удрали. А вас куда бог несет?

Франц. Домой.

Дед. Уже и удираете. Вы хоть не обокрали?

Хейман (лихорадочно). Геноссен. Гамбург восстал. На этой крыше мы поклялись умереть. Крыша, дождь, туман. Мы летим над Гамбургом. Я вижу дым и гудки на Эльбе. Камрады!

Франц. Вы видели лошадей? Нам нужно ехать. Тут затеряешься, как в море. Вишь как дует ветер и изгибается земля! Проклятая степь!

Дед. Гай-гай, сколько раз я исходил ее босиком вдоль и поперек. Сколько стад я выпас людям на этой степи! Да ты мне давай все рощи на свете — не возьму. Мне чтоб голая степь была и посреди нее я со стадом. Как бог. А лошадей тут нет. Одни только трахтора. О, спаси мою душу! Говорят, что Днепр перережете и мельниц наставите видимо-невидимо? Это вам такой Дненрище, что и черту рога свернет!

Франц. Днипрельстан[2] другие строят.

Дед. И на самом деле Днепр стань. Перекроешь его, должен будет стать.

Франц. Мой товарищ болен. Нужно нести. Нужны люди.

Дед. Я со стадом. А ты пойди сам позови. Тут много народу проходит. Все в рабочие хотят. О, спаси мою душу!

Франц. Посидите. Я пойду. (Уходит.)

Дед. Вот я и говорю себе — отчего это все люди в рабочие пошли? В чугунную печь голову сует, под землю лезет, караул, спасите, ничего не поймешь. Не лучше ли стадо в степи пасти и со степью казацкой разговаривать?

Хейман. Геноссен. О, не поддайтесь.

Дед. Лежи, козаче. Пускай твоя доля скачет.


Пауза. Дует ветер. Дед задумался.


Говорил мне Махнов на этом самом месте. И на саблю оперся. «Пришлю, говорит, вам, дед, в подпаски батраков из города. Уже конец городам наступил». Да не сказал ничего о заводах. А оно и вышло не по его. И город и село — все на завод пошло. А кто же овец будет пасти? — спрашиваю вас. Я к машине равнодушен, мне бы коня хорошего, сытого, казацкого, так я бы еще показал свой казацкий норов. Бывало, как рассказывает мой дед, то и сейчас вспоминается. А ведь уже и мне годочков девяносто, видать, есть. Больно мне хотелось к Махнову записаться — не приняли. Говорят: «Принимаем только до шестидесяти лет, а тебе уже больше».


Хейман (вскакивает с места). Ветер. Пустыня. Кричите во тьму. Земля качается.

Дед (насильно усаживает его на землю). Ну тебя к лешему. Еще и борись тут с ним.

Хейман. Ты меня положил на холодный цинк. Милли!..

Дед. Такое слабое, а еще удирает. Как та овца, которая домой в загородку хочет. Тут ему, видишь ли, степь не понравилась. Чабанская степь. Да и харч, видать, не тот. Сразу видно, что не нашего рода, чужого плода и заграничного корня. О, спаси мою душу! Да если бы я был помоложе, я бы их тут обоих избил. Чтобы знали, как удирать. А если бы вы от отары убежали? А скотина без воды позаливалась бы?!

Хейман. Проклятая степь…

II СЦЕНА

Комната завкома. Шум. Посетители. У стола женщина-мастер.


Председатель завкома. Тише, товарищи. Невозможно заниматься. Ни черта не поймешь. Тише.

Женщина-мастер. Говорю же тебе, что удрали с завода. Сама видела, как помчались по шпалам. Председатель. Пешком?

Женщина-мастер. Ну да. Вот так — ноги на плечи и готово. Левацкий загиб, да и только!

Председатель. Что им — поезда не было? Высокомерие одолевает?

Женщина. Разве у них распорядки в голове? Тот, младший, уж больно нервный — так и швыряется всем, а наш Хейман сегодня болен и на работу не вышел.

Председатель. Ну, а я — что могу я поделать? Это дело политическое. Пускай этим занимается партийное руководство. Пойди расскажи Венгерше.

Женщина выходит. В двери она сталкивается с Милли. Молодая девушка.

Женщина-мастер (кричит с порога). Вот тебе и Хейманова доченька! Осторожно с ней, она горяча как огонь!

Милли (на ломаном языке, нервно). Товарич председатель. Мой фатер Хейман нет. Нет гауз, нет фабрика.

Председатель. Гражданочка, ваш отец будет найден. Он пошел прогуляться.

Милли. Я хочу директор. Переводчик.

Председатель. Садитесь, пожалуйста. Я нас проинформирую.

Кто-то освобождает стул. Милли садится.

Председатель. Понимаете, они драпен-драпана домой. Бежали. Фюйт! Но мы их догоним! Понимаете?

Милли. Нихт понимат.

Председатель. Вот черт! Смотрите: ваш отец был болен… В доску… (Крутит пальцем у своего лба. Прикладывает руку к голове, изображает боль.)

Милли. Нихт понимат.

К столу подходит немец-рабочий, знающий язык. Говорит с немецким акцентом.

Рабочий. Разрешите, я расспрошу.

Председатель. Пожалуйста, расспрашивайте.

Рабочий. Фройляйн Хейман, президент заводского комитета спрашивает, не был ли ваш отец болен, когда выходил из дому?

Милли (оживленно). О да. У него была плохая температура. Я не разрешала ему идти на работу. Но он не послушал. Сказал, что боится за цех. Они ругались с Францем.

Рабочий. Она говорит, что у Хеймана была плохая температура, он был болен.

Милли. Франц потащил его на завод. Я говорила не делать зтого.

Председатель. Скажи ей, что президент завкома спрашивает, не доводится ли Франц родственником ей?


Рабочий потихоньку спрашивает. Милли отвечает.


Рабочий. Франц ее нареченный. Он честный специалист.

Председатель. Вот видишь, я так и думал. Ищи его теперь в степи!


Входят Венгер, директор, женщина-мастер. Венгер — коренастая, решительная пожилая работница. Директор (пиджак, белая рубашка, галстук). Идет солидно, ощущая важность своей должности.


Венгер (спокойно). Завком, я еду за беглецами. Мы пришли к выводу, что их нужно вернуть. Ничего не пойму. Это какая-то болезнь!

Председатель. Вот эта гражданочка говорит, что Хейман вышел из дому больным. Это его дочь.

Венгер (подходит к Милли, приветливо). Вы понимаете, товарищ, тут случилось недоразумение. Мы скоро все выясним и дадим вам знать. С вашим отцом не случится ничего плохого.


Рабочий переводит эти слова Милли.


Милли. Говори, ти директор?

Директор. Я директор.

Рабочий. Она просит послать машину, чтобы догнать.

Директор (в замешательстве). Придется на дрезине. Они пошли по шпалам.

Венгер (подчеркивает). Автомобиль не отремонтирован? Еще после той аварии? Не отремонтирован?


Директор качает толовой.


Венгер. Я еду на заводской дрезине. Ну, пошла!


Входит милиционер. К Венгер. Хватает ее за руку.


Милиционер. Вот где ты! Я в кабинет, а он пустой. Я — контужен. Я за себя не отвечаю!


Спокойная Венгер вспыхнула.


Венгер. Ну тебя к богу, товарищ милый! И людей не стыдишься! Я тебя в КК позову! Я думала: у тебя выходной день — ты хоть с ребенком дома побудешь. Куда ты ее дел?

Милиционер (тоном ниже). Отвел в детский сад. Осточертела мне уже такая жизнь. Либо себе, либо тебе жи ть разобью.

Женщина-мастер. А еще военный! Что она тебе — домашняя посуда, что ли?

Милиционер. Где она сегодня ночевала, а?

Женщина-мастер. У нас в эту ночь штурм был. Прорыв ликвидировали. А ты что подумал?

Венгер. Ну, хватит смешить людей. Пошли. Я тебе все-таки жена, чучело ты милицейское!

Пошли. Вслед — смех.

Женщина-мастер. Вместе на фронтах были. Там познакомились и сошлись. Вместе головы под пули подставляли. И любили друг друга. Ох, и ревнивый же он, как вулкан! Забыл, что у женщин теперь все права. Теперь женщина на гору революции идет, как герой!

Председатель. Прошу героев идти к их вулканам. Невозможно заниматься!

III СЦЕНА

Степь. Ветер. К деду и Хейману подходят трое. Сельские парни. Фуражки, кудри. Говорят мало, не спеша. Громко, потому что в степи. На одном из них — военная форма, это демобилизованный красноармеец. С ними Франц.


Франц. Тут лежит. Нужно нести. Я дам деньги.

Рудой (к деду). Доброго здоровья. Ну и бешеные же у вас псы!

Дед. Здравствуй, козаче. Возле меня не бойся!

Рудой. Откуда они здесь взялись?! Задержал нас и требует, чтобы мы немедля куда-то его несли.

Дед. Чужой крови люди. Им, вишь, степь не понравилась. Наша старая запорожская, казачья степь. Чужой крови.

Рудой (смеется). А класса? Тоже чужого? Бедного класса народ или богатого? Вы, дедушка, в Красной армии прицельно были? То-то и видно, что не были.

Дед. Не приняли меня. О-о, спаси мою душу! К самому Чахнову подходил. Запиши меня, говорю, — не записал. «Вы, говорит, стрелять не умеете». Из этой хлопушки? Да на кой леший она мне, ежели у меня будет сабля на боку? Не приняли, говорю, в армию.

Рудой (смеется). Это вы, дедушка, к чужим было попали. Возможно, это вовсе и не Махно был?

Дед. А кто их разберет! Я их всех за Махнова принимал. Я неграмотный.

Рудой. А хоругвь у них какая была? Красная или иная какая?

Дед. Мне было не до хоругви.

Ветер снова резко дует.

Франц. Мы немецкие специалисты. Мы бежим в Германию. Нас терроризировали. Нами пренебрегали. Не давали работать.

Рудой. Подождите, не так быстро. Вы бежите из допра?

Франц. Мы с завода. Там можно с ума сойти. Я потерял координаты! Я, как дикарь, бегу куда глаза глядя, по голой земле!

Хейман (бредит). Люди, на помощь! Меня положили на рельсы. Сейчас придет поезд. Развяжите. Камрады!

Франц. Он заболел. Я не могу сам справиться с «им. Его нужно вынести из этой степи.

Дед. Вот видишь: степь ему не по душе!

Рудой. А вы к дирекции обращались?

Франц. Директор послал к инженеру, а инженер послал ко всем чертям.

Рудой. Прицельно! А в заводской комитет?

Франц. Заводской комитет ничего не понимает. Пьет чистый спирт.

Дед. О-о спаси мою душу! Какое же еще понимание нужно?

Рудой (сурово). Вы в партийный комитет ходили?

Франц. Я — беспартийный. Я подчиняюсь администрации. Тем, кто платит мне.

Рудой. Партия есть авангард рабочего класса. Если вам не давали работать, вы не — имели права не пойти в партийный комитет.

Франц. Вы не смеете так разговаривать со мной! Я не разрешаю вам! Я — инженер высокой квалификации. Меня знают многие фирмы. Вы на меня орете, будто я что-нибудь украл. Я ничего не воровал! Кто вы такой?

Рудой. Вы меня об этом не спрашивали, когда звали на помощь.

Хлопцы. Пошли! Пускай себе удирают.

Рудой (твердо). Нет, ребятки, я ему еще отвечу. Я — демобилизованный красноармеец. А теперь иду на завод. И полагается мне знать, что это за люди здесь бродят по нашей степи. Согласно уставу полевой службы, я должен знать — чужие или свои это люди.

Франц (почти истерично). Я иностранный подданный! Я — подданный Германской республики! Меня давят ваши пустыни. О, я знаю! Вас послали догнать меня и убить в этой степи.

Хейман. Геноссен. Калориферы. Температура.

Рудой (обеспокоенно). Подождите. Мы идем прицельно на завод. Колхоз нас выделил. Вы нас тащите сюда, и мы выясняем факты. Где же убийство?

Франц (истерично). Молчите! На ваших руках — кровь! Где ваш револьвер? Стреляйте прямо в сердце! Я умру в этой проклятой степи, как мужчина. Я больше ничего не скажу!


Пауза. Ветер усиливается. Ревет.


Дед. Снова степь проклинает. О, спаси мою душу!

Рудой. Мы вот что сделаем. Прицельно мы оставим с вами деда, а сами пойдем и пришлем сюда санитарную карету, может, больного и трогать нельзя.

Дед. Чтобы я да сидел тут с ними? А ежели убьют? Я еще жить хочу.

Рудой. Посидите.

Дед. А дудки! У меня овцы.

Рудой. Дедушка, ведь это же международная политика!

Дед. А я пойду.


Ушел, напевая старческим дребезжащим голосом: „Вулиця гудё, де козак иде!“


Рудой. Вот тебе и махновец! Придется мне самому. А вы, хлопцы, катайте на завод. Тут уже недалеко. Придя на завод, сообщите в контору, что их спецы сидят здесь. Пускай приедут с врачом. Да побыстрей.

Хлопец. А ежели нам не поверят?

Рудой. Поверят. Это же международная политика! Идите прямо по рельсам. Во-он там, вдали, видите, стоит дрезина. Наверное, ремонтная бригада. Попросите, чтобы подвезли.


Хлопцы пошли, оглядываясь в сторону Рудого.


Франц. Вы отправили их, чтобы не было свидетелей?


Рудой молчит.


Мы честные специалисты. Разрешите нам идти на родину. Мы никакого вреда не причинили. Мы не можем больше вытерпеть.

Рудой. А почему бы вам не поехать поездом? Чистая постель, горячий чай — это вам не пешком ноги бить!

Франц. Вы же нас охраняете? Как татарин, встретились в степи.

Рудой. Чтобы вы не учинили никакой провокации. Я вам не верю, господин немец. Разве вы не можете удушить этого вашего камрада, чтобы самому бежать дальше? А нам тогда прицельно что прикажете делать с трупом иностранного специалиста в голой пустынной степи? Разве нам поверят тогда, что вы бежали не от смерти?

Франц (наклоняется к Хейману, садится возле него). Хейман, тут затеряешься как иголка. Как иголка. Только в библии — такая пустыня.


Рудой ходит, хмуро поглядывая в ту сторону, куда пошли хлопцы. Останавливается, всматривается. Свирепствует ветер. Позванивают рельсы. Влетает дрезина. На ней трое: Венгер и двое рабочих. Венгер сходит на землю, улыбается.


Венгер (спокойно). Ваши хлопцы хотели, чтобы я отвезла их на завод, по это лишнее, потому что именно ради этого я и ехала сюда. Доброго здоровья, товарищи.

Рудой. Здравствуйте.

Венгер. Доброго здоровья, товарищ Адер. Нам очень обидно, что вы к нам не обратились. Вы же знали к нам дорогу.

Франц. Вы хотите арестовать меня, мадам Венгер?

Венгер. До вашего бегства вы иначе обращались ко мне, товарищ Франц.

Франц. Тогда вы были секретарем партии, а сейчас вы приехали, чтобы забрать меня в тюрьму.

Венгер (улыбается). Вы ошибаетесь. Мы не будем вас задерживать. Но зачем же идти пешком? С больным Хейманом? Там на завод пришла его дочь, спрашивает, где он. Нельзя рисковать его жизнью.

Рудой. Очень прицельный спец. Говорил, что не давали ему работать. Удирают в Германию.

Венгер. Они бегут просто в степь. Я понимаю это, как отчаяние. Это истерика, товарищи. А может, и провокация. Я приехала вмешаться в это дело. Товарищ Адер, давайте возвратимся дрезиной назад, больного необходимо немедленно отправить в больницу. А сами вы затем поступите так, как вам угодно. Только нормальным путем.

Рудой. Он боится.

Франц (запальчиво). Я вас не боюсь! Я чужой подданный! Под этим проклятым небом вы чините насилие!

Венгер. Я хочу спасти жизнь человека. Жизнь честного специалиста.

Франц. Вы ругаетесь? Вы обвиняете меня в нечестности? А это честность, когда меня заставляют покрывать тупость ваших людей? Это — честность, когда меня толкают против моей профессиональной этики? У меня одна жизнь, и я не хочу ее позорить. Я приехал работать честно!

Венгер. Товарищ Адер, тут, в степи, без фактов, нам очень тяжело говорить. Для этого нужны компетентные люди, спокойные чувства. Мы вас выслушаем, и вы нас выслушаете, мы посоветуемся вместе — работать вам дальше или уезжать домой.

Франц (нервно). Поздно вы спохватились, Венгер. Я нервы себе вымотал с вашими людьми. Спать, зевать, портить машины — это они умеют. От инженера и до чернорабочего — ходят сонные и мечтают. Я еще в гимназии перестал мечтать. Я обвиняю ваших инженеров, ваших рабочих, я обвиняю вас — тут, в этой бешеной степи!.

Венгер. Я спокойно стою перед вашими обвинениями. Я готова их услышать, но в другом месте — на заводе, среди рабочих.

Франц. Я пройду ее насквозь — эту степь! Мне незачем возвращаться на завод. У меня было достаточно времени для разговоров.

Венгер. Мне кажется, что отец вашей невесты заслуживает большего внимания с вашей стороны. Он лежит без сознания, и я приехала спасти его.

Рудой. Товарищ специалист, я, возможно, малость погорячился. Я не знал, что вы такой нервный. Мы привыкли по-простому: рубить все в глаза — и ладно.

Франц (через силу). Я подчиняюсь неизбежности. Вы должны дать мне слово…

Венгер. Вы как ребенок, товарищ Адер! Вы хотите пешком дойти до узловой станции! Заводская железная дорога вам не нравится? Вы боитесь рабочих? Вы сразу так и говорите.

Франц (устало). Мне очень тяжело, Венгер…

Венгер (высоким голосом). А нам не тяжело от вашего поступка?! Мы забираем больного с собой, а вы поступайте, как знаете…


Хейман стонет.


Венгер. Вот!


С дрезины соскакивает рабочий. Энергично подходят к больному, несут к дрезине. Франц, не слеша, трогается за ними. Свирепствует ветер.

IV СЦЕНА

Сборочный цех паровозостроительного завода. Под паровозом — несколько людей. Паровоз еще голый, без колес, стоит над канавой, как это делается на заводах. Возле паровоза бригадиры — Седой и Гвардия. Седой — в железных окулярах, низенький. Гвардия — высокий, худощавый. Виден угол станка, за которым работает рабочий в матроске. Мостовой кран подвозит детали. Работают точно, быстро, весело. Грохочет цех.


Седой (работает). Вчера я пересадил свою пальму. Ту, которую в прошлом году привез из Сухуми. Когда был в доме отдыха. Называется „Кентия Кентербери“. Происходит с острова лорда Говей в Великом, или Тихом, океане. Вот красота!

Гвардия (вылезает из-под паровоза). А землю какую она любит?

Седой. Обыкновенную! Только чтобы не пересушивать и несильно поливать. Немного солнца.

Гвардия. А листики длинные?

Седой. Дюймов на восемь. Красота!

Гвардия. Я, брат, свои китайские розы давно пересадил. Землю составил, как в аптеке. И ношусь с ними, чтобы они подольше были на солнце. Приятное растение. Особенно тот куст, который цветет красным, как огонь, цветом.


Кран подвозит детали.


Седой (лезет под паровоз). Я — когда-то — в молодости — рыбой — занимался. — Часами — сидел — возле — аквариума. — Вот — красота — была.


Подходит рабочий в матроске.


Рабочий. Граждане ударники, паровоз замерзнет от вашей работы.

Гвардия. А ты почему ушел от станка? Мало тебе брака?

Рабочий. У меня автомат. Загнал стружку и гуляй.

Гвардия. А брак в землю прячь?

Рабочий. Не бойся. Я ударник лучше тебя. Ты еще никакого премия не имеешь, а мой портрет уже в газете.

Седой (из-под паровоза). Газета выдержала?

Гвардия. Ну, иди уж к станку, ударник! А то снова положишь резец точить да деталь закапывать.

Рабочий. Ты не задирайся. Я настоящий ударник, значит должен и за вами следить. Ударная работа у вас, стариков? Один только смрад.

Гвардия (спокойно). Высказался? Теперь иди работай. Выполняй, как мы, старики, план. Только бракованных деталей в землю не закапывай.


Рабочий вдруг побежал к станку.


Седой (работает ключом). Молодой. Угомонится. А мы девятьсот пятый год еще знаем. Помнишь, как мы дробовики налаживали? А потом ковали железные ежи, чтобы бросать под ноги казачьим коням? Кони бесятся, падают. Красота! Молодой! Угомонится…

Гвардия. Такого угомонишь! Это тебе не „Кентербери“! Тут я с тобой совершенно не согласен!

Седой. А в чем ты со мной согласен?

Гвардия. В цветах — да. А тут — нет. Потому как для нового завода — нужно и людей обновлять! Сто раз тебе говорил!

Седой. А наш завод тебе не годится? Тебе — чтобы до самого бога? На кнопочках? Сюда-туда, руки в брюки и — посвистывай?

Гвардия. Чтоб ты знал! Нужно новый поставить. Баста!

Седой. Покупать ли, новый ли ставить — один черт!

Гвардия. Один — да не один! Нужно разобраться!


Проходит заводской инженер. Останавливается. Смотрит.


Гвардия. Тут, Иван Павлович, детали плохо подгоняются. Нужно добиваться, чтобы шлифовали хорошо.

Иван Павлович. Ладно, скажу. План сегодня выполните? Тяжело без реконструкции.

Седой. Нелегко.

Гвардия. Слыхали мы, что наш трест целый завод за границей покупает. Перевезет и поставит вместо нашего. Это правда?

Иван Павлович. Разговоры. Это немец распространил. Вот будет заводское совещание, мы заслушаем доклад треста о реконструкции завода, внесем свои предложения, тогда все и выяснится.

Седой. А вы, Иван Павлович, за какую программу?

Иван Павлович. Я за реконструкцию. Покупать целый завод!

Седой. Правильно!

Гвардия. А немец — наоборот.

Иван Павлович. Поменьше бы слушали этих авантюристов, так лучше было бы. Вы думаете, он заболел? Подхватил Хеймана и бежал с завода. Пошли-побежали в степь, как гимназисты.

Седой (мечтательно). Сейчас как раз в степи дрофы, как профессора, ходят…

Гвардия. Подожди, дружище, тут не охота. Как это так — побежали в степь?

Иван Павлович. Домой пешком пошли.

Гвардия (нерешительно). Может, это у них спорт?

Иван Павлович. Какой там спорт! Товарищ Венгер сама поехала за ними.

Седой. Таки задели их за живое.

Иван Павлович. Да. Вот и верь им после этого.


Ушел. Рабочие посмотрели друг на друга. Продолжают разговор, работая.


Гвардия. Вот будет работа для зубов! Чтобы и зубы не выкрошились! Франц такой горячий, что слова спокойно не скажет. Швырнуть инструмент, напугать до костей, — разве трест его защитит?

Седой. Тоже мне защита! Не верю трестам. Обманывают нашего брата.

Гвардия. Так мы же хозяева! Что скажем, то и сделают.

Седой. Мы хозяева, мы и рабочие. Все вместе. А они приказчики. Вот они и обманывают: нас — хозяев, перед нами — рабочими, и нас — рабочих, перед нами — хозяевами. Красота!

Гвардия. Ничего не пойму. А дело же идет по нашим рельсам?

Седой. Не очень-то и по нашим! Завод хотят купить! Уже наш им не годится!

Гвардия. А не годен он. Об этом все знают.

Седой. Мы ого своими руками отогрели после революции.

Гвардия. А паровозы нужны для социализма?

Седой. Мы даем паровозы! Изо всех сил стараемся!

Гвардия. Паровозы? Разве „0-5-0“ — паровоз?

Содой. По и не верблюд!

Гвардия. Плохой паровоз. И мало мы их выпускаем. Нужно продать завод к чертовой матери!

Седой. Завод продать? Нашу кровь и нашу душу?

Гвардия. Кровь нам не нужна — паровозы давай!

Седой. И привезти из-за границы чужой завод? Да он тебе немецким языком заговорит.

Гвардия. Не привозить. Нужен новый завод. Чтобы дать полную норму паровозу и — баста.

Седой. Ты, выходит, умнее немца?

Гвардия. Немец свое защищает, а я — свое. Он продает старый завод, а я за новый голосую!

Седой. По-глупому голосуешь.

Гвардия. Ия глотку буду грызть, чтобы не покупали за границей завод!

Седой. Ты в степи побегай, как немец! Может, остынешь…

Гвардия. Я от белых не бегал! А тут — мой самый высокий голос!

Седой. Большевистский завод в яму закапываешь?

Гвардия. И закопаю, ежели новый будет.

Седой. В гроб, значит? Завод в гроб? Принесут тебе, значит, гроб, а ты завод в него и положишь? Так, что ли? Гроб тебе нужен?


Четверо фабзайчат несут через весь цех деревянный гроб. Несут медленно и мрачно. Подносят его к рабочему в матроске и ставят на землю. Снимают крышку, достают оттуда плакат.

„В ЗЕМЛЮ БРАКОВАННЫХ ДЕТАЛЕЙ НЕ ПРЯЧЬ,

А СЮДА ИХ ВСЕ СКЛАДЫВАЙ,

И САМ НА НИХ СВЕРХУ ЛОЖИСЬ!“


Седой. Красота!

2
V СЦЕНА

Внутри бывшей церкви. Рабочая столовая. Вместо алтаря — сцена. Невысокий занавес. Плакаты. Столы. Деревянные скамейки. Висит паникадило, украшенное красными флажками. Надпись: „Хотя это уже и не церковь, но головные уборы во время обеда снимайте“. Заканчивает обед первая смена. Вместе с другими обедают Венгер, Рудой и председатель завкома. Хрипящий репродуктор передаст какой-то концерт.


Рудой (галантно. Венгер ему нравится). Я тебе говорю, дорогая товарищ Венгер, что мы засеяли всю выделенную площадь. И так мне кажется, что они прицельно не управятся сами убрать. Вот какая вещь.

Венгер. Нужно, чтобы известили заблаговременно. Мы им пришлем бригаду на помощь. Проследи за этим сам, товарищ.

Рудой. Я-то прослежу для нашего колхоза, только как ты рабочих будешь отрывать от работы, товарищ Вера?

Венгер. И не буду отрывать. Помогать поедет бригада добровольцев. Свой тарифный отпуск они отдадут на смычку с колхозниками. И отдохнут там, в степи, на солнце, на новой работе.

Рабочий (рядом). Разве у крестьянина работа легче, что там можно еще и отдохнуть? Крестьянская работа — каторга.

Венгер (улыбается). Верно, что тяжелая. А наши товарищи облегчат ее. Отремонтируют колхозникам машины, помогут им лучше организовать труд, — организация — это уже тебе половина дела, — усилят колхозный культурный фронт, наладят тесную личную связь — многое предстоит им сделать. Нужно работать по-пролетарски, товарищ.

Председатель завкома. Вот куда бы я с охотой поехал. Ну их ко всем чертям, эти завкомовские дела! Пускай на моем месте посидит кто помоложе.

Венгер. Снова за свое! Ты так и выговор заработаешь.

Председатель завкома. Лучше выговор, чем такая морока.


Входит директор завода. Садится возле Венгер.


Рудой (встает). Здравствуйте, товарищ директор. Председатель завкома (к Венгер). Вот тебе и весь заводской треугольник: я, ты да он. Последний раз прошу вас — отпустите меня на производство. Что я вам — народный заседатель, чтобы сидеть в завкоме? Я теряю квалификацию!

Директор (степенно). Хорошо, я подумаю. Может быть, что-нибудь сделаем.

Венгер (посмотрела искоса, будто в шутку). Директор, а о тебе ходят плохие слухи.

Директор. Какие?

Венгер. Потом скажу.


Тем временем радио выключают, я на сцене происходит представление местного заводского Темафора (театр малых форм). Рабочие, сидевшие спиной к сцене, поворачиваются с тарелками в руках.


Конферанс (перед занавесом).

Товарищи ударницы и ударники!

Слесаря, кузнецы и литейщики!

Токари, котельщики и электросварщики!

Приятного вам аппетита! (Кланяется, поет.)

Наш Темафор, вперед лети,

В коммуне остановка! (Умолкает.)


За занавесом заканчивают:

Иного нет у нас пути!
В руках у нас винтовка!

Конферанс. Вот и познакомились! (Поет.)

Мы вам дадим на первое блюдо —
Завком под курчавым дубом.
Что делает он, что ест и пьет
И чем в мечтах живет.

Занавес раздвигается. Пантомима. Сидит председатель завкома (грим). Опечален. Входит жена рабочего. В руках у нее плакат — „ЗАЯВЛЕНИЕ“. Председатель показывает ей плакат — „ХОЧУ НА ПРОИЗВОДСТВО“. Женщина в испуге убегает. Входит секретарь с плакатом: „КОЛЛЕКТИВНОЕ СОГЛАШЕНИЕ“. Председатель и ему показывает тот же плакат. Входит осоавиахимовец в противогазе. В руках у него плакат — „ОСОАВИАХИМ“. Председатель лезет под стол, показывает оттуда свой плакат. Занавес. Рабочие смеются.


Конферанс.

Мы вам дадим на второе блюдо —
Директора и его подругу,
Авто-авто-автомобили
И охота в воскресенье.
Простите, в выходной день!

Директор хочет встать и выйти.


Венгер (тихо, решительно). Не строй из себя гнилого интеллигента. Сиди.

Занавес раздвигается. Пантомима. Директор важно ходит по комнате. Садится. Берет телефонную трубку. Говорит. Плакат — „АВТО“. Входит секретарь. Директор показывает плакат — „НЕ МЕШАЙТЕ“. Входит секретарша. Плакат ей навстречу: „МИЛАЯ“. Садятся рядом на стул, словно едут в авто. Она показывает рукой — „АХ, ЗАЯЦ!“ Он — „МИЛАЯ, ДОГОНЮ“. Падают со стула. Занавес. Рабочие смеются. Стучат ложками о тарелки.

Венгер (директору). Именно об этом я тебе и хотела сказать.


Директор стиснул зубы.


Конферанс.

Мы вам дадим на блюдо третье,
Как бранится наш „ударник“ Петя.
Куда и что он ударяет,
Куда посуду он швыряет.

Занавес раздвигается. Пантомима. Рабочий Петя. Машет кулаками на иностранного специалиста. И ругается. За его спиной вырастает дом: после каждого ругательства — новый этаж. Многоэтажная ругань. Петя достает из-за пазухи бутылку, выбивает ладонью пробку, пьет, прячет пустую бутылку под станок. Занавес. Рабочие смеются. Выкрикивают.


Конферанс.

Мы закончили, мы закончили.
Обедайте и уходите!
Скоро гудок загудит,
И все приступят к работе.

Занавес раздвигается. Выходят Темафоровки, неся в руках модель завода. Гудит гудок. Рабочие торопливо начинают выходить.


Темафоровки (поют).

Крепкий завод, немецкий ход,
Смотрите, как картина!
Купите завод, купите завод,—
Мы привезли из Берлина.

Куплет повторяется дважды. Идут, пританцовывая, за занавес.

Занавес.


Председатель завкома (кричит). Товарищи, кого выделили со второй смены на совещание, оставайтесь! Скоро начнем!


Некоторое время в столовой почти никого нет. Начинают входить рабочие и работницы других смен. Одни в рабочей одежде — прямо на работу, другие — в чистой. Рудой отходит к „треугольнику“.


Директор. Выброшу с завода одного, другого, так будут знать, как дискредитировать единоначалие! Слишком много себе позволяют!

Председатель завкома (шутит). Ох, братишка, нагрянет контрольная комиссия!

Венгер. Знаешь, что мне сказали в кузнечном цехе? „Давайте, говорят, нам его обратно. Пускай еще в цехе поучится. Мы ему автомобиль не для того давали, чтобы он на нем за зайцами гонялся!“ Вот как говорят массы, а ты — „выброшу!“

Директор. Что же мне — поддабриваться к каждому? Чтобы не прогнали с директорства? Я управляю целым заводом, и для меня дела важнее всяких разговоров. Да я завтра, ежели захочу, и в тресте сидеть буду!

Венгер. На охоту ездил на автомобиле?

Директор. Ну, ездил.

Венгер. По пахоте за зайцами гонялся? Это, по-твоему, дело? Или единоначалие?

Председатель завкома. Да хватит вам. Ну, поломал машину, ну, исправим.

Венгер. Если бы это поломал спец. А директор-рабочий, да еще с этого же завода; здесь, знаешь, принципиальное дело.

Директор. Я знаю, что мне в КК говорить. Это мое дело.

Венгер. А дискредитация директора рабочего и партийца, это чье дело?

Директор. Театралов, которые тут выступали.

Венгер. Разве? А я думала, что твое.

Председатель завкома. Да хватит вам. Ближе к делу. Что говорят инженеры?

Директор (после паузы). Не понимаю я. Иван Павлович — мой помощник — против покупки завода. Трестовский инженер убеждает, что нужно купить.

Венгер. Так, значит, дело с покупкой завода все-таки стоит?

Директор. Трест выдвинул такое предложение. Вместо реконструкции.

Венгер. А наши инженеры?

Директор. Не поймешь. Каждый по-своему.

Венгер. Значит, дело серьезное. Будем, товарищи, сегодня внимательными втройне. Чтобы нам чего-нибудь не прозевать. Нужно самим доискиваться правды.

Председатель завкома. Ежели поставить у нас заграничный заводик, дак мы сразу же прямо в социализме будем!

Венгер. Говорю, дело серьезное, товарищи. На каждом, самом маленьком участке промышленности нужно заботиться об интересах пролетарского государства.


Входит милиционер. Медленно и нерешительно. Становится в сторонке.


Милиционер. Вера, иди сюда.

Венгер. Ну, чего тебе?

Милиционер. Дело есть. Иди сюда.

Венгер (подходит, ласково). Ревновать пришел? Вот чудила!

Милиционер (тихо). Знаешь, я был на дежурстве, а потом случайно забежал в детский садик, и там…

Венгер (заволновалась). Что такое? Говори скорее!

Милиционер. Наша Майка заболела.

Венгер. Что с ней? Где она сейчас?

Милиционер. Температура. Горит. Плачет.

Венгнер (обеспокоенно). Вот волынка. Врача позвал?

Милиционер. Ты будешь сердиться, по я…

Венгер. Что — ты?

Милиционер. Я схватил ее на руки и принес в заводскую больницу.

Венгер. Она в сознании?

Милиционер. Положили ее. Лежит. Зовет маму.

Венгер. А у меня как назло сейчас собрание.

Милиционер. Горит. И плачет. Где мама, спрашивает.

Венгер. Бедная Майка. Что же мне делать?

Милиционер. Она плачет.

Венгер (подлетает к директору и председателю завкома). Слушайте, товарищи, я бегу в больницу. Задержите на пятнадцать минут начало собрания. Я сейчас. Верите, сердце облилось кровью…

Председатель завкома. Кто там, в больнице?

Венгер. Ребенок мой. Словно камень кто положил на сердце. Маечка моя маленькая… (Остановилась.)

Директор. Оно бы и неприлично бежать с собрания. Что, она тому ребенку поможет? На каждом участке нужно беспокоиться об интересах пролетарского государства.

Председатель завкома. Попробуй родить ребенка, а потом будешь говорить. Она и мать не хуже, чем секретарь. Люблю Венгершу за это. А на собрание она успеет.

Директор. Я не согласен. Кто она — мать или секретарь в первую очередь?


Венгер побежала. За нею милиционер.


Председатель завкома. В первую очередь она — Венгерша!

VI СЦЕНА

Скамья возле заводской больницы. На скамье Милли и Франц.


Милли. Вы сегодня не на работе, Франц?

Франц. Не на работе, Милли. Навестил вашего отца. С вами на солнце посижу. Солнце весеннее, мглистое. Словно мы на Ванзее приехали. Плещет вода, гуси летят высоко, незаметно. Немецкая весна, да и все тут.

Милли. А вчера был ветер, Франц! У нас не бывает таких ветров.

Франц. Тут еще Азия, Милли. По степи ходят аравийские пастухи. Словно степные пираты, блуждают люди. Украиной называется эта земля, и вовсе нет Гоголя. Помните, „Тарас Бульба“? А тут из пустыни встает мировая индустрия.

Милли. Вы, как поэт, Франц. Я думала, вы уже бросили поэзию.

Франц (неохотно). Разве это поэзия? Это дикая стихия. Такой ветер никаким стихом не перекричишь. Сюда нужны гудки, морские сирены, пушечные выстрелы. Проклятая степь.

Милли. У вас были нежные сонеты… Немецкие сонеты.

Франц. Глупости. Я инженер, Милли. Я приехал сюда завоевателем, конквистадором. Мне нет дела до идей — я практик. И я буду строить хотя бы и коммунизм — если он будет создаваться с заводов!

Милли. А у коммунистов есть любовь? Мне говорили, что у них лотерея.

Франц. Вы, Милли, ребенок! Какое вам до них дело! Вы — немецкая девушка…

Милли. А если вы будете строить коммунизм и станете коммунистом? И не будете знать меня? А будете знать лотерею?

Франц (привлекает Милли к себе). Я буду строить коммунизм, но я останусь вашим Францем.

Милли (отодвигается). Вы забыли, что было вчера. Вы не взяли меня с собой, когда бежали!

Франц. В страшную пустыню?! Там песок и ветер. Меня вдруг охватили сомнения.

Милли. Немецкая девушка всегда должна быть возле своего нареченного.

Франц. Но ведь там было так опасно! Я не мог рисковать вашей жизнью.


Пауза. Милли пытается собраться с мыслями.


Милли. Гофман пишет, что нельзя рисковать только любовью. А жизнью моего отца вы ведь рисковали?

Франц. Длинная, бесконечная дорога. Степь. Пастухи, которые ходят, словно апостолы, возле отар. Вы бы почувствовали страшное отчаяние. Вас жгло бы солнце и швырял на землю ветер. Вас бы мучила жажда.


В больницу пробегают Венгер и милиционер.


Милли. Но я была бы с вами, Франц.

Франц. А смерть, Милли?

Милли. Я боюсь только лотереи. Вы вытащите другой номер, не меня.

Франц (прижимает). Чего же вы гневаетесь, Милли?

Милли (отодвигается). Вы не взяли меня с собой. Я хотела быть немецкой девушкой.

Франц. Вы и так немецкая девушка. Поцелуйте меня — мне уже нужно идти на собрание.

Милли (заставляет себя говорить спокойно). Так вот она — ваша любовь?! Собрание, дела. Лотерея?!

Франц. Вы смешная, Милли. Я — инженер, я — мужчина. Я не могу объяснять вам свои дела. Вы не поймете их… Что вы мне ответите, если я вам скажу, что честность может выглядеть в степи, как преступление?

Милли (встает, громко). Ваши дела меня не касаются! Я оставляю их вам! Я — смешная? А вы недостойны немецкой девушки. Вы — трус! Вы бежали от меля, потому что совершили какой-то непристойный поступок! Прочь! Я вас не знаю!


Франц вскочил на ноги. Протянул руку к Милли, но она замахала руками.


Франц (оторопев). Подождите… Минуточку… Я же люблю вас, Милли…

Милли. Прочь от меня!


Франц медленно отходит, Милли падает на скамью и начинает плакать.


Милли (сквозь слезы). Бы еще меня не знаете, Я вас застрелю и не заплачу…

Плачет. Из больницы выходит взволнованная Венгер.

Венгер. Вот тебе и на! Чего это вы плачете?

Милли. Нихт любит… Лотерея…

Венгер. Ну и леший с ним! Пошли со мной. Успокойтесь.

Милли. Нихт понимат…

Венгер. Дьявол ему в печенки, вот что! Пошли со мной. Никогда я не поверю, чтобы две женщины да не поняли друг друга. Да еще и в наших таки делах.

Милли (плачет), Нихт понимат.

Венгер. Ничего, поймете. Я вот была у нос гели моей Майки. Жар. Температура, плачет, бедная. Узнала меня и начала жаловаться. Такая беспомощная, доверчивая. Верите, даже заплакать хотелось. Пошли.


Милли поднялась. Пошли. Дальнейший разговор — в движении.


Венгер. Моя Майка — необыкновенный ребенок. Когда я прихожу, бывало, с работы, она садится ко мне на руки и рассказывает новости. Язык у нее, конечно, детский.

Милли (жалобно). Нихт понимат.

Венгер. Я ее тоже не совсем понимаю. Отец — тот лучше ее знает. Он больше бывает с нею. Нужно вот не затянуть собрание и снова к ней побежать.

Милли. Нихт понимат.

VII СЦЕНА

Церковь-столовая. Людей уже собралось порядочно. Входят Седой и Гвардия. Продолжают разговор.


Гвардия.…города всегда будут городами. Никто не собирается их разрушать.


Подходят к директору и председателю завкома.


Седой. Я не говорю, что диктатура пролетариата разрушит города. Мне подумалось вот: сколько есть дармоедов в наших городах. Живут и… живут… И ни к какому классу, говорят себе, не принадлежат. Потом я подумал, что много наших городов развалится и погибнет. Красота!

Директор. Что это ты выдумал?

Седой. А то, что будут города возле групп больших заводов или там, где столицы республик. Остальные города постепенно развалятся. Это диалектика.

Гвардия. Это вы на лекциях прорабатываете?

Седой. Лектор объяснял нам о том, откуда пошли города. Выходит — все из экономики. Ну, а теперь экономика другая, вот и соображай сам.

Председатель завкома. Ты бы пояснил нам подробнее.

Седой. Это я шел так и подумал: что будет с теми городами, которые не являются промышленными центрами и столицами? И надумал: „Города были центрами торговли“. Были? Факт! „Ремесленные центры“. Были? Факт! „Крепости от врагов“. Были? Тоже факт! „Резиденции князей“. Были? Безусловно, факт. Теперь нет ни одного, ни другого, ни третьего, ни десятого факта. Эти города разваливаются. Красота?

Гвардия. Говорили мы с ним о голубях, говорили о цветах, а теперь на города съехали!

Председатель завкома. И поедем дальше. Уже порядочно народа собралось. Не послать ли за инженерами?

Директор. Иван Павлович сейчас будет. Он просматривает сводку по заводу для газеты.

Гвардия. Тем временем будем начинать. Завком, это твое дело.

Председатель завкома. Нужно бы Венгершу подождать.

Директор. Нечего нюни разводить. Да пусть у меня сейчас сто отцов умирает, а я собрание не брошу и к ним не поеду.

Гвардия. Ты у нас гвоздь. А куда она девалась?

Председатель завкома. Побежала к своей больной дочери. Сказала, что сейчас будет.

Гвардия. Дети — это цветы нашей жизни. Привередливое растение! Привередливее, чем мои китайские розы.

Седой (смеется). И чем „кентия кентербери“!

Гвардия. Но, впрочем, начнем, А там, смотришь, и мать больного цветка придет. Она всегда в курсе дела.


Председатель завкома отодвигает один стол в сторону. Стучит карандашом.


Председатель завкома. Товарищи, разрешите начать работу.


Все не спеша рассаживаются. Присутствует около 50 человек. Это актив завода: мастера, ударники, начальники цехов.


Для ведения собрания нужно избрать президиум. Завком предлагает такие кандидатуры: председателем — вот этого юношу…


Показывает на Седого. Все аплодируют, восклицания: „Согласны!“


…а секретарем — бывшего красноармейца и подшефного колхозника, а ныне нашего таки рабочего — вот этого товарища.


Показывает на Рудого. Аплодисменты.


Кто против? Нет. Президиум, займите свои места.


Гвардия. Я предлагаю еще одного члена президиума — представителя от комсомола, товарища инженера с электросварочного цеха.

Председатель завкома. Кто против? Нет. Занимайте места.


Президиум садится к столу. Третьим — молодой инженер. В это время заходят Иван Павлович и инженер из треста. Окуляры. Надменность. Сигара.


Седой. Начнем, товарищи. На повестке дня два вопроса: доклад трестовского инженера о плане реконструкции нашего завода и второй вопрос — бегство с завода двух иностранных специалистов.

Председатель завкома. Предлагаю перенести вопрос в текущие дела.

Седой. Возражения есть? Переносим. Докладчика ограничивать во времени не будем, а товарищей, которые будут выступать по докладу, мы попросим говорить короче. Слово предоставляется представителю треста.

Инженер (выходит, бросает на стол портфель, достает бумаги, раскладывает их. Картавит). Э-э, я должен доложить вам о тех мероприятиях, которые мы, то есть наш трест, предполагаем осуществить на вашем паровозостроительном заводе имени Октябрьской революции. Реконструкция промышленности требует от инженерно-технического персонала и от рабочих напрячь все силы. Вредители хотели затормозить победоносное движение социализма в России…

Голос. В Союзе Советских Республик…

Инженер. Э-э, простите, я забыл, что вы живете на Украине.

Голос. В Союзе Советских Республик.

Седой. Не мешайте докладчику.

Инженер. Наш Союз Советских Республик обладает неограниченными возможностями для строительства индустрии. Но мы еще не овладели передовой техникой. „Техника в период реконструкции решает все“, как сказал товарищ Сталин. И мы, то есть наш трест, согласно гигантскому пятилетнему плану строительства промышленности и коллективного сельского хозяйства, наметили целый ряд мероприятий, при помощи которых мы поднимем на небывалую высоту продуктивность заводов нашего треста. Мы дадим большевистскому транспорту быстрых и сильных железных коней. Мы поведем страну в будущий социализм. „Призрак бродит по Европе“, как сказал Карл Маркс.

Голос (тихо, воспользовавшись паузой). Тетю свою будешь агитировать.

Седой (спокойно). Товарищ тетя, помолчите.

Голос второй (тихо). Пускай цифры шпарит. У нас производственное совещание. Нас агитировать нечего.

Инженер (достает сигару, убедительно). Цифры просмотрит компетентная комиссия. Я буду здесь докладывать лишь в общих чертах. Если кого-нибудь заинтересует конкретная вещь специального порядка — пускай задает вопрос после доклада.

Голос (добродушно). Ну, валян.

Директор (просит слова). Товарищи, давайте не прерывать доклад товарища инженера. Мы должны приветливее принимать человека, который пришел к нам с дорогой душой.


Аплодисменты.


Голос. Больно интеллигентный он. Как вьюн.


Входят Венгер и Милли. Венгер обняла Милли, так они и идут. Садятся рядом.


Инженер (словно бы ничего не услышав). Ну так вот. Я хотел сказать несколько слов о вашем заводе. Вы сами знаете, как трудно на нем выполнять план выпуска паровозов. Мне не нужно говорить вам об изношенности станков, о нерациональном планировании цехов, о недостатке заводского транспорта и плохих условиях труда рабочих. В плане стоит реконструкция, которая даст возможность повысить продуктивность завода. Что даст такая реконструкция? Выпуск паровозов на вашем заводе будет доведен до трехсот-трехсот десяти штук в год.

Голос (удивленно). Почти каждый день по паровозу? Целых триста штук?


Входит Франц. Рабочие загудели. Франц подходит к задней скамейке, садится.


Инженер (после паузы). Но мы, то есть трест, нашли еще один способ реконструкции завода. Собственно, не реконструкции, а полного обновления. Стоимость этого способа точно такая же, как и первого. Зато эффект огромный. Мы будем иметь тогда не 300 паровозов, а минимум 350 штук. Каждый день из сборочного цеха будет выезжать паровоз.

Голоса:

— Какая красота!

— На сто процентов!

— Ну, ну!

— Только машинистов давай, чтобы ручки крутили!

Гвардия (не выдержал). И что же вы предлагаете?

Женщина-мастер. Какой такой способ? Не левацкий ли это загиб?

Инженер (высокомерно улыбается). Видите ли, это очень интересный способ. Бывает так, что покупается дом. Но с условием освободить место, на котором он стоит. Трах-бах…


С грохотом в дверь влетает девушка. Бежит, наталкиваясь на столы, к президиуму. И там останавливается. Тревога.


Седой. В чем дело? Кто вы такая?

Девушка (заикается). Тут вы ппоссыллали за пперреводчиком? Сс неммецкого яззыка. Я ппереводчица.

Седой. Тю, напугала. Садись, переводчица.


Переводчица села. Увидела Милли, перешла к ней.


Инженер (слегка картавит). Я говорю: вдруг дом исчезает. Куда он девается? Его перевезли на другое место.

Голоса. Ну?

Инженер (громко). Трест решил купить за границей целый паровозостроительный завод, как говорят, на ходу и перевезти его сюда. Поставить на месте старого. При помощи немецких инструкторов овладеть им. Выпускать триста пятьдесят паровозов в год.


Длинная пауза. Начинается шум. Совещание переваривает предложение.


Венгер (спокойно). Давайте, товарищи, без волынки. Нам предлагают купить целый завод! Не какой-нибудь станок или трактор, а завод. Купить целый завод! Давайте осмыслим это и выслушаем детали, чтобы все было ясно.

Женщина-мастер (в отчаянии). Это — не левацкий загиб?!

Седой (к инженеру). Будьте любезны, просим продолжать.

Инженер. Мы будем покупать то, что можно будет перевезти. Разное там оборудование, станки, заводские чертежи, технику. Акционерное общество, которое предлагает нам завод, напугано экономическим кризисом и отдаст его почти даром — вместе с инструкторами.

Гвардия. У меня есть вопрос.

Седой. Пускай товарищ инженер закончит доклад, тогда.

Инженер. Я уже закончил. Я думаю, что будет целесообразнее, если я расширю его, отвечая на вопросы.

Гвардия. Во-первых, меня интересует такая штука — какими деньгами мы будем платить за завод? Валютой?

Инженер. Червонцы ведь там не ходят!

Гвардия. И, во-вторых, меня интересует, берем ли мы подписку с акционерного общества паровозостроительных заводов в том, что оно не будет строить за паше золото новый, лучший завод?

Седой. Кто же тебе ответит на такой вопрос?

Гвардия. И, в-третьих, меня интересует для смеха, будут ли во время перевозки обновлены станки — хотя бы так, как у нас обновляли когда-то иконы? Или так и доедут к нам старые?

Голос (в восторге). Вот язык — как бритва!

Инженер. Завод там новый. Станки исправные.

Седой. Что же ты, дружище, предлагаешь? В гроб наш завод?

Гвардия. Транспорт социализма нуждается в паровозах. Прежде всего — социалистические темпы! Опередить капиталистические страны. Мы били их в гражданскую войну. Мы будем бить их техникой! Для этого нужно бить в капсуль! Капсуль у нас — это завод, который вырабатывал бы не триста паровозов в год и не триста пятьдесят, а тысячу паровозов. И вся недолга!


Поднимается шум. Задет больной вопрос для заводского актива.


Голоса:

— Правильно!

— Дело говоришь!

— Левый загибщик!

— Ему тысячу подай!

— Какой умный!

— А деньги где возьмешь?

Седой. Дисциплинка, товарищи! Просите слова и говорите, а не кричите без толку!

Иван Павлович. Я считал бы необходимым, чтобы выступил товарищ директор завода.

Седой. А вы сами?

Иван Павлович. Я потом…

Директор. Хорошо, я скажу. (Пауза.) На мой взгляд, трест правильно сделал… (пауза) прислав нам товарища инженера для информации… (Пауза.) Я думаю, что покупать завод не следует.


Венгер внимательно досмотрела на директора. Инженер из треста улыбнулся. Гвардия замер.


Иван Павлович, мой помощник, толковый и преданный нам инженер. Он против покупки. А кто же из нас знает так наше дело, как он? Видно, и заграничные заводы знает все наперечет.

Голоса:

— Ну да!

— Конечно!

— В самом деле!

Директор. Кому, бишь, наш завод принадлежал до революции — бельгийцам или немцам?

Гвардия (мрачно). Немцам. Одному немецкому горбаню.

Директор. Я думаю, что лучше всего было бы купить за границей кое-что из нового оборудования, переоборудовать цеха, перестроить завод, повысить квалификацию отдельных рабочих, в частности литейщиков, и надежно, точно, без задержки выпускать себе триста паровозов в год. В облака легко залететь, но падать оттуда больно, товарищи.


Аплодисменты.


Иван Павлович. Правильно говорит бригадир Гвардия. Оно, конечно, триста паровозов в год мало. Тысяча паровозов лучше, а если бы десять тысяч, то было бы и совсем хорошо. Но ведь мы не прожектеры, мы — практики! Зачем нам залазить в облака, как говорит товарищ директор? Ведь паровоз — не аэроплан? Я — главный инженер завода. Я знаю каждого нашего рабочего, как самого себя. Я — прежде всего практик, и только практик…

Гвардия (тихо). Меньшевики тоже были практики.

Иван Павлович. Я меньшевиком не был. А завод наш знаю и рабочих наших знаю. Я вам ручаюсь, что половина заграничных станков будет испорчена на второй же день! Одними только прогулами мы сведем продуктивность немецких машин до уровня наших изношенных „калош“!

Молодой инженер (из президиума). Прогульщиков мы закопаем в землю!

Иван Павлович. Уважаемый мой коллега выражается очень категорически. Но от выражении нам не станет легче. Я предлагаю отказаться от покупки, постепенно поднять продуктивность нашего старого завода, учить рабочих, постепенно допускать их к зарубежным машинам и только после этого ставить вопрос о покупке заграничного завода, товарищи.

Молодой инженер (с места). А вы не думали над тем, что на отсталой технике — и сознание будет отставать?


Иван Павлович молча садится на место.


Рабочий в матроске. Мы, молодежь, одобряем деятельность треста… Завод обязательно нужно купить!

Молодой инженер. За себя говори, а молодежь сама может сказать!

Рабочий в матроске. Товарищи, мы отобрали у своих капиталистов фабрики и заводы. Теперь мы отбираем эти заводы у заграничных капиталистов.

Женщина-мастер. Покупаем за валюту, сынок!

Рабочий в матроске. Мы перевезем к себе всю индустрию. Машины станут работать у нас, в свободной пролетарской стране.


Восторг части актива.


Я хочу надеяться, что приближаются уже те времена, когда мы не только завод купим, но вместе с заводом и весь пролетариат!

Женщина-мастер. Ну и дурак же ты, сынок! Ты себе лучше ума купи! Разве же пролетариат можно купить? Это левацкий загиб!

Гвардия (вспыхнул). Предлагаю лишить его слова. Договорился до ручки. Ударник липовый!

Седой. Никому не даю слова. Успокойтесь! Объясняю товарищу ударнику, что сказал он… на красоту! Такое — что и на ноги не обуешь. Слово даю инженеру электросварочного цеха. Говори, комсомольская горячка!

Франц (встал). Я хочу говорить. Прошу слова, товарищ бригадир.

Седой (растерялся). Пожалуйста, говорите.

Франц. Я хотел было ругаться здесь, товарищи, хотел было выразить вам все мое огорчение. Но прозвучало небольшое слово, и я растерялся и забыл о ругани. „Пролетариат купить нельзя“, сказано было передо мной. И великая степь замкнулась горизонтами и поднялась заводами. Государство невероятных размеров стало догонять идущих впереди. Ведет ее новый класс, вчерашний раб, завтрашний властелин мира. Я бросился в степь, как в море. Какой там ветер!

Венгер. Товарищ Адер, повторите ваши вчерашние обвинения. Сегодня ветра нет, и вам не нужно будет так громко кричать.

Франц. Какой там ветер! Горизонты качаются от ветра. (Пауза.) Я, видно, бежал от самого себя, Венгер. Не на заводы ударение, а на людей. И у вас вырастают новые люди. С одной волей, с одним желанием. Единодушны, классово сознательны.

Венгер. Товарищ Адер, вы, кажется, вчера говорили другое?

Франц. У человека иногда бывают обязанности, связанные со всей его предыдущей жизнью. И он поднимается на ноги, выходит в степь отчаяния и хочет вырасти, чтобы увидеть, что лежит за горизонтом.

Венгер. И вы видели, Адер?

Франц. Я увидел станцию Предостережение. И от нее два пути — вперед и назад! (Пауза.) Я повторял много раз, что вам нужно купить завод. Повторяя, сам в последнее время не был иногда уверен. И теперь я искренне не знаю. Сегодня я имею смелость сказать: не знаю! (Пауза.)

Седой. Слово инженера электросварочного цеха. (К Гвардии.) Смотри, голубчик, какого мы с тобой выучили!

Молодой инженер. Я, товарищи, красиво говорить не умею, а скажу по-простому, по-рабочему…

Голос дружеский. По-инженерски!

Молодой инженер. Нет, по-рабочему. Потому что я был рабочим до инженерства и остался рабочим, получив инженерное образование. Вот что я вам скажу.

Голос враждебный. На шкуру выучился.

Молодой инженер (вспыхнул). Не нарывайся! Я вижу, кто там реплики подает! Это тот моряк, который в пивной плавает! Ты, браток, лучше на работу нажми…

Седой. Без комплиментов, товарищи!

Молодой инженер. Молчи, завком. Я на него, возможно, уже год смотрю! Он мне, как кусок легких, застрял в глотке!

Голос. На испуг берет!

Молодой инженер. Это ты нас на испуг брал! Это ты бросал в нас бутылки и заклепки, когда мы внедряли электросварку! Это ты был, проклятый оппортунист и хвостист!

Седой. Ближе к делу, товарищ инженер.

Молодой инженер. Они нас травили, когда мы внедряли электросварку. Они портили нам дорогу. Они не верили, что можно сделать без заклепок даже целый паровоз.

Голос. Куда заехал!

Молодой инженер. Не заехал, а факт! Наш комсомольский цех сварил мостовой кран? Сварил. Варим цистерны? — варим! Экономим сотни тонн металла? — да, экономим. А ты в нас проволокой швырял?!

Директор. Говори о деле.

Молодой инженер. Я буду говорить, товарищ директор. Я не буду оглядываться, что мне скажет Иван Павлович! А ты без него и шага не можешь сделать. Какой ты ни есть крепкий директор, а в технике тебя обманет кто угодно. Технику не знаешь — значит, нужно изучить.

Седой. У тебя осталось три минуты.

Молодой инженер. Я и за мунуту скажу, что я думаю об этой лавочке. Нас убеждают купить завод. Зачем его покупать? Чтобы немцы на наши деньги построили себе лучший! Нет, дружочки, сами выдыхайте свою старую технику! Правильно говорит товарищ Гвардия — никакой покупки старых заводов! Даешь сверхамериканские! Перегнать Европу, вот как! Так можно договориться до того, что, купив завод, и социализм готовый захотим к себе перевезти! Нет, дружочки, это социализм не наш. Свой мы сами сделаем! И заводы сами построим. Я только боюсь, не едет ли уже к нам этот немецкий завод скорым поездом.

Инженер из треста. Э-э, я забыл вам, товарищи рабочие, сказать, что мы, то есть наш трест, так сказать, то есть, принципиально этот завод уже купили. Речь шла о том, чтобы проинформировать актив завода и подготовить к этому. Я был командирован за границу оформить соглашение.

Пауза. Вот-вот взорвется возмущение. Гудок. Длинный.

Венгер. Товарищи, внимание! Перерыв на десять минут. Те, которые должны идти сейчас на смену, пусть останутся еще на полчаса. Товарищей инженеров мы не задерживаем. Товарищи члены партии, прошу на сцену, на собрание фракции.


Легкое волнение. К алтарю идут Венгер, Гвардия, Рудой, женщина-мастер, директор, молодой инженер и ряд участников собрания. Поднимается шум. Инженер из треста и Иван Павлович выходят. Франц сидит, окаменев, отвернувшись от Милли. Переводчица вдруг подошла к Седому.


Переводчица (заикается). Тттоваррищ, ппред-ддседатель, кккого я должна пппереводить? Ттут все ччудесно понимают друг друга.

Седой. Тебя самоё нужно переводить. Посиди.


Переводчица отошла и встретилась с Милли, которая направилась к Седому.


Переводчица. Ффройляйн Хейман хочет с вами поговорить.

Седой (его окружили рабочие). Пожалуйста, послушаем. Она по-нашему понимает?

Милли (грустная улыбка). Нихт понимает.

Рабочий. Ох, и девушка же как ляля!

Переводчица. Фффройляйн Хенман ххочет ссказать ннесколько сслов. Она пппп..

Седой (ласково). Вот что, девушка. Ты, когда говоришь, пой. Вот так просто — бери и пой. А то тебя никто и замуж не возьмет. Вот попробуй спеть.

Переводчица (зарделась). Я ппопытаюсь. Оннна (поет) просит слова.

Седой. Вот и красота! Хоть сразу под венец!


Милли подходит к Францу.


Милли. Они нас оскорбили, Франц.


Франц радостно бросился к Милли.


Франц. Нет, дорогая моя, они хотят вставить мне новые глаза!

Милли. Окуляры? Зачем окуляры?

Франц. Не окуляры, а глаза. Мои старые глаза не видят дороги. Нужно вырвать их и поставить глаза какого-нибудь комсомольца.

Милли (жалобно). Я не понимаю, Франц. Вы, кажется, хотите сделаться коммунистом?

Франц. Они хотят, чтобы я увидел то, чего еще нет. Чего не знает заводская практика. Чего не было в мире и что — неизвестно, будет ли. Мне нужны глаза.

Милли. А… это больно?

Франц. Очень больно, Милли. Я говорю то, что я знаю, а они — то, во что верят. С каких это пор я ставлю веру выше знаний?! Лотерею…

Милли. Кстати, переводчица не знает, есть ли у коммунистов любовь!

Франц. Девушка моя, это глупость! Думайте о глазах, а не о сердце. Я вот поеду в отпуск домой. Поживу немного в моей старой Германии. Попытаюсь осмотреться. От нас здесь требуют немного большего, чем сама техника, — требуют новых глаз. Найду ли я в себе честность возвратиться сюда?

Милли (испуганно). Вы скоро уезжаете?

Франц. Да, скоро!

Милли (жалобно). А я? Мне нельзя вас потерять. Немецкая девушка…

Франц (прерывает). Бойтесь потерять самое себя, Милли!


Тем временем собрание фракции закончилось, Милли подходит к Венгер, доверчиво обнимает ее.


Милли (робко). Моя милая фрау… я — немецкая девушка… я живу у вас и думаю, что это — край света… Вы не обидитесь на меня, если я спрошу вас? Скажите мне всю правду. Есть ли у коммунистов любовь? Или так себе — просто лотерея? (Тихо.) Мне хочется любить… (Всхлипывает.)


Франц выбегает.


Седой (к переводчице). Переводи скорее. Видишь, неувязка.

Переводчица (зарделась). Нне ххочу!

Седой. Что такое — не хочу? Переводи!

Переводчица. Ффрройляйн Хххейман ггговорит…

Седой. Пой же, пой!

Переводчица (пробует петь). Фройляйн Хейман говорит глупости…

Рабочий-немец (равнодушным тоном). Фройляйн интересуется, есть ли у коммунистов любовь!


Венгер смеется, обнимает Милли.


Седой. Нет никакой любви. Тридцать лет живу со своей старухой и ни разу не слышал о любви!

Венгер. Обязательно есть! Как же так!

Седой. От членов партии слово имеет секретарь партийного комитета, товарищ Венгер.


Волна аплодисментов.


Венгер. Человек сам добьется нужного ему класса. Мне кажется, что товарищ Франц много увидит в сегодняшней Германии. А Германия не является лучшим исключением в капиталистическом хозяйствовании. Вспомним тезисы исполкома Коминтерна. Хорошо, говорит директор завода. „Не нужно, говорит, летать в облака“. Правильно говорит главный инженер завода. „Мы, говорит, не прожектеры, а практики“. Хорошо, по-молодому волнуется инженер электросварочного цеха. Но маленькую деталь они выпустили из своего поля зрения, Все выпустили. Хотя говорим мы о ней нередко. Напомню товарищам директивы партии: „Догонять в основном, перегоняя на отдельных участках“. Из этого исходят социалистические темпы. У товарища Гвардии — правильный капсуль! Как ставит партия вопрос о реконструкции или о строительстве новых заводов? Социалистические темпы — вот главный рычаг! Руководство завода не надеется на наших рабочих? Хочет допускать к новым машинам не сразу? Мы взялись руководить государством сразу! Наш заводской отряд рабочего класса с честью возьмется и за новые машины! (Аплодисменты.) Но как говорит партия о покупке машин за рубежом? Мы не имеем права покупать то, что мы можем на данном этапе сделать сами! И ежели трест решил купить завод, то мы должны послать туда нашего рабочего — пусть он посмотрит, не можем ли мы сами его построить. Мы предлагаем для этой цели кандидатуру товарища Гвардии, который знает немецкий язык. (Аплодисменты) Поезжай, товарищ Гвардия, посмотри, свяжись с рабочими того завода и потом расскажешь обо всем нам. Возможно, мы и сами сумеем его построить?

3
VIII СЦЕНА

Уголок с разной публикой. Рабочий приют (место, где человек может целый день пить одну свою кружку пива и падать на стол от голоду. Замаскированное убожество. То, что не замаскировано, сразу же прячут за пышный фасад капиталистической жизни!). Оркестр заканчивает мелодию — все, как в хороших ресторанах. Пары, танцевавшие между столов, садятся на места. Сцена для выступлений. Возле стола сидит Карл, пожилой рабочий со шрамом на лице. Очки. Трубка. Напоминает Седого. Рядом с Карлом — молодой человек.


Молодой. Никакого собрания нам не разрешат. А соберемся — арестуют.

Карл. Жаль. Нам нужно собраться. У нас будут гости. Из СССР.

Молодой. Может, собраться в лесу? За городом?

Карл (смеется). Романтики тебе захотелось? Может, посоветуешь еще собраться на кладбище, под крестами?

Молодой. Как же обойти полицейский запрет? Вы все шутите!

Карл. Из шутки, может, и дело выйдет. Ты любишь танцы?

Молодой. С красивой девушкой? Почему бы и нет!

Карл. Так вот я что сделал: я нанял для собрания зал Германа. Понял? Ступай и приходи с девушками.


Молодой выходит. К Карлу приближаются Высокий и Гвардия.


Высокий. Вот вам и сам товарищ Гвардия.

Карл (протягивает руку). Привет! Фамилия у тебя хорошая!

Гвардия (садится). Дали в подполье. Так и осталась.

Карл. Военные силы организовывал?

Гвардия. Красную гвардию на нашем заводе.

Карл. А теперь Гвардия торговлей занимается? Заводы покупает? Может, вам нужен социализм? Мы вам недорого свой продадим. Полицейский.

Гвардия. Разве — на мыло! А больше не на что.

Карл. А с заводом — и рабочих покупай одновременно. Все равно сами побегут.

Гвардия. Так привыкли к заводу?

Карл. Ежедневно есть привыкли. Ежедневно ночевать в доме привыкли.

Гвардия. Значит, такой у вас социализм?

Карл. Сам говоришь — на мыло.

Гвардия. Вот какое горе я вам причинил?

Карл. Ты на наше горе не обращай внимания. Сами его выдыхаем. Не жалей!

Гвардия. Завод, безусловно, плохой. Мне рабочие показали все его недостатки.

Карл. И что же ты решил?

Гвардия (задумался). У тебя какая специальность, брат?

Карл. Паровозная.

Гвардия. Между прочим, плохая у вас погода в Германии. Ты на сборке работал? У вас парообогреватели откуда идут?

Карл. Из электросварочного. А что?

Гвардия. Правильно. Так оно и есть.

Карл. Экзаменуешь меня?

Гвардия. У нас до сих нор боятся электросварки. Парообогреватели все еще отливают.

Карл. Ты рабочий или администратор?

Гвардия. Рабочий. Послали меня сюда потому, что тут не каждому администратору поверишь. Да если еще он не рабочий.

Карл. Наш завод лучше вашего?

Гвардия. Новее и больше.

Карл. Может, купишь? Хозяин недорого возьмет.

Гвардия. А какой будет твой совет? Покупать?

Карл. Нет, не покупай. Даром не бери. У вас нужно строить коммунизм на новых заводах. Этот завод пускай для нашего остается.

Гвардия. Если бы я купил завод — то куда бы рабочие пошли? На улицу? Под окна с протянутой рукой?

Карл. Мы пошли бы на улицу. О нас ты не думай. Тебя послал наш класс.


На эстраде возобновляется движение.


Конферанс. Сегодня у нас экстра-выступления. Смех — слезы. Первым нумером выступит известная красавица, хозяйка уральских платиновых рудников, баронесса Икс.

Баронесса (жалкий вид, поет басом). Рроманс „Уйди, мечта!“ (Поет.)

Уйди, мечта! О, прочь уйди, златая,
Красавице младой груди не растерзай!
На синеве небес раскрылись двери рая,
И сыплет лепестки на землю чудный май!
Уйди, мечта, ведь он не возвратится —
Он умер весь от ран в Бразилии сырой.
Его больная тень к красавице стучится,
Красавице стучит вечернею порой!

Гвардия. Может, ты поехал бы к нам?

Карл. Жалеешь, что останусь без работы? Пойду с протянутой рукой?

Гвардия. Я же завод не покупаю!

Карл. Заводов у нас много, и безработных — миллионы…

Гвардия. Я видел Франца — наш специалист, немец. Испугался он безработных. Говорит, что повис в воздухе между двух точек. Какой воздух, какие точки — так и не добился.

Карл. Как его фамилия?

Гвардия. Франц Адер. Говорит: „Я балансирую в воздухе…“

Карл. Отец его был моим товарищем. Мастер. А сына выучил на инженера. Тихий, любил кактусы и ни за что не хотел заниматься политикой. На нашем заводе вдвоем с сыном работали.

Гвардия. Он настаивал, чтобы мы купили ваш завод. Коммерческая выгода, говорил.

Карл. Там, у вас, настаивал?

Гвардия. У нас. Здесь он молчит, но мне показалось, что хочет заговорить.

Карл. А ты с ним не говорил?

Гвардия. Человек сам добьется нужного ему класса. За нас работает история.

Карл. У вас много таких острых?

Гвардия. А ты думал шуточное дело — руководить государством?


На эстраде несколько офицеров-балалаечников. Истрепанная одежда, погоны. Очень разношерстные и разноплановые.

У одного болят зубы.


Конферанс. Боевые русские полковники сыграют национальную песню горцев Кавказа.

Балалаечники режут „Ухарь-купца“. Один в черкеске мрачно выходит вперед. Танцует, взяв в зубы обыкновенный нож.

Гвардия. Вот они — наши хозяева! Проклятые души страны! Они нам шахты водой заливали! Рабочих и крестьян расстреливали!

Карл. Играют хорошо!

Гвардия. Одного моего товарища повесили. Три дня не давали снять. И сейчас перед глазами стоит. Сына моего замучили. Я сам едва ушел от петли…

Конферанс. Национальный украинский герой, атаман гетманского войска, фельдмаршал фон Китичка. Покажет военный танец, который пляшут его казаки перед боем.


Выходит пьяная, запухшая рожа. Синие штаны, жупан, медали на нем, длинная сабля. Молча начинает сразу же „садить“ гопака. Его догоняет музыка.


Гвардия. Это — актер?

Карл. Эмигрант. Их не разберешь. Они словно отроду актеры.

Гвардия. И у нас такие есть. Эстрадники. Трудовой элемент, член профсоюза, все как следует. А выступает так, как этот орел. Стыдно!

Карл. Неужели он фельдмаршал?

Гвардия. Не очень. Просто контрреволюционер. Ты знаешь — многих из них мы… в расход, как бы это перевести на немецкий слово „кокали“? (Показывает.) Понимаешь — голову прочь, руки прочь, ноги — к чертям! Били, как хотели. Гетман полгода был в Киеве, империалистам хлеб давал, мясо давал, все давал. У нас на Украине его программу знают!

Карл (неожиданно). Там у нас кузнечный цех очень хороший…

Гвардия. На самом деле хороший. А что?

Карл. И механический. Может, ты купил бы эти цеха отдельно. В них хорошо можно работать. А остальные цеха — не годятся.

Гвардия. Я, брат, понимаю тебя. Но я даю тебе слово паровозника, что у меня нет жалости. Я не покупаю завод по другим причинам.

Карл (тихо). Ты не подумай, что мы боимся оказаться на улице!

Гвардия (растроганный). Брат мой, давай осмотримся вокруг. Мир огромный стоит вокруг нас, и машет нам, и кричит! Никакая интервенция нам не страшна! Поймет нас весь мир!

Карл. На каком же языке?

Гвардия. На таком, на котором очень хорошо понимали нас в девятнадцатом году французы, греки, немцы, зуавы и другие нации. На нашем пролетарском языке. (Становится в позу, говорит без акцента.) Камрад! Пролетариат! Пуанкаре сволочь! Вив ла Франс! Солидарность! Руби их под корень! Топи своих лейтенантов! Из пушок не стреляй! Вставай, проклятьем заклейменный! И всё тут! Видишь, понятно всему миру!

IX СЦЕНА

Кабинет. Окно с тяжелыми гардинами. Лампа. Мало света. Огромный стол и такое же кресло. Сидит маленький Горбань. Как ребенок. На столе звонит один из телефонов.

Горбань (голос, как фистула). Так, слушаю. Это вы, Эрнст? Как трещит в трубке! Наша старая Германия не умеет уже и телефоны исправить! Болит голова. Не люблю весну — сыро и душно. Здоровье слабое. Выздоровею, выздоровею! Обязательно! Причиню вам еще одну неприятность! Ну, ну, не нужно сантиментов! Знаю, что вы не можете дождаться, пока я сдохну. Отчего же обижаться? Это — ваше право, право молодого волка. Вы замените старого, когда его выволокут на свалку. Ну, конечно! Я вас не зря взял в сыновья. Молодость думает, что она завоюет мир, но не забудьте, дружище, что мы стары, как мир. Кто? Волки-одиночки. Те, которые любят анархию. Не бойтесь — анархию производства. Один на всех, и все на одного. Прошу, прошу. Вы успокаиваете волка-одиночку. Я хотел бы быть молодым. Я — человек, а не-я — капитал. О нет — не для весны! Я помог бы вам в близкой и неотложной схватке. Вы не уверены, что она близка? Поверьте старому волку. Знаю. Есть шрамы на ушах и на коже…


Входит Франц.


(Горбань продолжает). Будьте здоровы. Приезжайте к старику.


Вешает телефонную трубку. Приглашает Франца садиться.


Франц (машинально). Как здоровье, господин директор?

Горбань. Так себе, Адер. Скоро умру. Не любит меня Германия. Нужны теплые края.

Франц. Собственно, вы не любите Германию, господин директор.

Горбань. Вы уже так думаете? Я болен, Адер. Мне уже время вспоминать о том свете. Раздать деньги попам, расширить дом для сирот, ассигновать средства на больницу. Мне уже время изучать псалмы и купить путеводитель по царству небесному.

Франц. Я приехал в отпуск, и мне нужно купить путеводитель по Германии. Хотя Германия — не царство небесное, а всего лишь республика. Вот и ваш завод стоит.

Горбань. Я его променяю на деньги. Вы получите ваши комиссионные.

Франц. Они обожгут мне руки. Я начинаю думать, что старые заводы пусть разваливаются там, где они построены.

Горбань. У покупателей есть возможность все осмотреть. Какая мне выгода продавать новые станки? Если большевикам понадобятся большие паровозы — они обратятся к нам. Не думаете же вы, что они сами будут их строить на собственных старых заводах?

Франц. А вы построите себе новый завод?

Горбань. Покамест нет. Сейчас кризис. Теперь у нас маломеханизированное производство камнем висит на наших делах. Мы хотим, чтобы этот камень был снят с нас.

Франц. И за это право чтобы было заплачено деньгами?

Горбань. Вы мило шутите. Хотя иногда мне кажется, что вы немного неосторожно задаете мне вопросы. Я не чувствую у вас искренности. Во время приступа болезни мне мерещится, что надо мной смеются.

Франц. Говорит батрак со своим бывшим хозяином…

Горбань (кричит). Молчите! Я вас насквозь вижу! (Пауза.) Я себя плохо чувствую… Мне кажется, что я стою голый в стеклянной башне и тысячи глаз пронизывают меня, как пули…

Франц. Десятки тысяч инженеров не имеют работы в нашей старой Германии, Миллионы квалифицированних рабочих побираются на улицах. Страна технического прогресса кричит от голода.

Горбань. От голода, говорите? Вы наверняка знаете, что от голода? Сколько вы были у большевиков?

Франц. Почти год работал я в СССР.

Торбань. И там нет голода? Нет продовольственных карточек? Или вам там платят большие комиссионные?

Франц. Там тяжело было с продовольствием. В столовой нас кормили плохо… Это верно… Комиссионных вовсе не платят. У вас больше…

Горбань. Вот видите!

Франц. Но там все знали, почему им тяжело. Все знали, что нужно напрячь все возможности, знали, что с каждым днем будет лучше. Там нет во всей стране незанятой пары рук.

Горбань (после паузы). Поговорите еще немного. Я не пойму, чего вы хотите. Вы агитируете меня?

Франц. К слову пришлось, господин директор. Вы меня воспитывали, когда я был у вас инженером. Я тогда не знал подобных вопросов. Теперь они обступили меня со всех сторон, как тучи обступают степь…

Горбань. Я вам говорил, что инженеру нет дела до политики? Он строит, изобретает, творит человеческую силу на земле. Он — над политикой.

Франц. Позвольте батраку поговорить с его бывшим хозяином, господин директор. Вот так. Батрак работал, обогащал хозяина, кормился возле него… И вдруг кризис. Хозяин продает предприятие, выгоняет батраков и ждет, когда кризис минует, пока по земле пройдет голод, война, опустошение, темнота. Потом он постепенно начнет все сначала. А батраков возьмет новых, потому что все старые вымрут. Правильно я выражаю свою мысль?

Горбань. Это вы о себе? У вас появилась способность к социальным вопросам!

Франц. Вообще. Теперь допустим, что существует другой хозяин, который не знает кризиса, поскольку у него иная экономическая система. Допустим, что этот хозяин не продает предприятие, а строит новое, что он никогда не выбрасывает батраков на голод и смерть и т. д.

Горбань. Вам кажется, что батрак перейдет к этому другому хозяину? (Кричат.) Пускай переходит! Он будет каяться! (Пауза.) А? О чем мы с нами говорим? Совсем из головы вылетело… Вы сказали, что (быстро) коммунизм является самой лучшей системой?

Франц (встревоженно). Я этого не говорил, господин директор. Мне показалось, что я падаю и лечу. С двух сторон — две силы. И пуля может лететь мне вдогонку…

Горбань. Хорошо, Адер. Я доволен вашим объяснением… Вы посоветовали вашим новым хозяевам купить мой завод…

Франц. Теперь я буду молчать.

Горбань. Почему?

Франц. Я думаю, что мои хозяева должны покупать только то, чего они еще сами не научились делать. А ваши станки… Да вы сами, господин директор, поговорите с хозяевами.

Входит секретарь.

Секретарь. Прошу прощения, господин директор. Они пришли.

Горбань. Пускай войдут. Вы, Адер, можете посидеть и послушать.

Франц. Я не буду вам мешать.

Направился к выходу. Встречается с Гвардией, инженером и руководителем завода.

Гвардия. О, товарищ Франц, как вы сюда попали? Посидите вместе с нами. Мы дадим вам совещательный голос. Вы знаете этот завод?

Франц. Я работал на нем.

Руководитель завода. Разрешите, господин директор, познакомить вас с уважаемыми коллегами, которые приехали к нам по делу покупки завода.

Горбань. Очень приятно. Прошу садиться. Вы уже показали им цеха?

Гвардия (садится, нарочито не замечая протянутой руки). Мне его личность знакома. Спросите его, товарищ Адер, он случайно не был на нашем заводе за главного хозяина?

Инженер (с ленцой, картавит). Что это вы, товарищ Гвардия, выдумали — он ведь немец!

Гвардия. Знаю, что немец. Наш завод принадлежал когда-то заграничной компании. Он как-то приезжал, и я запомнил его до гробовой доски.

Инженер. Я могу спросить, только думается мне, товарищ Гвардия, что вы ошибаетесь.

Гвардия. Спросите. Я никогда не ошибался в таких делах.

Франц (мрачно). Не нужно спрашивать. Это действительно так.

Гвардия. Заметьте себе, инженер, что я никогда не ошибаюсь в личностях.

Горбань. О чем у вас речь, уважаемые господа?

Инженер. Мы договариваемся о некоторых формальностях.

Гвардия. Говорите с ним. Вы еще не забыли нашего уговора?

Инженер (обиженно). Э-э, вы, кажется, считаете меня вредителем промышленности? Вы думаете, что вредители и в жизни такие, какими их показывают на сцене? Вы не доверяете мне или моей комплекции?

Гвардия. Прошу прощения. Вы не так меня поняли. Говорите с ним. Но позовите и меня, когда нужно будет схватить за глотку этого горбатого черта!

Инженер (к Горбаню). Э-э, нам было очень приятно осмотреть ваш образцовый завод. Приветливая администрация (поклон в сторону руководителя завода) позаботилась о том, чтобы нам показать всё детальнейшим образом. Мы были поражены образцовой дисциплиной в цехах. Нас обрадовало хорошее состояние машин и блестящее распланирование процесса производства…


Гвардия нервничает.


Я и господин Гвардия (поклон) — рабочий нашего завода, старая рабочая гвардия, — мы удивлялись тем результатам, которых вы достигаете на вашем заводе…


Гвардия нервничает, руководитель завода сияет.


…которых вы достигаете на вашем заводе. Когда мы выходили из литейного цеха, ветви весны навевали на нас счастливую симфонию прогресса и возрождения человечества. (Пауза.) Мы говорили с господином Гвардией — каким образом они достигают таких успехов, каких мы не можем добиться у себя на заводе имени Октябрьской революции?


Гвардия готов вскочить с места.


(Инженер тянет). Мы удивлялись с господином Гвардией — каким образом можно на старых станках давать такой эффект? Каким образом станки-инвалиды почтенного возраста выполняют задание? Даже новые станки, значащиеся в арматурных списках, заменены старыми станками, ибо они, очевидно, лучше служат?

Гвардия (вдруг хватает инженера за плечи). Продолжайте, продолжайте, лейте на них холодную воду! Вы прекрасный спец!

Инженер (морщится). Вы меня искалечите, товарищ Гвардия. (Продолжает.) Мы сказали себе — какая высокая квалификация у здешних рабочих, если они на таком заводе творят чуде…

Горбань (предчувствуя недоброе). Очень длинное предисловие. Вам не нравится мой завод?

Инженер. Очень нравится. Но посудите сами: станки старые, не приспособленные к массовому производству. Процессы обработки металлов медленные и дорогие.

Горбань. Вы понимаете, что вы говорите? Вас послали сюда оформить соглашение!

Инженер. Вы, господин директор, очевидно, принимаете меня за кого-то другого! Возможно, сюда должен был приехать другой инженер, который говорил бы с вами, вероятно, по-другому. И понимал бы вас иначе. Только это — не я.

Горбань. У вас есть полномочия?

Инженер. Полномочия на покупку — есть. Но со мной — представитель хозяев…

Гвардия (вдруг поднимается, к Горбаню). Разрешите мне сказать принципиально. У вас было два завода. Один мы завоевали оружием в семнадцатом году. Второй вы нам хотите продать. Давайте — начистоту. Вы говорите от своего имени, вам нужно продать завод и на все остальное, на все не ваше, вам наплевать. Я же говорю не только от своего имени. Я должен думать об интересах всего нашего государства. Укрепится ли оно от покупки вашего завода или ослабеет? Как вы думаете — укрепится?

Горбань (тихо). Весна в этом году очень душная. Мне иногда кажется, что я купаюсь в горячем море. И стою на горячем песке. (Кричит.) А, что вы сказали?! Полиция!! (Тихо.) Прошу простить меня, я жду врача… Пускай в другой раз…

Инженер. Э-э, простите за беспокойство. Нам очень приятно было… (Выходит.)

Гвардия. Интересная история! (Выходит.)

Франц (встает). Господин директор, желаю вам выздороветь.

Горбань. Вы сами больны, Франц. И еще сильнее больны, чем я. Вам нужно лечиться. Вас нужно лечить.

Франц. Батраков не лечат. Их нанимают. (Выходит.)


Горбань остается один. Его начинает трясти лихорадка. Лицо перекошено, глаза закрыты.


Горбань (визгливо кричит). Лечат! Батраки! Каторгу! Каторгу! (Падает на стол. Лежит неподвижно, потом понемногу поднимает руку. Крутит автоматический телефон. С большим трудом берет трубку.) Алло… Вы, Эрнст? Слушаете? Поезжайте… в полицей-президиум… Франца Адера… немедленно…

X СЦЕНА

Комната немецкой семьи среднего достатка. Возле фисгармонии сидит мать Франца — маленькая, хрупкая, — тихо наигрывает что-то из Шуберта.


Мать. То же самое я играла в тот день, когда моего отца забирала полиция и делала обыск в квартире. Я сидела у фисгармонии и играла ему на дорогу. Толстый оберет стоял в шинели у камина, и ему было очень жарко…


Входит Франц.


Франц. Здравствуй, мутти. Что это у нас дверь не заперта?

Мать (обрадовалась). Ты пришел? Тебя никто ни о чем не спрашивал?

Франц. Меня? Никто.

Мать (выбегает из комнаты и возвращается). Я хорошо заперла дверь… Теперь такие сквозняки всюду по квартирам!

Франц. Теперь во всем мире сквозняки свистят.

Мать. Как долго тебя не было! Ты приехал, а я на тебя еще как следует и не нагляделась. Я счастлива, что ты пришел.

Франц (садится). Насмотришься. Вот поедем вместе к Милли…

Мать. В Россию?

Франц. Поедем туда, будем жить, работать. Там такая смешная степь. Идешь, идешь — кажется, всю жизнь будешь идти и не дойдешь до конца. И такая голубая весна.

Мать. Я, сынок, рада за тебя. Дни мои долгие, а жизнь уже короткая.

Франц. Поедем, мутти. Я потерял старую Германию, кстати. Я не могу быть сторожем у трупа. Тот завод, на котором работали мы с отцом, — труп. Я хочу творить жизнь. Я хочу взмахнуть руками и почувствовать, что у меня есть крылья. Только там вырастает будущее.

Мать (подходит к окну, выглядывает). Что написать Милли? Она будет беспокоиться о тебе.

Франц. Я сам ей напишу.

Мать. Садись и пиши. Еще имеешь время. Я так обрадовалась, увидев тебя. Мне все казалось, что я услышу выстрелы у ворот. Я села за фисгармонию. Ты встретил Эльзу?

Франц. Не встретил, мутти. Что это ты выдумала? Какие выстрелы?

Мать. Избалованная девушка! Я же ей велела — не пропустить тебя. Видимо, играет где-нибудь с детыми. И она тебе ничего не сказала?

Франц. Мутти, я требую объяснений.

Мать. Разве ты ничего не знаешь? Я думала, что тебе это уже известно!

Франц. Мутти, ты меня пугаешь!

Мать. Тебе нужно будет выбежать из наших ворот и забежать в соседний двор. В нем есть сквозной выход. Я постою у окна…

Франц. Мутти!!

Мать. Я тогда была еще молодой девушкой, Франц. Как мне хотелось свергнуть кайзера. Я видела себя мученицей на эшафоте. А оберст сидел у теплого камина и не снимал шинели…

Франц (бежит в соседнюю комнату и возвращается), Мутти, у вас кто-то был?! Мои вещи разбросаны! Скорее говори мне, мутти!

Мать. Я всю жизнь мечтала, чтобы ты был революционером. Я верила, что ты пойдешь в меня, а не в отца. И вот теперь я чувствую эту боль — да, ты стал революционером. Ты знаешь, что это очень больно, — я не думала что будет так сжиматься сердце.

Франц. Я не такой революционер, как ты думаешь, мутти. Я получал комиссионные за дело, которое казалось мне честным. Прожив год в СССР и приехав сюда, я увидел, что не могу рекомендовать покупку завода. Я дал понять это. Вот и вся революционность.

Мать. Я горда, сын мой. К нам приходила полиция и искала тебя. Твоя старая, глупая мать плакала, но она была горда.

Франц. Они еще возвратятся?

Мать. Они приказали не запирать дверь и караулят на улице. Я послала Эльзу встретить тебя. Но ты сам как-то прошел. Увидеть свою старую мать…

Франц. Нужно бежать. Они могут возвратиться назад.

Мать. Соседний двор имеет два выхода. Ворота — рядом с нашими воротами. Когда тебя ожидать, Франц?

Франц (собирается), Я позвоню, если смогу. Прощай, мутти. Моя старенькая революционерка!

Мать. Иди, сынок. Я буду смотреть на тебя из окна. Помнишь, когда ты шел впервые в школу, я смотрела на тебя из окна. Тебе обязательно нужно предупредить своих товарищей?

Франц. Да, мутти. Я должен сказать им о тебе. Знаешь, не так легко вставлять себе глаза. Но меня уже не остановят выстрелы…

Мать. Иди и потихоньку пой, будто гуляешь. Хотя бы вот эту… (Напевает прежнюю мелодию.)

Франц. Поцелуи меня, мутти. Если со мной что-нибудь случится, я хотел бы, чтобы ты поехала к Милли.


Прощается. Франц выбегает. Мать подходит к окну, продолжая тихонько напевать. Останавливается и смотрит на улицу. Напряженная пауза. Далекий выкрик. Выстрел.


Мать (в зал). Вышел! Бежал! (Оживленно.) А теперь мне можно и поплакать…

XI СЦЕНА

Убогий танцевальный зал. Наигрывает пианино. Меланхолическая, мрачная мелодия. Не то фокстрот, не то какой-то менуэт. Танцуют пары и одиночки. Рабочая публика. Работницы фабрик, солидные рабочие, молодые парни. Танец несколько даже торжественный.

Посредине зала стоят Карл и Гвардия.


Карл (громко). Наше собрание объявляю открытым. Не шаркайте ногами, товарищи. Нужно, чтобы всем было слышно. Музыканты, не стучите так сильно по клавишам. Да, хорошо. Вы знаете, что нам не разрешено проводить собрание рабочего актива. Но они не имеют права запретить нам танцы! Кстати, мы не всегда будем плясать под их дудку. Затанцуют и они под нашу! Предоставляю слово гостю. Аплодировать не нужно.

Гвардия (растерянный). Я хотел бы говорить, стоя босиком на раскаленном металле. Мне это было бы легче, чем говорить сейчас, когда вас еще могут заставить танцевать! Товарищи, жизнь наша — с вами! Уезжая из вашей страны, я горд тем, что могу передать вам привет от пятнадцати тысяч рабочих завода имени Октябрьской революции!

Рабочий (высокий, похож на гвоздь). Нас душат, как бешеных собак. Расскажи нам, товарищ, о вашей стойкости. Мы ощущаем поддержку всемирного пролетариата. Мы не сдадимся. Мертвые — мы будем кричать из могил. Давайте танцевать, товарищи!


В зал вбегает Франц. Покачивается. Держится руками за плечо.

Танцы прекратились. Музыка продолжает играть.


Карл. Продолжайте танцы. Франц, иди сюда!


Движение возобновляется. Франц, покачиваясь, заходит в круг.

Медленно опускается на пол.


Франц. За мной гонится полиция… Я ранен… Я хотел вам сказать… Я стою между двух сил… Я еще не полностью ваш… Но буду ваш. Видите — уже сделал шаг… Болезненный шаг… Я думал, что не добегу. Ветер повалил меня на землю. Степь качается в шторме…

Карл. Продолжайте танцевать, товарищи. Полиция никогда не зайдет за раненым туда, где танцуют. Бегите за бинтами и доктором. Мы попытаемся укрыть его от полиции. Он теперь наш.

Франц. Я рад быть вашим, но мне кажется, что я сейчас стану уже ничьим… Это — намного проще, чем я думал… Если можно… я хотел бы, чтобы моя мать поехала к Милли… (Умирает.)

Гвардия (кричит). Солидарность! Интернационал! Пуанкаре — сволочь! Руби их под корень! Вставай, проклятьем заклейменный! И — все! (Взял себя в руки, остановился.)


Пауза.

4

Все действие идет под знаком ветра. Он ревет над степью, над строениями. Словно зверь, прижимает, раскачивает железные конструкции. Под голым небом, где стены не защищают от ветра, он клонит людей, словно парусное судно, набок. Это не покорность людей, это — соревнование с ветром.

XII сцена

Комната завкома. Председатель завкома нервничает.

Швыряет стулья.


Председатель завкома. Это так тебе не пройдет! Я твою кузницу и вдоль и поперек переломаю! Не известив завком! Не спросив партийное руководство! Могилу роете? Рабочий класс вас самих в могилу положит! Душегубы!

Седой (входит). Здоров, Сеня! Резец дерет?

Председатель завкома. Вот когда допекли! Охрип от ругани! Венгерша никак не может справиться со своими делами.

Седой. Когда же он будет? Долго ли еще ждать?

Председатель завкома. Никогда не будет! Вот — на мою голову, ложи ее под молот, ежели будет!

Седой. Как так не будет? Время уже. Ждать надоело.

Председатель завкома. А ты тоже ожидаешь? Ты тоже душегубства хочешь?

Седой. Что ты! Что ты! У тебя, Сеня, резец не дерет?

Председатель завкома. И ты на кузницу сдался?! И тебя уже нетерпение берет?

Седой. Берет. Скажу тебе по совести — берет.

Председатель завкома. Позор на твою голову! Пускай бы уже — не коренной рабочий! Ты же под станком и родился!

Седой. Друг он мне или нет?

Председатель завкома. Ты уже прогульщиков друзьями называешь?

Седой. Кто? Гвардия — прогульщик?

Председатель завкома. Какой Гвардия?

Седой. Тот самый, который из-за границы должен приехать.

Председатель завкома. Ну и закрутил. Я думал, что ты о похоронах прогульщика. Меня даже в пот бросило!

Седой. Я о Гвардии спрашиваю. Когда приедет?

Председатель завкома. Сегодня приедет. Вот телеграмма.

Седой. А завод купили?

Председатель завкома. Может, купили. Нам не жалко. Гуляем на старых станках — теперь на новых ржавчину разведем.

Седой. Слушай, есть серьезный вопрос: тебя ночью блохи не кусали?

Председатель завкома. Он тебе на работу не вышел? Он тебе станок остановил? А ты на него — что? Аллилуйя будешь петь!

Седой. Значит, закопать в землю?

Председатель завкома. Ну, ты меня не покупай! Я тебе не немецкий завод!

Седой. А я тебе не инженер из треста! Завод покупать — не шутки шутить! Целая волынка в цехах. Купят или не купят? Сторож на воротах гадалкой сделался. Идут мимо него люди на смену, а он считает, сколько пройдет светловолосых, черноглазых и рыжих… Какие-то знаки в этом усматривает…

Председатель завкома. Покупать или не покупать?

Седой. Ну да… Дело, вишь, серьезное.

Председатель завкома. Оно, конечно, — завод не свеча!

Седой. Я забыл уже, когда последний раз поливал свои цветы. Все из головы проблема не выходит… Что значит купить завод? Это значит купить все машины, потому как здание перевезти невозможно? А с машинами — купить и темпы, потому что каждая машина без темпа не продается. А темп — ихний, капиталистический, вот и штучка выходит! Ты купил завод, а привез — гроб для пролетарского дела! Ясно?

Председатель завкома. Ну уж и гроб? Досок не хватит.


Входит мать Франца.


Мать. Здравствуйте, уважаемые большевики. Меня не хотели пропустить к вам, но я шла издалека и не могла ждать!

Председатель завкома. Битте, садитесь! (К Седому.) Что она говорит? Не могу понять ее речь.

Седой. И я не знаю. Тут должно быть целое дипломатическое представительство. А ты — только завком.

Мать (садится). У вас тут немного грязновато, товарищи большевики. Мой Франц говорил, что это его поражало. Но мои руки умеют работать… Я — революционерка.

Седой. Франц?

Председатель завкома. Откуда она? Может, от Гвардии? С ним что-нибудь случилось? А мы ни в зуб не понимаем! Беги за переводчицей… Она в цехе, возле инженера…


Седой выходит.


Мать. Я буду работать на заводе, дорогой мой. У вас тут, говорят, работы для всех хватит. А я не хочу сидеть у кого-то на шее. Буду мыть тарелки в столовой, что ли… Агитатором могу быть…

Председатель завкома. Простите, гражданочка, никак не пойму ваш язык. У нас есть линия, чтобы изучать иностранный язык, но я совершенно не имею времени. Только и знаю, что „васисдас“, „гутентаг“, „битте“.

Мать. Мой Франц умер, как порядочный человек. А мне и похоронить его не удалось. Чужие люди его похоронили. Где у вас кладбище?


Входит Милли.


Милли. Товарич председатель завкома!

Председатель завкома. Битте.

Милли (волнуется), Я не знаю, что мне делать. Видимо, он к вам не вернется! Вы его тут хотели сделать коммунистом. Вы погубили честного рабочего… Я хочу уехать от вас прочь! Я немецкая девушка я поеду к своему Францу…

Председатель завкома. Очень приятно, очень приятно! Можете до завтрашнего дня говорить — все равно не пойму… Битте, садитесь. Сейчас придет переводчица.

Мать. Я привезла тебе привет, дитя мое.

Милли (бросилась). От кого? Кто вы такая?

Мать (встала). Я — мать.

Милли. Я боюсь… Сейчас на меня обрушится свет… Мне страшно.

Мать. Последние слова его были обращены к тебе, Милли..

Милли. Последние?! Говорите сразу!

Мать. Его ранила полиция. Он умер, доченька.

Милли. Умер? Мама!

Падает в объятия старушки, плачет.

Председатель завкома. Поговорили. А я стою возле них, словно каменный…


Утирает глаза. Входит Седой с переводчицей.


Седой. Еле нашел! (К переводчице.) Ну, спой нам, что это за старушка приехала… (Увидел.) Вот так штука!

Переводчица (заикается). Уважаемая фрау, что у вас тут случилось!

Председатель завкома (вытирает слезы). А рыдают чисто по-нашему…

XIII СЦЕНА

Окраина кладбища. Ветер. Два гробокопателя. Один работает, другой сидит на земле, опершись на лопату, и меланхолически смотрит перед собой.


Первый. Работай, Данила, чтобы могила была в полном масштабе!


Второй молчит, продолжает смотреть.


Чтобы новопреставленного раба божия достойно присоединить к теплой компании мертвецов. Кого мы хороним, Данила?

Второй (не поворачивая головы). Прогульщика! Первый. Какая драма на восемь действий с танцами! Все мертвецы одинаковы — прогульщик, ударник ли! Что ты там видишь, Данила?


Второй молчит, поднимается на ноги, продолжает смотреть.


Перед твоими глазами раскинулось кладбище. Видно, убитый горем дед хоронит убитую горем бабу? Или наоборот?


Второй молчит, смотрит. Первый достает бутылку, немного отпивает.


Без водки разве похоронишь живого человека? Да еще такого пьющего? А нужно. Кого скажут, того и закопаем. Мы есть спецы. Что ты там видишь, Данила?


Второй вдруг садится и отворачивается.


Что-то кольнуло твое сердце? Вынь ту занозу и выпей. Второй (неожиданно начинает петь).

Гей, у лісі, в лісі, стоять два дубочки.
Гей, схилилися верхи докупочки-и!

Первый (прекратил работу). Хорошо поешь. Только очень жалобно.

Второй. Вылазь и посмотри. Тебе тоже станет жалобно.

Первый (вылезает, смотрит). Действительно, правильно. Что же это они там делают? Венгерша со своим мужем?

Второй. А что на кладбище можно делать?

Первый. Заработать, выпить и закусить!

Второй. А они наоборот — ребенка хоронит.

Первый. Да примет их небесный кооператив! А старая немка почему слоняется по кладбищу? Место для себя подыскивает?

Второй. Цветы принесла. То на одну могилу положит, то на другую. Видно, грусть заедает.

Нервый. Она такая — кого угодно заест. Грусть эта. Может, выпьем?

Второй. Смотри — на могилу покойного Вани положила. Думал ли он, ложась с ножом в сердце, что ему заграница цветы принесет?! (Показывает.) А это кто?

Первый (опьянел). Парусная шаланда. Вишь как гнется от ветра! Как бросает ее по морю!..


Причаливает рабочий в матроске, выпивший.


„Матроска“. Кладбище здесь, граждане?

Второй. Тут оно.

„Матроска“ (качается). А могилы кто здесь роет?

Первый. Мы роем. Потому как мы спецы. В полном масштабе.

„Матроска“. А какое вы имеете право рыть могилы?

Первый. Труп не любит воздуха.

„Матроска“. Рабочий класс, значит, — в яму? Без возврата?

Второй. Это мы, может, для тебя роем?

„Матроска“. Д-да, для меня. Прогульщик — это я! Вот я и залезу в яму… (Залезает в яму.) А вы меня закапывайте преждевременно… чтобы без музыки… чтобы без суда… Вот я лягу… (Ложится.) Закапывай рабочий класс!

Второй. Ты не хулигань! Порядок нужен. Пускай над тобой речи произнесут, музыка сыграет. Сразу же вылазь!..

„Матроска“. Моя яма! Закапывай, и все тут!

Первый. Это ж не на самом деле! Это будут показательные похороны прогульщика[3].

Второй. Вылазь, чертов мертвец! Лопаты отведаешь!

„Матроска“. Не вылезу!


Венгер, проходя, останавливается. Милиционер бежит, от волнения не видя перед собой дороги.


Венгер (глухо). Что у вас тут такое?

Второй. Копаем яму для показательных похорон прогульщика.

„Матроска“ (из ямы). Закапывают рабочий класс!

Венгер (отпрянула). Кто там?

„Матроска“. Сам прогульщик в полном масштабе.

Первый (повторяет). Сам прогульщик в полном масштабе!

Венгер. Кончайте эту комедию. Никаких похорон не будет. (Пошла.)

Первый. Вылазь! Похороны отменены! А то на тебя немка цветы положит!

„Матроска“ (вылезает). Какая немка?


Подходит мать Франца.


Мать (останавливается, цветы в руках). Его похоронили там, а мне кажется, что он здесь. Эти могилы мне кажутся родными. Вот и свежая яма. Какая тут черная земля! Один сын был, а жизнь впереди такая длинная.

„Матроска“. Мамаша… Дай твою ручку… По гроб жизни пить не буду…

Мать. Люди здесь, как дети. Они плачут возле незасыпанных ям…

„Матроска“. Интересует меня, мамаша, купят ли они у буржуев завод? Не могу на старом работать!

Первый. Купят тебе маску на морду, чтобы лошадей не пугал.

Мать (бросает в яму цветок). Я завтра еще приду, Франц… (Выходит.)

Первый. Ну и день! Давай дальше, Данила. Пение и водка — что добрая женщина: либо из дому выгонит, либо убаюкает!


Продолжают пение. Втроем.

Гей, схилилися верхи докупочки,
Гей, там сиділо аж два голубочки-и-и!

„Матроска“. Неправильно. „Аж три голубочки-и-и!“


Появляется дед-пастух.


Дед. Поминаете?

Первый. Просим к столу. Похороны отменены.

Дед. А покойник был пьющий? То выпить следовало бы, о спасай мою душу!

Первый. А вы еще крепкие? Пейте на здоровье!

Дед (хорошенько выпил, закусывает сухарем, который он достал из-за пазухи). Слабая водка теперь пошла. А кудою здесь на завод, люди добрые?

Второй. По делам?

Дед. А то как же?!

Первый (показывает). Пройдете через тот переулочек, там будут ворота.


Дед не спеша пошел против ветра.


Второй. Серьезный дед. Как прохвессор.

Первый (рассматривает бутылку). Хорошенько выпил голубок! И капли не оставил! Такому деду только из цистерны пить!

XIV СЦЕНА

В степи. Венгер и Милли.


Венгер. Встретились в степи две женщины. Два горя под высоким небом. И не знают, что им сказать, как им друг друга утешить.

Милли. О-о, если бы я могла понять ваш язык! Мне хочется пойти степью туда, куда шел он…

Венгер. Фронты вспоминаются мне. Взрывы снарядов и стук пулеметов. Стиснув зубы, шли мы на врага. Воля класса вела нас к победам. Голодные, босые, бились мы за будущее…

Милли. Я думаю, что я пошла бы за ним, фрау Венгер. Я чувствую себя одинокой, как то облачко…

Венгер. И вот я — мать. Она прорастала во мне, как верно. Она билась во мне. Наши сердца были связаны. Я родила со. Я стала высокой, как башня, над моим ребенком…

Милли. Мне кажется, что в вашей стране нет одиночества…

Венгер. И я — уже не мать. Никогда не услышу ее смеха. Слезы закипают на горячих глазах. И мне не стыдно слез, товарищи мои.

Милли. Видно, ваша страна будет уже и моей страной, фрау Венгер… Я хочу стать достойной моего Франца…

Венгер. Степь, горе и две женщины. Поплачем, товарищ, потому что на работе нужно стоять с ясными глазами, с твердым сердцем и не плакать. Даже если ты мать и потеряла ребенка.


Плачут обе.

XV СЦЕНА

Ворота завода. Ждут Гвардию.


Сторож. Кажется, кто-то едет… Рыжий или белый? Седой. Он или не он?

Председатель завкома (выходит). Венгершу не видели?

Седой. Мы Гвардию ждем.

Председатель завкома. Вот морока! Без Венгерши как без рук. Директор в трест смылся.

Седой. Может, с Гвардией приедет!

Молодой инженер (выходит). Мне уже на смену идти, а его еще нет.

Седой. Услышим, что привезет! Может, вместе с заводом и приедет?

Молодой инженер. Пускай тогда лучше не приезжает.

Председатель завкома. А может, там завод на ручках и на ножках?!

Седой. И станки — одни автоматы?

Молодой инженер. Вы, старики, как дети! „А может, а может?!“ Говорю вам, что Гвардия приедет без завода!

Председатель завкома. Нет — с заводом!

Молодой инженер. Без завода.

Сторож. Вон идет товарищ Венгер. Чернявая.


Венгер подходит к председателю завкома. Говорит медленно, глядя мимо него.


Венгер. Кто отдал это глупое распоряжение о похоронах прогульщика?

Председатель завкома. Я же говорю им, что этого не нужно! Разве они послушают? Кузница!

Венгер (проходит в ворота). Немедленно аннулируй и прекрати! У нас есть другие методы влияния.

Седой. О-го, с Венгершей не шути! Так согнет, что закряхтишь! Никакое горе не сломит ее голову. Красота.

Молодой инженер. Позовете меня. (Выходит.)

Сторож. Во-он он, кажется, идет. В белом плаще. Белявый.


Все всматриваются.


Седой. Чудная мода за границей.


Подходит дед-пастух. Водка разморила его.


Дед. Здесь дорога на завод?

Седой. Здесь. Обратитесь к сторожу.

Сторож. Вы из какой бригады?

Дед. Я — без бригады. Я — сам. Из „Парижской коммуны“.

Сторож. Разве вы француз?

Дед. Какой там француз! Овец пасу.

Сторож. В Париже?

Дед. Что ты на меня уставился? Всю жизнь пасу, о спаси мою душу! Дед мой в казаках был. Пьющий был, шельмин сын. Водку ведрами пил. А я отару пасу. У пана пас, у немцев пас, а теперь — в „Парижской“ хлеб ем. Якономия бывшая немецкая. Теперь — „Парижская коммуна“.

Сторож. Так вы из совхоза? А я думал — правда из Парижа! На завод?

Дед. Зачем мне твой завод? Я — казак. Отец у меня был казак, лед — казак. Казацкого семени. Стада пасли. А до завода мне нет никакого дела.

Сторож. Чего же вы пришли?

Дед. К рабочим пришел. Пускай совет дадут, о спаси мою душу!

Сторож. Правильно, дед! Теперь рабочий — любой вопрос разрешить может!

Дед. Пришел просить рабочих. Жить мне тяжело. Пастухам конец приходит. Степь под заводы пустили. А я казаком быть хочу. Всю жизнь стадо пасу и мечтаю о коне или байдаках. Пришел совета просить, о спаси мою душу! А если не пустят казачествовать, то пусть бросят в железную печь, или на кол посадят, или крюком за ребро зацепят. Как в песне поется.

Сторож. Как же вы хотите казачествовать?

Дед. А так, как в песне поется. По степи летать, по синему морю на байдаках гулять, турка-бусурмена громить, славы казацкой добывать…

Сторож. Острая программа. Почему же вы к Махно не пошли?

Дед. Не приняли, говорю. О спаси мою душу!

Сторож. Так мне думается, что ничего из этого не выйдет. Вы, дед, лет триста назад уснули. Сколько вам лет?

Дед. Да, почитай, девяносто лет. А отец мой до ста двадцати годов жил. Даже надоело ему. Тоже казак был и водку дул. Чабан был отменный.

Сторож. Слушайте же, дед, сюда. Турка громить нельзя. Там свой брат — пролетариат. А в степях полно тракторов. Они там вашего казацкого коня насмерть перепугают. Если же вам очень хочется казачествовать — нанимайтесь в конную милицию. Правду я говорю?

Дед. Тебе шутка, а мне хлопоты. В могилу лягу, не показачествовав. И внуков всех революция забрала.

Сторож. Вот что я вам посоветую. Идите в свою „Парижскую коммуну“ и пишите заявление. Все как есть напишите. А рабочие тогда подумают. Сами знаете — много дел, ежели государством руководить. Вот завод покупаем…

Дед. Я писать не умею! До самой смерти заявление писать буду…

Сторож. Пойдите в ликбез, научитесь писать и напишите заявление. Без этого — ничего не выйдет.

Дед (горько). Прощайте. Пойду. Казак саблей пишет, копьем подписывает. А бумага ему не нужна. О спаси мою душу!


Пошел, напевая: „Вулиця гуде, до козак іде“.


Седой. Немного выпил, старикан?

Председатель завкома. Апостол водки и овец.

Сторож. Идет!

Седой. Гвардия?

Сторож. Что-то больно качается… Белявый черт…


Заходит рабочий в матроске.


Председатель завкома. Вот он, виновник торжества! Жнеть пропиваешь?

„Матроска“ (пьяный). Выпил за амнистию… Венгерша амнистировала…

Председатель завкома. Благодари, что от стыда уходишь…

„Матроска“. Лучше бы вы меня в землю закопали, чем такое надругательство. Прохода на заводе не будет…

Седой. А ты исправься, мы тебя защитим…

„Матроска“ (обнимает Седого). До конца жизни не буду… Товарищ ударник, вот тебе святой серп и молот!

Сторож (вдруг). Это уже наверняка он! Зови народ!

Седой. Он! Гвардия!


Восклицания. Из ворот хлынули люди. Приближается Гвардия вместе с директором. Гвардия в одежде красного фронтовика.


Гвардия. Вот мы и приехали!

Голос. Завод купил? В двух словах скажи!

Гвардия. Помните, приезжал к нам инженер? Такая фигура, что только в театре вредителей играть! А на самом деле он — честный спец.

Председатель завкома. А завод купил?

Гвардия. Не купил.

Мололой инженер (к председателю завкома). Вот видите!

Гнарлия. Но привез…

Селой (инженеру). Его взяла!

Гвардия. Заграничный завод не покупаем. Мы его и сами сделали бы, если бы захотели. Но мы не захотим. Потому что нам нужен лучший завод. И этот лучший завод мы можем построить сами.


Аплодисменты. Восклицания.


Венгер. Коммунистическая партия будет вести нас к победам. Пам предстоят бои. Выдержка и дисциплина, товарищи.

Гвардия. И еще скажу я, товарищи, несколько слов. Был я за границей, видел капиталистов. Видел и нашего брата — рабочего. Народ, как кремень. Сознательный народ. Одно слово — гвоздь-народ. И я вам скажу, что с такими союзниками жизнь наша покатится, как яблоко. И все тут!.. (Пауза. Гвардия подыскивает слова.) Гвардия — что? Гвардия — единица. Гвардия — точка. А за Гвардией — класс! Рабочая гвардия всего мира. Куда ни кинь — всюду гвардия! Везде встают, как лес, солдаты. Наши бойцы против капитала всего мира. Вы думаете — он не будет защищаться? Вот так сам по себе в гроб и ляжет? Вы думаете, газом не будет отравлять? Пушек не выставит? Напротив него стоит рабочая гвардия. Стоит объединенный класс. Скажите, товарищи, может ли гвардия отступить? Или рабочий класс свернет когда-нибудь свои знамена, пробитые пулями, окровавленные? Не свернет? Так о чем же тут говорить?! И — все тут, канешно! (Пауза. Гвардия подыскивает слова.) Гвардия — что? Гвардия — пешка! Кажется, такая огромная заграница. Затеряться — раз плюнуть. А я не затерялся. Нашел земляков. Одного со мной, пролетарского класса. Показали мне все. Поговорили. Пива выпили. Не без того. И я вам скажу — гвоздь-народ! И победа за нами! Да разве на один завод у нас замашка? У нас замашка на весь мир. И мы завоюем весь мир. И все тут… Хор, песню!


Музыкальный аккорд.


1931, июнь.

Дума о Британке трагедия в четрёх действиях


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


Лавро Мамай — председатель республики, тридцати пяти лет.

Устин — его отец.

Гапка — его мать.

Мамаиха — бабушка Лавра.

Егор Иванович (товарищ Егор) — уполномоченный Ревкома, пятидесяти лет.

Гнат Середенко.

Варка — его жена.

Клеопатра — атаманша.

Петро Несвятипасха.

Ганна Иванцева.

Роман — её сын, одиннадцати лет.

Матвей Степанович — учитель.

Гриць Коваль — рабочий.

Пасечник.

Пасечничиха — его жена.

Грицько

Рыжий, Дед, Замухрышка — музыканты

Череваш

Дед Гречка.

Одноглазый крестьянин.

Повстанец.

Атаман.

Прапорщик.

Адъютант.

Крестьяне, повстанцы, махновцы, петлюровцы, деникинцы.


Село Британка на Украине, осень 1919 года.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Сожженная хата на краю степного села, возле нее — кузница, обгоревшие деревья. Высокое небо. Устин с простреленной рукой. Гапка.


Устин. Я тебе, баба, говорю — носит тебя где-то нечистая сила, а нам треба тут сидеть! Это тебе, баба, штаб или что?!

Гапка. А ежели из пушки бьют… Хата на краю села, пули прямо во двор летят. С самого утра топчусь, обед варила, за нитками набегалась…

Устин. Ну так сядь же, баба, посиди, чтоб все у нас добре садилось: куры, гуси, утки, рои да сваты.

Гапка (садится, шьет). Ну как же, сядут они на голую землю: ни тебе хаты, ни тебе чего, из пушки бьют, люди — будто осы. А перебитую руку твою кто пожалеет? Глянь, вон как бьются…

Устин. Дак уже и обвыкнуть пора — на войну полсела ездило: то на царскую, то на керенскую, то гайдамаков, то греков в Херсоне били, немцев из Николаева гнали, молодежь с красными ушла… Ох и бьются же ловко!

Гапка. А наш и к войне непривыкший, уж я его уговаривала: ты, говорю, Лавро, обожди, нешто на тебе одном свет сошелся? Пускай уж, говорю, сынок, какая ни на есть сила на денику ударит, а тогда и пособишь, у них ведь одни офицеры, а ты кто? Чует мое сердце — каши с этим Середенком не сваришь…

Устин (выглянув). Должно быть, возле кумы Ганны снаряд упал, того и гляди, хату подпалит. Горят мужицкие хаты!.. (Кричит кому-то.) Погоняй! Погоняй! Вон туда, через леваду! Патроны не растеряй!

Гапка. Я, говорит, мама, за политику девять годов и семь месяцев на каторге сидел, у меня сердце черной кровью обкипело, кандалы на ногах и поныне чую, и сны мне еще каторжные снятся… А вы хотите, чтоб я ждал!

Устин. Вот я порой и прикидываю: в кого это он такой удался? Народ бунтовал, панов палил. А как забирали на каторгу, так он вот эдак улыбнулся мне и говорит; вы, говорит, тату, за моей Варкой приглядите, я небеспременно вернусь…

Гапка. Водь как же они кохались-миловались! Усядутся, бывало, в садочке, яблони цветут, пчелы гудут, а они себе потихоньку поют… (И запела.)

Ой, у полі вітер віє,
А жита половіють,
А козак дівчину та вірненько любить,
А займати не сміє…

Устин. Тсс-с, баба, воешь, как на пожарище!

Гапка. Эх, возвернулся, а Варка за Середенком уже пять годов…

Устин. А сколько ждала? Проходу не было — каторжникова да каторжникова. А как пришло известие, что Лавро помер, так и вовсе растерялась, спасибо, хоть Середенко взял…

Гапка. За это-то спасибо они и жили — ни детей, ни согласия, — все будто Лавро стоит посреди ихней хаты. И сколько она глумления приняла!

Устин. Небеспременно, говорит, возвернусь. А вчера, как вошел во двор, словно с того света, и опять вот так усмехается — разве я вам не говорил? Хата, наша стоит — опаленная, лист на деревах обгорел, рука у меня перебита, знал, говорю, сынок, что придешь. Тут деники тебя добре искали, в печенках ты у них, на нашу голову…


Две женщины ведут через двор дряхлого деда.


Дед. Как тут в лазарет-то пройти?

Женщина. Деда поранило, видали вы!

Вторая женщина. Жито в клуне молотили цепом, а пуля как свистнет!

Устин. Ведите на перевязку.

Дед. Генерал меня на турецкой войне учил… Возьми, говорит, пороху солдатского, возьми земли святой, слюной замеси да на рану клади… (Уходит с женщинами.)

Гапка. Еще бы, из пушек бьют, а у Лавра ни одной, голыми руками отбиваются… И лазарета нема, только клуня…

Устин. В барском дворце лазарет устроим — лежите себе, как паны! Дай только войну одолеть…

Гапка. Голыми ж руками отбиваются… Пули свистят, скотина ревет…

Устин. А мы в штабе сидим, в самом центре, — пошли наши в гору, баба…

Гапка. По двое на одну веревку!

Устин. Небеспременно, говорит, возвернусь. Это тебе не я и не ты, Гапко, это старой Мамаихи корень… Как огонь пылает…


Мамаиха входит, несет полотно, худая, костлявая, босая.


Мамаиха. Пули из этой трещотки — нешто их остановишь. Человека насквозь пробивают, полон овин пораненных, фершала водой уж отливали, а вы тут сидите сложа руки!

Устин. Дак страшно и подойти к овину, такой стон стоит…

Мамаиха. А ты не сиди, людей спасай, коли ружья не удержать!

Гапка. Да я, мама, знамя вышиваю Лавру… Чтоб горело, говорит, как солнце… За нитками цветными набегалась.

Мамаиха. Крови там — словно воды, заговаривала, заговаривала — все льется. Егор Иванович прибежал, фершалу помогает — чужой человек, а с ним все легче.

Устин. Лавро погнал еще и кавалерию, остались одни раненые да старики…

Гапка. Ой горюшко, как они бьют, село спалят, людей истребят, к чему было ввязываться?!.

Мамаиха. Дела полны руки — полотна дай, кипятку принеси, полный лазарет, вот и Иванца притащили, как решето, пробитый…

Гапка. Иванца притащили?! Как попомню, что и Лавро дерется… А обед перестоится.

Мамаиха. У Лавра теперь такое хозяйство, со всем надо управиться, за веем углядеть, полотна не наготовишься. (Уходит.)

Гапка. Много вышьешь на этих посиделках… (Уходит.)

Устин (один). Село окружили, бьют и бьют, не убежишь, не спрячешься… (Вдруг отшатывается.) Ну шмель, чистый тебе шмель, а не пуля!

Пасечник (подползает). Бог в помощь, со вторничком вас.

Пасечничиха (идет, накрыв голову корытом). Насилу дошли…

Устин. Что скажете, люди добрые?

Пасечничиха (из-под корыта). А то скажем, что хватит биться!

Пасечник. Снаряд упал возле насеки. Ульи разбил, поопрокидывал. Пчелы, как слепые, со злости.

Пасечничиха. Еще и тын с горшками повалил, куры разлетелись, долго ль еще терпеть, я вас спрашиваю?

Пасечник. Надо кончать сражение. С четырнадцатого года к хозяйству не подступиться.

Пасечничиха. Да я им сама пушки переверну! Еще корову, того гляди, подстрелят! Пули падают, как град!

Устин. Не кричите, тетка и сваха.

Пасечничиха. Плевала я на вас, душегубы! То одни Середенко был, а тут еще твой Лавро объявился. Его и каторга не принимает, его и Сибирь…

Пасечник. Кончайте сражение!

Мамаиха (появляется). Чего вы шумите? Дела полны руки, а они с горшками да пчелами. Ведь это за вас Лавро на каторге сидел, за вас кровь народная льется!

Пасечничиха. Зовите сюда вашего Лавра, я ему в глаза плюну…

Мамаиха. Люди насквозь, как решето, светятся, Лавро в степи сражается, дела полны руки…

Устин. Не плюйте, сваха, в колодец, говорю я вам!..

Мамаиха. Слушайте, люди, старше меня в селе нет, я вам и детям вашим пупы резала, испуг выливала, кровь заговаривала. Коропы с моей руки Молоко дают и телятся, хозяйство идет, муж не бьет — все в моей руке! И скажу вам… Эю война народная! Она боту угодна!

Пасечничиха (испуганно). Знаем, а то как же…

Роман (входит с узелком). Дедушка Устин, как тут на войну пройти?

Устин. Убьют тебя ни за что ни про что!

Роман. Мама послала отцу доесть, а то, как знать, сколько ему воевать еще.

Мамаиха. Ты чей, хлопец?

Пасечничиха. Это Роман Иванца.

Мамаиха (берет узелок). Беги, Роман, к маме и скажи ей, пускай сполох ударит. Егор Иванович, скажешь, велел звонить на пожар, и так, страха ради, беги…

Роман. Да колокольня заперта…

Мамаиха.

Пускай мама сполох бьет…
Хлопец — рысцой.
В клуне стон: "Ой, ой, матушки!"
Пускай мама звонит…

Устин. А батько не голодный, в лазарете лежит.

Пасечничиха. Есть и пораненные?! А Грицька, моего зятя, не видали?

Мамаиха. Пока нет, а может, и увидим…

Пасечничиха. Ой, горюшко ты мое, горюшко, и за что ж на людей такая напасть?! Долго ли они будут воевать? Уже к лесочку подошли, а те все бьют… И мой зять Грицько в самом огне, отблагодарю, кричит, деник за шомпола!

Мамаиха. Неси-ка полотна белого, чистого да мягкого, кровь еще не остановилась, горе не кончилось, слышишь? Корыто в лазарет отдай.

Пасечничиха. Иду, матушка моя, иду. Дай боже здоровья вам за все ваши заботы. А я глупа была, глупа была… (Ушла.)

Мамаиха. Ты, Устин, соломы свежей принеси в клуню, людей не на что класть.

Устин. Новый начальник штаба… Как же мне с одной рукой-то? (Уходит.)

Пасечник. Может, и мне пойти домой, не мое это дело, моя хата с краю…

Мамаиха. Зачем же ты, мил человек, добро кума своего прятал, если твоя хата с краю?

Пасечник. Какое добро?

Мамаиха. Да хоть бы ту трещотку, что людей бьет!.. Пулемет!

Пасечник. О господи!..

Егор Иванович (входит). Настоящий лазарет. Спасибо, бабушка Мамаиха, порядок вы навели. Назначаю вас комиссаром лазарета.

Мамаиха. Спасибо на добром слове.

Пасечник. Дак я уж пойду…

Мамаиха. Вот, Егор Иванович, у него добро лежит, а Лавру стрелять не из чего.

Пасечник. Нету у меня никакого оружия…

Мамаиха. А в леваде?

Пасечник. Дак это ж не мое. Кум себе пулемет купил и у меня поставил.

Егор Иванович. А вы его одолжите нам на денек.

Пасечник. Еще увидят да отнимут.

Егор Иванович. Мы долго просить не умеем… Да и некогда… Сухо, как перед грозой, хаты занимаются, как свечки. Все село обежал огонь быстрый, а мы — еще проворнее.

Пасечник (колеблется). Дак кум, говорю, не даст…

Егор Иванович. Хаты горят, а людей лихорадка трясет. А отчего, спрашивается? Ни с чего. Гасить надо и только. Назад — некуда. Либо снарядами спалят, либо спичками. Пускай лучше снарядами. А? Разве Лавро Устинович дорогу не найдет к пушкам?

Мамаиха. А этот думал под печью спрятаться. Ни нашим, ни вашим.

Егор Иванович. Не спрячется. Его Деникин бил и будет бить, его кумовья разоряли и будут разорять.

Пасечник. Не боюсь я кума, захочу и принесу!

Мамаиха. Соврет, обманет.

Пасечник (обиженно). Я, бабушка Мамаиха, брехней не живу… Только войну-то кончать надо. (Уходит.)

Егор Иванович. Кадетов добьем, тогда и пошабашим… Ох, как и меня туда тянет! К Лавру… Да куда там!

Мамаиха. И где они этих снарядов берут, с самого утра ухают и ухают…

Егор Иванович. Им заграница присылает, бабушка Мамаиха.

Мамаиха. Неужто Лавро и против заграницы идет?

Егор Иванович. А как же! Идет, бабушка Мамаиха!

Мамаиха. Дак это опять на каторгу?!

Егор Иванович. Голый дождя не боится. А перед нами революция!

Гапка (кричит). Мама, тут бабы пособрались, воют. Что хочешь, то и делай с ними…

Егор Иванович. Подите, бабушка Мамаиха, в клуню. Я человек новый, не всех еще знаю.

Мамаиха. Вот я и говорю — приезжий вы, а дорогу к сердцу нашли… Науки большой, а не с панами… С мужиками… (Ушла.)

Егор Иванович (один). Значит, все в порядке, дети мои. Восстание началось. От Москвы Армия Красная ударит, а тут на дорогах — республика красная. Потом заживем! Одной советской, железной республикой! А как же!.. Все в порядке, дети мои. (Достает бинокль.) Ну, Лавро, в добрый путь… (Смотрит.) Вот и дурак, Лавро Устинович! Кому я говорил, с коня слезть и голову не подставлять. Эх ты, герой!.. О!.. (Молча смотрит.) Какой это гад поднял черное знамя? На старости лет записали меня в анархисты… (Смотрит.) Клеопатра прямо приросла к Середенку. Знакомая блондинка.


Устин несет солому.


Скажите мне, Устин Семенович, не был ли Середенко, случаем, у Махна?

Устин. Скажу вам по секрету, что был-таки.

Егор Иванович. И Лавро не знает?

Устин. Неужто Лавро испугается кого? Он и парнем гулял вместе с ним.

Егор Иванович. Я ведь спрашивал… Он промолчал. Вот тебе и серьезный момент… Позовите мне Грицька.

Устин. От Махна коня привел, мануфактуру, Клеопатру-полюбовницу. А Варка и дома не ночует. (Понес солому.)


В клуне причитания затихли, а Егор Иванович ходит, ходит.


Варка (с лопатой). Хаты горят, Егор Иванович. И ветер еще раздувает, а к речке не подступиться — стреляют. Колодцы повычерпали, один ил, воды нет. Ямы на левадах копаем, чтобы хоть немного воды… Безводная наша республика.

Егор Иванович. Безводная, Варка, да не безлюдная.

Варка. Кто с нами, а кто и боится против нас стать… Все на лес поглядывают — как там Лавро бьется. У этого, говорят, без обману, этот кого угодно надвое переломит. Лавро дело знает… Как Лавро, так и мы.

Егор Иванович. А твой Середенко?

Варка (прислушалась). Вот и опять начали, Егор Иванович, косят, как траву. (Поставила лопату.) Егор Иванович, разве ему республика? Барахло да патроны, а о Клеопатре — и сама не знаю! (Помолчала.) Клеопатра! Она у меня на горле, как пиявка висит! Ну, пускай с Середенком спит — я пять лет за ним жила и мучилась. Сколько он крови мне попортил! И детей не дал бог — не мать я и поныне! Одними снами на свете держалась. Лягу, засну — и снится мне Лавро — живой, веселый, кандалами бренчит и все меня о чем-то умоляет… Сколько я монастырей обошла, сколько ворожеям перетаскала всего, бабка Мамаиха сказала — жди. Ждала я, Егор Иванович, как страшного суда. Как страшного суда!

Егор Иванович. Дазайте лопату навострю. (Берет лопату.)

Варка (кричит). Мало ей Середенка — пускай спит, я уж не жена ему, — она на Лавра глаза пялит! Она Лавру улыбается, она Лавру хочет в душу влезть!..


Входит Роман.


Роман. Тетя Варя, как тут на войну пройти?

Егор Иванович (затачивает лопату). Ну и вояка! Артиллерист или кто?

Роман. Мама пошла звонить, детенка соседям отдала, а меня сюда послала…

Варкя. Пули тут летают!

Роман. Мама сказала — может, помощь какая нужна, коня подержать или воды. Наша хата сгорела, одна поветь осталась, а собака убежала.

Варка. Иди, Роман, в клуню, кипяток носить.

Егор Иванович. Куда ему, малышу, в пекло. Там и взрослому не выдержать… Ты, Роман, со мной будешь в штабе, за помощника. Садись — и никуда ни ногой.

Роман. Вот тут? (Садится у повети.) Я никуда ни ногой.

Гринько (вбегает во двор, возбужденный, разгоряченный боем). Егор Иванович! Егор Иванович!

Егор Иванович (отдает Варке лопату). Слышу, дружок, слышу… Долго возился!

Грицько. Деникам фитиль вставляем… Пленных полна балка… Английские гимнастерки. Середенко анархистов собирает, черный флаг вывесил. Людей у него кучка, да суетня получилась, а деники наступают… Пулеметами косят, пушки подвозят… Лавро Устинович автомат на изготовку и к Середенку… Наверно, убьет… Фу!

Варка. Егор Иванович!

Грицько. Лавро Устинович из автомата так и чешет, а своих — саблей по чему попало… Чтоб не оглядывались. Вот он какой, наш Мамай…

Варка. Куда бежать, Егор Иванович, что делать?

Егор Иванович. Пожар гасите. Револьвер дать?

Варка. Давайте… (Неумело берет.) Как же из него бить?

Егор Иванович. Бери вот так… Глаз не закрывай. Вот и все…

Варка. Прощайте, Егор Иванович. Идем, Роман.

Роман. Я, тетя Варя, не могу… Я при штабе…

Варка. Ну и ладно. Только на войну не выглядывай. (Уходит.)

Роман. Я с Егором Ивановичем. За помощника. Ага?

Грицько. Сколько вас таких на фунт идет? А?

Пасечник (волочит пулемет, жена его несет полотно и узелок). Я брехней не живу. Куда его? (Ставит пулемет посреди двора, жена высыпает из платка, словно яблоки, гранаты.) Вот, патроны к пулемету, пропади они пропадом! (Ставит коробку.) Обрез еще был, да украли…

Грицько. Вот это нам в самый раз! И где вы их прятали?(Берет гранату.)

Пасечничиха (бросается к Грицьку). Сынок мой! Может, смена тебе выйдет? А я пирожочка принесла тебе…

Грицько. Пирожки, мама, второстепенный момент. (Ест.)

Пасечник. Зятя в примаки взял. А он при хозяйстве не держится. То с немцами, то с дениками бьется… Неужто забыл деникинские шомпола?

Грицько. Сто лет не забуду!.. (Наклоняется к пулемету.)

Пасечник. Домой — тебе говорят!

Грицько. Еще ста лет не прошло, отец.

Егор Иванович. Готовьте пулемет. Лишние люди, выйдите из штаба.

Пасечник (кричат). Хоть ты — домой, жена! Кому оказано!

и. Не пойду я домой, пускай дочка одна плачет, я зятем на свете держусь, милосердной сестрой буду…

Пасечник. Спятила баба… А ежели убьют?!

Пасечничиха. Я и у смерти отпрошусь!

Егор Иванович. Кажется мне, что и вы к нам пристанете. Ведь дело-то у нас общее…

Пасечник. Да кто знает, общее ли… (Уходит.)

Егор Иванович (смеется). Не поверит, пока не пощупает.

Пасечничиха. Простите, люди добрые. (Понесла полотно в клуню.)


Входит Коваль — со связанными руками, его ведут трое повстанцев.


Рыжий повстанец (юнец, штаны с красными лампасами, босой, при шашке). Заходи сюда, гад! Тут ему и бубен. Ишь ты какой тихий да смирный. Привели, Егор Иванович! Вот тебе, гадючья душа, и штаб.

Егор Иванович. Пленный?

Рыжий. Поймали за левадой! Деникинец, а то кто же! Чую господский дух!

Дед-повстанец (австрийская шапка, свитка, постолы, с цепом). Значитца, как гад, на брюхе ползет, а мы на посту стоим, а он подползает и подползает, а я — цепом!..

Замухрышка-повстанец (пожилой, штаны закатаны, красная греческая куртка, обрез, говорит тенорком). Расстрелять мы его хотели, да патрона никто не дает.

Коваль (усмехнулся). Разве без этого не обойдемся?

Рыжий (хватает Коваля за грудь). Чего гавкаешь, кадетская харя!..


Коваль отталкивает Рыжего плечом, тот отлетает назад и чуть не сбивает с ног Деда и Замухрышку.


Егор Иванович. Грицько, поставьте машину поудобней. Кого вы привели? (Повстанцы вдруг почему-то наклонились. Коваль стоит прямо.) Видно, стреляный… Пулям не кланяется.

Коваль (сам легко освобождает связанные руки). Чей, граждане, поясок? (Отдает.) Пришлось дать себя связать… (Разрывает сорочку, достает полотняное удостоверение, подает Егору Ивановичу.) Степь такая, что не мудрено заблудиться, товарищ Егор. Ни конца ни краю, всю ночь плутал, насилу добрался. Спасибо, пушки помогли… В степи их далеко слышно. Шел на пушечный гул!

Дед (растерянно). Значитца, мы на посту стоим…

Грицько. Тут и слепому видно — рабочий класс!

Рыжий (с усилием извлекает шашку). Не давайся на крючок!

Коваль (взялся за его клинок). Тупая она у тебя и нечищеная… У меня в отряде за такое оружие знаешь что было бы?

Замухрышка (щелкает затвором). Дайте мне пулю! Дайте патрон!

Грицько. Поди выпей воды. Это тебе не двадцать две польки играть.

Дед. Двадцать три польки.

Егор Иванович (читает). "Кривой Рог. Подпольный комитет РКП (б) посылает в распоряжение уполномоченного ревкома товарища Егора армейского работника т. Коваля Г. М., рекомендует его, как…" Ну, дальше это для меня. Товарищ Коваль, вы пришли вовремя. Слышите, что творится? Резервы нужны…

Дед. Товарищ? Чего же он на брюхе, как гад?

Грицько. Согласно военной науке… Пластунская школа…

Устин (входит). Егор Иванович, десяток хат горит подряд. (Увидев повстанцев.) Гуртам так и ходят. Где женятся, где бьются — там и они. Двадцать две польки знают. Польку-кокетку, польку-смех, польку-любку…

Дед. Мы и сами скажем, ежели понадобится.

Егор Иванович. Боевые?

Устин. Эге, боевые. Голыми руками воюют…

Грицько. Из миски, верно?

Роман. Дядя Егор Иванович, голых по улице гонят!

Партизаны. Где? Где?


Все убежали, кроме Егора Ивановича, Коваля и Романа.


Коваль. Товарищ Егор, какова диспозиция?

Егор Иванович. Деремся с карательным отрядом, как видите. Провозгласили Советскую республику. Красная гвардия — четыреста бойцов. Председатель — Лавро Мамай. Командует Середенко. К несчастью — с махновским душком… Ваше лицо мне знакомо.

Коваль. Был такой момент, товарищ Егор.

Егор Иванович. Момент?

Коваль. Вы были председателем трибунала, а я давал вам показания… об одной обвиняемой…

Егор Иванович. Припоминаю, припоминаю.

Коваль. Ее расстреляли за барахольство…

Егор Иванович. Припоминаю, припоминаю.

Коваль. Она служила у меня в эскадроне.

Егор Иванович. Вспомнил! Вы были в нее влюблены. (Выглядывает на улицу, кричит.) Подойдите, друг, сюда. Куда вы их гоните?

Грицько (несет кучу гимнастерок). Лавро Устинович велел неграмотных отпустить, а которые благородные — порубать в яру.

Егор Иванович. Как же вы узнаете их грамотность?

Грицько. На голом человеке все видать.

Егор Иванович. Новая теория. Никого не трогайте, разберемся!

Коваль. Середенко жив?

Грицько. Утек, прах его возьми… И флаг свой бросил, как пулемет увидел. У него конь такой — не догонишь. (Уходит.)

Коваль. Погодите с пленными!

Егор Иванович. Идем. Без нас им не разобраться. Роман, я тут буду, на улице. (Уходит, Коваль за ним.)

Роман (один). Тато мне обещал что-то занятное с войны принести… Мне бы с мамой на колокольню пойти. Эх, и зазвонили бы мы вдвоем с ней… (Кого-то увидел.) Ну вот, я же говорил! Дяденька! (Тянет пулемет в хату.) Тяжелый…

Грицько (вбегает). Куда тянешь?

Роман. Дядька Середенко в леваде!

Грицько. С отрядом? (Исчезает с пулеметом в сожженной хате, слышен голос его.) Пусть меня достанут отсюда. Люблю такой момент!

Роман (садится в углу). А мне и уйти нельзя… Надо, чтоб в штабе люди были.

Середенко (заглядывает). Привяжите коней… Тут мы Егора и застукаем.


Входит Середенко, в венгерке, под Махно, длинные волосы, кубанка, нагайка на руке, за ним Клеопатра, белокурая, красивая.


Клеопатра (выгибаясь перед ним). Поцелуй меня, Гнат…

Середенко. Он слово скажет, а все ему в рот смотрят, он рукой махнет, и все будто взбесятся.

Клеопатра (бормочет). Поцелуй меня, милый… Середенко. Бабка — ведьма, "от и ворожит ему. Пуля отскакивает, как земли комок, и спереди и сзади… Разве его убьешь?

Клеопатра. Обними свою рыбку…

Середенко. Надо его отравить. (Обнимает Клеопатру.)

Клеопатра. Я тебя поцелую. (Бьет его по лицу, выхватывает револьвер.) Клянусь, набью полон рот нуль! Трус! Баба!

Середенко (отступает). Клеопатра! Опомнись!

Клеопатра. На колени! Молись богу! Расстреляю!

Середенко. Рехнулась, что ли?

Клеопатра. Сам отдал в руки! На вот тебе, Лавро, пушки, на тебе пулеметы, забирай республику, обмундирование! Баба слюнявая!

Середенко. Да ведь его и пуля не берег! Люден моих разогнал всех… Возьмемся с другого бока… Егора заложником. Хочешь?

Клеопатра (прячет револьвер). Клянусь, баба…. Армию какую бы сколотили! Половина деникинцев бы к нам перешла. С самим "батьком" сравнялись бы! А ты, как школьник, — сбежал! Анархист! Пойди ручку Егору поцелуй!

Середенко. Ну, я убью Егора, хочешь?

Клеопатра. Дурак! Это разве смерть для него? Я его на кусочки буду резать… Я из него по косточке буду вынимать… Жизнь мою над могилой поставил… Но я из могилы вылезла… Рану зажала рукой.

Середенко. Ну и целуйся теперь с ним!

Клеопатра (увидела Романа). А ты чего тут? Прочь отсюда!..


Роман молчит.


Середенко. Ты немой, что ли? Пошел прочь отсюда!..


Роман молчит.


Клеопатра. Тебя уже и дети не слушаются…

Середенко. Сейчас послушается… (Хватает мальчика, ставит на ноги.) Ты пойдешь отсюда?

Роман. Нет. Я вас не боюсь, вы — баба…

Середенко. Ах ты… (Замахивается нагайкой.)

Варка (входит). С детьми воюешь, Гнат? Поди сюда, Роман, не бойся, он не ударит.

Роман (садится у хаты). Я и не боюсь…

Варка. Сбежали, голубчики! Черным флагом забавляетесь? А там за вас Лавро воюет, головы не жалея.

Клеопатра. Мадам, вам нужно полечить нервы.

Варка. Ты даже не человек… Слова человеческие от тебя, как от барабанной шкуры, отскакивают… Пускай я мужичка, только сердце у меня не твое.

Клеопатра. Клянусь, она ревнует.

Середенко. Мало я тебя бил, Варка?

Варка. Теперь и на тебя управа нашлась. Солнце ты мне заслонил…


Входят Егор Иванович и Коваль.


Егор Ивановыч. У нас гости в штабе.

Коваль. Паша!

Клеопатра. Коваль?!

Коваль. Жива?!

Клеопатра. Да. Жива. Не удалось тебе закопать…

Коваль. Тебя же расстреляли! Я сам выдел!

Клеопатра. Глупости! Не стоит вспоминать.

Егор Иванович. Это та самая женщина?

Клеопатра. Которую вы осудили на смерть. Теперь вспомнили, кто я, товарищ председатель трибунала?

Варка. Крым и Рим прошла…

Середенко. Передаю приказ Мамая: товарищу Егору идти за мной.

Варка. Куда?

Роман. Дяденька Егор Иванович, я знаю. (Подбегает к Егору Ивановичу, говорит на ухо, но слышно.) Они уговорились убить вас…

Егор Иванович. Спасибо, Роман, знаю.

Клеопатра. Вы исполните приказ председателя республики? Или силой вас заставлять?

Мамаиха (входит). Говорят, кончаем, Егор Иванович. И людям так сказать, что ли? Это я скажу. Ты, Гнат, я знаю, чем на Лавра дышишь. Я всё вижу, смотры у меня. (Берет Романа за руку.) Идем к отцу… (Уходит с мальчиком.)


Колокол загудел тревожно: "бом-бом-бом".


Середенко. Чужих людей сюда навели… Республика собачья!..

Егор Иванович. Вы арестованы, друг мой…

Клеопатра. Что? (Выхватывает револьвер.)

Егор Иванович. И вы тоже арестованы…

Середенко (поднимает револьвер). Эх, не хотелось двор поганить…

Клеопатра. Не смей стрелять! Это не твое бабье дело!

Грицько (сзади — из окна хаты). Руки вверх!!


Середенко и Клеопатра оглянулись, увидели пулемет, подняли руки. Коваль обыскал их, отобрал оружие.


Грицько. Ая сижу тут, в темноте, аж на сон потянуло.

Клеопатра. Стреляйте, проклятые!

Грицько. Успеете. Вперед батьки в пекло!


"Бом-бом-бом" — набат.


Коваль. В эту кузницу их… Окон тут нет? (Заглядывает, потом толкает туда Середенка и Клеопатру.) Ножками, ножками, нам некогда… (Затворяет дверь.)

Варка. Аж сердце Остановилось. Думала, всех побьют.


Грицько выкатывает пулемет.


Против двери поставьте, а то опять убегут.

Устин (тяжело бежит, за нам трое партизан). Дени-ки прорвались в село… Пулемет!..

Рыжий. Мы на тачанке…

Замухрышка. Пять патронов достал. Целый день стрелять буду…

Егор Иванович. Грицько, пулемет на тачанку. С вами поедет вот этот товарищ. (Показывает на деда.) Вы, с лампасами, (Замухрышке) и вы останетесь здесь стеречь важных преступников… Начальник караула Варка. В случае чего — живыми не выпускать… Пойдемте, товарищ Коваль, там стоят кони Середенка.


Все уходят. Остаются Варка, Замухрышка и Рыжий.


Замухрышка. Кто там сидит, Варка?

Варка. Важные преступники.

Рыжий. Деникинцы.

Варка. Похуже.

Голос Гапки. Варка, поди сюда!

Варка. Не могу!

Голос Гапки. От Лавра пришли!

Варка. От Лавра?! (Тотчас бросилась бежать.) Я сейчас… Глаз не спускать!

Рыжий. Ишь как помчалась. (Чистит шашку о землю.) Говорит, шашка у тебя нечищеная. А мы вот в главные люди попали… Важные преступники! Слыхал? Это тебе не польки!

Замухрышка. Пять патронов достал…


Входят двое чубатых.


Первый. День добрый.

Рыжий. Не подходи, мы на посту…

Второй. Кого это вы стережете?

Замухрышка. Важных преступников… А кого — не знаем.

Первый. Ну а пока закуривайте, герои…


Все закуривают, и в это время чубатые обезоруживают часовых, кладут лицом на землю, выпускают Середенка и Клеопатру — молниеносно, молча. Все убегают. Часовые долго лежат, потом молча встают и тоже убегают.


Варка (входит, видит раскрытую дверь). Убежали! Это я виновата… Проклятые! Что делать?.. Куда бежать?.. Лавро передал, чтобы в селе их ловили. Что я наделала!


Роман входит, молча садится на свое место у повети.


Варка. Ох страшно, Роман… Будто падаю… В пропасть лечу.

Роман. Там в клуне мой тато лежит. Поцеловал меня и лежит.

Варка. Да ты не бойся, он поправится, немного полежит и встанет.

Роман. Не встанет — он уже мертвый…


"Бам-бам-бам" — с новой силой загудел колокол, заглушая все. "Бам-бам-бам"! Хлопец сидит, склонив голову на руки. Вдруг звон обрывается и наступает тишина, будто все вокруг умерло.


Варка. Куда ты идешь, Роман?

Роман. Пойду — немного поплачу… Я ведь теперь — сирота.


Уходит. Варка за ним.

Сцена опустела. Тишина. Медленно входит Мамаиха.


Мамаиха. Так тихо да хорошо, хоть мак сей… (Садится.) И Ганна перестала звонить… Пока звонила, и овдовела. На веку — как на току: натопчешься, намаешься, начихаешься и натанцуешься… Будто целый день за плугом ходила… Мрут люди, не удержишь. А мой старик говорил, бывало: пускай мрут — дорогу ведут, и мы сухарей наберем да следом пойдем… Ох, как устала я на Лавровом хозяйстве…

Гапка (входит). Нам бы, мама, надо кутьи наварить поминальщикам, пирогов напечь да свечей насучить покойникам… И кому это я знамя вышиваю? В клуне мрут, в поле мрут — и что это на божьем свете деется… (Уходит.)

Мамаиха. Как они смерти не любят… А без нее не победишь…


Входит Ганна.


Ганна (задохнулась, не может слова выговорить). Насилу добежала. Бегу по селу, а оно как вымерло. Словно и конца ему нет, бегу, бегу… И звонить бросила, скорей сюда бежать.

Мамаиха. Бежать?

Ганна. Бежать, бабушка… Слезы от радости текут, а я бегу… хочется поскорее вам рассказать. Ведь такая радость!..

Мамаиха. Радость, говоришь?

Ганна. Такая радость, что и не высказать… Звоню я, а сама в степь гляжу. Далеко видно. Вся война перед глазами.

Мамаиха. Почему зазвонила поздно?

Ганна. Снарядом колокольню разбило. А я побежала к Покрову. Влезла — вся война перед глазами… Думаю — ведь и мой там… А сама звоню. Аж оглохла от этого звона… Пули в кирпич бьют… Я выглянула наружу, вижу — бегут враги… А мне даже петь хочется. Бросила звонить — и сюда. Радость какая!

Мамаиха. Кому радость, а тебе горе. Ганна.

Ганна (ошеломлена, бросилась к ней). Бабушка, не говорите! Отведите, отгоните! До смерти буду вам служить… Бабушка!.. Не надо горя!

Мамаиха. Не моя воля, делала, что умела. Иди в клуню.


Ганна схватилась за сердце, пошла, еле переставляя ноги.


Вот он, мужицкий двор. Прогнулся даже. Сто годов на нем живут Мамай… Сколько свадеб оттанцевали, сколько слез тут пролито. Сто годов на нем топтались и просвета не видали. А теперь увидят.


Слышно, как вскрикнула Ганна.


Всего было на этом дворе. А как же — кричи… И я кричала в свое время. (Задумалась.) Сколько душ из людей ушло за день… Лавро прилетит, как сокол… Эх, узнаю в нем свою кровь, милые вы мои…

Ганна (лицо мокрое от слез, ведет хлопца). Пойдем, Роман, в нашу опустевшую хату, встретим отца… Его и немцы били и деники истязали, в дальний путь-дорогу послали. И приедет отец на разукрашенном возу в кленовом гробу… Ой, простлалась дороженька, вся слезами залитая…

Мамаиха. Иди, Ганна, домой, ты уже отвоевалась…

Роман. Да хата у нас сгорела, одна поветь осталась… Нет дома.

Ганна. Нет у меня дома без мужа моего… Перед белыми встану, в глаза им плюну, я тоже республика, я тоже коммунистка, и сын мой коммунист, будьте вы прокляты, стреляйте в нас!

Роман. Мама! Разве маленьких принимают в коммунисты?


Женщина пробегает через двор, заломив руки, слышны голоса: "Контузило! Контузило!"


Мамаиха. Кончилось уже? Кончилось?


Со всех сторон хлынули во двор повстанцы, медленно входят во двор Егор Иванович, Коваль, Варка, Грицько, неся на растянутом рядне неподвижного Мамая. Рядно опускают посреди двора.


(Наклоняется к Мамаю, властно призывая его к жизни.) Ты живой, Лавро?!

Мамай (понемногу приходя в себя, покачал головой, поднял руку, наконец сел, уперся руками в землю, взглядом обвел всех, улыбнулся). Первый день республики!


Занавес


ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Вечереет. Двусветный зал панского дворца, белые колонны, церковные подсвечники, гранаты на столе. Лавро, Мамай, Варка.


Варка. Я тебе говорю, Лавро, Егор Иванович уехал с отцом куда глава глядят, а ты разве удержишь республику, если контуженный и без ног сидишь?!

Мамаи. Слышишь — село гудит, как рои! Революция в опасности, последняя ночь наступает. Соседние села делегатов прислали — как вы, говорят, так и мы…

Варка. А идти не идут!

Мамай. Егор Иванович с людьми к ним поехал. Его послушаются, не такие слушались… Отец перебитую руку покажет, а кто — рану, а кто — горе…

Грицько (входит с мешком). Насилу часовых у штаба сменил — не хотят, да и только. Разве, говорят, без нас кто устережет штаб?.. Такой момент! Я к ним со словом, а они обрезы на изготовку…

Мамай. Возьми-ка людей да обшарь, где какая стежка, где клуня… Середенко, я знаю, вернется, и нам всем надо быть наготове — встретить и угостить… И сразу мне обо всем, слышишь?

Грицько. Людям-то что сказать? Стоят на площади молчком да, словно волны, то сюда, то туда… Хозяева коней запрягают, хотят в степь удирать, куда ноги донесут… Церковь без присмотра… (Высыпает на стоя свечи.)

Варка. Чего ждем? Зачем окопы роем? Колючей проволокой опутываемся, пушки ставим? Деники отошли!

Мамай. Большую силу соберут, к утру с двух сюром подойдут… А мы на бон поднимемся, подмога придет, всенародное восстание… Рабочие, крестьяне…

Гринько. Скажу, пускай ждут. (Уходит.)

Варка. Ожидаем все, когда деники придут да отступят, а нам пока и дыхнуть не дают?! И счастье наше — дымом, и любовь по ветру? Зачем вернулся, спрашиваю?

Мамай. Я небеспременно вернуться мечтал и увидеть, как солнце для нас восходит, и вольную землю, как солнце встает в степи…

Варка. А я всё ждала, на дорогу глядела, и ты, бывало, пошевельнешься на каторге, а я тут уже чувствую и плачу…

Мамай. И вот республика поднялась над степью, как огонек среди метелицы, а мы раздуем и мы донесем… До весны, до Ленина…

Варка. Все жду и жду, и молодость минула — двенадцать лет, как двенадцать дней… Пришел в хату, а хата сожженная, пришел ко мне, а меня нет, одна тень осталась, только сердце, двенадцать лет, как двенадцать дней…

Мамай. Ну вот, тужишь ты, а чего? Пришла наша доля, республику основали, а ты тужишь?

Варка. Тужу по молодости, прошла она за нелюбимым. А любимый пришел — не признается, желанный пришел — не улыбнется, плачу я по детям, которых не имела, плачу по старости, которой не будет… Может, Середенком укоряешь — говори, не молчи… И песню мою позабыл, ой, не будешь петь ее вовек… (И пошла.)

Мамай. Варя, обожди!


Варка становится за колонной. Ее не видно Мамаю, она плачет, не может идти.


(Делает попытки встать, но каждый раз падает на лавку.) И не пьяный, а ноги словно без костей… (Шатаясь, стоит.) Варя…


Варка еще сильнее плачет.


(Тяжело садится.) В кандалах можно было ходить… К решетке подойти, на свет взглянуть… (Ударил кулаком по столу.) Говоришь, не петь мне ее вовеки? А с нею передо мной стены падали, травы степные являлись на тюремном цементе, параша чебрецом пахла, по каторге, как по степи, шел… Песню пел… (Потихоньку начинает петь, голос все крепнет, крепнет.)

Ой, у полі вітер віє,
А жита половіють,
А козак дівчину та вірненько любить,
А займати не сміє…

Варка (поражена). Лаврик… голубчик… любишь… (Бросается к нему.) Спасибо тебе…

Мамай. Недолго нам рассиживаться тут, Варя. И соловушка улетел от пулемета. А когда придет время, вишни зацветут, и такая будет весна, какой на свете никогда не было. За селом — ни окопов, ни колючей проволоки, будет земля — теплая, пахучая, трава — шелковая, а мы идем… За селом выходим на курган, а ветер, брат мой… Со всей степи… Со всего света…


За сценой слышны голоса. Входят Рыжий повстанец, Замухрышка, за ними Роман.


Замухрышка (кричит кому-то). Тебе говорят, что мы по делу! Ты от чужих стереги. Пароль "республику" я тебе дал?

Мамай. Ну, что? Уже?

Повстанцы. Уже, Лавро Устинович.

Мамай. Зло на меня имеете?

Повстанцы. Нет, не имеем.

Мамай. Ходить можете?

Повстанцы. Можем, Лавро Устинович.

Мамай. А сидеть?

Повстанцы. Сидеть — нет.

Роман. Их не очень за Середенка и били… Только осрамили на все село… Я видел. Батогом немного дали и отпустили.

Мамай. Ну, вот вам по гранате… будьте людьми. (Дает.) Куда Середенко убежал?

Рыжий. По реке да балкой… Там у них кони были… На Николаев, наверно.

Мамай. Ну, идите. Да в другой раз держитесь! Упустили такую птицу!


Повстанцы уходят.


Роман. Дядя Лавро, а Егор Иванович скоро вернется?

Варка. На что тебе понадобился Егор Иванович?

Роман. А он, когда уезжал, сказал мне: ты тут, Роман, смотри за всем, как хозяин… Вот я везде-везде и смотрю. Люди думают, что я маленький, а я уже коммунист, сказал Егор Иванович…

Мамай. И дело какое у тебя, Роман?

Роман. Егор Иванович сказал, патрон даст, чтобы не страшно. А вы ведь не дадите, дядя Лавро, вам самому нужно.

Мамай. Почему же не дать? (Дает.) Только как ты стрелять будешь без ружья? А?

Роман. Буду стрелять! (Умчался вприпрыжку.)

Варка. Республика! Ну, сожгут еще несколько хат, мужик привычный к этому, больше сотни уже выгорело… Да шомполов всыплют, вот и все… А ты голову сложишь. Опять страдать? Ты свое на каторге принял… Разве мало людей?

Мамай. Революцию нашу, как жар, ногами затаптывают, царские генералы на Москву идут, а Мамаю за юбкой прятаться?! Девять годов и семь месяцев на каторге ждал… Прокляну, Варя, вырву из сердца и прокляну…

Варка. Проклинай, Лаврик, сердце тревожную весть подает, сердце не обманет, пусть я проклята буду, лишь бы ты на свете жил…

Мамай. Летит наша жизнь по-над степью. Как орел, ширяет в небе… И поплывет орел на сто годов вперед или назад упадет на двести годов…

Варка. Сердце мне тревогу подает… и болит, Лаврик, и вздохнуть не дает…

Мамай. Ну так поди и глаза умой, нам надо крепкими быть, кто же, как не мы… До утра нам еще дела, дела!

Варка. Раз гонишь — так я и уйду!..


Пошла, опустив голову, но опять встала за колонной, не в силах идти дальше. Какой-то неизвестный в рясе проходит мимо нее, подходит к Мамаю.


Неизвестный. Узнаёшь, Лавро?

Мамай. Не узнаю…

Неизвестный. А теперь узнаешь? (Откидывает полы рясы — под нею два револьвера, бомбы, карабин.)

Мамая. И теперь не узнаю.

Неизвестный. А ты присмотрись.

Мамай. Смотрю.

Неизвестный (хохочет). Да встань на ноги, поборемся…

Мамай. Петро? Несвятипасха?!

Несвятипасха. Наконец-то! Ха-ха-ха!.. Давай, я тебе молодость припомню… А ну вставай, поборемся! (Тормошит Мамая.)

Мамаи. Погоди, погоди… Ишь какую рожу отрастил…

Несвятипасха (надулся). Ты что же это?

Мамаи. Да вот то же…

Несвятипасха. Вернулся, значит?.. Людей поднял, меня не обождал? У дверей — пароль "республика"…

Мамай. Да еще и какая!

Несвятипасха. На что она тебе сдалась — эта республика? Лишняя морока… Печатка, канцелярия, тьфу! Собрал бы смельчаков — таких, как я, — да бахнули бы кадетов в самую печенку! Га?

Мамай. Ленин говорит, что из искры возгорится пламя, а из республики встанет сознательность! Люди объединяются… Советская власть, социализм.

Несвятипасха. Понимаю. (Садится.) Такую баталию подняли — в голове гудит… А я сижу в убежище, прислушиваюсь и никак не пойму… Гул по степи идет, земля дрожит, скалы отзываются… Мое убежище запорожское — в скалах, где камень когда-то били, на Ингульце…

Мамай. Тесно стало в своей хате?

Несвятипасха. Тесновато… Как обступили да начали пулять в окна, а я отбиваться, да бомбой…

Мамай. От кого отбиваешься?

Несвятипасха. Кадеты, деникинцы… А дело к вечеру, я — в окно и ходу! Хату спалили, сгорела, как сноп. Красного партизана хату спалили!

Мамай. И ты — в скалы жить?

Несвятипасха. Ничего не поделаешь — надо где-то пересидеть, пока опять наша власть будет. Все фронты прошел, немцы меня живьем в землю закапывали, тиф схватил, под дениками остался. А я себе рыбу ловлю да сплю, людям обрезы пилю… Кабы хлеб да одежа — ел бы казак лежа. (Достает из кармана ломоть хлеба, луковицу, бутылку молока, наливает стакан.) За твое здоровье. (Пьет.)

Мамай. Отряд у тебя большой?

Несвятипасха (откидывает полы рясы). Вот и весь отряд. Ха-ха-ха! Старые люди говорят, что запорожцы, бывало, себе соратников по силе подбирали… Трижды вокруг хаты жернов обнести… Так я ношу, ношу этот камень, а больше никто. Ха-ха-ха! Не могу никого подобрать! Не годятся в большевики…

Мамай. Смилостивился бог над раком, дал ему глаза, да не там, где надо. На смех людям твоя программа.

Несвятипасха. Заела попа грамота… Ха-ха-ха! Побачим, чем вас на каторге кормили… Сидишь в этих хоромах, как безногий…

Мамай (пожимает ему руку так, что тот невольно садится). Садись, неугомонная душа!

Несвятипасха. Ну и клешня! Еще в земской школе учились, дак никто твою руку не мог одолеть… (Поет.) Прощай, милка, прощай, любка, я уеду в даль морей!


Медленно входит учитель — маленький, старый.


Учитель. Можно войти? (Закашлялся.) Пароль у двери спрашивают…

Несвятипасха (встает). Матвей Степанович! Дорогой гость! (Прячет бутылку под стол.)

Мамай. Двенадцать годов не видались, Матвей Степанович. Садитесь в нашей хате.

Учитель (садится). Душегубов выучил… Если бы знал… (закашлялся) из школы бы выгнал. Разве я вас этому учил? Из войны не вылезают…

Несвятипасха. Дак положение такое, Матвей Степанович.

Учитель. Положение… Географию, наверное, и до сих пор не знаешь… Ишь, обвешался… (Закашлялся.)


Несвятипасха прикрывает оружие.


Чего стоишь? Садись…


Несвятипасха садится.


Зачем меня позвали?

Мамай. Доля наша пришла к нам, республику основали, стоит посреди степей, Матвей Степанович!

Учитель (закашлялся). Повесят вас, вот что скажу. За шею да на перекладину… Таких героев всегда вешают… (Кашляет.) Простудился. Жена от снарядов в погреб затащила. Ну, здравствуйте, республиканцы! (Пожимает руки Мамаю и Несвятипасхе.) Завещание написать?

Несвятипасха. Завет — на тот свет, а нам — выше марку… давай добрую чарку! Ха-ха-ха!

Мамай. Просим декрет написать. Так, мол, и так… Ради детей, внуков, потомков… Основываем республику бедняцкую, Советскую. В степях, в деникинском тылу… Зовем села — за нами, зовем города…

Несвятипасха. Смерть, напишите, в поводу водим, как конягу!..

Мамай. Бьемся и будем биться, а писать вас просим… Декрет, что у нас народная советская власть… Что землю панскую делим. А кто за республику убит — детям того земли вдвое…

Учитель. Кто же у вас… (закашлялся) министрами сидит?

Несвятипасха (становится в позу). Чем плох министр, Матвей Степанович?

Мамай. Народные комиссары у нас, Матвей Степанович…

Учитель. Егора Ивановича (кашляет) не вижу…

Мамай. Егор Иванович с отцом моим за помощью поехали.

Несвятипасха. Какой Егор Иванович?

Мамай. Уполномоченный ревкома.

Несвятипасха. Ага!

Учитель. Перекинулся словом с Егором Ивановичем… Рабочий, пролетарий… Показал ему сад… Сам, говорю, прививал и выращивал… Снарядом грушу "викторию" разбило. Не жалко? — спрашивает… Такой комик.

Мамай. Егор Иванович шесть раз с каторги бегал, в камере смертников сидел. Егор Иванович Ленина видал!

Учитель. А вы его за собой… (кашляет) на виселицу тянете.

Мамай. Напишите декрет, Матвей Степанович. За что мы боремся… За что жизнь отдаем… Пускай народ, как на праздник, идет.

Учитель. Заодно с вами на веревке висеть? (Закашлялся.)

Несвятипасха. Вы только напишите, Матвей Степанович, никто и не узнает, что это вы…

Учитель. Что? Не узнает? (Закашлялся.) Не перебивайте. (Кашляет.) Народный учитель пойдет с народом… Пускай все знают. Пускай история знает! (Кашляет.) Я пойду писать… (Берет свечку.) А вы тут поменьше стреляйте. Робеспьеры!.. (Уходит, кашляя.)

Несвятипасха (после паузы). Есть у меня пушка — для себя держал… На хуторе в соломе стоит. Коли такое дело — даю пушку! (Достает из-под стола бутылку, наливает.)

Мамай (нюхает стакан). Молоко сам делал?

Несвятипасха. А что, крепок? Это только дух такой страшный, а на градус терпимо. Первачок! До тридцати лет греет жена, после тридцати — чарочка, а потом уже и печь не согреет.

Мамай. Не шуми, разве при таком крике напишешь декрет? Вот я корня у человека доискиваюсь. Какая у него мечта? Долетают ли до нее слова, как голуби, или камнем падут, и не найдешь… Какая у тебя мечта, Петро?

Несвятипасха (задумчиво). Ишь ведь — я двенадцать годов тебя, Лавро, не видал и двенадцать годов никому не признавался… Есть у меня мечта. Днем и ночью о ней думаю. Кадеты в хате застукали, бездымный порох глаза ест, гранаты рвутся, смертью запахло, как гречкой в поле… А мне жалко не жизнь, а мою мечту…

И такая это мечта ты не смейся, не военная и не хлеборобская… Мечтаю я в театре петь. (И отошел к окну, застыдившись.) Вот так — встать и петь. А людей тысячи, и мой голос всем до сердца доходит, и что я захочу, то с ними и делаю… Ученые ли они или вовсе простые одинаково мои, и только… Вот какая мечта!.. У панского пастуха, а теперь красного партизана Несвятипасхи. Все кричат — Несвятипасха! (Взглянул в окно и вдруг иным тоном.) Ты гляди, какую тучу гонит! Полные окопы нальет!

Мамай. Я и отсюда вижу.

Несвятипасха. Боишься с престола встать? Ха-ха-ха!..

Мамай. Вот и думаю, какую теперь мечту революция просит? Республику сердцем отстоять! Понимаешь это слово — республика!

Несвятипасха. А деники издалека встанут и снарядами сожгут и окопы и колючую проволоку… Вся империя — дымом…


Мамай молча смотрит.


Значит, нечего сидеть! Соберем кавалерию да тачанки — и в степь… А деникинцы в село. А мы железную дорогу перережем, эшелоны разобьем, кадетов — в хвост, в хвост!

Ганна (входит). Может, вы бы, Лавро, вышли, посмотрели, хозяйский глаз нужен, накопали этих окопов, аж страшно. Вон и карты на землю у помещика в сундуке нашли, пора уже и делить. (Кладет карты на стол.)

Мамай (берет карту). Ишь ты, и карты нашлись. Я о них на каторге тысячу раз думал. Вот она какая, значит, наша земля… Слезами политая, потом и кровью окропленная. Навеки поделим…

Ганна (Несвятипасхе). И тебя уже тут уродило? Живой?

Несвятипасха (Ганне). Я Лавра двенадцать годов ждал.

Ганна (Несвятипасхе). Рядовой командует — где это видано?

Несвятипасха. Сказать бы — жернов вокруг хаты обнесет? Тогда пускай командует.

Мамай. По этим картам воевать можно. Наш Коваль без карт, как без рук.

Несвятипасха. И опять же — люди попадаются разные.


Входят Мамаиха, Пасечник.


Здравствуйте, бабушка Мамаиха. Помогай бог в вашем лазаретном хозяйстве!

Мамаиха. Остерегись, хлопец, а то кислицы приснятся… А тебе, Лавро, хоть поесть кто-нибудь принес? (Кладет ломоть хлеба и огурец.) Ох, этот лазарет жизни мне поубавит. Фершала своего нынче даже побила… Напился, басурман…

Мамай (ест). Вот спасибо. Бейте его, бабушка, на здоровье.

Пасечник. За хлеб, за картошку будем платить, Лавро Устинович? Или силком брать? Банка у нас нет, а республику еще не все понимают.

Ганна. Тянут меня землю делить, а нешто я землемер? И ведь всем хочется ровной, удобной. На Коваля злобятся — из окопов никого домой не пускает… Старые и малые на площади топчутся, как овцы.

Мамай (ест). Знамя уже кончили вышивать? Ведь нам без него, как без рук.

Мамаиха. Лучше Гапки никто не вышьет. На земство вышивала, панам угождала…

Мамай. Не трогайте мать, пускай поскорей вышивает. (Ест.) Нашего Коваля советую полюбить… А то заплачут у меня такими — с боб… Вот… (Ест.) Декрет пишется, я вас тогда позову. Чтобы армия была накормлена, комиссары! А земля не уйдет, увидим, кто еще за нее биться будет. Тому земля и слава… Нарежем земли после боя.


Ест, все уходят, кроме Несвятипасхи.


Несвятипасха. Какого черта им еще надо? Объясни ты мне!

Мамай. Время придет — увидишь. (Развертывает карту.)

Коваль (входит по-военному). Неизвестные в количестве двадцати сабель с двумя пулеметами скрытно вошли в село… Спрятались в одной клуне. Я приказал окружить, ждать меня…

Мамай. Садись, садись… Хорошо сделал. Коваль.

Несвятипасха (удивленно). Дак это и есть Коваль? А жернов обнесешь вокруг хаты?

Коваль (сердито). В данный момент это вопрос второстепенный.

Несвятипасха (откидывает полы рясы). Ты, может, драться хочешь?

Коваль. Разве без этого не обойдемся?

Мамай. Нашел место, Петро!

Несвятипасха. Минуточку. (Потянул Коваля в одну сторону, в другую — не одолел, отпустил.) Да…

Мамай (ударив кулаком по столу). Хватит, говорят тебе!

Несвятипасха (вздохнув). Обнесет жернов! Ничего не скажешь, обнесет!


Вбегает Роман, за ним трое повстанцев — Замухрышка, Рыжий и дед.


Роман. Дяденька Лавро, вот послушайте!

Дед (басом). Значитца, екстренно дело.

Несвятипасха. Не кричите, декрет пишется.

Дед. Несвятипасха! Ах, нечистая сила! Тебя не повесили?

Несвятипасха. Веревка оборвалась.

Замухрышка (тенорком). Я первый увидал.

Рыжий. Дайте мне хоть слово сказать…

Мамай. Тихо! Говори ты, Роман.

Роман. Они меня хотели догнать, чтобы первыми прибежать… и сказать… А я так шибко бежал…

Дед. Батога бы тебе дать…

Роман. Они грозили уши надрать, если я побегу.

Замухрышка. И надерем, так и знай…

Роман. Меня грех драть… Я — сирота.

Рыжий. Дайте хоть слово…

Роман. Если бы вы знали, дяденька Лавро, как я бежал, чтобы первым! Колючку в ногу загнал. Свиридова собака за рубаху схватила… А я бегу, а я бегу!..

Гапка (входит). Лавро, я хмеликом знамя вышью… Иль, может, пшеничкой лучше? Как ты скажешь, чтобы попрочнее.

Мамай. Вышивайте, мама, вышивайте… Революция от вас все примет — и хмелик, и пшеничку.

Гапка. Так я хмеликом. (Ушла.)

Несвятипасха. Душу из меня вытянут.

Роман. Дяденька Лавро, Середенко вернулся… Кривопатра платком закуталась.

Мамай. Знаю. Двадцать сабель?

Дед. Пулеметы на возах, значитца.

Мамай. Знаю. Два пулемета.

Рыжий. Не те, не те…

Мамай. Тише! Дайте подумать… (Пауза.) Говори, Роман.

Роман. В Свиридовой клуне пулеметы. Кони — за соломой. Сам дядька Середенко пьет самогон, Кривопатра патроны раздает. Я все видел, а Свиридова собака за рубашку как схватит…

Замухрышка. Самогон пьет, подлюга, а нас из-за него батогами!

Дед. Отблагодарим, за все отблагодарим.

Коваль. Середенко в клуне сидит или где?

Роман. Я скажу. Он в хате прячется.

Несвятипасха. Стойте, граждане! Ничего не понимаю. Это про какого Середенка речь? Про Гната?

Рыжий. Про него, идола.

Несвятипасха. Разве он не с нами?

Мамай. Был с нами. Да изменил…

Несвятипасха. Слава тебе боже! А я думал, что он с нами! Я его когда-то водой облил. Он до сих пор обижается, потому что дело было на снегу да на морозе…

Мамай. Помолчи. (Пауза.) Товарищ Коваль, проведите операцию… Без шума…

Коваль. Есть!

Рыжий. Дайте мне хоть слово…

Мамай. Роман, покажи хату товарищу Ковалю. Да сам, гляди, близко не подходи. Тебе еще долго жить надо… Слышишь?

Роман (как Коваль). Есть!

Мамай (Рыжему). Постой, Панас! Говори, что у тебя.

Рыжий. Я могу и помолчать. Мне что…

Мамай (кричит). Говори, раз начал!

Рыжий (торопливо). Середенко сюда придет… Своими ушами слышал. Говорит, хочу его живьем взять, всем народом судить… Там, говорит, мои часовые стоят… А Лавро, говорит, меня боится, я у него, говорит, жену отбил…

Мамай. Хватит!

Рыжий. Он у меня попрыгает, говорит…

Мамай (встает). Что тут — штаб или ярмарка? Спрашиваю!


Сразу тишина.


Товарищ Коваль, скажи часовым у дверей, что Середенку вход свободный.

Коваль (тихо). Лавро Устинович, это неосторожно.

Мамай. Я никогда не боялся. (Смеется.) А вы его успейте перенять.


Все выбегают, кроме Мамая и Несвятипасхи.


Несвятипасха (въедливо). Сам не идешь, на кого-то надеешься? Иль, может, с престола боишься? А? С престола?

Мамай. А ты спросил, ходят ли у меня ноги?! Про контузию спросил? Кабы я мог ходить! Я бы и не расстраивался!

Несвятипасха (внезапно растерялся). Брат! За что же тебе такая мука? (Утирает кулаком набежавшую слезу.) Тебе же за всех надо ходить, за всех говорить… За всех. (И остановился.)

Мамай (усмехается). Только людям не говори. Про ноги мои как-нибудь потом поговорим. После танца, что ли…

Несвятипасха (отвернулся). Черт тебя лепил да мерку забросил… Ну, слушай. (Снимает рясу и бросает на лавку.) Клянусь, сто чертей его матери! (Крестится, целует револьвер.) Голову руками оторву… А ну, подходи пасхи святить! (Уходит.)

Мамай (сидит молча, потом, держась за стол, пробует переставлять ноги). Хоть бери да руками переставляй… Чертовы ноги! В голове — словно кузня! (Пауза.) Кто это плачет? (Садится.) Кто плачет?

Варка (выходит из-за колонны). Я плачу, Лаврик.

Мамай. Ну вот. А чего? Руки железные нужны, сердце каменное, а ты опять?

Варка. А сам сидишь и пройтись не можешь, и встать не под силу. И вороны над тобой вьются. И кто же тебя защитит, Лаврик ты мой, голубчик дорогой…

Мамай. Темно стало и не видно, туча надвигается, свет закрыла… Послал людей, а у самого сердце болит. Ну что, если в самую западню?

Часовой (заглядывает). Лавро Устинович, Середенка приказано пускать, как придет?

Мамай. Сказано же — пускать!

Часовой. Обезоружить?

Мамай. Так пускай! Я его оружия не боюсь!

Часовой. Поберечься вам надо… Вас народ поставил. (Исчезает.)

Середенко (виднеется темным силуэтом). Не стреляй, Лавро… Я поговорить пришел.

Мамай. Заходи, Середенко. Я тебя ждал.

Середенко. Ты один, Лавро?

Мамай. Один.

Середенко. Ладно…

Мамай. Так ты, говорят, меня живьем хочешь взять?!

Середенко. Давай лучше добром да миром. У меня тоже наган наготове. Еще неизвестно, кто раньше успеет выстрелить.


Слышны далекие выстрелы.


Мамаиха (вносит зажженную свечу). Кто это там бахает? В голове бы у него бахнуло! (Зажигает свечи в подсвечнике). Свет зажжешь, смотришь, и на душе повеселей… Темень в степи, гроза… (Уходит.)

Варка. Пугать пришел?

Середенко. Эге, тут и Варка моя приютилась, к чужому дереву хочет прирасти. А ты со мной венчалась?!

Варка (поднимает руку). Проклинаю церковь, что нас венчала… Проклинаю свечи, что нам светли… Проклинаю тебя, и рол, твои, и кровь твою!..

Середенко. Мне для Лавра не жалко… Живи.

Мамай. А Лавро Мамай, говоришь, боится тебя?

Учитель (входит). Так и знал, что Несвятипасха на месте не усидит… Целую бучу на дворе поднял… Кик сказать в декрете… (Закашлялся.) Народная советская или наоборот — советская народная? Может, думаешь… (кашляет) что для истории это все равно?..

Мамай. Пишите, Матвей Степанович, советская международная и так далее.

Учитель. Вот и я тоже говорю… (Идет к столу, берет свечу, проходит мимо Середенка, останавливается.) Слушай, как тебя… "Анархия — мать порядка", (Закашлялся.) Ты много самогона пьешь… Дух от тебя скверный… (Ушел.)

Середенко (кричит). Игори Ивановича в душу пустил, коммунистов! А они продадут, не успеешь и оглянуться! Они свою республику строят! Интернационал в степи разводят! Коммуну!

Мамай (спокойно). Говоришь, при пароде будешь судить? Самогону для храбрости выпил?

Середенко. Спрашиваю тебя, как в смертный час, — с кем ты идешь?

Мамай. Не двигайся с места! Людей и оружие сдашь? Тогда республика, может, и помилует.

Середенко. Республики твоей уже нет! Генералов твоих порубили. С нами пойдешь или умрешь… Жалеючи тебя… Любя… Жизнь или смерть — выбирай!

Мамай. А может, пустишь на волю?

Середенко. Еще и насмехаешься?!

Мамай (ударив кулаком по столу). Хватит! Болтает тут, как пьяный! А я слушаю… У меня дел и без тебя хватит. Ты что?.. Ты только пугало огородное… Клеопатрино пугало, слышишь?! Несвятипасху и Коваля видел?

Середенко. Всех найдем! Все рядом висеть будете.

Мамай. Эх ты дурак… Самогону больше пей… Пришел с гонором, а поползешь на брюхе? Я тебя насквозь вижу.

Середенко. И слушать не желаю твою болтовню! Именем батька Махна последний раз спрашиваю — с нами или против нас?

Мамай. Вот ты стоишь и кричишь… А того и не знаешь, что коней твоих уже нет… А о том и не подумаешь, что в клуне Свиридовой пулеметы забраны, люди порубаны. И часовые вот тут у дверей уже не твои стоят… Так с чем же ты остался? Умолк? И хмель проходит? Середенко. На бога берешь?

Мамай. Бросай револьвер! Раз! Два!


Середенко бросает револьвер.


Ложись!


Середенко ложится.


За смертью своей пришел?


Слышна песня: "Прощай, милка, прощай, любка, я уеду в даль морей". Входит Несвятипасха.


Несвятипасха. А кто это дух испустил?

Варка. Он живой… Середенко.

Несвятипасха (поднимает с пола револьвер Середенка, засовывает за пояс, наклоняется над Середенком). Мы тебя, как путного, искали, а ты сам голову принес? (Мамаю.) Ну, брат, управились… По работе такой пусть рот не будет сухой…

Варка. Изловили?

Несвятипасха (берет рясу, надевает ее, прячет в карман хлеб и бутылку). Порубали. Мы как гикнули да как стукнули — и все. Раз только и стрельнула Клеопатра… Хлопца поранила… Дак мы ж им и дали!

Мамай. Какого хлопца?

Несвятипасха. Да Романа.

Мамай. Кто Романа не уберег?

Несвятипасха. Он же прямо бешеный, как слепой щенок, — ничего не видит, лезет вперед всех… Пуля плечо зацепила. Коваль придет — расскажет. Вот вояка, я тебе скажу… Не знаю, обнесет ли он жернов вокруг хаты, а что бешеный да дружный — лучше не надо… Подходящий большевик. Мы с ним вдвоем такую войну устроим, что Деникин умоется…

Середенко (лежит). Отпусти меня, Лавре.

Несвятипасха. Еще что! Клеопатру упустили, да и тебя следом.

Варка. Упустили?! Клеопатру?

Несвятипасха. Догони черного кота ночью! Дымом растаяла.

Мамай. Догоним, если понадобится…

Несвятипасха. Я готов… Вот только Середенка выведу — и готов… Мой тезис — наповал… Идем, Середенко, я тебя не буду долго мучить.

Середенко (поднялся). Отпусти меня, Лавро.

Несвятипасха. Идем, идем… Некогда. Пока рука у меня не остыла.

Середенко (падает на колени). Отпусти меня, Лавро.

Мамай. Встань!

Середенко (кричит). Отпусти меня… Землю буду есть! Навеки из села уйду… Мы же с тобой в школу вместе ходили… Ради Варки отпусти.

Варка. Хоть умри по-человечески!

Середенко (причитает). Ой, дайте ж мне пожить, на свет наглядеться…

Несвятипасха. Глядишь ты вдоль, а живешь поперек!

Середенко. Братцы мои, отпустите! В монахи навеки уйду. Я еще на свете не пожил… Оружие отдам, людей укажу..

Несвятипасха. Идем, божий монаше! Вставай! Пятки смерть щекочет? Идем, а то бить буду!

Мамай. Постой, Петро! А ты, Середенко, встань.


Середенко поднимается.


Говоришь, еще оружие есть?

Середенко. Есть оружие.

Мамай. Можешь показать?

Середенко. Могу, Лавро…

Мамай. Петро, позови двух человек.

Несвятипасха. Позову. (Уходит.)

Мамай. Не забудь показать все пулеметы… и тот, что в соломе у попа…

Середенко. Покажу. (Хватается за револьвер — его нет.)


Входит Несвятипасха с двумя часовыми.


Мамай. Ты, Петро, останешься со мной… А вы, хлопцы, ведите Середенка, он покажет, где оружие… Да глядите! Он уже раз убежал.

Часовые. Знаем, еще бы!


Уходят, Варка за ними.


Несвятипасха. Я бы на его месте и второй раз сбежал… Ха-ха-ха!

Учитель (входит). Несвятипасха.

Несвятипасха (поднимается). А?

Учитель. Разве я могу писать, когда ты у меня под окнами только и знаешь стреляешь?!

Несвятипасха. Ей-богу, Матвей Степанович, это не я!

Учитель. Не ты? А кто же тогда? В школе чернила пролил тоже не ты! Дайте мне хоть плохонькую пукалку… Кто-то в окна заглядывает. (Кашляет.) Увидит пукалку и убежит.

Мамай. Вам, Матвей Степанович, я свой отдам… (Дает револьвер.)

Учитель. А сам-то как же?

Мамай. Я себе найду.

Учитель. Ну хорошо… Как знаешь. Тогда меня позовешь…


Уходит, брезгливо держа револьвер за конец ствола у дула. Слышны выстрелы за сценой.


Несвятипасха. Ишь как пуляют. А Матвей Степанович опять на меня подумает.

Мамай. Послушай, Петро, ты мог бы пройти через деникинский фронт?

Несвятипасха. С боем? Пройду.

Мамай. Нет, потихоньку.

Несвятипасха. Потихоньку? Да кто его знает. Вот никак не могу тихо жить! Бывало, поставит меня мать богу молиться, а я так громко выговариваю, что на другом конце села слышно!

Мамай. Надо пролезть сквозь деникинское кольцо и привести к утру подмогу к кладбищу… Хоть немного людей. Только позлей…

Несвятипасха. И пушку захватить? Она у меня недалеко стоит… Прикачу пушку!

Коваль (входит). Я часовых прибавил, Лавро Устинович. Ночь на дворе, а штаб — как сердце у человека.

Несвятипасха. Нашел себе побратима, не Семена, не Юхима… Ха-ха-ха!.. Два братушки — два чертушки! (Обнимает Коваля.)

Мамай. Людей накормили? Спят?

Коваль. Стоим, Лавро Устинович… Пулеметы, пушки, колючая проволока — все, как военная наука учит. Тревожно кругом… Села окрестные горят.

Мамай. Музыкантов надо позвать… По окопам пустить. Чтобы людям ожидать было вольготней… За победой идти. На рассвете сам объеду.

Несвятипасха. Без ног, нечистая сила?!

Мамай. Меня на тачанку вынесут… Кони в небо рвутся. Пулемет исправный… За мечту!.. За Ленина!.. За будущее! Только людям не говорите, что я без ног…

Несвятипасха. Черти тебя крестили! (Поднялся.) Музыкантов я сам пригоню… Будут бегать, как борзые…

Коваль. Может, отряд возьмешь? Хоть несколько сабель?

Несвятипасха. Мне они без надобности… Не люблю, когда мной командуют… (И уходит, напевая.) "Прощай, милка, прощай, любка, я уеду в даль морей…"

Мамай. Слушай, Петро, к утру жду!

Несвятипасха. У меня своя программа… Я один! (Ушел.)

Мамай. Ничего, мы тебя перемелем. Что бы мы за люди были, если бы не знали, как тебя перемолоть.

Коваль (смеется). Он шутит, Лавро Устинович. Человек надежный.

Мамай. Вот тебе, друже, карта… Видишь, и карты нашлись, раз надо.

Коваль (рассматривает). Балка петляет, как проклятая.

Мамай. Нам это на руку… Егор Иванович с отцом этим путем будут возвращаться, может, и встретить их стоило бы.

Коваль. Если бы знать, что придет подмога, можно было бы тут прорваться. Это самое слабое место.

Мамай. Егор Иванович что говорит?


Прибежал Роман с перевязанной рукой, за ним — Егор Иванович.


Роман (радостно). Дядя Лавро, дядя Лавро, а я раненый!

Мамай. Знаю, Роман, знаю.

Егор Иванович. Все в порядке, дети мои… Как твоя контузия, Лавро?

Мамай. Егор Иванович, подмоги не будет?

Егор Иванович. Несвоевременная помощь, Лавро Устинович, не называется помощью. Потому я и решил вернуться… Роман, притвори дверь и постой там…


Роман идет к двери и там стоит.


Сам проверил — окружены со всех сторон… Деникинцы готовятся к штурму. Конная группа петлюровцев с ними… Единственное слабое место — вот эта балка. (Показывает.)

Коваль. Хорошая балка, товарищ Егор.

Егор Иванович. Села вокруг горят. Организовать серьезную помощь — нечего и думать… Да и пришла бы она, как ложка после обеда… А белые вот-вот ударят, может, и утра не станут ждать.

Мамай. Нам есть за что помирать, Егор. Только скажи нам — как?

Егор Иванович. Зачем помирать? Я, Лавро, не о том. Я предлагаю план операции… Двинемся по этой балке, прорвем кольцо. Вот села по балке. Тоже восстали, с деникинцами бой ведут. Соединимся с ними и — напролом! Через степи, навстречу Красной Армии.

Коваль. В степи маневрировать удобно.

Мамай. А село — на произвол судьбы? Пойдем бродячей республикой? Словно махновцы?

Егор Иванович. Кто махновцы? Ты? Или я? Или, может, вот — Коваль? Мы руководим, друг мой. С нас партия спросит. А как же? Надо выиграть время. Пока Красная Армия не подойдет. Республику мы не отдадим. В селе останусь я, останется еще группа крепких людей — задержим белых, не пустим в село. Живые не устоим — мертвые им дорогу преградим!

Мамай. Вот вы пришли, и все прояснилось!

Егор Иванович. Давай приказ, товарищ голова. Будем действовать.

Мамай. Добре. Согласен. Приказываю тебе, Коваль, немедленно выловить в селе врагов. И истребить. Всех. Середенка и Клеопатру в первую очередь.

Коваль. Есть! (Уходит.)


Входят учитель и Гапка.


Учитель. Покажите, Гайка, покажите… (Кашляет.) Молчите, не перебивайте! (Разворачивает знамя — красное, на нем вышито одно слово — Ленин.) Кто вас учил так знамя вышивать? А где же серп и молот?

Гапка. Серп и молот тоже будут, а Ленин вот есть, и нитки такие, что не порвутся, не полиняют…

Егор Иванович. И вы здесь, Матвей Степанович? Очень приятно видеть вас. Здравствуйте!

Учитель. В республиканцах, Егор Иванович. Здравствуйте. Декрет написал. (Кашляет.) Для народа и истории, знаете, какие слова нужны?!

Варка (входит с револьвером в руке, стоит). Лав-рик. Вот… На… Я Середенка убила… Больше не убежит.

Грицько (вбегает, кричит). Лавро Устинович!!! Наступают!


Внезапно раздается орудийный выстрел. Тишина. Все стоят неподвижно.


Мамай (после паузы). Соберите правительство республики. (Делает несколько тяжелых шагов.)


Занавес

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ

Тот же зал, торжественная тишина, в окнах зарницы, заседает правительство республики. Мамаиха прикрепляет свечи к подсвечникам, зажигает их. Поет петух.


Мамай. Вот я и говорю, комиссары, времени у нас в обрез, можно было бы и без декрета. А я прочитал его, как завещание людям: за что мы боремся и за что, может, помрем этой ночью. Декрет у нас простой, потому что и правда наша такая же. Сказал бы я вам после декрета высокие слова, да не научили на каторге, а Ленина всем видно, на знамени наш Ленин! Взглянем правде в глаза, в кольцо нас взяли, душить будут обеими руками, а мы — готовы ли жизнь отдать за свою правду?

Череваш. Декрет написали, а умирать все одно приходится, так лучше без декрета…

Ганна (как к ребенку). За свою земельку боишься?

Гречка. Затерялись мы в степях, громадою выйдем за село, богов поднимем, не посмеют стрелять в богов!..

Мамаиха. Богов наших кровь смыла, остались одни доски! А ты сидишь на нашей смертной беседе, так хоть шапку сними да помолчи…

Гречка. Чего же молчать, коли страшный суд пришел, горе сечет, будто град с неба.

Череваш. Хозяйство в пепел переводим, а оно лучше бы покориться, хоругви в церкви взять да на шлях!..

Ганна. У меня твоего хозяйства нет, мне есть за что биться, я у тебя батрачкой была, я на тебя ночами пряла!

Мамай. Ты ребенка накормила, Ганна? Вон Роман сидит, прямо зеленый… На бублик, Роман, это я у зайчика отнял…

Ганна. Богами заслоняются, хоругвями хозяйство прикрывают. Не выйдет это, богатеи!

Мамаиха. Пускай уходят со своими богами, в землю зароются и сидят смирно, пробил час, люди в разум вошли…

Гречка. Мы думали, что вы люди. А вы, словно оборотни, крови людской ищете!

Пасечник. Ваш пулемет, кум, я прятал. А теперь вижу, что кровь ваша, как деготь, черна!

Устин. Змею сколько ни грей — не согреешь. Пускай уходят себе.

Все (зашумели). Пускай уходят!

Мамай. Слышите — идите и не возвращайтесь, не место вам в нашей республике, тут батрак без хозяина!


Грозная тишина, в которой один за другим уходят Череваш, Гречка и еще один.


Ленину известие дадим — ждем, мол, Красную Армию, живыми не дадимся, делегата нашего примите, это живой голос республики. Поддержите нас, товарищ Лепин.

Мамаиха. Пошлем, люди, Егора Ивановича.

Устин. Егор Иванович сердце паше понял, без него и республика наша не встала бы. Вот кто моему Лавру отец. Идите, Егор Иванович, и кровь шина пускай кричит на весь мир, другие республики поднимет. Ленин слово о нас напишет!..

Гапка. Ленин…

Егор Иванович. Все в порядке, дети мой, я взволнован и так далее, только дайте мне сказать несколько слов! Мое мнение вот: к Ленину пошлем Устина Семеновича, вы слышите, какие у него хорошие слова? Он кузнец с деда-прадеда, ему деникинцы руку перебили, вот кого к Лепину. А мне дайте право стоять с вами, моя большевистская партия живет с народом и ведет его вперед. Вот какие дела, Устина Семеновича к Лепину…

Устин. Дак это мне уйти от вас, когда стали на такой путь, что и от смерти не зарекайся? Да вынесу ли я эту печаль на плечах через всю жизнь?

Мамаиха. Нам Егора Ивановича не учить; как он скажет, так и чистая правда не скажет…

Мамай. Посылаем Устина Мамая к Ленину, пускай, комиссары, идет… дорогу найдет, туда дорога простая. Весточку подай — стоит Британская республика Советов Херсонской губернии! Иди, отец, давай поцелуемся!:. (Целуется с Устином.)

Гапка. Про хату не забудь, скажи — о хате, мол, не думаем, лишь бы депик побить!..

Учитель. Скажете и мои слова… Не перебивайте… (Закашлялся.) Я тридцать лет учу, а меня за один день научили.

Устин. Какие слова сказать?

Учитель. Народный учитель стоит с народом.

Ганна. Мужа у меня убили, детей в коммунисты выведу, не дождутся белые, чтобы мы покорились!..

Устин. Скажу.

Ганка. Да гляди, чтобы тебе баба с порожними ведрами дорогу не перешла, поп или там заяц…

Устин. Спасибо, люди, за честь. Через горы перелезу, через реки переплыву, перед Лениным стану… Прощайте, степи, прощай, Гапка, прощайте и вы, добрые люди…

Егор Иванович. Счастливо, Устин Семенович. Рабочему классу скажите, пускай помощь шлет…

Усгин. Будьте здоровы!

Гапка. Я тебя в дорогу соберу да поплачу на краю села — был ты и нету. Пошли, дед, наши в гору… (Утирает глаза, уходит вслед за Устином.)

Егор Иванович. Коваля не было?

Повстанец в заячьей шапке. За Кривопатрой гоняется. Душ десять хлопцев взял, обыскивает каждый двор… Подойти страшно — такой лютый.

Мамай. А нам надо не мешкать, ночь-то не стоит, первые петухи пропели. Там от деникинцев да от петлюровцев душ десять приехало — хотят уговаривать, что ли?

Егор Иванович. Один пускай бы зашел, а мы время выиграем, пока они будут у нас.

Грицько. Возиться еще мне с ними!

Мамай. Слышал, что Егор Иванович сказал? И смотрите, чтобы ни одного и пальцем! Я вас знаю!

Грицько. Лавро Устинович, не беспокойтесь — я их нагайкой пригоню! (Уходит.)

Егор Иванович. Вот, товарищи, послали мы Устина Семеновича к Ленину. Помощь непременно будет!.. Говори, Лавро Устинович, про наш план.

Мамай. Решили мы на прорыв пойти — армия, вся республика выйдем в степи, еще шире развернем восстание, навстречу Красной Армии, она пробивается к нам! А в селе только часть надежная останется, она задержит врага — горло будет ему рвать, глаза кипятком зальет, телами поперек дороги ему ляжет! Армия наша готова к прорыву — кого же мы над нею поставим, чтоб храбрый был и опытный, всем обществом уважаемый?

Повстанец. Мамая!

Мамай. Поставим такого, чтобы он вел, как отец или как брат старший, чтобы восстание вокруг поднял. Судьбу ему нашу доверим!

Повстанец в заячьей шапке. Егора Ивановича.

Мамай. Вот и я говорю — поставим Егора Ивановича! А мы с Ковалем село отстоим, тыл прикроем.

Егор Иванович. На это уговора не было! Ты все вокруг лучше знаешь — тебе и идти на прорыв…

Повстанцы. Мамая! Егора Ивановича!

Мамай. И Матвея Степановича в поход, понадобится не один декрет написать опытной рукой.

Учитель. Кого в поход? Меня в поход?! (Кашляет.) Я тридцать лет тут учил… Республиканцы!.. И никуда я не пойду.

Повстанцы. Пускай Мамай! Егор Иванович!

Мамай. Нелегко уговорить Егора Ивановича, но я ему на ноги свои покажу — для такого дела и ноги требуются. Делайте прорыв, а я деник задержу!

Мамаиха. Вот и заговеемся все гуртом! Село сожгут, а нас порубают… А то — в ряд на перекладину!

Варка. Да уж лучше, бабушка, чем под дениками жить!

Ганна. А люди что скажут? Сами вперед вели, а убежали, как зайцы, еще коммунистами называются?! Нет, мы останемся тут!

Егор Иванович. Если бы сердце мое спросили! Оно тоже остается здесь… Все в порядке, дети мои… А ноги понесут меня, куда надо. С вами ничего не будет, раз вы такие хорошие.

Мамай. Давайте прощаться, а то потом некогда будет. Прощай, товарищ Егор. Спасибо тебе.

Варка. Егор Иванович, я проклинала вас, Егор Иванович. Думала — несчастье вы принесли… Лавра моего отбираете… Хотела на колени перед вами встать — идите себе с богом, и пускай за вами туман встанет до неба! Вот какая была… А теперь руку вам поцелую, след ваш слезами оболью. И страшно мне, что вы уйдете. (Обнимает Егора Ивановича.)

Егор Иванович (шутит). Ишь как на старости-то! От молодиц отбою нет! (Целуется с Варкой.)

Ганна. И я.

Егор Иванович (целуется). И молодицы-то все красивые.

Роман. Дяденька Егор Иванович, коммунистов опять не берете с собой?

Егор Иванович. Детей спрячьте, чтобы под пули не попали, а то кто же нашу идею понесет, если их не убережем. Возьму тебя, Роман, когда рана твоя заживет.

Мамай (простирает руку). Счастливо, Егор Иванович… На каторге вы мне свет открыли, теперь я зрячий, горизонт вижу и за горизонт заглядываю… Идут за нами великие дела. Если не увидимся — простите, может, обидел чем.

Егор Иванович. Я тебя учил, на каторге была теория, а тут практика… (Обнимаются.)

Учитель (кашляет). Давайте попрощаемся, как республиканцы… (Обнимает Егора Ивановича.)

Егор Иванович (целует учителя). Прошу вас, берегите себя.

Мамаиха. Садитесь все, посидим перед дорогой, как водится.


Все торжественно садятся.


Грицько (входит). Офицер не хочет ждать, так и рвется сюда как бешеный.

Мамай. Впусти его.


Повстанец выходит.


Егор Иванович. Ну, я пошел. Встретимся после победы. (Уходит.)

Тишина. Как ошалелый врывается прапорщик с нагайкой в руке. Становится посреди зала, руки в боки. Вдруг завизжал.

Прапорщик. Встать!

Тишина. Все сидят.

(Хлещет нагайкой по столу.) Оглохли? Шести дюймовки стоят со всех сторон, ни один человек не спасется!

Мамай (спокойно, сидя). Правительство республики слышит вас, прапорщик.

Прапорщик. Республики? А ты, может, президент? А село Британка, может, — Вашингтон? Запакостили все село республикой, как падалью! Молитесь богу, просите, на коленях ползите, землю ешьте!.. Поганая ваша банда проволокой огородилась, траншей накопала, думаете — спасетесь? Сбили вас, а вы, как скот, и потянулись, куда, зачем, к кому? Молчите?

Мамай. Правительство республики слушает вас. Прапорщик. Вон вы какие грозные, послушались Мамая, которого и каторга не исправила, красного дурману в головы напустили. О чем вы думали, подняв бунт? Ждете коммунистов?! Не дождетесь! Генерал Деникин на белом коне Москву взял! Пушки стоят наготове! Если только волосок упадет с моей головы — все взлетит в воздух! Кто тут Мамай?

Тишина. Все молчат.

Гапка (входит). Ой, да это же наш паныч! Прапорщик (бьет нагайкой по столу). Бандиты!


Все молчат. Вдруг за дверью слышится музыка. Бьют в бубен, пиликает скрипка, играет гармошка. Дверь отворяется, входят музыканты — Рыжий, Дед, Замухрышка. У стола замолкают в растерянности. Медленно встает Мамай. Лицо у него страшное.


Мамай. Играйте, музыканты! Чего замолкли? Паныч вернулся в свой дворец. Играйте, музыканты!..


Музыканты играют.


Танцуй, прапорщик, позабавь нас!


Деникинец остолбенел от неожиданности.


Танцуй, говорят тебе!


Под взглядом Мамая прапорщик начинает танцевать. Торжественно, недвижимо сидит правительство. Входят: дородный казак в шапке со шлыком и адъютант его. Останавливаются, скрестив руки на груди.


(Когда музыка прекратилась.) Ты ждал нашего ответа, атаман, — вот прапорщик уже получил его, и ты получишь, мы не задержим… Банда твоя стоит за селом, двести сабель с пулеметами, а ты пришел к нам зубы заговаривать, что ли?

Атаман (снимает шапку). Челом бью, панове товариство! Вы, державные люди, не мешкайте с ответом, а я тоже не замедлю с отрядом подойти, бой начать, республику спасать… Я привел курень смерти атамана Петлюры.

Мамай (перебивает). До Петлюры — попом был? Несет вас ветром, как перекати-поле… Через села, города — прямо в море катит!

Атаман. Я бы вам, панове товариство, притчу рассказал, да время не то, перед вами деникинец стоит, вы уже ему и поверили, может, и руку протянули… А того не знаете, что только я по-честному, только я — за республику…

Мамай. За бедняцкую?

Атаман. За бедняцкую.

Мамай. За народную?

Атаман. За народную.

Мамай. За советскую?

Атаман. За… (поперхнулся) там видно будет, свои люди, Панове товариство.

Адъютант (выступает вперед). Видим, что всыпались, с каждым может случиться, всыпался — плати, бочонок золота дам, не бедные… Разойдемся полюбовно!

Мамай. Вся программа — на ладони! Ничего не скажешь… А мы разберемся и с такими… Вот что я спрашиваю: имеют ли они право жить, комиссары? Какое ваше слово?

Грицько (спокойно). Порубать придется…

Ганна. Осуждаем их на смерть.

Повстанец в заячьей шапке (встает). Осуждаем их на смерть.

Учитель. И я… (Кашляет.)

Адъютант. Ошибка! Бочонок золота!

Мамай. Выведите осужденных… Суд окончен.

Прапорщик. Спасите!

Атаман. Опомнитесь! Я посол! Я неприкосновенный!

Врагов уводят. Торжественная тишина. Поют вторые петухи.

Мамай. Вы, женщины, не мешкайте, соберите все бумаги и идите в лазарет. Там будет штаб. А мы за свое дело возьмемся. К бою!

Роман. Дяденька Лавро, коммунистам всем идти с вами, и пораненным?

Мамай. Останься с мамой, пускай рана заживет. Слыхал — идею нашу в будущее понесешь… Вот кто ты! (Берет ручной пулемет, тяжело идет к двери.) Тачанку сюда!


За ним уходят все, кроме Варки, Ганны с детьми. Учитель уходит последним.


Рыжий. Несвятипасха силком сюда пригнал, играть победу! Идите да идите, прямо в штаб без пересадки. А теперь что?

Дед. Молчи. На свадьбе ли, на победе ли — наше дело играть.


И заиграли, уходя.


Ганна. Меньшенькую с рук не спускаю, потому что нянька-то моя — вон, скажи ему что!

Роман. Тетя Варя, ведь теперь нам не до детей, а?

Варка (собирает бумаги на столе). Маму надо слушаться, ты уже не маленький.

Роман. Как на войну, так не пускают, а за ребенком гляди…

Варка. Вот я ее возьму… (Берет у Ганны). Какая же она у тебя душечка, бровки черненькие, ручки пухленькие, пальчики крохотные… (Целует.) Сладкая, как мед, красулечка, словно солнышко… Полсвета бы пешком прошла и на землю бы ее не спустила, кабы у меня была такая. Пылиночка бы на нее не села. Ганна, сестра, какая ты счастливая!

Ганна. Новая жизнь придет, на всех хватит еды, всем будет что пить, народим детей…

Роман (в отчаянии). А кто ж за ними глядеть будет?

Варка. Мои рученьки, мои ноженьки… (Целует.)


В дверях и в окнах вырастают фигуры с бомбами в руках.


Клеопатра. Сдавайся! Руки вверх!


Как борзые, вбегают трое махновцев, за ними несколько крестьян. Говорят шепотом.


Варка. Тут пушек нет… Чего боитесь?

Клеопатра. Одни бабы да дети! Подкрадывались, подкрадывались, а пташка упорхнула. Дайте мне Егора. Говорила — не возиться!

Гречка. Верных людей собирали…

Клеопатра. Гречкосеи! На что вы годны? Волам хвосты крутить! Под пулемет поставлю — не так забегаете!

Череваш. Да разве бы вы нашли дорогу без нас? Чертовыми стежками водили по селу. Попробовали бы сами. Через колючую проволоку…

Гречка. Не надо нам никаких революций! Нехай царь или кто там хочет. Всем миром выйдем за село, богов поднимем, Деникину поклонимся. А они декреты читают, землю делят…

Ганна. Тихие какие эти богоносцы! Боятся, что народ услышит… Село не спит, народ услышит! Кишки ваши собаки по дорогам растащат!


Махновец хватает её за лицо.


Пусти!

Одноглазый. Раскричалась, комиссарша. Не надо было чужую землю делить.

Махновец. Кончай, мужики, а то как бы Коваль не заскочил. Не за этими сюда шли! Делайте свои дела и айда!

Клеопатра. На месте их судить! Поскорей, чтобы Егора не упустить.

Одноглазый. Земельную комиссаршу под ручки берите. Забудешь, как на чужую землю руки поднимать!.. Бей ее, бог простит.

Ганна. Варя, сестра, будь матерью…

Варка. Стойте, душегубы! Мать отбираете у сирот! Опомнитесь!

Ганна. Прощай, сестра, детей моих… в коммунисты… выведи…

Роман (кидается на стену людей). Мама! Дядя Лавро всех порубает!.. Всех… Всех!.. (Кто-то отталкивает его ногой. Роман падает.) Всех порубает!.. Мама!

Ганна. Детки мои!

Череваш. Нехай с детьми попрощается, мы не душегубы… Закон християнский, как бог водит…

Гречка. Бейте! Бог простит! Бей комиссаршу! За святую хозяйскую землю!.. Бей!

Ганна. От коммуны не отрекусь, от Ленина не откажусь! Я тоже коммунистка, и дети мои коммунисты! Землю вашу порезала, земли вашей нет, и жизни вам не будет!

Одноглазый (замахивается вилами). Выходи!


Ганну уводят за дверь, короткое время — ожидание. Потом убийцы возвращаются.


Гречка. Варку берите, на суд выводите.

Клеопатра. Варку я сама буду судить, она Середенка убила… (Презрительно берет ребенка из рук Варки.) Плодятся, как черви… Так бы и задушила его!

Роман (с трудом встал с пола). Давай сюда ребенка! С детьми воюешь! (Вырывает у нее ребенка.) Тсс, тсс, эта тетка бяка…

Варка. Приглядывай за ней, она маленькая, жалей, не бей…

Одноглазый. Подходи, комиссарша смиренная!

Череваш. Мы не душегубы, пускай с детьми попрощается!..

Гречка. Бей, бог простит!

Махновец. Поскорей, не возитесь!


Поют петухи.


Третьи петухи, слышите!

Гречка. Хоть комиссаров-то поубивайте, чтоб не выдали!

Череваш. Старых и малых! Один ответ перед богом!

Клеопатра. Гречкосеи!.. С вами голову потеряешь. Плюю на ваше село, на вашу степь, на ваш мужицкий язык, на ваши песни, детей! Высоко мне лететь! Далеко я пойду! С дороги, Махно! С дороги все! Братья анархисты, дайте мне шашку, увидите, как рубит Клеопатра!.. (Берет шашку, подходит к Варке.) Клянусь, стотысячную армию соберу! Я все начинаю сначала. Вот первая голова, которая упадет мне под ноги!..

Варка. Моя?

Клеопатра. Твоя!

Варка. А почему жену тебя рука дрожит? Взглянуть боишься! Я тебе слово скажу… Жила ты, как падаль, и подохнешь… А мне солнце взошло… Мне свет улыбнулся… Мне и помирать легко… Обо мне песню сложат. Надо мной республика будет цвести! Советским веселым цветом зацветет!..


Клеопатра замахнулась шашкой на Варку. И в это время — в дверях партизаны с Ковалем.


Коваль. Мадам, руки вверх!


Шашка падает из рук Клеопатры.

Занавес

ЧЕТВЕРТОЕ ДЕЙСТВИЕ

Двор Мамая, как в первом акте. Солнечно, пусто. Из погреба выходит Роман с ребенком.


Роман (напевает). Ах ты, котик, маленький, спи, усни, мой миленький! А-а-а… (Сердито.) Разве такой уснет? Кругом война, не до сна!.. Да не бойся, уже кончается, наспимся потом. Видишь, все село под дениками… Сидят и стреляют, а ближе боятся, потому как в середине — мы. А дяденьку Лавра в хате заперли, не знаю, что будет!.. Только Егор Иванович в степь пробился с войском, может, идею повез… А ты и не знала? (Напевает.) Спи, усни, задремли, мы с тобой теперь одни!.. А-а… (Таинственно.) Тихо везде, только степь шумит. А нашей мамы уже нету… Ты тетю Варю будешь называть мамой… Она теперь наша мама. В погреб посадила, сказала сидеть тихонько. Хлеба дала много. Воды в глечике, огурчиков. Чтобы мы сидели и не выходили… Деники всех побьют, а нас не найдут. Тогда мы потихонечку ночью вылезем да степью, степью к деду в другое село… А тут начисто всех перебьют… Слышишь, какая наша новая мама хитрая? (Поет.) Ах вы, люли, люли, люли, налетели на нас гули, а-а… (Прислушавшись.) Ну, сейчас, кажись, опять начнут. Услышишь, как пули засвистят… А я не боюсь — я раненый… (Задумался.) Дядя Лавро сказал — идею. А что это такое — и сам не знаю… (Поет.) Налетели на нас гули да уселися на люли, а-а… (Весело.) Засыпает, засыпает. Хоть бы поскорей заснула… Тогда положу на соломку в погребе, а сам на войну буду глядеть. Спи, спи… Сделаю себе крылья, как у аиста, и полечу… Понизу война, а я лечу, а я лечу!.. (Уходит в погреб.)


Со связками бурьяна, утыканные соломой, украдкой входят дед, Замухрышка и Рыжий.


Рыжий. Вот тут и пересидим, а вы, дед, хотели бежать. Какой же оркестр без скрипки?

Замухрышка. Не оркестр, а тройная музыка.

Дед. Черти нас таскают по всем бурьянам да каналам, того и гляди — подстрелят; погнал Несвятипасха, а мы и послушались!..

Замухрышка. Несвятипасха приказал играть на победу, говорит, где победа, там и играйте.

Дед. Гоняемся за этой победой, аж притомились!.. На свадьбе нам дружка сразу все скажет, а тут ни дружки, ни свата… Не надо было оружия отдавать, все бы войну отбыли!

Рыжий. Может, такого боя еще сроду не было. Германцы уж как отбивались, лучше греков и гетманцев, а против нас они — фук!

Замухрышка. Несвятипасха помощь приведет…

Дед. Какую помощь? Выпил чарку и спать пошел в скалы!..

Роман (неожиданно). Деники!.. Прячься!

Замухрышка. Что он крикнул?

Рыжий. Спрячемся!..

Дед. Тьфу, чертова война, инструмент побьешь и одежу порвешь!


Все трое торопливо, делая это, видимо, не впервые, привалились к стене, замаскировались бурьяном, замерли. Во двор вбегает группа деникинцев.


Чубатый. Как зайцы, носимся! Это ихний штаб? Низенький. Ищи, не бойся, патроны все выстрелили, голыми руками отбиваются!

Чубатый. Лазарет разгромить! Раненых за ноги! По ветру пустим! Поджигай!..


Натыкаются на музыкантов. Крики утихают. Музыканты поднимаются, с них понемногу осыпается вся маскировка. Стоят с инструментами в руках. И вдруг как заиграют!


Низенький. Ходу!

Чубатый. Тикай!

Однорукий. Мамай!


Бежит, за ним деникинцы — в полной панике. Музыканты играют. Из-за угла хаты во двор вкатывается пушка. За нею, подталкивая ее, Несвятипасха.


Несвятипасха (страшным голосом). А ну, подходи пасхи святить!


Музыканты замирают.


Передние колеса конь везет, задние сами катятся. Фу! (Садится, утирает пот.)


Музыканты нерешительно начинают опять играть.


Тихо! еще не победа!

Рыжий. Дядя Петро, дед уже хотел бежать! Какой же это будет оркестр без скрипки?

Дед. Гоняем, гоняем за этой победой по бурьяну, нетто ее уловишь?

Несвятипасха. А вы не гоняйтесь. Замухрышка. Да вы же уговорили нас играть на победу!

Дед. Вот мы и гоняемся за этой победой. Несвятипасха. Да что это вам — перепелка или курица? Надо на высоте стоять, всю степь оглядать!

Роман (из погреба). Дядя Петро, они пули боятся, я знаю…

Замухрышка. Да разве за себя? За инструмент боимся, было бы тебе известно!

Несвятнпасха. С нами свяжись — целая свадьба будет! Видите вон тот ветряк? Там и ожидайте победу. Шагом марш!

Дед (деловым тоном). А ты какую музыку заказываешь? Может, польку-цыганку, польку-пташку…

Замухрышка. Обратно же — польку кокетку, польку-пчелку.

Рыжий. Еще можем польку-смех…

Несвятнпасха (отбирает у Рыжего и Замухрышки гранаты). Гранаты вам без надобности. Марш!


Музыканты поспешно уходят.


Учитель (тащит снаряд). Паше положение напоминает мне одни исторический факт… Помнишь, Несвятипасха, фермопильскую битву из греческой истории?

Несвятипасха (поднялся, в отчаянии). Матвей Степанович, ей-богу, вы нам этого пс задавали!

Учитель. И греков забыл?

Несвятипасха (обматывая снаряд тряпкой). Матвей Степанович! Ей-богу, не греки в голове. Смотрите, как хаты полыхают! Огонь до небес! А греков мы под Харьковом и где хотите били… По истории и по географии…

Учитель. Что это ты делаешь?

Несвятипасха. Калибр не тот, Матвей Степанович. Меньший калибр. (Закладывает снаряд в пушку.)

Коваль (выглянув из-за угла, вбегает). Петро! Узнал тебя по рясе! За мной. Мамая освобождать! В хате окружили, гранаты бросают!

Несвятипасха. Патронов надо! Где патроны?

Роман. У меня уже все взяли.

Коваль. Быстро, пока путь свободен! Наших видел? Егор как? Красная Армия далеко?

Несвятипасха. Полетели наши, как соколы по-над степью!

Роман. Стреляйте! Стреляйте, они подходят!

Учитель. Ставь на картечь!

Несвятипасха. Отрезали! Беги навстречу! На гранату! (Побежал.)

Коваль (одернул одежду, поправил голенища). Ну, пошли! (Убегает.)

Учитель (ходит вокруг пушки). Комик Егор Иванович. Грушу "викторию", говорит, не жалко? Из дому тронулся — храбрый был, с женой, как донской казак, прощался… Не умирать страшно, нет, надо какие-то слова перед этим сказать… А у меня, ей-богу, и слов нет. Не перебивайте! Это я себе говорю… Тут, брат, слезы не годятся… Идею подмочишь.

Роман. Матвей Степанович…

Учитель (скрывает слезы). Что тебе?

Роман. Вот вы говорите — идею… А что это такое?

Учитель (берется за пушку). Идея, Роман, это такая вещь… (Хлопец ему помогает.) Идея — это такая вещь, как бы это тебе сказать…

Роман. Тяжелая?..

Учитель. Как бы тебе сказать… Она не тяжелая… Только, скажу тебе, и не легкая… Вот как… Кто поднимет, а кто и упадет… Идея, это значит, так… Прячься, Роман!

Варка (вбегает). Матвей Степанович… Лавра в хате подожгли… Ой горюшко! Только дым!.. Среди пуль убежала… Бегу к детям. Прячься, Роман, к маленькой в погреб, а я вас соломой закидаю, землицей присыплю, чтобы никто не нашел…

Роман. Какая хитрая! Кривопатру дядя Коваль пристрелил! Кого же мне бояться!

Варка. Прячься, говорю. Видишь, уже подходят, близко стреляют! Матвей Степанович, стреляйте… Что с вами, господи помилуй!

Учитель (раненный, склонился на пушку). Пуля, наверно? Не знаю… Я первый раз на войне…

Варка. Стреляйте! Стреляйте!

Учитель. Не перебивайте… Пускай они… поближе…


Вбегают Несвятипасха и Коваль.


Несвятипасха. Стреляйте, Матвей Степанович!

Учитель. Не перебивайте… (Дергает ремень, из пушки только дым.) Не перебива… (Падает на колесо.)

Варка (заломив руки). Петро!

Коваль. Спокойно, Петро.


Заплакал ребенок.


Варка, к ребенку. Быстро.

Несвитипасха (Варке). К ребенку, говорю!


Варка послушно уходит в погреб.


Роман. С этим дитем и войны не увидишь!.. (Лезет в погреб вслед за Варкой.)

Несвятипасха (закрывает дверцу погреба). И пить будем, и гулять будем, а смерть придет — помирать будем. Мой тезис — не сдавайся!


С обеих сторон навалились деникинцы и петлюровцы. Полон двор. Двинулись вперед, как стадо.


Чубатый. Живьем бери!.. Мамай сгорел! Не бойся! Петлюровец. Бей!.. Топчи!

Деникинец. За руки! За руки держи!

Другой. Не удержишь! Кулаки, как долбни! Несвятипасха. И пить будем, и гулять будем! Фельдфебель. Бей по ногам! Так! Так!


Толпа озлоблена. В воздух летит какая-то одежда, чья-то шапка. Будто стая волков рвет добычу. Тогда появляется Мамай. Он страшен, обгорелая одежда и волосы, ручной пулемет на плече, изорванное и обгорелое красное знамя на ручном пулемете.


Мамай. Стой!


Никто не слышит. Мамай стреляет в воздух — не обращают внимания. Мамай идет в толпу, раздвигая ее руками. Видно, как наклоняется и поднимается знамя, двигаясь в середину толпы. Мамай доходит до своих.


Однорукий (отступает). Мамай!

Чубатый. Мамай! Из огня воскрес!

Голоса. Мамай! Мамай!


Деникинцы и петлюровцы отшатнулись назад. Возле пушки стоит Мамай с пулеметом на плече, по сторонам от него поднимаются на ноги оборванные Несвятипасха и Коваль.


Варка (вышла из погреба). Голубчик мой! Жив! Несвятипасха (тяжело дыша). Бей, Лавро!

Коваль. Спокойно, Петро.


Мамай берется за пулемет, толпа сразу освобождает двор.


Несвятипасха. Бей кадетов! Заходи, хлопцы! Заходи с той стороны! (Убегает.)

Коваль. Отступайте, товарищ Мамай, а мы еще задержим… (Убегает.)

Мамай (ставит пулемет на землю, усмехается). Последний патрон в небо пустил…

Роман (из погреба). Дяденька Лавро, есть патрон! (Подходит, достает из кармана, подает.) Вот он. Это ничего, что он без пули?

Мамай (берет). Патрон без пули не стреляет, Роман. Эх, Матвей Степанович! Вам бы с Егором Ивановичем! Он пробился, Красную Армию встретит, начнет все сначала… Значит, умираем непобежденные, это не страшно… (Кричит.) Матвей Степанович!

Варка (кинулась к учителю). Холодный! (Накрыла свиткой.)

Мамай (склонил голову). Народный учитель был с народом. Пускай история знает!

Ромап. Я, дядя Лавро, коммунист — это Егор Иванович сказал… А меня в погреб прячут… Я без вас не могу, и все тут. Давайте знамя, подержу, пока вы будете биться… (Плачет.)

Мамай (подает знамя). Разве коммунисты плачут?


Входит Несвятипасха, неся Коваля.


Несвятипасха. Без счету клал кадетов! А теперь и не отзовешься! (Кладет Коваля.) Лавро, убили моего побратима. Из-за слез свету не вижу! Вставай! Вставай, а то я около тебя лягу!

Коваль. Разве без этого не обойдемся? Держитесь… Красная Армия придет… (Умирает.)

Несвятипасха. Убили моего побратима! (Склоняется над Ковалем.)

Варка. Идут, Лавро! Смерть наша идет!

Мамай. Ну, прощай, Роман… (Целует хлопца.) И ты, Петро… (Целуется с Несвятипасхой.) Много Мамаев тут помирало. А еще больше будут жить! И еще как жить! С любовью, с хлебом, с песней!

Варка. И я верю, Лаврик… Весна вокруг цветет… И все-все вижу… (Обнимает Лавра.)

Мамаиха (входит). Тут жили, тут и помрем…

Мамай. Благословите, бабушка, как обычай велит.

Мамаиха. Благословляю тебя, Лавро. Добрый был отцов сын, мой внук, а людям — оборона. Тебя, Варка, хозяйская дочка, чистая душа… Тебя, Несвятипасха, божье чадо… И тебя, воин Роман…

Роман. И дите наше, оно в погребе?

Мамаиха. Мы честно прошли жизнь. Мы заслужили светлую память у людей.

Роман. Дядя Лавро, я знамя повыше подниму, ага!

Варка. Как я счастлива с тобой, Лавро!

Мамай. Вспомните о нас, потомки!

Несвятипасха (выламывает обгорелую жердину). А ну, подходи пасхи святить!


За сценой нарастают голоса и приближаются, вот-вот вбегут враги.

Темно. Пауза.

В темноте у стены хаты стоят Мамай, Варка, Мамаиха, Несвитипасха, Роман со знаменем. Перед ними враги, нацелившие винтовки. Офицер махнул револьвером, подавая сигнал к расстрелу. Темнота упала, как залп. Тишина. Пауза.

Понемногу вместе с постепенным возвращением света издалека вдруг наминает звучать музыкальное трио. Громче и громче. Вот музыканты подходят, играя, к хате, стоят у боковой стены, не видя расстрелянных.


Дед. Как выскочат из-за кургана! И по коням! Это уже победа настоящая! Пускай теперь Несвятипасха не блажит!

Рыжий. Знамя красное!

Замухрышка. Знамя, как огонь!


В погребе заплакал ребенок. Роман вылезает из-под Несвятипасхи, медленно идет к погребу, поднимает крышку, лезет туда.


Дед (увидев расстрелянных, снимает шапку). Победа… Для кого эта победа? Разве же так можно?.. (Уходит на цыпочках, неся скрипку перед собой.)

Рыжий. Нас послал к ветряку победу поджидать, а сам, боже ты мой!.. (Некрасиво плачет и, взяв под мышку бубен, тоже уходит.)

Замухрышка (прячет сопилку за пазуху). Жили, как люди, померли, как герои… Победа… (Уходит.)


Во двор вбегает Егор Иванович.


Егор Иванович. Все в порядке, дети мои… (Увидел.) Ох, что я говорю?!. Какое несчастье!..


Входит Устин.


Устин (торжественно). Через горы перелез, через реки переплыл, перед Лениным встал! Поклон вам посылает великий человек… (Кланяется до земли.) Сын мой… Мама… (Становится на колени.)

Роман (вылезает из погреба с ребенком на руках). Это вы, дяденька Егор Иванович? И дед Устин! Красная Армия пришла?

Егор Иванович. Пришла, Роман.

Роман. Нас всех расстреляли, а я встал. Чего вы плачете? Теперь Ленин знает нас. И дядю Лавра, и тетю Варю, и моего тэта, и маму, и Матвея Степановича, и товарища Коваля, и бабушку Мамаиху, и Несвятипасху, и всех-всех! Кругом война, а мы живые. Коммунисты. Идею несем. Кругом война, а мы ее несем, несем!


Тишина. Слышен цокот копыт.

Занавес


Харьков, 1937.

Потомки драма в трёх действиях


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


Грицько Чорный — тридцати семи лет.

Василина — его мать, пятидесяти пяти лет.

Марийка — его дочь, шестнадцати лет.

Христя — бригадир, двадцати семи лет.

Омелько Петренко — пятидесяти пяти лет.

Семен Твердохлеб — председатель колхоза, двадцати трех лет.

Саня — его сестра.

Иван Горлица — сорока лет.

Иван Голешник — сорока лет.

Одарка Прийма — председатель сельсовета, сорока лет.

Докия — ее дочь.

Дед Мелхиседек — девяноста трех лет.

Дед Грак.

Бабка Галя.

Бабка Медунка.

Бабка Коваленчиха.


Село Байрак, весна.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

В старой просторной хате-лаборатории колосится рожь. На дворе солнце, весна.

Василина (одна). Ну, вот так я и знала. Когда груша расколется — не жди добра. Покойник свекор мой ни во что не верил. А как пошел под лед на иордани, вспомнил, наверно, и грушу. (Помолчала.) Словно живая, стоит перед хатой. В листья уберется, росой умоется, такая ласковая, такая заступница. Муж, бывало, меня ударит, а она сучочком в окошко — тук, тук! Не бей, человече, жену, не годится. Вот ведь какая заступница!

Христя (беременная, входит). Вернулся, матушка? Да какой же хоть он? Постарел, иль поседел, или совсем переменился?

Василина. Пять годов, вишь, минуло. Э-э, нет, брешу! Семь годов минуло. Их таки обучали там, как в чистоте ходить. Не успел в хату войти — мама, воды горячей. Слышишь, плещется?

Христя. Да какой же он, какой?

Василина. Такой. Может, и позабыл? И как его выселяли и обоих Иванов-партизанов наших… Немалый срок — семь годов.

Христя. Ой, если б забыл, тетя Василина!

Василина. Не из таких, чтоб забыть. Два века жить будет — не забудет. В сердце положит, чтоб бередило. Детям накажет, внуков настроит! И тогда слов не знал, как собака — гав, гав — да и только! А теперь и вовсе рта не раскроет, как немой.

Грицько (из чулана). Мать!

Христя. Идите, идите скорей, матушка. Да скажите, что это я. Сердце, словно колокол, бьется… не удержать!..

Василина. Придет — сама скажешь.

Грицько (входит). Не дождешься вас.

Василина. Какой же ты неласковый. Вон, погляди — Христя пришла, как горлица прилетела. Нешто узнаешь, что батрачкой была?

Христя. Да хоть поздоровайся, скажи хоть словечко. Видишь, какая я стала, семь лет — короткий век.

Грицько. Выйдите, мама.

Василина. Совет вам да любовь, а мне внучат в придачу! (Уходит.)

Христя. Грицько, это я, Христя!

Грицько. От кого нагуляла?

Христя. Дай же мне хоть наглядеться на тебя. На кудри твои, на твои глазоньки. Ишь и седина пала, снегом припорошила.

Грицько. От кого нагуляла? Это вот и есть твоя любовь?

Христя. Жизнь моя проходит. Никак дождаться не могла, хотелось ребеночка к груди прижать. Я уж ему всего наработала — и хлеба и к хлебу…

Грицько. Отойди. Думала — я не вернусь?

Христя. Говорил, женой назовешь, перед людьми со мною станешь, повенчаемся…

Грицько. С кем?

Христя. С кем? Разве не со мною? Мучилась, Советскую власть за тебя попрекала… И как с другим сошлась — все ты у меня в глазах, все тебя вижу, тебя целую, твои руки слезами обливаю… Полгода с ним прожила и разошлась…

Грицько. Байстрюка убей. Мне чужих не надо.

Христя. Грицько!

Грицько. Надо было ожидать.

Христя. Голубчик! Опомнись! Не говори таких слов! Вон, послушай, зашевелилось под сердцем…

Грицько. Убей!

Христя. Горюшко мое!..

Грицько. Не хочешь?

Христя. Нет! Железом жги — нет! Глаза вырви — нет! Где у тебя душа? Дитя не буду убивать. Теперь дети — честь, а не позор!

Грицько. Христя!..

Христя. Не подходи! Вот, плюю на мою любовь! Тьфу! И разотру! Из сердца вырву! Тьфу! Тьфу!

Грицько. Не бесись!

Христя. Ты думаешь — семь лет прошло, а Христя и через семь лет руку тебе целовать будет? Не дождешься. Была я прежде темная женщина, а теперь — бригадир!

Грицько. Заткни глотку, бригадир!

Христя. Не заткнешь! (Уходит.)

Василина (входит с Марийкой). Вот он, внучка. Христя уже чем-то ему не угодила!

Марийка. Здравствуйте!..

Грицько (перебивает). Мама, выйдите, мы с дочкой поговорим.

Василина. Ишь какой оратор! Внучку мне напугаешь!

Грицько. Забыли отцовскую науку? Так я напомню.

Василина. Не тебе, сынок, напоминать. Я забуду, так хата напомнит. Кровь моя на полу. Косы на притолоке. Слезы на лавке напомнят! Глянь, лаборатория стала, а и поныне дух твоего отца чую.

Грицько (Марийке). Где мать?

Марийка. Мама померла. На второй год, как вас выслали. Я пришла сказать…

Грицько (перебивает). Хлопец где?

Марийка. Купаться пошел, да и не выплыл.

Грицько. О боже, боже, какое горе! Лучше бы тебя нечистый забрал! Мне сын нужен!

Василина. Кого нечистый забрал? Нашу лучшую звеньевую? (Целует Марийку в голову.) Не гляди, что мала. Как выйдет со своим звеном, так за десятерых управляется!

Грицько. Звеньевая? Молодец, дочка! Прошу прощения, что не признал. Хоть бы подросла малость. И голос ребячий. Да ничего. На отцовских харчах подрастешь. Ну здравствуй, дочка, коли так …(Хочет обнять.)

Марийка (уклоняется). Я пришла оказать… Чтобы вы не думали. Я уж решила. Вот. Отказываюсь от вас навеки. Я решила.

Грицько. За что, дочка?

Василина. Это ж твой родной отец!

Марийка. Мне вас жалко, я много думала, что вы несчастный. Только я все решила. Я в газете отказалась. Вы мне давно не отец, а так — человек из одного села. Я давно отказалась. Я решила…

Грицько. Врешь! Не откажешься! Моя! Кровь моя!

Марийка. Не ваша! Не хочу вашей крови!

Грицько. Слушай, дочка моя…

Марийка. Не ваша! Не ваша!

Грицько. Ничего. Одумаешься. Признаешь!

Василина. Выйди, внучка, на минутку. Мы с моим сыном, а с твоим отцом поговорим.

Грицько. Сиди, дочка!

Марийка. Не ваша! Не хочу вашей крови! (Убегает.)

Василина. Теперь, сын, поговорим. Надолго приехал?

Грицько. Побуду три дня — и дальше. Повойник красный надели — не замуж ли, случаем?

Василина. Ты, сынок, словами, будто каменьями, в мать швыряешь…

Грицько. Других слов нет у меня.

Василина. Словами, как комьями о домовину, бьешь. Или я тебя встретила не как мать?

Грицько. Посмотрим, какая вы мать. Купчая крепость на мою землю цела?

Василина. Нет.

Грицько. Чего нет?

Василина. Купчей на землю.

Грицько. Как нет? Я ее замуровал под печью. Не пропадет.

Василина. Ая достала.

Грицько. И что?

Василина. Да ничего. Сожгла.

Грицько. Землю сожгла?

Василина. Не землю, а купчую крепость!

Грицько. Испугалась? Землю спалила?! Самое драгоценное в жизни спалила! Ничего. Земля своего хозяина знает. И хозяин свою землю узнает. Я ее на ощупь найду. И ту, где ветряк монопольщиков стоял. Слепой — глаза мне выколи… В темную ночь. И ту, за лощиной, где немцы партизана поймали. На ощупь найду. Камни по углам закопал, волос конский. Век будет лежать в земле, не сгниет! Семь лет меня все гуртом с правды сбивали, чтоб я землю свою забыл. А я семь лет газет не читал, никого не слушал, только смирялся. Думал, семья меня отблагодарит. А вы?! По голове меня ударили…

Василина. Добрая голова поболит год-другой, да и перестанет! На что тебе купчая, если земля и так навечно наша? Золотую книгу на нее получили, не прячем, пускай все видят! А ты хоть про Конституцию слыхал?

Грицько. Молчите. Ззерь — и тот своего детеныша жалеет, а вы глумитесь! Душу мою спалили! (В отчаянии.) Мать! И семья моя распалась? И никого нет? Одному век доживать? Отец мой любимый как помер?

Василина. А так. Лежал на печи, работать не хотел. Пухнул, пухнул, да с голоду и подох. В саду его схоронили, а копали яму — смотрим: десять мешков пшеницы! Это он тайком закопал, чтоб государству не дать!

Грицько. Земля ему пухом! Может, хоть Иван Голешник жив?

Василина. Да он же тебя на высылку гнал?!

Грицько. Ничего. Он моего роду. Зла на него не помню. А сват Омелько? А дед Мелхиседек? Старейший в роду.

Василина. Дед Мелхиседек? Еще и тебя переживет!

Грицько. С родом поговорю. А вы, мама, свой род обойдите. И пускай легко будет на том свете родителю и деду моему, что недаром на свете жили, землицы приобрели.

Василина (руки — в бока). А тьфу на твой род! Нешто меня спросили, когда за твоего отца спихнули? Шестнадцать годков только и было! Я ж еще и света не видела: соловушку не наслушалась, с людьми не повеселилась! А меня — хвать — к вдовому в хату. Век мой укоротили. Хожу по хате, из-за слез света божьего не вижу. Работала как проклятая и во дворе, и в огороде, и на поле, и пряду, и шью, и варю, и вяжу, и ребенка укачиваю. Да кабы эти стены могли говорить — они бы все от моих слез намокли! А меня бьют да еще попрекают: ты работать не хочешь, ты прясть не умеешь, ты из нищей семьи, даром хлеб ешь… И ни отдохнуть, ни песню спеть, — тьфу, вот какой ласки я изведала! На ходу ем, стоя сплю, бывало.

Грицько. Хватит! Христя, — верно, бригадир?

Василина. Бригадир.

Грицько. Где она живет?

Василина. На что тебе?

Грицько. Я спрашиваю: где живет Христя?

Василина. Не кричи, не глухая! За левадой, где и жила. Убивать, что ли, пойдешь?

Грицько. Там видно будет, А вы смотрите у меня! (Уходит.)

Василина. Смотреть? А чего мне смотреть? Теперь мой род в почете! (И приговаривает.)

А мій милий умер, умер,
А в коморі дуду запер.
А я пішла муки брати
Та й почала в дуду грати!..

Входит Христя.


Христя. Матушка моя милая! Увидела я, что Грицько из хаты понесся — и к вам. Посоветуйте мне, матушка.

Василина. Слышу, Христя. А ты к нему с лаской да покорностью, вот он и смягчится! Пригрей, до души дойди, он же не зверь, только жизни тяжкой изведал.

Христя. Скажите мне — любит?

Василина. Сердце у него чувствительное, только зла на людей много, так ведь и они ему… Провожала со слезами, да и встретила обильными. А он будто окаменел… Как мать, прошу тебя. Ты ему ближе, ты ему роднее…

Христя. Теперь пускай он придет!

Василина. Уже пошел, Христенька. У тебя в хате сидит, слышь, у тебя в хате!..

Христя. Бегу, матушка, бегу… (Уходит.)

Василина (приговаривает):

А я пішла муки братаи
Та й почала в дуду грати!..

Входят Омелько на деревянной ноге, дед Мелхиседек.


Омелько. Заходите, дедушка. Тут уже не хата-лаборатория, а хата-консерватория!

Дед Мелхиседек. Трясца вашей груше! Травку сеете?

Омелько. Что же это вы, дедушка, бранитесь?

Дед Мелхиседек. А что же мне на вас богу молиться?

Василина. Здравствуйте, дед.

Дед Мелхиседек. Здравствую! Девяносто три года здравствую. Притолоки в сенях не хватает, чтоб зарубки класть о прожитых годах! Что тут поделаешь, никак не помру.

Василина. Мы еще вам молодость вернем, дед. Теперь наука такая!

Омелько. А тогда и памятник вам поставим.

Дед Мелхиседек. В яр собакам вытащите — и все. Вот и весь памятник?

Омелько. Напишем на памятнике: тут почивает дед Мелхиседек, на всю округу знаменитый дед. Колодезный инженер…

Василина. Еще и водяной профессор!

Дед Мелхиседек. Трясца вашей груше! На старости лет — как находка. Ладно было жить в старые времена. Штаны одни, а рубашек и того меньше. Два надела земли было. На одном наделе — неродючий бугор. А на другом наделе — мертвый солонец.

Омелько. Значит, пшеничку ели!

Дед Мелхиседек. Продавал. Все продавал. И душу бы продал, да покупателя не нашлась.

Омелько. Может, и молочко, дедушка, пили? Дуплянка была, так и медком лакомились?

Дед Мелхиседек. Сыворотку от молока. Мед продавал, а самому оставались вымочки. Масло выжимал. На базар выносил. А сам ел макуху. Зайцев бил — тоже за гроши сбывал. А заячьи головы солил — это уж для себя.

Василина. Вот и не разбогатели, дед!

Омелько. А как же паны богатели?

Дед Мелхиседек. То паны. А мы люди.

Омедько. Так на памятнике и напишем! Дед Мелхиседек хлебнул горя глек.

Дед Мелхиседек. Трясца вашой груше! Разве ж я повинен, что я Мелхиседек? Еще батько мой с попом поссорился, так вот все святцы перевернул, пока мне имя нашел — Мелхиседек, а?!

Василина. Не расстраивай деда, Омелько. Земли у нас теперь богато, и все родючая; солнце людям светит, а панов — след простыл…

Дед Мелхиседек. За девятыми ворогами гавкнули!

Омелько. Перед людьми веселая жизнь засияла. Мы за двадцать лет вышли на высокую гору. Конституция, как утренняя звезда горит. На много лет видно. Словно это уже не мы живем, а наши сыны, внуки, наши потомки! Люди воскресли, дедушка!

Дед Мелхиседек. А я никак не помру! Замолкните, ну вас к бесу! Василина, нету ли у тебя того синенького, а? Мне бы хоть душу гюкрошпъ, чтоб не сохла!

Василина. Дедушка, это ж отрава! Жизни себе убавите.

Дед Мелхиседек. Нехай и отрава, абы покрепче. Дан, Василина.

Василина (наливает). Хоть нос зажмите, дед, от этой денатуры.

Дед Мелхиседек. Выпьем, сердце, тут — на том свете не дадут! (Пьет.)

Омелько. Закусывайте скорей, закусывайте!

Дед Мелхиседек. Пускай малость пожжет. (Достает из-за пазухи сухарь.) Немало по свету походил — скрозь водка горькая. А пьют! В моем деле магарыч — первая вещь. Приходишь — выселок в степи. Солнце печет, а воды — ни черта. "Дед Мелхиседек, пособите". — "Добре, а чем отблагодарите"? — "Да чем скажете". — "Ну, ладно". И пошел. Хожу день, хожу два. А сам, как на ладони, землю и подземлю вижу. И все хожу и все к земле — будто прислушиваюсь. Горшочки с паучками ставлю. Землю на вкус пробую. Лягушат на траву пускаю. У меня чары великие на воду. А потом и людей кличу. Вот тут, говорю, копайте. А сам стою, гляжу. Лопату и в руки не беру — не годится. А вода будто ждала — брызнула из-под земли! Крепко вода меня любит. А я — водку! (Закусывает сухарем.)

Василина. Вы бы, дед, зашли как-нибудь, я бы вам голову помыла, ноги в горячен воде попарила.

Дед Мелхиседек. Что я — писарь, чтоб ноги мыть?

Омелько. Если не писарь, то сват, дедушка Мелхиседек.

Дед Мелхиседек. Ах ты нечистая сила! Да никакой я не сват. Просто шел дорогой, глядь — бежит куница. Я ей — мань-мань-мань, а она к вам во двор. Не случалось тебе, Василина, видеть куницы — золотой волос, а хвост черный?

Василина. Какой там золотой волос! Вот светится серебряный из-под чепца. Ищите куницу помоложе, дед, эта уже уходилась…

Дед Мелхиседек. Мы — охотники, этим кормимся. Коли куница во дворе — отдайте, коли нема — пойдем к другим людям.

Василина. Идите.

Омелько. Гарбуза нам подносишь?

Дед Мелхиседек. Может, молодого ждешь? Молодой казак — что шпак, а старый крепче любит.

Василина. Обождем, Омелько.

Омелько. Чего же ждать? Хату поставили, все устроили, завтра колхозу семь годов, самое время свадьбу играть. Поселимся на краю села, сколько людей зайдет — тот воды испить, тот душу излить, тот отдохнуть, поспать, а тот — хозяевам хвалу воздать.

Василина. Сын мой вернулся, Грицько.

Дед Мелхиседек. Вот и ладно. Нехай сын мать и замуж выдает.

Омелько. Семь годов не было?

Василина. Семь.

Омелько. За семь лет заработал себе свободу. Может, и в колхоз попросится?

Дед Мелхиседек. Этот упорный. Запряги двоих таких в плуг — и понукать не треба.

Василина. Говорит, приехал на три дня. А сердце материнское не из железа ковано.

Омелько. Оно известно. Не ковано. Лишь бы он человеком был.

Дед Мелхиседек. Эх, собачья наша жизнь! Надеялся чарку выпить на вашей свадьбе.

Омелько. Простите, дедушка.

Дед Мелхиседек. Не прощу! Я неукротимый. Меня не замай! Шкура у меня еще крепостницкая — мята-перемята. Сватайтесь, приказываю!

Василина. Сердце материнское и за нелюбимою болит.

Дед Мелхиседек. Трясца вашей груше! Не доживу до вашей свадьбы. И так замешкался. Мне кум с того света уже пальцем манит. Тошно ему одному. Сны холостяцкие стали сниться. От одной чарки кровь греется. Сватайтесь, говорю. А то как возьму вот этот ухват… Еще чарки нет, Василина?

Василина. Нету, дед.

Дед Мелхиседек. Жалко, собачья доля. (Поет.)

В місяці іюлі випала пороша,
Тим дід бабу полюбив, що баба хороша.

Вбежали Горлица и Голешник, вооруженные.


Горлица (усы кверху). Ну?

Омелько. Чего понукаешь? Сперва хоть поздоровайся!

Горлица. Некогда здороваться! Где Грицько?

Дед Мелхиседек. Назад с хоругвями, покойника дома нет, пошел косить.

Голешник (усы вниз). Нет?

Омелько. Что эта вы, люди добрые? На войну, что ли, собрались?

Горлица (кладет оружие на стол). Ищем Грицька, слух прошел, что приехал.

Василина. На что он вам, люди добрые?

Голешник. Вы — мать, вам знать не полагается. Сядьте вон там, в уголку, и молчите. Теперь наше красно-партизанское слово!

Омелько. А кто вы такие — прокуроры?

Голешник. Нет.

Омелько. Вы что — советский суд?

Горлица. Нет, не суд.

Омелько. Вы, кажись, колхозные кузнецы?

Голешник. Да еще и механики.

Дед Мелхиседек. Гоните их из хаты.

Горлица. Гнать? Кого? Меня? Я за народ здоровье положил! Три года в немецком плену погибал! У людей радость, а мы с Иваном слезы по траве сеем!

Голешник. Люди нас кличут: "Это правда, что Грицька Чорного отпустили домой?" А мы стоим с Иваном, и из глаз у нас — то искры, то слезы. Люди жалеют нас: "Пойдите вы с Иваном хорошенько тряхните его, может, правду вырвете, а то ведь сам-то не скажет, хоть режь".

Омелько. Слушайте, кузнецы!

Горлица. Не слушаем. Глаза у вас запорошены. Может, мы семь лет не спали, село стерегли.

Омелько. Вон идут Семен Твердохлеб и Одарка Прийма. Пускай они с вами…

Дед Мелхиседек. Семен? Этот рассудит. Как говорили старые люди: станет до плуга — взрезает, развернет книгу — знает, дадут скрипку — играет, вынет саблю — рубает! Трясца его груше!


Горлица и Голешник (садятся и демонстративно поют):

Ревуть-стогнуть гори-хвилі
В синесенькім морі.
Плачуть-тужать козаченьки
В турецьцій неволь..

Входят Твердохлеб, молодой парень с орденом Красного Знамени, и Одарка Прийма.


Твердохлеб. Вот уж, как говорится: пришел урожай — сколько хочешь распевай!

Прийма. Здравствуйте.

Омелько. Заходите, Семен Петрович.

Василина. Милости просим.

Горлица и Голешник:

Плачуть-тужать козаченьки
В турецькій неволь..

Твердохлеб. Товарищи механики, где это вы оружие взяли?

Голешник. Какое оружие?! (Взглянул на стол.) Тьфу!

Твердохлеб. Хороший наган. (Трогает рукой.) Да он деревянный. А гранаты хороши!.. И гранаты из дерева?

Горлица. Ольховые. Из драмкружка. (Отвернулся.)

Прийма. Прямо с репетиции сюда?

Голешник. Не тебе, партизанка, говорить! Не тебе, красная пулеметчица, насмехаться! А вспомни, как мы с тобой Перекоп брали! Вспомни, как кровь наша на белом снегу дырки красные пробивала!

Горлица. Бюрократкой стала, головой сельсовета!

Голешник. А вспомни, Одарка, присягу партизанскую! Ночи наши без сна, дни наши в пороховом дыму!

Прийма (садится). Не забыла. И не забуду.

Омелько. Правильно.

Горлица. Дядя Омелько, разве не я вас от смерти спасал?

Омелько. Спасибо тебе, ты!

Горлица. Помните, вы стадо пасли за селом. Наскочила банда. "Куда пошли красные?" "Не заметил, не видал", — говорите вы. Они вас прикладом: "Брешешь, собака!" "Не видал, люди добрые", — опять говорите. Они вам тогда ногу перебили.

Омелько. Ну, перебили.

Горлица. Лежите вы в навозе, мухи зеленые вас облепили, смерть на пороге. Пришел ли кто-нибудь к вам, раны обмыть, мух отогнать?

Омелько. Вот Василина приходила.

Горлица. Приходила. Пока Грицько, ее сын, не повстречал. Да так ей двинул, что кровью умылась. Люди видали. А потом приходил вас добивать. Может, брешу?

Омелько. Приходил.

Голешник. И вы позабыли все это?!

Твердохлеб. Давайте не торопиться.

Голешник. Я тебя, Семен, выдвинул в председатели колхоза… С отцом твоим, Семен, побратимами были. На моих руках отец твой, Семен, глаза закрыл, тебя, сироту, мне поручил. Я тебя на ноги поставил, Семен. Красная Армия тобой гордится. Скажи, Семен, против отца пойдешь, против меня пойдешь?

Твердохлеб. Пойду, дядя Иван. Против всех пойду. Только против партии, против Советской власти не пойду!

Горлица. Значит, пускай он свободно живет?

Твердохлеб. Законы у нас нерушимые.

Голешник. И в колхоз примешь?

Твердохлеб. Этот вопрос не ставится.

Голешник (в отчаянии). Да что ж это делается?! Гад лезет в душу, а его принимают?! Ой встаньте, партизаны, из сырой земли! Ой седлайте коней, партизаны… (Плачет.)

Горлица. Плачь, брат, плачь!..

Твердохлеб (садится, свертывает цигарку). Да. Сижу это я, и вспоминается мне конь Булат. А на коне том отец. На нем патронные ленты, гранаты, револьверы. Аж больно, когда он прижмет к себе малого хлопца. Пахнет отец табаком, кожей, конем. А рядом с ним дядя Иван… (Показывает.) И еще конные. И так хочется хлопцу с ними в поход! Такой он гордый — на седле впереди отца, так он далеко с коня видит и соседскую клуню, и плотину, и околицу, и даже то, что за горизонтом. После дождя все блестит. Пахнет полынью, яблоневым цветом. Сколько мне лет было, дядя Иван? Наверно, не больше шести. Я клялся тогда быть таким, как отец. В прошлом году, когда пришлось мне лежать в снегу на маньчжурском кордоне, я вспоминал эту минуту своего детства. Товарища моего убило, он застывал рядом со мной. Другой побежал на заставу за подмогой. А я лежал, не чуя ран, мороза, снега, свиста японских пуль. На меня повеяло запахом яблоневого сада после дождя, и виделась отцовская улыбка: "Так, сынок, ни шагу назад, спокойно, вернее целься, не бойся, не нервничай". Я хотел быть достойным отца-большевика, достойным родины, достойным славных людей гражданской войны. Чего же вы хотите, дядя Иван? (Встает.) Чтобы я нервничал? Чтобы я стрелял без прицела? Чтобы я пугался, как норовистый конь? Скажите мне… (Подходит к кузнецам.)

Голешник. Молчи. Не говори.

Твердохлеб (обнимает Голешника и Горлицу, тихо). Может, он даже человеком стал? А мы будем нервничать. А, дядя Иван?


Входит Грицько, ведя за руку Христю.


Грицько. Здравствуйте, товарищи колхозники. (Молчание.) Здравствуйте, сват Омелько. (Молчание.)

Здравствуйте, Одарка. (Молчание.) Здравствуй, Иван, (Голешник отвернулся.) Здравствуйте, товарищ партизан Горлица. (Горлица плюнул и отвернулся.) И вам, дед Мелхиседек, доброго здоровья!

Дед Мелхиседек (очнулся). Га?

Грицько. Доброго здоровья, говорю.

Дед Мелхиседек. Трясца вашей груше! Разбудил-таки. Снилось мне, что я уже помер, И покойный кум подходит. И чарка на столе зеленеет. Ну, думаю, слава тебе господи…

Христя. Перед людьми скажи.

Грицько. Беру я тебя женою…

Христя. И еще…

Грицько. Любить буду и уважать…

Христя. И еще…

Грицько. Ничем попрекать не буду…

Христя. Так.


Молчание.


Грицько. Каюсь я перед вами, товарищи крестьяне, агитировал когда-то против колхоза, а теперь, через семь лет, стою перед вами и слезы застилают глаза мои… (Вытирает глаза.)

Твердохлеб. Можно посмотреть ваш документ?

Грицько (долго ищет). Вот он. (Подает.)

Твердохлеб (берет, читает, отдает Прыйме). В порядке?

Прийма (читает, возвращает Грицьку). В порядке.

Твердохлеб. Ну, пока живите. Вы с памп, Христина?

Христя. Разве я ему чужая?


Все уходят, остаются Василина, Христя, Грицько.


Грицько. Ха-ха-ха!

Горлица (заглянув в хату). Купил дуду себе на беду, стал дуть, аж слезы идут!


Занавес

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Ковровая мастерская в сельском Доме культуры. Под вечер.

Марийка, Саня и Докия ткут ковер. Поют:

Зелен сад-виноград,
Славне місто Ленінград,
А які твої слова
Про Сергія Кірова?

Марийка. Этот еще кончаем, подружки, а я уже новый узор сложила. Края на ковре будут из виноградного листа. Вот так стоит наше звено. Ты, Саня, ты, Докия, потом Мотря, потом я. В руках у нас виноград. Это мы принимаем на винограднике гостей. Самых дорогих гостей. Таких гостей, что и не выговорю. А вот так полем идут к нам и гости. Угадайте, подружки, о ком я задумала?

Саня. Ленин и Сталия. Кто же еще?

Докия. Это бы и я угадала!

Марийка. Улыбаются, идут рожью. Вверху солнце и ни облачка.

Саня. А я еще и песню сложу!

Докия. Ов-ва, какая ловкая! Пока ты думала, я уже сложила.

Саня. А ну, скажи, какую?

Докия. Так я тебе и сказала! Станем на винограднике, солнышко греет, ветерок чуть дышит, а я и запою. Виноград песню любит. Сразу уродит тысячу пудов с гектара!

Саня. Ой, Докийка, не говори. Еще сглазишь. Это же больше ста шестидесяти центнеров! А у хлопцев звено в том году собрало только сто тридцать.

Марийка. Возьмем, девчата! Я все подсчитала.

Саня. Страшно! Хлопцы засмеют.

Докия. Еще Мотрю примем в комсомол — тогда у нас все звено будет комсомольское. А ты боишься!

Марийка. Девчата! Докия! Саня! Исключайте меня из комсомола. Я не могу. Пускай на вас не падет тень.

Саня. Да ну тебя!

Докия. Напишу хлопцам, чтобы бросили курсы в районе и неслись бегом сюда. Марийку исключать. Вот глупая девуля!

Марийка. Подружки мои милые! Если бы вы знали, как мне тяжело. Раньше, бывало, наработаешься за день и спишь, не шелохнешься. А теперь — ночью проснусь, не могу заснуть. Будто он около меня ходит…

Саня. Кто? Мой Семен?

Марийка. Не шути, Саня, не Семен. Сердце у меня стучит, а он ходит, ходит… Вдруг меня злость возьмет — так бы и столкнула в речку… А потом — другая мысль: он одинокий, он страдает…

Докия. Ты же от него бегаешь?

Марийка. То пугает, то просит, то гостинца передаст. То Христю подошлет. А я убегаю, а я убегаю…


Слышна музыка.


Докия (выглядывает за дверь). Хоть бы сюда не лезли. Нам надо ковер кончать. Мы виноградницы, мы и ковровщицы, красота!

Саня (выглядывает). Все равно как Христя — и молодуха и роженица.

Докия. Саня! Как тебе не стыдно?

Саня. "Саня, Саня!" Даже опротивело. За дверями вечеринка, а ты и потанцевать не даешь!

Докия. Кончим ковер, тогда натанцуешься.

Саня. А я сейчас хочу. Марийка! (Подхватывает Марийку, вертит.)

Марийка. Пусти, у меня ноги не свои!

Докия. Отпусти ее, Саня. Слушай, Марийка, спрашиваю тебя по-комсомольски…

Марийка. Спрашивай.

Докия. Ну вот, например… Если бы этот твой бывший отец остался врагом, ты пожалела бы его?

Марийка. Нет, Докийка. Я давно отреклась.

Докия. Если бы понадобилось — жизнь за социализм, тебе не жалко было бы?

Марийка. Нет.

Докия. Вот и все.

Саня. Ну, что это вы, право, завели! Лучше вон взгляните, как на свету играет. (Хочет повернуть ковер. Докия не дает.)

Докия. Не надо, не надо. Потом! Ты, Марийка, постереги, а я сбегаю за шерстью. Это, наверно, Саня ее спрятала, она у нас лентяйка… Ей бы все танцевать.

Саня. "Саня, Саня" — все на Саню!

Докия. Бедная Саня, никак десятерых не переговорит. (Уходит.)

Саня. А я ей соврала, а я ей соврала! Я не танцевать пойду, а пойду к Семену и скажу ему: "Братик-голубчик, кудрявый чубчик, одна дивчина тебя ожидает, слезы, как горох, рассыпает…" (Убегает.)

Марийка. Саня, обожди! (Бежит.)

Входит Семен Твердо хлеб.

Твердохлеб. Марийка! Марийка!

Марийка (остановилась). Чего тебе?

Твердохлеб. Чего-ничего, лишь бы было чего, коли нет ничего. (Смеется.)

Марийка. А мне плакать хочется…

Твердохлеб. Уж и плакать! Пускай враги наши плачут!

Марийка. Семен…

Твердохлеб. Я за него.

Марийка. Не люби меня, Семен…

Твердохлеб. Вот здорово. Я сам собирался спросить, любить тебя или нет… А ты словно угадала!

Марийка. Не люби меня, лучше мне одной остаться…

Твердохлеб. Марийка, это никуда не годится. Отними руки от глаз. Так. А теперь мы слезы утрем… Платок у меня чистый. (Утирает.) А слез как много! Ай-яй-яй! А еще звеньевая! (Выжимает платок.)

Марийка. Я не хочу, чтобы он был моим отцом. Я честно отреклась… Имею я право не хотеть? Мне хочется быть сиротой. Если бы я не жалела, то сказала бы ему… Нет, я бы не сказала, а просто забыла бы его… и все… А так — жалко, но жалеть не хочу. Я чувствую, что он чужой… Чужой…

Твердохлеб. Знаешь что? Он на несколько дней приехал. Потом уедет. А мы останемся. И все пройдет, позабудется…

Марийка. Бабушку Василину с собой заберет, Христю заберет, когда уедет. Меня дочкой называет, а у самого глаза мертвые, не улыбнутся…

Твердохлеб. Слушай. Нельзя так бояться. Он же не волк. И у нас не лес, а колхоз. Поняла? Пойдем, потанцуем… Вечеринка так вечеринка…

Маринка. Я вот с ковром… (Утирает глаза.) Теперь слез не видно?

Твердохлеб. Нет.


Уходят.

В другую дверь входят Горлица, Голешник, Одарка, Прийма.


Голешник. И тут его нет. Скрывается, что ли?

Прийма. На что он тебе понадобился?

Горлица. Разговор есть.

Прийма. Тихий или громкий?

Голешник. На полный голос — чтобы никто не слыхал.

Горлица. Не только семь — семьсот лет с ним не помиримся. Из наших рук ему уже никуда не уйти.

Прийма. Как председатель сельсовета, заявляю вам…

Голешник. И не заявляй!

Прийма.…заявляю вам — посажу куда следует, и тогда пеняйте на себя!

Горлица. За кого, Одарка? За кулака?!

Голешник. За недорезанную контру?! Честных революционеров?

Прийма. Я предупредила, а там ваше дело.

Горлица. Одарка! Это не твой голос. Это не ты говоришь. Помнишь, как мы контру в расход пускали? Ну-ка вспомни, что ты тогда говорила?

Голешник. А сказала ты: "Собаке — собачья смерть, бей деникинцев, догоняй время!"

Горлица. Догоняй время! Вот что ты тогда говорила!

Прийма. Как же вы догоняете время? Учитесь? Инженерами стали?

Горлица. А сеялку кто изобрел? Такую сеялку, что агроном за голову схватился!

Прийма. И сказал, что такая конструкция уже есть.

Голешник. Значит так? Плыл, плыл, да на берегу и потонул? Да?

Горлица. Говори, Иван. Пускай знает, что мы тоже люди. Довольно молчать!

Голешник. Я скажу, только и ты не молчи. Пускай услышит! Если у нее осталась еще революционная совесть…

Прийма. И это ты про меня?

Горлица. Молчи да слушай! Мы уже до края дошли. Допекла!

Голешник. Доняла!

Горлица. В Европе был — не встречал!

Голешник. Говори, Иван. Все, до дна. Раскручивай гайку. Молчи, Одарка!

Прийма. Да молчу, молчу.

Горлица. Ага, теперь молчишь! Испугалась? Ничего, еще не то будет!

Голешник. Скажи ей, Иван, как ты бобылем остался, ее ожидаючи. По сей день себя свету лишил. Как ты в плену о ней думал, на Европу не глядел. В партизанах ее любил, под Перекопом. В колхозе из сердца не мог вырвать. Да, да, не мог!

Горлица. И ты ей скажи, Иван, как тебя жена из-за нее бросила. Один-одинешенек в хате вздыхаешь, кого-то поджидаешь. Кого, Иван-друг, кого? Разве у нее сердце? Кусок ржавого железа вместо сердца!

Голешник. Сколько лет вдовствуешь! Дочка комсомолка! А мы все ждем? Когда же ты одного из нас выберешь? Молчи, Одарка!

Прийма. Молчу.

Горлица. Оба мы сватов засылали, перед людьми срамились. Докия твоя про нас колядку сложила. Га! Думаешь, легко нам переносить?

Голешник. Таких надо в церкви… тьфу! — в клубе проклинать!

Горлица. Кого ты ждешь? Профессора?

Голешник. Может, деда Мелхиседека? Покамест он в лета выйдет.

Прийма. Тсс, вот он и сам.

Голешиик. Опять не дали договорить. Только было разошлись.

Горлица. Двадцать лет не можем до конца довататься!


Входит дед Мелхиседек.


Дед Мелхиседек. Думают, как я дед, то уже и петь не способен?! Врешь! Я свое еще не отпел! (Поет.) "В месяце июле выпала пороша, за то бабу дед любил, що баба хороша…" (Приплясывает.)

Прийма. Уважают вас, дед, здоровье ваше берегут.

Дед Мелхиседек. Я сам себя уважаю! Выпил четверть вина — разве по вино?

Голешник. Дед Мелхиседек, вам бы и помирать пора!

Дед Мелхиседек. Что говоришь?

Голешник. Помирать, говорю, пора!

Дед Мелхиседек. И помру, трясца вашей груше! Душа моя прямо в рай зажужжит.

Голешник. Да и нас в раю ожидайте!

Горлица. Учиться надо, дедушка! Науку проходить.

Дед Мелхиседек. Что говоришь?

Горлица. Институт надо кончать!

Дед Мелхиседек. Мне не треба. Я ученый. Знаешь, кто я? Я есть геолог. Слыхал? Из академии приезжал один. Говорит мне: "Дедушка, как вы воду под землей находите?" Так, мол, говорю, и так. "Эге, дедушка, говорит, да вы целый геолог!" Вон кто я!

Голешник. Может, вы еще и профессор?

Дед Мелхиседек. Вот миловал от этого. Вот бабка Медунка — та профессор. Прибегала Христе помогать. Ведь та пришла с Грицьком, захотела потанцевать, да как застонет!

Прийма. Стонет?

Дед Мелхиседек. Оглохли вы все, что ли? Говорю ж вам, что баба Медунка прибежала!

Прийма. Ой горюшко! (Убегает.)

Голешник. Вы две жизни разбили, дед.

Горлица. Да, да. (Уходит с Голешником.)

Дед Мелхиседек (один). Уж и разбил. (Нюхает табак.) Не видали вы, как бьются! Вот у нас, бывало. Сойдется родня на крестины. Или на именины. Или на свадьбу. На спаса. На Миколу. Вот бились! Теперь уже так не бьются. Не тот народ пошел. Кость слабовата. (Нюхает табак, чихает.) Ишь правда! Бывало, вдаришь кума или свата, а тот крякнет только. Теперешний кум, может, и дуба бы дал! Да! Бывало, сойдемся на родины. Вся семья за стол усядется. В красном углу старые деды. Бороды аж зеленые — никто до ста десяти годов не помирал. Рядом сидят просто деды. За ними мужики. Бабье племя — старухи, женщины, девчата. Парни, юнцы. Ребятишки кишмя кишат! Сидим. Друг друга угощаем. Женщины на стол подают. Чарочки звенят. Колбасы — соблазн один. Ах леший тебя побери, всего вдоволь! Понемногу и песни заведем. Вот эту, как ее? (Поет.) "В месяце июле выпала пороша!.." Или еще вот эту. (Припоминает, напевая.) "В месяце июле выпала пороша!.." Разговор уважительный, слова приятные. "А чем вы, брат, засеете тот клин, що по-над леском?" — "Чем засею? Да, может, гречкой, сват, она и лес украсит и каши даст!" — "Ой, брат, неладно вы сделаете, вымокнет гречка у леса". — "Вас не спросил". — "Вот-вот — велика Федора да дура". — "Это я дура?!" — да трах кулаком по миске. Похлебка с тарелки в потолок. Тут и почнется. За чубы возьмутся, только сопят. Грохот по хате пойдет, хоть богов выноси! Ухваты попереломают. Полку с посудой кому-нибудь на голову наденут. Печь развалят. Двери сорвут, пока во двор протолкаются. Во дворе — раздолье. Кто люшню ухватит, кто трепалку. Кто ворота ломает, кто доску с колодца отдирает. Помогают горю, кто чем может. А я не знаю, что делать — то ли топором рубать, то ли в меже переждать? (Нюхает табак.) Дружно жили. (Уходит.)


Входят Грицько и Христя.


Грицько. Малость выпил и чую, уже будто кто мои мысли развязывает, так и лезут на люди, так и лезут…

Христя. Разве они такие нехорошие, Гриць, что ты их боишься? Меня бабка Медунка прогнала — не лежи, да и только! А я и с мыслями не соберусь.

Грицько. Люди скрозь одинаковые.

Христя. Я спрашиваю, мысли, что ли, нехорошие?

Грицько. Мысли обыкновенные. По земле соскучился.

Христя. А я по тебе…

Грицько. Так бы вот и обнял… Не подходи никто!

Христя (жмется к нему). Да… Пускай никто не подходит…

Грицько (нехотя обнимает). Родная моя! Вечная моя! Пахучая моя!


Христя его целует.


Отцовская. Дедовская. Потом и кровью поенная…

Христя. (вырывается). Кто?

Грицько. Земля.

Христя. Я думала — меня обнимаешь, а ты — землю!

Грицько. Поначалу тебя, а потом землю.

Христя. Поначалу меня и потом меня.

Грицько. А есть что будем?

Христя. Заработала я, Гриць! На тебя, на себя, на малыша моего — на всех хватит. На год, а то и больше. Корова дойная. Трудодней — полна клуня: пшеница, гречка, чего хочешь. И картошка, и деньги, и вина два ведра.

Грицько. Не стану есть твоего хлеба! Пришел оборванный — одела меня. Пришел голодный — накормила. Купить меня хочешь?

Христя. Бог с тобой, что ты говоришь?!

Грицько. Люди от меня, как от чумы, шарахаются. На улице стороной обходят. Родную дочку супротив меня настроили. А разве я не человек? Разве сердце у меня не живое? Слезы у меня разве не людские?

Христя. Вот глупенький! Сколько ты в себе гордости носишь! А я тебя пригрею, жизнь тебе проясню. Сердце смягчу. Я не гордая. Я добрая.

Грицько. Лес рубил — о тебе думал. Канал копал — ты передо мной. Только глаза закрою — хата моя, груша дедовская, земля вокруг родная — и ты перед глазами…

Христя. И я о тебе мечтала, да так за землей ходила, каждый комочек, бывало, руками разомну, каждую ямку горстями засыплю — роди, земля, больше — на нас и на детей наших, на Красную Армию, на нашу державу…

Гринько. Общая земля — не про нас. Пускай Семен Твердохлеб на ней управляется!

Христя. А я?

Гринько. Поженимся — по-другому жизнь пойдет.

Христя. По-другому, да лучше ли? Значит, тебя и семь лет на колхозную сторону не повернули?

Грицько. Почему не повернули? Только как же терпеть, коли Семен Твердохлеб председатель? Лодырь, молоко на губах, неужто не было получше?

Христя. Вижу теперь, какие у тебя мысли.

Грицько. А ты как думала? Пускай колхоз рушится?

Христя. Вот, думала, цветок подвенечный. Думала, мостиком будет тебе к людям…

Грицько. Зубы заговариваешь?

Христя. Мечтала, ключиком станет. Дам тебе этот ключик, а ты двери отомкнешь и войдешь. "Здравствуйте, добрые люди, скажешь, простите меня, люди, за прошлое — проклял его я и забыл". И цветок в руках…

Грнцько. Цветок?.. (Вырывает цветок, бросает, топчет.) А… Вот как! Вот как!

Христя. Спасибо, милый мой!

Грицько. Покрытка!

Христя. И за это спасибо, нареченный мой!

Грицько. Замолчи, не раздражай!

Христя. Гни ветку, пока молода.

Грицько. Я и теперь согну! (Схватил Христю за косу.)

Христя (отталкивает). Э, нет! Насчет этого — шалишь!

Грицько. Прости меня, Христя! Сам не знаю, что творю!

Христя. Знаешь, Грицько! И как еще знаешь! Лучше бы ты не знал. Легче бы у меня на сердце было.

Грицько. Ну, добивай… Наплюй на мою любовь, ведь у тебя Семен на сердце?!

Христя. На Семена брехать — на колхоз брехать!

Грицько. Не набрешешь — хозяином не будешь.

Христя. Ишь какой хозяин на готовое нашелся! Да знаешь ли ты, что Семен герой? Семен — гордость наша! Семена двенадцать пуль пробило, а он ни на шаг не отошел от кордона! С Семеном старые люди советуются! Семен у нас государственный человек.

Грицько. И я государственный человек.

Христя. Не того государства, может?

Грицько. А какого же?

Христя. Кабы свинье крылья — она бы и небо изрыла!

Грицько. Слушай! Ты меня знаешь. Да не совсем.

Христя. На что тебя знать? Любила — не знала, а теперь и подавно не надо. Только сердце щемит, голова кружится… Прощай, Грицько, пускай тебе путь-дорожка легка станет…

Грицько. Христя…

Христя. Я все ждала, что ты скажешь. Как жене будущей скажешь. И мы вдвоем бы посоветовались, людей спросили, к прокурору бы поехали… Советская власть — близкая своим людям, как мать близкая…

Грицько. Я тебе все сказал!

Христя. А о том сказал, что не будешь тут жить? Что через три дня уедешь отсюда?

Грицько. Мне позволят здесь жить.

Христя. Может, и нет. Прощай! Жалко мне тебя.

Грицько. А мне не жалко! Головой об стену буду биться! Повешусь посреди села — глядите, радуйтесь! Детей приводите! Посреди села!

Христя (ядовито). Думаешь, поверят?

Грицько. Молчи! Убью!

Христя. На себя взгляни. Разве такого отца ребенок примет?

Грицько. Вот же твоему ребенку! (Бьет Христю ногой в живот.)

Христя (падает). Спасите! Люди!

Грицько. Тише… Христя… Потерпи…

Христя (стонет). Собака…

Грицько. Умоляю… (Падает на колени.) Христя… ради любви… Не убивай!..

Твердохлеб (входит). Что случилось?

Грицько (поднимает Христю). Вот… Упала… Схватки… Родить надумала… Га, перед свадьбой родить… Ты слышал такое, товарищ Твердохлеб?.. Вставай, молодичка, а то холодна водичка…

Христя (сквозь зубы). Пусти… Семен, я упала…


(Держась за стену, идет.)

В дверь вбегают Докия и Саня, уводят Христю.


Твердохлеб. Надо за врачом!

Гринько. Марийка уже побежала. Твердохлеб. Это очень хорошо. На радость всем. Новый колхозник на свет просится.

Грицько. И вам дай боже того же. Твердохлеб. А мне откуда? Я еще не женатый.

Грицько. Это дело поправимое. Всему колхозу видно, как вы на мою Марийку поглядываете.

Твердохлеб. Ну и что?

Грицько. А она на вас. Видная выйдет пара. Я свою Марийку за кого попало не отдам! Только за героя! За гордость нашу! За того, кто двенадцати пуль не испугался! Государственного человека!

Твердохлеб. Я и не знал, что вы оратор. Грицько. А какую свадьбу отхватим! На всю губернию! Еще бы — Григорий Чорный выдает свою дочку Марийку не за кого-нибудь, а за героя-пограничника, за Семена Твердохлеба!

Твердохлеб. Вы, наверно, забыли, что вас никто и спрашивать не будет?

Грицько. Я понимаю. Это дело деликатное. Любовь. Голубку спугнешь — порх! — и нету ее.

Твердохлеб. Григорий Чорный, вы сказали Христе, что приехали к нам на время?

Грицько. Зачем мне беспокоиться, если вы сами ей сказали?

Твердохлеб. Я с вами не шучу.

Грицько. Я думал, мы на посиделках, и пошутить не грех. Если обидел вас, простите и не гневайтесь… Я Христе все рассказал. Документы показал… Твердохлеб. А она?

Грицько. Когда женщина любит — и каторга не помеха. Жалко мне брать ее с собой, отрывать от родного колхоза. А она: я семь лет тебя ждала, вместе будем жить, где ты — там и я. Думаю еще и мать взять, сами знаете, пускай старый человек в хате порядок соблюдает, за детьми ходит…

Твердохлеб. Мать любит вас?

Грицько. Уж так любит, так любит…. Если не возьму с собой, пешком за поездом побежит.

Твердохлеб. Григорий Чорный, вы уже присмотрелись к нашим людям?

Грицько. Человек себя не скоро показывает.

Твердохлеб. Так ничего и не увидели?

Грицько. Меня семь лет в лагерях исправляли. Газеты читал. Людей слушал. Работал так, как на себя никогда не работал. Сознательный пришел, а вы спрашиваете.

Твердохлеб. Значит, вы понимаете, что Христю мы вам не отдадим?

Грицько. Неужто в колхозе и любовь на счету?

Твердохлеб. В колхозе все на счету. Вот вы и подумайте, следует ли вам обманывать Христю. (Уходит.)

Грицько (вслед), А если у меня любовь? (Один.) Боже! Помоги мне хоть на этот один день! Лучше с десятерыми Иванами дело иметь, чем с одним Твердохлебом! (Уходит.)


Входят Омелько и Василина.


Омелько. Да видано ли, чтобы вот так танцевалась горлица? (Притопнул деревянной ногой.) Горлица вот как танцуется! (Показывает.)

Василина. Нет, ты мне горлицей зубы не заговаривай! Мать я или не мать? Имею я право заступиться за сына?

Омелько. Имеешь право. Пока сама веришь ему.

Василина. А как же? Верю. Отец его был сукин сын, а у Грицька есть и моя кровь. Человека он не убьет… Только резкое слово скажет — ударит кровь в голову — так и вспыхнет!

Омелько. Вот поживешь на его харчах — не то будет! За няньку. Да помыкать тобой будет — тогда узнаешь!

Василина. Мне к сыну не в примаки идти, У меня есть свой дом. Так ему и в глаза скажу.

Омелько. Побоишься сказать. Он на вас такого страху нагнал.

Василина. Э-э, нет, скажу. Вот пойдем.

Омелько. Ну, идти так идти!


Уходят.


Марийка (входит, зажигает свет). И чего тут бояться? Пхи! Я той зимой на винограднике волка встретила — и то не испугалась. Губы закусила, больше ничего. Еще и палкой его ударила. А это ж не волк! Ну, что он — укусит? Так — поругает, поругает, а я и слушать не стану. Буду смотреть на узор да цветы подсчитывать: один цветок, второй цветок, третий цветок… Пускай он ругает! А ну как ударит? Нет, я не смолчу! За меня все звено заступится, бригада! А Христя его не боится? Неужели она и вправду любит? Может, и любит. А кто любит… Не буду об этом, не буду, не буду! Волк зимой — ой страшный, а это человек! Не убьет же он меня? Вот глупая. Сама себе что-то выдумываю. (Поет.)

Ой, десь гуде, ой, десь грає,
Скрипка витинає,—
Ой, там вдова своїй доні
Весілля справляє!

А мне так нравится жить! Дед Мелхиседек говорит, что его бабка до ста десяти лет жила. И я хочу до ста десяти лет. Выберут меня в Москву. (Вдруг, увидев кого-то, прячется за ковер.)


Входят Грицько и Василина.


Грицько. Хорошо, что и вы тут. Слушайте, что я скажу.

Василина. Прежде ты меня выслушай. Мало я тебя била в детстве. Тебя добрым словом не проймешь!

Грицько (угрожающе). Мама!

Василина. Людей позову, чтобы поучили тебя!

Грицько. Молчите, когда я говорю! Там Христя рожать надумала. Подите туда. Не отходите ни на шаг. Если слово какое вырвется — рот ей зажмите…

Василина. Какое слово?

Грицько. Это, мама, не вашего бабьего ума дело. Идите и делайте, что я говорю!

Василина. Судьба тебя покарает…

Грицько. Покарала уже — такой матерью!

Василина. Чтоб язык твой огнем спалило!

Грицько. Я с вами по добру, а могу и не так! (Замахивается кулаком. Василина испуганно отступает за дверь.) Словно рехнулись все!


Входит Омелько.


А, сват Омелько! Заходите, заходите!

Омелько. Василина сюда шла…

Грицько. Заходите, заходите. Она сейчас. Неужто и старому так же не терпится, как молотому?

Омелько. Болтаешь, как пьяный. Почему Христя упала?

Грицько. Время пришло падать, не видите, что ли?

Омелько. Вижу.

Грицько. Правду тоже видите?

Омелько. Твоя правда хуже брехни.

Грицько. Разве правда не одна?

Омелько. Наша правда болюча, а твоя во все стороны гнуча.

Грицько. Всю жизнь вы стадо пасли. Грешное тело под луной грели. Много ли вы заработали? Старость да нищету.

Омелько. Жизнь заработал.

Грицько. Жизнь, жизнь… Напихали себе в голову пустопорожних слов! Жизнь! Разве так живут?

Омелько. А как же надо жить?

Грицько. Неужто все колхозники скрозь одинаковы? Ну вот, представьте себе, что где-то в другом районе или в другой области есть такой колхоз. Передовой, богатый, образцовый. Только наш. Понимаете — наш!

Омелько. Не твой, известное дело.

Грицько. Рода нашего. Хозяйского рода, работящего. Без нищих, без побирушек…

Омелько. Так, так.

Грицько. Смотрите. Вот для примера. Для практики возьмем, Марийка моя — звеньевая. Христя моя — бригадир. Вы — около скотины. Мать моя — на огороде.

Омелько. А ты сам?

Грицько. Мы только к примеру говорим. А я и на черную работу стану. Каждый будет знать, где его земля, чтобы, случаем, не забыть. Разбогатеть можно!

Омелько (с издевкой). Без коммунистов?..

Грицько. Хозяйство-то разве так пойдет? Я вам новую хату поставлю. Поженю на моей матери — живите. Отцом вас буду называть. Сердце у меня не камень, кровью исходит за народ!

Омелько. Это и все? Только и всего дела?

Грицько. Неужто мало?

Омелько. Чего ж ты не скажешь, по чьему приказу действуешь? По японскому? Га?

Грицько. Бог с вами, сват Омелько. Помилуй бог…

Омелько. Сам от себя работаешь? Без хозяина? На три дня приехал и не каешься?

Грицько. Вам слово скажи для практики, а вы сразу — за грудки! В шпионы меня пишете! Мало мне одного несчастья?

Омелько. Ну ладно. Не хотел я тебе говорить, а теперь скажу. Тоже для практики. Чтобы знал ты, если еще не знаешь.

Грицько. Обойдусь, может?

Омелько. Говоришь, я стадо всю жизнь пас? Да, пас. Чуть не нагишом ходил. Солнце пекло, на холоде трясся, слезами умывался, снидал — луком, обедал сухарями, а вечерял — помоями.

Грицько. Добре.

Омелько. Пригоню, бывало, скот на отдых, гляну на поцарапанную землю — да только и моего, что в мечтах! Липовый чурбачок таскаю с собой. Вырезываю из дерева фантазии — то Христа на ослике, то попа нашего с молодицею. Судили меня паны за это вырезывание. При всем народе карали, а работу сожгли.

Грицько. Правильно.

Омелько. Неправильно! Талант я теперь — памятники ставлю. В четырех колхозах уже поставил. Ленина вырезал из дерева. Сталина на трибуне. Тараса Шев-ченка с бандурой, Кирова, Кармелюка, Чапаева!

Грицько. Будто это дело для хозяина?

Омелько. Вишневый сад насадили на том лугу, где я двадцать лет скотину пас. Колхоз мне там хату построил. Завтра семь лет колхозу, в новую хату перейду. Свадьбу с Василиной справим. Без тебя! Ульи поставлю. Сяду и буду смотреть, как пчелы далеко-далеко, вниз через речку летят. Будто золотые ниточки тянутся от меня, от хаты, от сада — на поля, на воду, на цветы, на весь свет!

Грицько. Внуков вспомните! Они спросят.

Омелько. Тебя не спросят, потому что у тебя их не будет. А меня пускай спрашивают. Ежели взвесить, сколько я пережил, то выйдет, что и потомков мне не страшно, я сам себе уже потомок! Товарищ потомок, принимай землю, которую мы у чертей бездельников забрали! Спасибо, товарищ предок! (Грицьку.) А твоя земля — вот! (Тычет кукиш, уходит.)

Грицько (один). Сказывал дед, как отец его копил на землю. Пошел к цыгану-ворожею. "Убей, — говорит цыган, — того, кто на церкву собирает, вот и разбогатеешь. На святые деньги надо богатеть". Дедов отец пошел и убил. Двадцать три рубля с пятиалтынным взял. И душу человеческую взял. (Заглянул за ковер, увидел Марийку, отступил к двери.)


В дверь навстречу Горлица с водкой, Грицько поворачивается к другой двери — навстречу Голешник с тарелкой огурцов.


Горлица (запирает дверь). Ну здравствуй, сукин сын.

Голешник (запирает вторую дверь). Спасибо Христе, родить надумала. Никто сюда и не зайдет.

Горлица (садится за стол). Ну садись, сукин сын!

Грицько садится.

Голешник (ставит огурцы, садится). Ты думаешь, нам легко убивать тебя?

Горлица (наливает). Выпей, сукин сын!

Грицько. Выпьем по полной, чтобы жизнь была долгой! (Пьет.)

Голешник (пьет). Пошла водочка по животу, как брехня по селу. (Закусывает.)

Горлица (наливает себе). Как же тебя убивать? (Пьет.) Помалу или сразу?

Голешник. Силы набраться надо. (Наливает себе.) Тебя попросту не убьешь.

Грицько. За что, земляки?

Горлица (наливая Грицьку). Пей, сукин сын!

Грицько (пьет). Может, не потрафил чем, — извините, земляки.

Горлица (наливает). Пей.

Грицько. Я выпью, я компанию уважаю. (Пьет). А вы смилуетесь надо мной и не тронете.

Голешник. Ой, не надейся, казаче!

Горлица. Ты зачем к нам приехал?

Грицько. А что?

Голешник. Мы спрашиваем!

Грицько. Матери земно поклониться, дочку мою единственную к сердцу прижать. Христю, нареченную мою, обнять.

Голешник. Марийку хочешь на свой лад переломить?

Грицько. Скотина — и та своего детеныша лижет, а я ж отец! Никто меня не услышит, только дочка, только Марийка…

Горлица. Мать свою, и Христю, и Омелька — всех на агитацию взял! Каждый твой шаг записан в нашей бухгалтерии!

Голешник. Все дела твои — как на ладони!

Горлица. Семь лет стоит наш колхоз. Как Верден стоит. Как Царицын стоит! Слышишь?

Грицько. Меня закон отпустил, а вы убить хотите? Стреляйте! Не боюсь!

Голешник. Мы тебя без стрельбы. Видишь руки? Кузнецкие. Полосы железные гнут.

Грицько (бросается на Голешника). Убивайте, душегубы! Убивайте! (Схватил за горло.)

Голешник (отрывает руки от горла). Извиняюсь. (Бьет Грицька кулаком.) Сядь!

Горлица. Давай начинать, а то на него не скоро душу выбьешь.

Грицько. Налейте ж мне водки, чтоб не чуять хоть, как помирать буду!

Горлица (наливает). Зря водку переводим!

Грицько (пьет). Припомните, как вы меня босого по снегу гнали! Как вы хозяйство мое рушили! Мало вам горя моего? Сердце свое спросите!

Горлица. Не поп!

Голешиик. Сердце не замай, у меня нервы слабые.

Грицько. Прощайте, земляки. Умираю от рук ваших безвинно. Пускай бог вам простит, а я прощаю. За упокой души моей подайте. Живите счастливо. Мне бы хоть с матерью попрощаться… (Обращаясь к ковру.) Прощай, дочка моя родная!

Голешник. Не расстраивай меня.

Грицько. Может, и сами увидите, что загубили безвинную душу. Я зла не имею. Вы люди чистые. Оставляю вам деньги, какие семь лет закопанные лежат. Берите, добрые люди. Я вас люблю.

Горлица. Довольно! Купить думаешь? Революционная совесть не продается! Молись, ежели хочешь!

Грицько. Люди добрые! Земляки! Братики! Дозвольте хоть спеть мне. Последний раз в жизни.

Голешник. Пой, что хочешь. Хоть панихиду.

Грицько (начинает):

Ревуть-стогнуть гори-хвилі..

Горлица и Голешник (не выдержали):

В сиеесенькім морі,
Плачуть-тужать козаченьки
В турецькій неволі.
Плачуть-тужать козаченьки
В турецькій неволі..

Голешник (утирает слезы). Хватит! Не могу.

Грицько (обрадованно). И у вас сердце не каменное.

Горлица. Э, нет, казаче, это мы грех свой революционными слезами поливаем, а тебе — конец! Молись своему богу!..

Грицько. Во имя отца и сына…

Голешник. Начинай сразу с аминя.

Грицько. Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный… (Крестится, бьет поклоны, вдруг опрокидывает лампу.)


Темно. Что-то упало, вскрикнула Марийка, загремели скамьи, посуда.


Голос Грицька. Спасите! Спасите! Убивают! Спасите!


Отворяются двери; свет, в дверях Христя держится за косяк. За нею — Твердохлеб, люди. Горлица лежит на полу, никак не может подняться на ноги. Голешник держит Грицька. Семен бросается разнимать. Пауза.


Твердохлеб. Опять партизаните? За вами, как за детьми, смотреть!

Христя. Погибаю, Гриць… Огонь меня жжет. Вся в огне… Ребенок холодный, как камень… Скажи… Скажи людям…

Грицько. Я ничего не знаю… (Отворачивается.) Василина. Сын мой, сын…

Марийка (плачет). Он такой… такой… Твердохлеб. Говори, Христя, Христя!

Христя. Я… я… я… (Теряет сознание.)


Занавес

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ

Двор. Новая хата. Вверх по склону простирается цветущий вишневый сад.


Дед Мелхиседек (входит в белой рубашке, белых штанах, босой). Что есть смерть? Что есть смерть — спрашиваю? Трех попов пережил — ни один не сказал. Теперь — помирай как знаешь. В церковь семьдесят годов не хожу, позабыл, где и двери отворяются. Еще когда был батюшка Павел, дак невежей меня обозвал. "Ты, говорит, невежа, хоть бы ноги мыл, как в церкву идешь, а то в другой раз ко кресту не подпущу!" — "Не пускайте, говорю, батюшка! От такой вашей обиды я на церковь и не оглянусь, хай она у вас завалится!" А она и завалилась, слава богу. Теперь мой черед. Ишь какую цацу нашим молодым колхоз выстроил! Василина покрасила в разные цвета. Омелько двор расчистил. Хата — что веночек! Соломой покрыли, по-старинному. Прохладная будет в жару, теплая в мороз. Любистка насадили — ребят купать. Барвинок расстилается. Куст калины у колодца. Это я колодец в низинке выкопал, мою воду будут пить. Лягу вон там на пасеке и буду помирать, глядя на чужое счастье. Отвернусь от тебя, земля! Говорят, хорошо помирать, когда пчелы гудут. Вишневый цвет осыпается на руки, будто с неба голубого. А тут и чарочка со двора — слышно — звенит за упокой души. Песню заведут, подтяну тихонько. Душа тем временем из меня — порх! — и улетит. Прямо туда. Вон — за речку, за край земли, далеко, аж на тот свет, к куму… (Идет на пасеку, ложится, сложив руки.)

Грицько (входит крадучись). Глаз не сводят с меня. Дети играют — и тем до меня дело. Словно голый посреди села хожу. Прикрыться мечем. Этого ли я ждал семь лет? Арестуйте, кричу, не мучайте! "Погуляй, говорят, сегодня у нас праздник — семь лет колхозу, погуляй, придет Семей, тогда арестуем, ежели надо будет". Подложу труту под стреху — загорится, тогда меня не устерегут, сбегутся гасить. (Достает трут, зажигает.) Пускай и материно добро дымом уйдет! (Засовывает в стреху.)

Дед Мелхиседек. Ты что это, чертова душа, а?

Грицько (отскакивает, оглядывается). Здравствуйте, дед.

Дед Мелхиседек. Я вижу! (Подходит, вытаскивает из стрехи трут.) Пускай, мол, тлеет трут, а там — прощай, хата? Тьфу! (Плюет на трут, гасит пальцами.) Помереть спокойно не дадут.

Грицько. Гнездышко стережете, пока голубь и голубка в сельсовете записываются?

Дед Мелхиседек. Вот я тебя сейчас в сельсовет отведу, душегуб!

Грицько. Отведите, дедушка. Пускай назад в Сибирь везут. Кровавыми мозолями буду работать, чтобы никто меня хлебом не попрекал…

Дед Мелхиседек. Брешешь, идол! Ты привык, чтоб на тебя другие работали.

Грицько. Мать меня прокляла, дочка отшатнулась, люди моей тени пугаются. Разве я зверь или оборотень?

Дед Мелхиседек. Собачья желчь! Христю отчего Семен в больницу повез? Я и землю и под землю вижу! Я — геолог!

Грицько. Божья воля, дед.

Дед Мелхиседек. Божья воля, а твоя ласка! Коли б мне не треба было помирать, я б из тебя такую юшку выдавил, собачья желчь!

Грицько. Давите, дед!

Дед Мелхиседек. Теперь — давите! А ты знаешь, что у нас поджигателям бывает? Высшая мера!

Грицько. Корень мой земля не принимает. Что мне делать? Куда податься?

Дед Мелхиседек. Холера по тебе скучает. Туда и иди!

Грицько. Куда?

Дед Мелхиседек. Вон боярышник цветет. За ним — ветлы. Туда иди. (Хочет уходить.) Повесься там! (Идет на пасеку, опять ложится.)

Грицько (вслед деду). Помирайте себе потихоньку. Свою жизнь отжили — в нашу не лезьте!

Марийка (входит, запыхавшись). Дядя Омелько! Дядя Омелько!

Грицько. Тебе чего?

Марийка (увидала Грицька). И вас еще земля держит?

Грицько. Из больницы идешь?

Марийка. Бегу тропинками, не стала и подводы ожидать, бегу по полю, ни облачка, тишина в степи, как на похоронах, а я бегу, спотыкаюсь! Хочется мне кричать, хочется плакать, за что? Скажите мне — за что?

Грицько. Поди выпей воды.

Марийка. За что вы ее убили? Она ж любила вас!

Грицько. Что ты плетешь? Кого убил?

Марийка. Неужели и слезы у вас высохли? И совесть бурьяном заросла?

Грицько. Христя, что ли, померла?

Марийка. Вы ее убили!

Грицько. Упокой душу!..

Марийка. Она мне сказала! Не скроетесь!

Грицько. Ей померещилось, а ты веришь!

Марийка. Не померещилось. Вы убили!

Грицько. Диву даюсь я, Марийка. Не могу тебя узнать. Как это так? Отречься от своего рода? Отца родного ногами топтать? А отец может и разгневаться.

Марийка. Не отец — душегуб! У вас руки в крови! Не подходите! Разве вас можно жалеть? Пропасть между нами лежит!

Грицько. А я пропасть вот как переступлю и дочку свою за шею…

Марийка. Пустите!

Грицько. Поглажу. Сердце у меня болит, а никто не пожалеет. Чего ты кричишь, дочка?

Марийка. Я не кричу. Вы ж не волк. Да еще средь бела дня.

Грицько. Пойду куда глаза глядят. От людей, от семьи, от дочки, от матери. Горе меня сокрушает, несчастье к земле гнет… (Утирает притворную слезу.)

Марийка. Не прикидывайтесь!

Грицько. Проводи хоть ты меня в дорогу. В далекий путь уйду…

Марийка. Э, нет! Этому не бывать! Сидите, пока люди сойдутся!

Грицько. Прощай, пойду.

Марийка. Я милицию за вами пошлю. Не убежите.

Грицько. Рехнулась?! Отца закапываешь!

Марийка. Люди!

Грицько (тихо). Не кричи. Зачем срамиться? Грех тебе, дочка. Некуда мне бежать. Некуда — и все тут. Куда убежишь? Мне каяться надо. Душа чует. Веди к народу. Пора.

Марийка. Покаетесь?! Идем в сельсовет! Куда же вы?

Грицько. Пойдем вот тут, по-над ветлами. Боярышник расцвел. Душа божьей весне рада.

Марийка. Идите впереди! Какое дело вам до весны? (Уходит следом за Грицьком.)


Входят Василина и Омелько.


Василина. Показалось мне, будто кто-то был во дворе. А пришли — никого. Думала — может, Марийка из больницы…

Омелько. Давай стол перенесем сюда. Тут просторней. (Тащит стол из хаты.) Гостей назвали, а стол маленький. (Ставит стол.) Марийка с Семеном придут. Может, Христя уже и разродилась, а?

Василина (застилает). Ишь какой она день хороший выбрала для родин — семь лет сегодня колхозу.

Омелько (несет посуду). Колхоз "Красная степь". Не такой уж и богатый, потому что земля — песок. Только дружный. Большевистский, одно слово!

Василина (несет хлеб). День тихий, солнышко ласковое, за что нам такое счастье на старости лет?

Омелько (катит бочонок вина). Выпьем вина из Марийкиного винограда. Красное, терпкое — не напьешься, не нахвалишься!


Входят дед Грак со скрипкой, бабка Галя, бабка Медунк а, бабка Коваленчиха — несут еду.


Старухи (поют):

Ой, п’яна я, п’яна,
На порозі впала.
Ой, одчини, друже,
Бо йду п’яна дуже!..

Бабка Галя. Молодому и молодой доброго здоровья! Деток полну хату да еще и чулан!


Дед Грак играет.


Василина. Просим дорогих гостей к столу!

Бабка Медунка. Бабу-пупорезку на первое место! (Садится.).

Бабка Коваленчиха (басом). Ну вот, все старики на нашем кутку. Больше нема. У бога овец пасут! Просились молодицы с нами, дак мы им отпор дали!

Бабка Медунка. Не годится, щоб на такой свадьбе неженатые были.

Омелько. Верно, не годится. Я обычай знаю! Эге ж, дед Грак?


Дед Грак играет.


Василина. Выпьем, гости дорогие! Первая чарка, как по льду…

Бабка Коваленчиха. Вторая — как на меду…

Бабка Медунка. А уж с третьей не зевай — поскорее наливай.

Омелько (наливает). Хочешь пьяным стать — садись возле хозяина, а хочешь поесть — садись возле хозяйки!

Бабка Галя (пьет). Горько!


Дед Грак играет.


Бабка Коваленчиха. Горько!

Омелько (целует Василину). Уж раз горько — так горько, я не перечу!

Бабка Медунка (запевает):

Ой, з-за гори кам’яної
Голуби літають.

Все:

Не зазнав я розкошоньки,
Вже літа минають…

Василина. Постойте. Словно бы кто-то на пасеке нам подтягивает.

Омелько. Это эхо расходится.

Бабка Медунка.

Запрягайте коні в вози,
Коні воронії…

Все:

Та поїдем доганяти
Літа молоди…

Бабка Коваленчиха. Будет. А то заплачу. Омелько. Чарочки звенят, водочки просят! (Наливает.)

Дед Мелхиседек (с пасеки). Трясца вашей груше! А мне так и помирать без чарки?!

Василина. Дедушка, просим к столу!

Омелько. Есть, дед Мелхиседек! И на вас хватит: (Наливает большую чарку.)

Дед Мелхиседек. Сюда неси. Я на последней дороге.

Омелько (идет с чаркой к деду). После такой чарки и помирать не захочется! (Подносит.)

Дед Мелхиседек (поднимается, сидя берет чарку). Прощай, чарка, не скоро встретимся!(Пьет, ложится опять.)

Омелько (возвращается к столу). Такого деда на племя надо держать!


Входит Горлица с перевязанной головой, Голешник, Одарка, Прийма. Все трое — обнявшись. Прийма несет петуха.


Голешник. На прогулочку пошли, а на свадьбу набрели. Хлеб-соль этому двору!

Бабка Галя. Едим — да свой, а ты за воротами стой!

Бабка Медунка. Неженатых не пускаем! Нехай молоко на губах обсохнет!

Бабка Коваленчиха. Проходи, проходи по-хорошему!

Василина. Да они вот-вот посватаются!

Бабка Коваленчиха. Нет! Не надо! Пускай сперва посватаются!

Прийма. Они не сватаются, а только цапаются…

Голешник. Хоть сейчас! День такой выпал!

Горлица. Если свататься, так свататься! Я люблю — ва-банк!

Бабка Коваленчиха. Сколько тут и дела-то — подите втроем, а вертайтесь вдвоем!

Бабка Галя. Третьего куда-нибудь деньте или в бурьян киньте!

Прийма. Пускай бурьян толочет, да головы людям не морочит. (Уходит.)

Голешник. Может, хоть на этот раз никто не перебьет… (Уходит.)

Горлица. Да, да. (Уходит.)

Бабка Медунка. Легче мне замуж выйти, чем им посвататься!

Омелько. Хочется мне вам, гости дорогие, показать, чем наделил нас колхоз к свадьбе…

Бабка Коваленчиха. Хатой!


Дед Грак играет.


Омелько. Так, дед Грак. Еще и коровой.

Василина. Марийкино звено ковер дарит. Электрику проведут…

Бабка Галя. Да и радио!.

Бабка Медунка. Що вы хотите — Семен Твердохлеб председателем!

Омелько. Открыли мы памятник Ленину.

Бабка Галя. Ваша, сват, работа.

Василина. Да помолчите вы о нем, а то загордится на мою голову. Талант да талант!

Омелько. А еще сделал я на этот праздник етюд. Понимаете — етюд? Это что-то поменьше, чтобы уже по нему видеть. И сделаю я тогда памятник аж в районе!

Василина. Показывай, показывай! Упрашивать тебя надо.

Бабка Коваленчиха. Тащите сюда вашего отюда!

Омелько. Сейчас! (Идет в хату, выносит деревянную скульптуру: Ленин разговаривает со Сталиным.) Вот. Судите мою работу.

Бабка Галя. Ну и ловко!

Бабка Медунка. Как живые!

Дед Грак (взялся за смычок, потом только махнул рукой.) Да-а!

Василина. Хотя бы там инструмент какой был или что! А то желобковое долото да два топора.

Бабка Галя. А из деда Мелхиседека вы можете сделать памятник? Чтобы на память остался!


Входят Семен Твердохлеб, Саня, Докия, несут ковер и патефон.


Твердохлеб. Здравствуйте! Поздравляю молодого и молодую! Желаю счастья, потомства да радости!

Бабка Галя. Все моложе и моложе приходят! Тьфу, да и только!

Саня. Как письмо от сына прочитать, так Саню зовут! А как повеселиться, так Саня не нужна! Сами пишите вашему полковнику, а я не буду!

Докия. Саня, как тебе не стыдно!

Бабка Медунка. Проходите, проходите, неженатые! Одних уже спровадили, так и вас туда же. Подрастите малость или посватайтесь.

Саня. Еще успеем.

Бабка Галя. Тут старики гуляют!

Твердохлеб. Не всех стариков позвали: где же дед Мелхиседек?

Бабка Коваленчиха. На пасеке лежит.

Твердохлеб. Чего же не зовете к столу?

Омелько. С характером дед. На свадьбу помирать пришел.

Твердохлеб. На здоровье. Третий раз помирать собирается!

Бабка Коваленчиха. Душа у него, словно пришитая.

Саня. Дедушка Мелхиседек! (Побежала на пасеку.) Нет!

Омелько. На небо, что ли, вознесся?

Бабка Медунка. Выпил чарку — расхотелось помирать.

Бабка Галя. Может, пошел в холодок поспать.

Твердохлеб. А Марийка не приходила?

Омелько. Мы ее ждали вместе с вами.

Твердохлеб. Я на минутку отошел от Христи. Вернулся — узнаю, что Марийка пешком побежала домой.

Омелько. Видать, где-то застряла, а может, нога подвернулась.

Василина. Разродилась уже Христя?

Твердохлеб. Уже.

Омелько. Хлопец или дивчинка?

Твердохлеб. Мертвый.

Василина. Христя как? Жива?

Твердохлеб. Положение тяжелое.

Василина. В глаза мне смотрите.

Твердохлеб (смотрит). Так?

Василина. Спасибо.

Твердохлеб. За что?

Василина. Сами знаете за что.

Твердохлеб. Великое дело, когда все вместе! Есть ли на свете сила, способная одолеть нас, когда мы все вместе? Как говорится — дружному стаду и волк не страшен.

Василина. Семен Петрович, Грицька моего мне не жалко. Жалко доверия, любви, слез. Как же я плакала, как я умоляла!.. Я и слова не скажу — берите его.

Твсрдохлеб. За что?

Василина. Вы и сами знаете за что.

Омелько (встает). Поднимаю чарку от имени жениха и невесты за Семена Петровича, у которого молоко на губах не обсохло!

Дед Грак. Правильно! (Пьет.)

Саня. Горько!

Докия. Саня!

Омелько. Ну, раз горько — так горько. (Целуется с Твердохлебом.)

Твердохлеб. А это еще что?

Бабка Коваленчиха. Разве не видите — отюд!

Твердохлеб. Вижу, что отюд. К тому же и хороший.

Бабка Медунка. Та що ж это на свете делается! Разве ж так свадьбу играют?! Две пары башмаков разбить — вот это свадьба! Дед Грак, польку!


Дед Грак играет.


Со мной, Семен Петрович! Бабы, плясать! Покажем, как пляшут!

Твердохлеб (танцует нехотя, вдруг останавливается). Стойте, кричат!


Музыка прекратилась.


Голос Приймы. Семен Петрович!

Твердохлеб. Есть! (Выбегает.)

Саня. Кого-то несут!


Твердохлеб и Прийма вносят Марийку.


Василина. Марийка! Внученька моя!

Саня. Я так и знала.

Омелько. Несите в хату.

Марийка. Не надо… Мне тут… Около людей…

Прийма. Ножом пырнули.

Бабка Медунка. Кладите у хаты! Я кровь заговорю. Сюда! Тише! Полегче!

Твердохлеб (кладет Марийку). Сердце слышно.


Бабка Медунка шепчет что-то.


Слушать команду! Саня! Докия! Духом в правление. Берите лошадей — в больницу. Немедленно доктора (Василине.) Полотна. Горячей воды. Бегом!


Василина исчезает в хате.


Саня. Мы ее прежде перевяжем.

Твердохлеб. Кому сказано! Марш!

Докия. Идем, идем. (Уходит, ведя за руку Саню.)

Василина (выносит из хаты чугунок). Боже мой, дитятко мое!

Твердохлеб. Разрежьте сорочку! Осторожно!

Бабка Медунка. Отойди, Семен Петрович. Не годится тебе. Это женское дело.

Твердохлеб. Одарка Ивановна, скорей! Преступника поймали?

Прайма (рвет полотно). Мы нашли ее вон там за кустами боярышника. Кровью исходила. Я наказала Голешнику и Горлице обыскать все вокруг…

Твердохлеб. Хорошо. Дайте ей водки. Бедная Марийка!


Женщины окружили Марийку.


Омелько. Да что ж это такое, Семен Петрович? Неужели и у себя дома покоя нет?.. Долго ли еще? Разве это фронт?

Твердохлеб. Везде фронт. В колхозе, на заводе, повсюду…

Омелько. Мы тут сидим, песни поем. А она лежит, сердечная, кровью исходит!

Твердохлеб. Чужих будто и не было.

Омелько. Это не чужой! Это свой!

Твердохлеб. Перевязку сделали?

Бабка Медунка. Крови много вытекло.

Омелько. Полотном обложите.

Бабка Медунка. Ничего, будет жить.


Входят Голешник и Горлица. Все повернули головы к ним.


Прийма. Поймали?

Горлица (хмуро). Поймали.

Твердохлеб. Чужой?

Голешник. Нет, свой.

Василина. Грицько?

Горлица. Грицько.

Прийма. Отпустили? Не допросили?

Голешник. Он не уйдет.

Омелько. Ой, уйдет. Не знаете вы его!

Горлица. На этот раз не уйдет.

Бабка Галя. Они ж его убили! Видите, и руки в крови!

Горлица. Мы не убивали. Это Марийкина кровь.

Прийма. Нечего сказать, граждане. Значит, нет у нас суда? Самосуд у нас?!

Голешник. Мы, Одарка…

Прийма. Я вам не Одарка! В трибунал!

Василина (утирает слезы). Спасибо, тебе, Иван, и тебе, Иван… Ежели собака взбесится — ее убивают… Чтобы людей не искусала… Вот и вы так… Спасибо от матери…

Горлица. Тетка Василина, ей-богу, мы не убивали. Правда, злость нас разбирала…

Прийма. Хватит! Хоть ложью себя не пятнайте!

Голешник. Семен Петрович, хотите верьте, хотите нет…

Твердохлеб. Марийка что-то говорит, тише…

Марийка. Бабушка Василина… Я вам свадьбу испортила… Пойте…

Василина. Дитятко мое… Как же петь…

Марийка. Пойте… Я буду жить… Христя померла, а я буду жить… Бабушка Василина, про зайчика… Это ничего, что слезы… Я их утру… (Отирает глаза.)

Василина. Зайчику, зайчику, мій братіку! Не ходи, не ходи по тородчику… (Утирает слёзы.) Не могу.

Марийка. Ох как жжет. Пить хочется… Торопилась домой…

Твердохлеб. Кто тебя ранил, Марийка?

Марийка. Ранил?.. Ага, ранил… Говорит, я цветок сорву, дочка… Наклонился к кусту… Я глаза закрыла и отвернулась… Тогда меня что-то сюда… Ой! Как огнем ударило… Разве он отец? Пришла в себя — лежу… Боярышник цветет… Солнце…

Омелько. Вы нам не сказали, Семен Петрович, что Христя померла!

Твердохлеб. Её убил Грицько. Заплакала перед смертью, поцеловала Марийку. "Передай, Марийка, всем — пускай! хорошо живут, пускай детей любят!"

Прийма. Чего же она раньше молчала?!

Омелько. Сердечная Христя!


Вбегает Саня.


Саня (Твердохлебу). Докия поехала за доктором. У Дома культуры все село сошлось на торжество… Как узнали, что Марийка ранена, — такое поднялось! "Где Твердохлеб, кричат, поймать злодея!" Палки взяли, вилы — и в цепь! "Облаву, кричат, облаву!"

Прийма. Я побегу туда!

Твердохлеб. Никто не уйдет от гнева народного. Обождите меня.

Марийка (раскрыла глаза). Саня…

Саня. Сейчас доктор!

Марийка. Христя о тебе вспоминала… говорит… с ней так легко жить…

Саня. Если б ты знала, какая ты глупая!.. Глупая, как, как… Я не знаю что!

Марийка. Подойдите сюда… товарищ Твердохлеб…


Твердохлеб подходит, все отворачиваются.


Семен... Тебе страшно было на границе?

Твердохлеб. Нет, Марийка.

Марийка. И мне не страшно… Сначала было страшно… А теперь нет… Теперь нет… Только ты не отходи от меня…

Твердохлеб. Не бойся… Мы все тут… Марийка (целует Семена). Вот так и вот так… Теперь мне совсем хорошо… До ста десяти лет доживу… Правда, Саня?

Саня. Не слушаю! Ничего не слушаю! Твердохлеб. Проживешь, Марийка. Непременно проживешь!

Бабка Медунка. Проживешь, мое сердце! Нож скользнул, рана нетяжелая.

Василина (встает). Проклинаем всем народом. Именем предков и потомков! Проклинаем врагов народа! Проклинаем!


Во двор входит Грицько, позади него дед Мелхиседек.


Дед Мелхиесдек. Иди! Иди, собачья желчь!

Твердохлеб. Спасибо, дед, за государственную службу!

Дед Мелхиседек. Трясца вашей груше! Сам знаю, что государственная!

Грицько. По дороге жук-жук, по дороге черный. Погляди-ка ты, дивчино, какой я проворный. (Приплясывает.)

Прийма. Рассудка лишился?

Голешник. Теперь веришь партизанам, что мы не убили?

Горлица. Сразу ей — трибунал, нервы…

Грицько. Сорока-ворона кашу варила, деточек кормила, тому дала, этому дала, этому дала…

Голешник. Пришли к нему, а он, как скотина, пасется на траве. Ползает на четвереньках и щиплет, а?!

Горлица. Мы от него за кустами, за кустами да — ходу!

Дед Мелхиседек. А мне все одно — пасется или не ‘пасется! Высшая мера — и все тут!

Твердохлеб. Ладно, дед!

Голешник. Еще его бабушка была с придурью.

Горлица. Да, да.

Омелько. Больница покажет.

Василина. Сын, сын! Проклятое семя!


Подходят люди.


Прийма. Надо связать, а то еще на людей кинется.

Горлица. Подходи! Все, гуртом!

Твердохлеб. Отставить! Вояки!

Голешник. Чего ж ты сердишься, Семен? Еще искусает кого — все село взбесится!

Грицько. Садитесь, дорогие гости, пейте, ешьте, петух кричит к пожару, аллилуйя!

Бабка Медунка. Подойди, Гриць, сюда. Это я, бабка Медунка. Головка болит?

Грицько. Кукареку!

Бабка Коваленчиха. Испуг такой, что и не сольешь!

Твердохлеб. Вам, Григорий Чорный, надо было сдаться. Слышите? На милость народа.

Голешник. Толкуй с ним!

Саня. Максим Горький сказал: если враг не сдается — его уничтожают!

Твердохлеб. Добре, Саня!

Грицько. По дороге жук-жук, по дороге черный…

Твердохлеб (перебивает). Григорий Чорный, вы сами оттолкнули свою жизнь! А она восходила перед вами, как солнце. Наша Хрпстя — незабвенной души и светлой памяти — протянула вам руку, отдала любовь. Вы убили любовь. Вы убили Христю!

Грицько. По дороге жук-жук…

Твердохлеб. Григорий Чорный, разве вам не жалко жизни? Разве вам не жалко солнца? Не жалко, весны? Не жалко земли — пахучей, теплой, родючей?! Не жалко?!

Грицько (выдохнул). Жалко! (Тотчас же спохватился, захохотал.) Дам работу каблукам, каблукам работы дам, попадет и передам…

Твердохлеб (не слушая). Вы могли бы жить среди людей. В беленькой хатке, земля парует. Жаворонок. Любимая жена. Дети. Слышите — дети!

Грицько (не выдержав). Ну и брешешь ты, Твердохлеб! И зачем ты брешешь? Разве ты дашь мне жить? Тесно нам двоим на свете! Ненавижу! Слушайте, люди!

Омелько. Мы уже слышали!

Голешник. Гляди — вот так сумасшедший!

Грицько. Не я сумасшедший, а вы все без ума! Прощайте, люди!

Дед Мелхиседек. Что-то ты долго прощаешься, душегуб!

Грицько. Господи благослови. (Крестится, неожиданно выхватывает нож, намереваясь поднять его на себя.)

Твердохлеб (выбивает нож). Выдержки не хватило!

Грицько (падает на колени). Люди! Братцы! Мама! Землю буду есть!

Твердохлеб. А выдержки нет потому, что нет вам пути. Не знаете, куда идти, что делать, для чего жить.

Грицько. Душа горит! Люди! Мама!

Василина. Нет у меня сына.

Твердохлеб. Ведите его.

Прийма. За мной. Ведите арестованного! (Идет.)

Горлица. Есть! Узнаю девятнадцатый год.

Голешник (Грицьку). Иди, артист, Макс Линдер!


Уводят Грицька. Прийма идет впереди.


Марийка (поднимается на ноги). Бабушка Василина… Какое солнце хорошее…

Василина (бросается к ней). Дитятко мое, но упади!

Твердохлеб. Товарищи, кто просит слова?

Дед Мелхиседек. Трясца вашей груше! Мне слово! Сватаю тебе, Семен, эту куницу, красивую, белолицую. Чтоб потомство множилось. А мне уж, видать, теперь можно и помирать…

Твердохлеб. Не умеете вы, дед, помирать — вон пускай и люди скажут!

Дед Мелхиседек. Кто не умеет? Я не умею? А ну, играйте! Я вам покажу, как помирают! Глядите все! "В месяце июле выпала пороша! За то бабу дед любил, що баба хороша!" Шибче! Шибче! Жару давай! (Танцует.)


Занавес


1938

Сын династии драма в трёх действиях, девяти картинах


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


Максим.

Свирид Гаврилович — мастер.

Надюша — его дочь.

Хома Мартынович — мастер.

Дуся — его приемная дочь.

Павло Павлович — конторщик.

Мотря Терентьевна — его жена.

Коля — их сын.

Леонид — брат Мотри Терентьевны.

Яша, Сеня, Котька, Григор — молодые рабочие.

Товарищ П.

Панько.

Офицер.

Горицвет.

Горшков.

Солдат.


Место действия — Донбасс времен Великой Отечественной войны.


ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ
Картина 1

Купе плацкартного вагона. Ночь. Максим спит на верхней полке, Свирид Гаврилович — на нижней. Поезд идет. Проходит кондуктор с фонариком, молча будит одного и другого.


Максим (садится). Спасибо, что разбудили. (Никак не может сбросить с себя сон.) Брр!

Свирид Гаврилович (поднимается). Кондуктор, скоро ли Крамово?.. Вот народ пошел: затылком слушают.

Максим (спускает ноги). Бесспорно и непременно сейчас Крамово.

Свирид Гаврилович. Может, вы не лезли бы мне на голову? Молодежь пошла… Погодите, куда вы становитесь?

Максим (хочет слезать). Как куда? На этот укутанный ящик, а потом на пол…

Свирид Гаврилович. Душегуб! Там живое существо! Скажите на милость!..

Максим. В таком случае не буду становиться. Что у вас там — кролики? Или кенарь?

Свирид Гаврилович. Кенарь! Много вы понимаете. Тоже мне птица — кенарь. Вольного воздуха не нюхал, плодится в клетке, по утрам не пьет росы с листочка, в небе не купается. Песню заведет — так стрекочет, скрипит… Как немазаное колесо…

Максим. Ого, соседушка, да вы поэт! (Соскакивает с полки, приглядывается.) Вот неожиданность. Гляди, как встретились, Свирид Гаврилович? Везет же мне на этом свете. Знаю теперь, с чем едете: верно, лауреат птичьего царства? Соловей-разбойник, а? Здравствуйте. (Протягивает руку.)

Свирид Гаврилович (сердито). Сначала на голову становится, а потом ручку протягивает. (Нехотя подает руку.) А кто вы такой будете?

Максим. Так себе, донбасский человек. Неужели так-таки ни на кого не похож?

Свирид Гаврилович. А пока я вас узнавать стану, чемодан стащите?

Максим (спокойно). Да, может, у вас, Свирид Гаврилович, так сказать, товар, а я на этот товар купен. Вы видали такого купца? Поглядите, расспросите, поговорим, смотришь и породнимся.

Свирид Гаврилович. Что?! Вы этак сватаетесь к моей Надюше? Прямо с улицы да в зятья? И не думайте! Лучше я ее в домну, в чугун столкну. (Спокойнее.) Выкиньте из головы, толку не будет…

Максим (задумчиво). С чего бы это так? Настоящих птичьих королей по пальцам можно перебрать… Люди увлекаются патефонами, радиоточками. А где встретишь живую, веселую, талантливую птицу? В музее, в нафталине? Мой отец был король. Не верите? Настоящий птичий король. И птицы его узнавали. Прыгают перед ним в клетках, как детишки. Резвятся, купаются, порхают, перекликаются. Красота! А часы на стене — тик-так, тик-так. Заведут концерт — прямо райский хор…

Свирид Гаврилович (недоверчиво и с любопытством.) Может, сверчки какие-нибудь?

Максим. Возьмем по порядку. Малиновочка молоденькая. На голове черная шапочка. Начинает тихо, нежно, чистое серебро. А потом — как флейта: громко, ясно. Да еще и соловьиное коленце в песне заведет… Это вам — сверчок? (Загибает палец.)

Свирид Гаврилович (смягчился). Ну, раз.

Максим. А варакушка — синяя грудка, рыженький галстук — сверчок? (Загибает палец.)

Свирид Гаврилович. Ну, пускай будет два.

Максим. Еще малюсенькая, крохотная, нежная пеночка. Пинь-пинь-пинь! Нежнейшее существо. А поет!.. Словно серебряную ниточку ведет прямо к вашему сердцу. Ну кто может слушать пеночку без радостных слез?

Свирид Гаврилович. Знает, на какой крючок брать! (Смеется,) А Надюша как? Давно вы знакомы? Вот молодежь пошла — от родного отца прячутся. Ну, скажите, не стыдно, а?

Максим. А чего тут стыдиться, Свирид Гаврилович?

Свирид Гаврилович (снова сердито). Что вы мне голову морочите? И вообще я мог бы еще поспать, кабы не этот проклятый кондуктор — разбудил за час до дома!

Максим. А дочку готовы за любого спихнуть. Что она вам, хату просидела?

Свирид Гаврилович. Молодой человек… Привяжите язык…

Максим. Или она хлеб даром ест? Или успела уже надоесть? Или такая противная, что никто и не смотрит?

Свирид Гаврилович. Отказываюсь с вами разговаривать! Не приставайте ко мне!

Максим. Я просто обиделся за несчастную девушку, которую тиран отец хочет выпихнуть из дома… За первого встречного…

Свирид Гаврилович. Выпихнуть? Послушайте… Я сейчас же перейду в другое купе… Надо уважать седину, молодой человек, да! Довольно… Не перебивайте! Надюша моя давно обручена. С детства обручена. И ее нареченный — достойный человек, сын рабочей династии, хороший инженер, не то, что некоторые… Да! Потрудитесь не перебивать. Имейте в виду, что мы, старые доменщики, не отдаем дочерей куда-то в другую веру. Еще детьми их обручили — мою Надю и Максюшку… Максюшка — молодец… Сын лучшего друга, пусть легко ему на том свете икнется — старому казаку-доменщику Ивану! Боже мой, как годы бегут! Не зря поется: "Ой, вернитесь, годы мои, загляните хоть в гости…" Хватит. Молчу. Прошу ко мне не обращаться. Да!

Максим (после паузы). А едете вы, наверное, от Хомы Мартыновича, правда?

Свирид Гаврилович. Не разговаривайте со мной! (Не выдерживает.) Откуда вы знаете?

Максим (серьезно). По радио передавали. Сейчас же за последними известиями. "Внимание, внимание! Свирид Гаврилович ездил в гости к Хоме Мартыновичу. Старые друзья выпили по рюмочке, попели украинских песен и послушали знаменитого соловья…"

Свирид Гаврилович (надевает очки). Постойте! А ну, не двигайтесь. Голову вот так. Чуть сюда. (Долго всматривается.) Максюшка, сучий ты сын!.. (Кинулся обнимать, целуются накрест.) Да как же это я тебя не сразу признал? У тебя ж характер отцовский. Вылитый казак Иван, чтоб тебе пусто было! Ну-ну! К нам?

Максим. К вам.

Свирид Гаврилович. Вот Надюше будет сюрприз. Только предупреждаю, пальца в рот не клади. Откусит. И сказала — ни за что за тебя не пойдет… Да! (Обнимает снова.) Ну и Максюшка, чертов жук! Почему не признавался?

Максим. А как здоровье Хомы Мартыновича?

Свирид Гаврилович. Живет. Один как перст. У меня хоть Надюша есть. А он теперь один. Вот везу его соловья к себе на курорт. Хома Мартынович двигается на один курорт, а его соловей — на другой, ко мне. Ты чуешь: впервые в жизни на семидесятом году сдурел старый Хома — на курорт едет! Соловья не на кого оставить. Его приемыш — Дуся — у нас на вокзале в буфете работает.

Максим. Значит, на Советскую власть жалоб нет!

Свирид Гаврилович. А что ж ты думаешь! Хому — на курорт, Свирид соловья к себе везет, чтоб не заскучал без компании. Максюшка в гости едет, домны юшку варят, солнце светит, люди веселые — разве ж это порядок! Разбаловались! Как послушаешь радио, что за границей творится — не дай тебе сусе-боже! А у нас что? Порядок. Тишина.

Максим. Ничего, Свирид Гаврилович. Понадобится — все припомните. Да как возьмете тогда что-нибудь этакое железное в руки — ого-го, еще как!

Свирид Гаврилович. Нет, негодящий я. Не гожусь никуда. Где уж мне железное в руки! Это не то, что бывало. Я и винтовку-то не подниму, И бок у меня простужен. И глаза к черту годятся. Да, Максюшка! Укатали сивку крутые горки…

Максим. А возле домны-то катаетесь?

Свирид Гаврилович. А что ж там хитрого? Навалил угля да мусору, рудой присыпал, — сиди и дуй. Потом затычку ототкнул — бежит чугунная юшка. Большого ума не надо. В печенках сидит эта чертова стряпня! Да!

Максим (смеется). Ничего. На пенсию вам переведем…

Свирид Гаврилович. Ты что это, Максюшка! Я тебе задам пенсию!..

Максим. Может, и вправду лучше на пенсию?

Свирид Гаврилович. Что ты смыслишь? Ты хоть возле домны-то стоял? Только не бреши, говори правду…

Максим. Стоял.

Свирид Гаврилович. Не люблю домну. Грязно, мастерства никакого. Лучше уж в конторе на машинке печатать, ей-богу. Сам решил перейти на пишущую машинку. Да! Как думаешь?

Максим. Из вас выйдет машинистка, Свирид Гаврилович. А мне домна еще не надоела.

Свирид Гаврилович. Много ты понимаешь. Что такое домна, а ну, скажи?

Максим. Домна, уважаемый Свирид Гаврилович, — искусство!

Свирид Гаврилович. Вот и брешешь. Домна — это самовар из кирпича, повыше церкви. Заместо воды — чугун… Многому ли в этих институтах научишься! Практика, Максюша, практика…

Максим. Я немного и работал.

Свирид Гаврилович. Где работал? На шихтовом дворе? Метлой?

Максим. Что же в этом плохого, что метлой? Я работой не брезгаю. Мне пришлось даже быть начальником доменного цеха.

Свирид Гаврилович (так и подскочил). Цеха? Доменного цеха?! Такой молокосос! Ну и брешет будущий зятек! Максюшка, а?.. Врешь?

Максим (серьезно). Нет, правду говорю.

Свирид Гаврилович (с увлечением). Максюшка! Вот так интеллигент! Эх, кабы жив был Иван… Боже мой, и это тот самый хлопец! А ты говоришь — нет ли жалоб на Советскую власть! А ну тебя, Максим, — ты мне сердце растревожил… Шутка сказать — начальник доменного цеха!..

Максим. Я слышал, у вас директор на заводе новый.

Свирид Гаврилович. Новый? Старый-престарый, да еще исполняющий обязанности. Три квартала в году хворает. Целая коллекция хвороб, сроду я о таких не слыхивал… Временный он у нас.

Максим. И как — ничего себе человек?

Свирид Гаврилович. Что тут говорить! Разве директор такой должен быть? Наоборот! Строгий. Веселый. Справедливый. В галстуке. Сказал слово — отрубил. Прошел по заводу — муху слышно, молоко киснет. Вот как, Максим. (Выглянул в окно.) О, уже домна засветилась! Выпускают юшку. Молодцы мои хлопцы, не задержали. Скоро мы и дома. Надюша будет встречать. Правда, красивая картина, вон погляди, Максим? Что может быть краше вот такой домны, — прямо сердце радуется.

Максим. Не доходит до меня, Свирид Гаврилович, какой должен быть директор? Чтобы его все боялись или чтоб любили?

Свирид Гаврилович. Ну это, брат, целая наука. Да! Ты не скоро поймешь. Разве ко всем рабочим подойдешь с одной меркой! Бессовестные люди — пускай директора боятся, а совестливые — чтоб любили. Надо всех знать, от сторожа до главного инженера. Как живут, что едят, где жмет…

Максим. Небольшой опыт у меня есть.

Свирид Гаврилович. Куда твой опыт годится! Начальник цеха — это еще не директор завода. Тут надо такую тонкость подпустить, чтоб сразу людей увидеть. Чтоб от тебя ничто не укрылось. За путным директором весь завод пойдет, как войско за генералом. Слава богу, есть о чем порассказать, штук двадцать директоров пережил! (Посмотрел в окно, усмехнулся про себя.) Ну вот, первое дело, как новый директор появляется на заводе, а?

Максим. Наверное, поездом, а потом машиной?

Свирид Гаврилович. Угадал, поездом. Дней за пяток поперед него летит длиннущая телеграмма — еду, встречайте, международный вагон… А того и не знает, сучий кот, что с самого началу дал маху! Да!

Максим. Как маху дал? Что телеграмму послал?

Свирид Гаврилович. Что в международном вагоне едет. Понял? Ты возьми да в жестком плацкартном прикати. Да сойди с поезда потихоньку. Да переночуй где придется, да зайди на завод не директором, а хоть бы чернорабочим! Да, да — чернорабочим! И послушай, что люди говорят, чем болеют, на кого жалуются.


Поезд останавливается, слышно, как на "перроне изо всей силы грянул духовой оркестр.


Вот так заговорились! Давай скорей выходить. Ого, кого-то встречают… (Выглянул в окно.) Наш заводской оркестр… Павло Павлович из конторы, Надюша. Может, артисты приехали?

Максим. Свирид Гаврилович! Как бы мне отсюда потихоньку выйти! Чтоб никто не увидал…

Свирид Гаврилович. Что ж так? Разве кто встречает?

Максим. Видать, встречают. Я дал телеграмму, что еду.

Свирид Гаврилович. Кому дал телеграмму?

Максим. На завод. Я назначен директором нашего завода.

Свирид Гаврилович (даже сел). Максюшка!.. Максим!.. Максим Иванович! В жестком плацкартном! Ах ты, чертов жук!.. Дай я тебя расцелую!..


Занавес

Картина 2

Буфет на станции. К столику подходят и садятся Свирид Гаврилович и Максим. Слышно, как на перроне еще играет духовой оркестр.


Свирид Гаврилович (прислушивается). Ты смотри, Максим Иванович, как тебя горячо встречают. Все одно, как заслуженного артиста республики. Оркестр. Да! Утираем нос столицам…

Максим. Может, это совсем не меня.


Подходит Дуся, буфетчица, юная девушка.


Дуся. С приездом, Свирид Гаврилович. Подать горячего чаю?

Свирид Гаврилович. Здравствуйте, Дуся. Как видишь, недолго ездил. Поклон тебе от Хомы Мартыновича. Знакомьтесь, это наш новый…

Максим (перебивает). Максим. (Протягивает руку.)

Дуся (здоровается). Я вам тоже подам горячего чаю.

Свирид Гаврилович. Ох, Дуся, кабы ты знала, как скучает по тебе Хома Мартынович… Через это и на курорт едет…

Дуся. Пусть бы не запирал меня в клетке! Я свободный и независимый человек! (Наклоняется к клетке, откидывает краешек материи.) Здравствуй, соловушка мой. Сонный-пресонный, глазки слипаются… Спит…

Свирид Гаврилович. Какие новости в нашей губернии на сей день, Дуся?

Дуся. Вы не видали, что на перроне делается? Среди ночи собрали оркестр. Встречают нового директора. От конторы Павло Павлович вышел. Духовой оркестр выпил у меня двадцать семь бутылок ситра. (Идет к самовару.)


Входит Надюша.


Надюша. Здравствуй, папа. Ты с этим самым поездом приехал?

Свирид Гаврилович. Здравствуй, Надюшка. А я сюрприз привез.

Надюша (перебивает). Этим же поездом должен был приехать наш новый директор. И, представь себе, — не приехал! Прислал телеграмму, указал помер поезда — и не приехал… Сразу видно — несерьезный человек!

Свирид Гаврилович (подмигивая Максиму). Я тоже скажу — несерьезный, Надюша…

Надюша. Оставь, пожалуйста, шутки. Мне досадно, что это не кто-нибудь, а твой любимец Максюшка, о котором ты мне столько наговорил…

Свирид Гаврилович (перебивает). Максим Иванович, Надюша

Надюша (подчеркнуто). Максюшка назначен к нам директором завода. Заранее могу сказать, пустой, безответственный и несимпатичный… И выскочка… И не спорь со мной, пожалуйста. Я тебя уверяю. — совсем некультурный…

Максим. Позвольте мне вступиться за Свирида Гавриловича.

Надюша. Мой папа настоящий романтик. Не видел этого парня с детства и выдумывает про него небылицы. Вот вы, культурный человек, скажите мне, как назвать того, кто присылает телеграмму и не приезжает? Он не легкомысленный?

Максим. Я с вами согласен.

Свирид Гаврилович. Просто тебе хотелось поскорей увидеть нареченного… Да!

Надюша. Папа! Я совсем не собираюсь выходить за кого попало. Запомни это. И не будем возвращаться к этой теме.

Свирид Гаврилович (торжественно). Надюша, познакомься, пожалуйста, с моим сюрпризом. Перед тобой Максим Иванович, директор завода…

Максим (протягивая руку). Максюшка. Прислал телеграмму и приехал.

Надюша (закрывает лицо руками). Ах, как некрасиво! Максим Иванович… Разве так можно? (Поспешно уходит.)

Свирид Гаврилович (вдогонку). Надюша! Надюша! Погоди! Ушла… Ну, готовься, Свирид, получишь изрядную головомойку… Да!

Дуся (подает чай). Директора встречают на перроне с музыкой, а он тишком чай пьет…

Максим. Догоните ее, Свирид Гаврилович. Она рассердилась. Разве можно так вдруг?

Свирид Гаврилович (берет клетку). И чай в глотку не идет. Ты, Максим Иванович, прямо к нам?. Переночуешь, мы тебя в столовой положим.

Дуся. Я слыхала, что суженому нельзя спать под одной крышей с девушкой, к которой он сватается…

Максим. Правильно, Дуся. Это мне еще бабушка говорила. Скорее идите, Свирид Гаврилович, обо мне не беспокойтесь, завтра встретимся…

Свирид Гаврилович. Только ты, Максим Иванович, с утра прямо к нам… Прямо к нам, ладно? (Уходит.)

Дуся. Правда, товарищ директор, какая она симпатичная? И на инженера учится…

Максим. Да ну?

Дуся. А как же! На инженера, самого настоящего! Вот я тоже ушла от Хомы Мартыновича. Он мне неродной — я сирота. Ушла и все тут. Он зовет домой, а я хочу стать машинистом на паровозе. Вы думаете, я не попаду на паровоз? Я упорная, чего захочу — добьюсь. Максим (пьет чай). Садитесь, Дуся, пейте чай.

Дуся. Спасибо, товарищ директор. Можно вас спросить? Вы вправду обручены с Надюшей или это шутка?

Максим. А что, разве кто возражает?


Входит Павло Павлович, коренастый, с пышными усами, старомодная цепочка от часов висит через всю жилетку.


Павло Павлович. Ну, Дуся, я свое отбыл! Не приехал, так пусть пеняет на себя. Весь международный вагон обошли. Что ты скажешь!

Дуся. Ничего не скажу.

Павло Павлович. Ну хорошо, не говори, — это тебя не касается. А что ты скажешь насчет того, что мой Колька зачастил сюда в буфет?

Дуся. Не знаю.

Павло Павлович. Скажи, долго еще Колька будет сюда ходить?

Дуся. Павло Павлович! Я на работе, а вы приходите оскорблять меня…

Павло Павлович. Ладно… Будьте здоровы. (Уходит.)

Дуся. Разве я виновата, что парни ходят? Вдруг придут гуртом, все булочки раскупят и съедят. А бывает — пиво и ситро выпьют. Шампанского тут было десять бутылок — и те раскупили. Ой, батюшки, сейчас будет рабочий поезд! А я тут заговорилась… Вон-вон, слышите, гудит? Надо хоть самовар долить…

Максим. Дуся, как мне пройти в гостиницу?

Дуся. В гостинице у нас местные живут. Приезжие ночуют в общежитии. Обождите, кто пойдет, я попрошу проводить…


Проходят, не останавливаясь, несколько рабочих, женщин. Входит Хома Мартынович, старый, белый.


Так и знала. Не успел Свирид Гаврилович от вас уехать, как вы — следом! А как же с курортом, Хома Мартынович?

Хома Мартынович (Максиму). Можно около вас?

Максим. Пожалуйста, садитесь.

Хома Мартынович (садится). Буфетчица, стакан чаю!

Дуся (наливает). Не могли дома напиться? (Ставит на стол.)

Хома Мартынович. Что вы даете мне холодный чай?

Дуся. Дома можете привередничать. Дома пьете какой дадут, а тут — холодный!

Хома Мартынович (Максиму). Мне сдается, что я не в санаторий еду, а бог знает куда… По ночам самолеты летают, как журавли, целые тучи самолетов…

Максим. Вам, Хома Мартынович, нужно идти, не теряя времени, к Свириду Гавриловичу, пока там не улеглись спать.

Хома Мартынович. Спасибо, молодой человек.

Дуся. Максим Иванович назначен директором нашего завода…


Входит Коля с гитарой. Это молодой человек лет двадцати.


Коля. Дуся! Я запрещаю вам разговаривать с посторонними!

Дуся. Коля, вы, должно быть, выпили? Это совсем на вас непохоже…

Коля. Умоляю и прошу, выйдите на балкон, мы споем вам серенаду!

Дуся. Честное слово, Коля, я не желаю слушать пьяных.

Коля. Кто пьяный, Дуся? Вы знаете, что я пью только ситро. Я пьян от своей решимости: сегодня я окончательно и навсегда порвал с отцом. И перебрался в общежитие. Я решительный. Я ему сказал: "Вы, Павло Павлович, не признаете Дусю, а я не признаю вас!" По случаю такой торжественной минуты мы с хлопцами пришли спеть вам серенаду… Здравствуйте, Хома Мартынович.

Дуся. Проводите товарища в общежитие.

Коля. Это приказ?

Дуся. Просьба.

Коля. Серенада откладывается! Прошу за мной…


Занавес

Картина 3

Общежитие молодых рабочих. Утро. Пыль столбом. Работают Сеня, Григор, Котька, Яша входит, лузгая семечки.


Яша (удивленно). Ну и ну, браточки, чтоб я сдох!

Григор. Не сори, пожалуйста!

Яша. Ты раздражаешь Яшу и тому подобное!

Котька. Мне сдается, словно я — не я…

Сеня. Не копайтесь, хлопцы, побыстрей шевели руками. Они вот-вот вернутся, а у нас что?

Яша. Внеочередной вопрос: что это вам в голову стукнуло? Какой гений чистой красоты? Разве у нас уборщицы нет? (Закуривает.)

Григор. Надоело в пыли жить.

Сеня. Ты, Яша, тоже ручками пошевели. Сорить мастер! Уборщица сегодня выходная.

Яша. Клянусь богом! Я могу подождать уборщицу! С какого это дня слесарь моего разряда, можно сказать аристократ души, должен брать в руки грязную тряпку? Я перестану себя уважать и тому подобное.

Сеня. Не хочешь, Яша?

Яша. Точнее говоря, не чувствую желания! Котька. В таком случае мы попросим вас освободить наше чистое помещение. Забирайте ваше барахло — и ко всем тринадцати богам!

Яша. К чему так много богов?

Сеня. Ребята, бедный Яша утомился. Пускай отдохнет. Отдохни, Яша. Ляг с сапогами на кровать и отдохни. Мы на тебя посмотрим, когда вернутся Дуся и Коля… А потом навестит Максим Иванович…

Яша (другим тоном). Ребята! Вопрос государственный. Это новый директор затеял? Серьезно?

Григор. Я удивляюсь, как ты можешь спрашивать?

Яша (гасит папиросу о стену). Клянусь богом! Где мой веник? (Выхватывает веник у Григора.) Не могут сразу сказать! (Метет.) Волынят, волынят — нервы не выдерживают! (Метет.) Агитацию разводят, чтоб я сдох! (Метет.) А куда наши пошли?

Сеня. Привезут из колонии разных цветов в вазонах.

Котька. Мне сдается, что я — не я…

Яша (оторопев от удивления). Цветы?! Разве мы девчата? Не хватает, чтобы мы еще наши окна затянули занавесками! Стыд и срам! (Метет.) Это Максим Иванович придумал? Одну ночь переночевал у вас…

Григор. Эге. Посоветовал Коля. Собственно, не посоветовал, а сказал, что зайдет…

Яша. Полный порядок и тому подобное! Я удивляюсь, какого беса вы тут отвиливаете?! (Сердито метет.) Можно подумать, что я вас, как детей, буду перевоспитывать. Что вы сами не понимаете?!

Котька. Скинь парадную робу, Яша!

Яша. Я для идеи работаю! (Метет.) Никого на свете не послушался бы, хотя бы сто директоров на голову село… А для Максима Ивановича — полная дисциплина. Что угодно. Добровольно — в обязательном порядке! Ну чем он только берет? Переночевал — и взял!

Сеня. Силой берет. Как глянет в глаза!

Яша. Материалист. Стань хоть на минутку идеалистом. (Метет.) Моя душа прилепилась к нему… Максим Иванович теперь — мой идеал. (Поднимает веник.) Клянусь, пойлу за ним, куда ни прикажет!

Сеня (схватив Яшу, валит его на кровать.) Отдай веник!

Яша. Сдаюсь! Пусти!..

Сеня (командует). Кровать поставить так, — создать все условия для красивого спа. Берись, Яша! Григор, Котика!

Яша. Поэт! Чтоб я сдох, — поэт! (Отодвигает кровать из угла, там полно бутылок.) Боже мой, а посуда так и стоит! Да Максим Иванович подумает, що мы просто алкоголики…

Котька. Это мы ситро у Дуси покупали…

Григор. Складывай все в наволочку. (Помогает укладывать бутылки.) Надо вынести, чтобы никто не заметил…

Сеня (заглядывает под кровать). А у тебя, Яша, тоже бутылки… Бедная Дуся!

Яша. Не прицепляйся! (Натыкается на свой же окурок.) А кто это папиросы о стену гасит? Голову оторву, как поймаю! Дикари! (Берет графин.) В графине мухи плавают с прошлого лета! Неужели никто воды не пил?

Григор. Мы же пили только ситро у Дуси в буфете…

Яша (берет на плечо наволочку с бутылками). Ну, господи благослови…

Григор. Одна нога здесь, другая там…

Яша. А ты вымой пол, пока я хожу…


Входят Коля, Дуся, несут вазы с цветами.


Коля. Куда ты, Яша?

Яша. В библиотеку… (Парни прыснули со смеху.) Книжки и другие материалы. Котька, на… (Насильно перекладывает поклажу на плечи Котьки и толкает его к двери.) Иди, иди, а то библиотеку закроют…

Дуся. Сама расставлю цветы. Это еще не все, мы привезли много. Яша, пойдите, тащите сюда остальные.

Яша. Полный порядок, Дуся. Пошли, Коля. (Выходит с Колей.)

Дуся. Максим Иванович обязательно зайдет, Григор!

Яша (вносит цветы). Чувствую себя, как в канун Первого мая.

Коля (вносит цветы). Куда ставить?

Дуся. Я сама. А окна вымыли?

Яша. Клянусь богом, не комната будет, а парк культуры. Люблю жить на уровне требований современного искусства! А как я танцую, Дуся, — тур вальса среди пашей невыразимо уютной комнаты…

Коля (угрожающе). Яша! Потом потанцуешь со мной!

Дуся (заметив отрывной календарь). Коля, кто это у вас календарем заведует?

Котька. Сам опадает, Дуся.

Дуся. На календаре всего еще только восьмое марта!

Яша. Сто бутылок ситра тогда выпили, Дуся.

Дуся. Сегодня уже лето. (Отрывает листки.) Март. Апрель. Май пролетел как один день. (Отрывает.)

Яша. Ох…

Дуся (отрывает). Перед нами уже месяц нюнь… Какое сегодня июня?

Яша. Я предлагаю вызвать кинохронику. "Дуся в общежитии молодых стахановцев". Дуся, ангажирую вас на один вальс! Коля, вот тебе музыка… (Подает Коле гитару.) Выскреби из нее какую-нибудь мелодию!

Дуся. Коля, можно?..

Коля (играет). Пожалуйста. Если вам хочется с ним танцевать. А с тобой, Яша, мы потом поговорим…

Яша (танцует с Дусей). Кинохроника! Клянусь богом.

Котька (схватив Григора). А ну, Григор, по-нашему!


Входит Надюша, стоит неподвижно.


Коля (играет тише). Милости просим на танцы.

Надюша (тихо). Зачем стоят цветы? Все несут букеты. Везде цветы.

Дуся. Надюша! С цветами жить веселей!

Надюша. Разве вы не знаете, что уже война?.. Гитлер напал на нас. По радио объявили…


Все замерли. Входит Максим.


Максим. Товарищи! Все на митинг! Коротенький, на десять минут. Кончилась наша мирная жизнь… Гитлер напал на СССР…

Надюша. Что же будет?

Яша. Подумаешь, война! Мы их аж в Берлин загоним!

Григор. Интересно, будут ли принимать добровольцев? На финскую войну меня не взяли…

Котька. Я тоже хотел спросить!

Яша. К чему мы это все прибрали перед войной?

Дуся. Я первая записываюсь!

Коля. И я, Дуся.

Максим. Садитесь, товарищи. Присядьте на минуту. Помолчим. Война переступила сегодня порог нашего дома…


Долгое молчание.

Занавес

Картина 4

Комната в квартире Свирида Гавриловича. Клетки с птицами. Свирид Гаврилович поливает цветы, возится, заглядывает и клетки, Хома Мартынович пьет чай.


Свирид Гаврилович. Война, Хома Мартынович. Как себе хотите — война. Да.

Хома Мартынович. Вы лучше послушайте, как ваши птахи с моим соловушкой знакомятся. Черноголовка передразнивает, кокетничает… Мой соловей клювик чистит — компания для него, только подумайте! Из одной признательности начнет петь… Наладится концерт…

Свирид Гаврилович. Была у нас финская война. Да разве такая! Одно утешение — недолго. Нынешняя техника, говорят, ускорит войну. До осени и кончим, как вы думаете?

Хома Мартынович. Черт-те что вы говорите, Свирид Гаврилович. Где война, а где наш Донбасс? Чего она вам голову сушит! А мне даже кстати — на курорт не надо ехать! Война!

Свирид Гаврилович. Детей жалко. Помните прошлую? Сколько детей осталось без отцов и матерей!

Хома Мартынович. Я не собираюсь воевать.

Свирид Гаврилович. Какие из нас вояки, боже ты мой! А Максим вон на митинге в вояки записал нас. Значит, верит, да…

Хома Мартынович. Боюсь и повстречаться с моей Дусей. Она сегодня же на войну запишется!

Свирид Гаврилович. Пропал наш покой.

Хома Мартынович. Я эту ночь не спал, Свирид Гаврилович…

Свирид Гаврилович. Эх! Ну, ясное дело, не спал… А помните Царицын, нынешний Сталинград? И мы там были, не без того. Э-кх! (Подкручивая усы.) Раз мне пришлось даже стоять на посту у поезда. Как же, стоял. Прикурить мне давал… Да.

Хома Мартынович. Кто, Свирид Гаврилович?

Свирид Гаврилович. Он. Только я не взял. Говорю спокойно: "Я на посту, товарищ Сталин…"

Хома Мартынович (с ударением). Что это вам, Свирид Гаврилович, все прикурить дают? И Ворошилов давал, и Буденный давал, и Орджоникидзе давал…

Свирид Гаврилович. Курящий народ, Хома Мартынович…


Входит Павло Павлович.


Павло Павлович. Доброго здоровья. Двери везде пооткрывали — заходи и выноси, что хочешь. Слыхали — война? Только что митинг провели, Максим Иванович — красивый оратор… Какой только из него директор выйдет?

Свирид Гаврилович. Прошу — чаю. Надюша куда-то побежала, угощайтесь сами.

Хома Мартынович. Я вам налью, Павло Павлович.

Павло Павлович. Все равно не усладить моей горечи, Хома Мартынович. Вскружила голову моему парню ваша Дуся, ох вскружила!

Свирид Гаврилович. А вы не вмешивались бы в их дела — им жить, а не вам.

Хома Мартынович (наливает). Дуся у меня самостоятельная…

Павло Павлович (берет чай). Коля из родного дома ушел в общежитие. На улице со мной не здоровается.

Свирид Гаврилович. Прочитайте пьесу Горького "Мещане"…

Павло Павлович. А что такое?

Свирид Гаврилович. Там пишут, что родители часто не понимают детей.

Павло Павлович. А-а. (Пьет чай). Митинг устроили на заводе. Будто митингом можно немца побить. Это враг сильный. Видите, как он уже в первый день все города бомбит? Не боится, сукин сын… Еще в ту войну разве их кто-нибудь бил? Нет. Они всех били…

Хома Мартынович. Чаю еще налить?

Павло Павлович. Не откажусь… Молодые могут надеяться. А нам, старикам, сразу видно, побьет немец… Всю Европу побил, и нас побьет…

Свирид Гаврилович (притворно). Неужто побьет, Павло Павлович? Как же так? Это ж нам смерть?

Павло Павлович (пьет чаи). Чего там смерть? Будем работать, как и работали.

Свирид Гаврилович. Вот и брешете, Павло Павлович! Во-первых, лучше смерть, чем работа на Гитлера. Во-вторых, немец нас не побьет! В-третьих, идите вы из моей хаты ко всем чертям, Павло Павлович! Да!

Павло Павлович (поставив блюдечко, засмеялся). Правильно, Свирид Гаврилович! Я тоже так ответил бы. Вас на агитацию не возьмешь!

Хома Мартынович. Он, хитер, как черт! Еще чаю?

Павло Павлович. Война!


Входит Коля, не замечая отца.


Коля. Здравствуйте. Простите, Дуся не была у вас?

Хома Мартынович. Садитесь, молодой человек. Дуси нет.

Павло Павлович. Дуси нет, зато я здесь, дорогой сынок. Хоть у чужих людей повидать, если родного дома чураешься… Дурень!

Коля. Не ругайся, отец. Наши отношения только официальные.

Павло Павлович. Вот побью при людях, тогда будешь знать!

Свирид Гаврилович. Вам войны мало? Пора забыть семейные свары…

Павло Павлович. Легко вам говорить — "забыть"!

Хома Мартынович. Садись, Коля. Выпей, друже, чаю. Это травка миротворная… (Наливает чаю.)

Коля. Спасибо. Я чаю не хочу. Я лучше пойду.

Павло Павлович. Почему ты от меня отрекся, сын? Я ли тебя не любил? Мать твоя с горя свету божьего не видит…

Коля. Мать тут ни при чем! Я не хочу жить в фальшивом доме.

Павло Павлович. У кого — фальшивый?!

Коля. У вас! Простите, Свирид Гаврилович, я пойду… (Направляется к двери.)

Павло Павлович. Коленька, при людях — такие слова?! Я — твой отец!

Коля. Разговаривать нам не о чем… (Уходит.)

Павло Павлович (вслед). Нет, подожди! Где моя фуражка? (Берет фуражку.) Я должен договориться… Так оскандалить меня на людях!.. (Уходит.)

Свирид Гаврилович. Ненадежный человек.

Хома Мартынович. А сын у него — ничего, Свирид Гаврилович…

Свирид Гаврилович. Такого Павла Павловича куда толкнешь, туда и клонится…


Входит Яша.


Яша. Здравствуйте. Я к Хоме Мартыновичу. Можно?

Свирид Гаврилович. Секрет, Яша?

Яша. Какой там секрет, коли война кругом! Мы зашли с Дусей в военкомат, а там такая очередь! Клянусь богом, до вечера всем не пройти. Этот чай свободный? (Садится к столу, пьет чай.) Так хочется пить, аж душа болит.

Хома Мартынович. Дуся записалась?

Яша. Погодите, Хома Мартынович… Она бы до вечера простояла, кабы не я! Нашел хлопцев, туда-сюда немного потолкались, устроили давку, а потом — хоп! — и в дверь к военкому! Вдвоем вошли…

Хома Мартынович. Я должен знать все, Яша…

Яша. Полный порядок. (Пьет чай.) Начали мы его уламывать…

Свирид Гаврилович. В какую часть вас записали?

Яша. Меня? Ни в какую…

Хома Мартынович. А Дусю?

Яша. В ту же самую… Скандал был, клянусь богом! Дуся — в слезы. Очередь волнуется. А военком как отрубил: "Надо будет, тогда призовем…"

Хома Мартынович. Ну и правильно, я очень рад, Яша.

Яша. Можно еще чаю?


Хома Мартынович наливает, подает.


Спасибо… У Дуси переживании целая куча… Хочет наркому писать. Встретила Колю и попросила меня зайти к вам. Максим Иванович с Надюшеи в райкоме партии.

Свирид Гаврилович. Как там парод, Яша?

Яша (пьет чай). Понимаете, я думал, ударит война и все пойдет кувырком. Чай будет несладкий, деревья осыплются, люди плакать будут. А мы идем с Дусей: природа цветет, афиши висят о футбольном матче. Дивчина — ни с того ни с сего — подарила милиционеру букет цветов…


Входят Максим и Надюша.


Максим. Мое почтение.

Свирид Гаврилович. А, просим, просим. Так парочкой и ходят… Чего это ты, Надюша, надулась? Успели уже поссориться дорогой?

Надюша. Нет.

Максим (улыбаясь). У нас с Надюшей принципиальные расхождения.

Надюша (не выдержала). Так и знайте! Вам наш завод, может быть, не дорог, а мы здесь родились!

Максим. Надюша, я больше не буду…

Надюша. Ты только послушай, папа! Максим Иванович готов уничтожить наш завод! Да, да, я не шучу!

Максим. Милая моя Надюша…

Надюша (перебивая). Я не милая, и не ваша!

Максим. Если бы под Крамовом проходил фронт, я бы и минуты не колебался! Что можно — вывезти, а все остальное — в воздух, в дым!

Свирид Гаврилович. Свое собственное добро? Социалистическое хозяйство?

Максим. Если наше добро перейдет в чужие руки, оно обернется против нас!

Хома Мартынович. Верно, Максим Иванович…

Максим. Мы видим, что получилось с чешскими, французскими, бельгийскими заводами, — они работают на врага!

Надюша. Все равно вы меня не убедите! И никто не послушается, когда вы прикажете разрушать завод!

Максим. Я прикажу тогда, когда придет время…

Надюша (в негодовании). Я вас… Я вас…

Яша. Ну, я пошел. (Идет к двери и оттуда знаками манит Свирида Гавриловича и Хому Мартыновича.)

Свирид Гаврилович (понял). Постой, Яша, я покажу тебе наш садик. (Уходит, тянет за руку Хому Мартыновича.)

Надюша. Я напишу в наркомат, какого они нам директора прислали.

Максим. Надюша, моя дорогая девушка, вы видите, они нас оставили вдвоем…

Надюша. Им стыдно слушать легкомысленные вещи! А спорить не хотят, потому что вы директор!

Максим. Надюша. Будем надеяться на лучшее. Хорошо? (Берет Надюшу за руку)


Несмело свистнул соловей. Раз, второй. Из-за двери тотчас же выглянул Свирид Гаврилович.


Надюша. Не трогайте мою руку.

Максим. Надюша. Я вам… Я вас… ну, чувствую.

Надюша (перебивает). Мне это безразлично!


Громче запел соловей. Свирид Гаврилович не выдержал, вошел в комнату.


Свирид Гаврилович. Тише, тише! Начинается концерт! Хома Мартынович, Яша!


Входят Хома Мартынович и Яша.


Птицы поют. Слышите, как ваш соловей выводит? Молодчина, ей-право… Красота! А пеночка — шельмина дочь! Так его, так!.. Ах вы, милые мои создания!.. Нету для вас никакой войны…


Тишина. Щебечут птицы. Соловей, как первая скрипка. Малиновка, как флейта-пикколо. Пеночка, как далекая арфа. Скворец в черном сюртучке подает голос, как фагот. Начинается концерт.

Занавес

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ
Картина 5

Квартира Свирида Гавриловича через три месяца. Ночь. Все, как и прежде. Только стекла закрашены темно-синей краской, чтобы свет не проходил из комнаты на улицу. Максим в старом рабочем костюме, в ватной куртке. Надюша складывает вещи в небольшой чемодан.


Надюша. Ты сам отцу сказал, Максим? Я так волнуюсь…

Максим. Волноваться нечего, Надюша. Он ведь понимает, что это последняя возможность не остаться с врагами. Может, утром гитлеровцы уже будут здесь…

Надюша. Как ты можешь спокойно об этом говорить?

Максим. Спокойствие не значит равнодушие. Хочу условиться с тобой о будущем. Это последний эшелон. Ты с отцом и все наши поедете на восток. Связь буду держать с тобой через наркомат. А ты меня ищи через Политуправление фронта. Понятно? Завод минирован, домну разрушим еще сегодня, а с остальным подождем. Мы еще посмотрим. Что ты на меня так глядишь?

Надюша. Ты не едешь с нами?

Максим. Я остаюсь. Тут будут кой-какие дела…

Надюша. И я останусь.

Максим. Ты понимаешь, что значит девушке остаться при немцах?

Надюша. Все равно останусь… Я одна не поеду…

Максим. Ну, ладно, подожди меня за фронтом, — хорошо? Только выполню тут свои поручения, сразу же тебя догоню, — согласна? Ну, смотри у меня, не плачь. Глаза-то как вдруг заблестели, — уж не слезы ли, Надюша?

Надюша (не выдержала, бросилась ему на шею). Максим… Я не могу ехать без тебя… Ты все только смеешься. Думай обо мне, что хочешь, — я не поеду… Можешь не любить, только позволь остаться около тебя…

Максим (ласкает ее). Видишь, какую минуту мы выбрали для личных дел… Ходили-ходили друг возле друга, ворчали, ругались, притворялись равнодушными… Думали: времени у нас много-премного, — и все так думают. А времени — в обрез. Просто как подумаешь — совсем мало… Сам вижу, какие моты все влюбленные. Давно хотел сказать, чтобы ты пригляделась ко мне… Может, будем вдвоем после воины… Родители хорошо надумали, что обручили нас…

Надюша. Я тебе не совсем безразлична, Максим?

Максим. Разве не бросается в глаза, как я тебя люблю?

Надюша. Значит, остаемся оба?

Максим. Нет, Надюша, тебе приходится ехать…

Надюша. Я не могу, Максим…

Максим (взглянул на часы). Где это задержался наш старик? Может, домой не зайдет, а прямо на товарную станцию?

Надюша. Не попрощавшись с птицами? Ты его не знаешь!

Максим. Я понесу чемодан. Двигаемся к эшелону. Надо ночью выехать, чтобы меньше бомбили. Свирид Гаврилович, наверное, уже там.

Надюша. Не знаю. Гаси лампу, а я отворю окно. (Открывает окно, яркий свет из окна озаряет комнату.)

Максим (выглядывает). Осветительные ракеты бросают. Видимо, налет… Пошли скорей. Вон бьют зенитки… Где-то далеко. С музыкой поедете…

Надюша. Максим, поцелуй меня на прощанье…

Максим. О, какой я еще…


Целуются, медленно уходят. Комната пуста, в окно слышен грохот зениток, далекие разрывы, видны лучи прожекторов. Немного спустя кто-то закрывает окно. Темно. Зажглась спичка, засветилась лампа. Около лампы — Свирид Гаврилович.


Свирид Гаврилович (устало садится на стул, опускает руки). Какие хитрые — хотят, чтоб я уехал! Это вот, значит, моя хата. Мои цветы. Мои птички в клетках. Уснули, чубатые головки. Кто вам завтра воды поставит? Кто насыплет корму, когда попросите? Может, никто… (Задумался.) Что я себе нажил за двадцать пять лет? Эти стулья? Диваны? Фикусы? Барахло? (Слышен сильный взрыв. Свирид Гаврилович невольно снял шапку.) Ну, вот и все. Моя домна взлетела в воздух… Не хотел я стоять и смотреть на нее… Прощай! Словно сердца кусок оторвали… (Слышен рев самолета.) Летай, летай. Мы тебя не боимся… Кидай бомбы, гадина! Я нажил за двадцать пять лет не это барахло… (Толкает стул ногой.) Не горшки бабьи (швыряет об пол), не фикусы! (Толкает ногой.) Я приобрел собственную державу! Социалистическую державу! И ты ее не одолеешь! Бомб она не боится. Вас зову, партизаны, — наступает наш последний бой. Сталин приказывает! Не лежите в могилах, вставайте, друзья! И ты, Иван, мой любимый! (Снимает со стены портрет, целует его, кладет на стол.) И ты, мой Петро, друг незабвенный! (Снимает второй портрет, целует его, кладет на стол.) Наталка, жена моя верная, подруга любимая, свет души моей, Наталка!.. (Снимает третий портрет, целует его, кладет на стол.) Встаньте, я зову вас на смертный бой с врагом!.. (Закрыл лицо руками.) Пора. К черту всё…(Снимает пиджак, рубашку, остается в майке.) Всё к черту! Где мой сундучок? (Достает из-под кровати деревянный ящичек, вынимает из него старую одежду, надевает старенький пиджак, кладет в боковой карман револьвер, как инструмент.) Вишь какой живот нагулял — штаны еле сходятся… Да… (Надел старомодный картуз.) Сдается всё… (Вышел на минутку в кухню, принес бидончик с керосином и стал поливать комнату. Сел, достал трубку, набил ее, взял спички.) Все, как полагается. Надюша, верно, уже уехала. (После паузы, громко.) Партизаны, по коням!

Григор (вбегает). Есть, партизаны по коням!

Свирид Гаврилович. Ты кто такой?

Григор. Хочу в партизаны, Свирид Гаврилович!

Свирид Гаврилович. Ты откуда взялся, Григор?

Григор. Меня послали, чтобы вы не опоздали на поезд…

Свирид Гаврилович. Не становись на керосин!

Григор. Зачем вы все облили?.. (Взглянул на стол.) О мой отец!

Свирид Гаврилович. Не твое дело! Идем…


Григор, пятясь, выходит. Свирид Гаврилович за ним.

(На пороге чиркает спичку, раскуривает трубку, стоит, держа спичку в руке, перед тем как бросить ее в керосин.)

Занавес

Картина 6

Квартира Павла Павловича. Горит лампа. Хозяева еще не ложились. Окна заложены подушками. Слышны далекие назойливые пулеметные очереди, порой от пушечного выстрела задребезжит посуда. Павло Павлович бегает по комнате. Мотря Терентьевн а прибирает все, не переставая говорить.


Мотря Терентьевна. Люди они заграничные, да поначалу не нужно им в глаза совать… Скатерку мы приберем, пускай лежит старая клеенка. Патефон — под кровать. Войдут, увидят, что мы не кто-нибудь, а простые люди…

Павло Павлович. Пойми ты, Мотря, скажут им!

Мотря Терентьевна. А кто скажет?! Ты же не был советским генералом. Так за что ж тебе отвечать? (Суетится.) Одеяло с постели — дрочь. Вот этой дерюжкой покроем — и ладно… Слава богу, знаю, как с людьми обходиться. Еще в революцию, бывало, какая власть ни придет — всякая меня уважает. Знаю, кому чем угодить… Кому какой портрет повесить, какой снять…

Павло Павлович. Портреты надо пересмотреть, Мотря.

Мотря Терентьевна. А как же! Всех поснимала. Я им оставила только Карла Маркса — тоже из немцев был.

Павло Павлович. Лучше бы ты самого Гитлера вверх ногами повесила! Да знаешь, что они за Маркса сделают?!

Мотря Терентьевна. Может, и Айвазовский запрещенный? Вот гляди, тут написано: "Айвазовский. "Буря".

Павло Павлович. Все сними, все! И достань из комода старые иконы, повесь в углу… Мы в этом доме тридцать лет прожили, зачем самим напрашиваться на пожар, еще поживем и при немцах… Постов я не занимал, — конторщик на заводе, разве это большой пост?

Мотря Терентьевна. А в завком тебя выбирали?

Павло Павлович. Ну и что ж, что выбирали! Меня выбирали туда как баласт.

Мотря Терентьевна. Как бы ни выбирали, а выбирали! Коля вот еще — комсомолец…

Павло Павлович. Коля от меня отрекся. Сначала — этот комсомол, потом перебрался в общежитие из отцовского дома, а теперь и совсем исчез — наверно, в эвакуацию пошел. Эх, не моя у него голова!

Мотря Терентьевна. Ты всех детей из дома поразогнал! На беса мне твое хозяйство, и дом, и корова, и куры, и садик, коли внуки мои по чужим углам слоняются! На беса, скажи?!

Павло Павлович. Кого это я поразогнал, Мотря?

Мотря Терентьевна. Дочка из дома убежала… За лейтенанта вышла и убежала. И внуков моих чужие люди баюкают. Думаешь, не больно? А Коля где?.. Разве от порядочного родителя дети бегают? Да за один Колин мизинчик я отдала бы все на свете вместе с тобой!.. (Плачет.)

Павло Павлович. Вот, глупая, сейчас же и плакать! Горький в пьесе "Мещане" сказал, что дети родителей не понимают…

Мотря Терентьевна. Так то ж Горький. Ты сам себя раз в году понимаешь! А брат мой Ленечка?! Вспомни хоть сегодня…

Павло Павлович. Тс-с! Мы его давно похоронили в нашей душе… Пора и забыть.

Мотря Терентьевна. Такой уж ты родич — сразу и забыть! Еще и двадцати лет не прошло.


Очередь из автомата за окном.


Пригнись, чего торчишь, как деревянный!


В дверь кто-то постучал.


Боже мой, уже кто-то стучится!..

Павло Павлович. Погоди отпирать! Спроси, кто там… Если будут говорить про хлеб или про зерно — слышишь: про хлеб или про зерно, — и на порог не пускай! Не надо! Гони от дверей! Это условный знак! Гони — и все тут!

Мотря Терентьевна. А ну как немцы?

Павло Павлович. Проси!

Мотря Терентьевна. Курей надо подальше ховать…


Снова стук в дверь.


Сейчас, сейчас! Стучатся, как в свой дом, — вот люди… (Идет в сени.)


Слышен какой-то разговор. Входит Максим, за ним Мотря Терентьевна.


Максим. Доброго здоровья. Из этого окна немного свет пробивается, завесьте чем-нибудь…

Мотря Терентьевна. Я думала, что немец! Спрашиваю: "Кто там?" — а товарищ директор меня по-немецкому — чистый немец. Так душа и похолодела… Слава тебе господи, немцев, выходит, прогнали… Там, сдается, еще кто-то с вами стоял?

Максим. Павло Павлович, Свирид Гаврилович не был? Может, случайно заходил, скажите, пожалуйста?

Павло Павлович. Такой революционер стал! Взрывает домну. С час тому назад слышали взрыв?

Максим. Его дом горит…

Мотря Терентьевна. Ой, горюшко!

Павло Павлович. Ай-ай-ай! Бедные птички! Таких птичек лишиться!

Максим. Павло Павлович, вы дали согласие на квартиру для явок?..

Павло Павлович. А как же, дал! Так и условились: если кто постучит и спросит про хлеб или про зерно, тех пускать и направлять дальше… Для революции, может, и моя копейка не будет щербата!

Мотря Терентьевна. О чем вы говорите, не постигну?

Павло Павлович. Тебя не касается, Мотря…

Максим. Простите, ошибаетесь! Мы, хозяйка, договорились с Павло Павловичем так: к вам на квартиру при немцах будут приходить советские люди, а вы их укроете, направите дальше, куда надо будет.

Мотря Терентьевна. Ой боженька мой, вот страхи! У меня аж ноги дрожат…

Павло Павлович. Вот слезливая баба! Максим Иванович, вы не смотрите на нее, известное дело — баба… Да постой, не плачь, еще где эти немцы-то, у черта лысого?!

Максим. Немцы, Павло Павлович, уже здесь. Заняли Крамово. Наши отступили.

Павло Павлович. Да что вы говорите!..

Максим. Немцы вместе с итальянцами. Идут уже обыски, может, раненых кто укрывает или оружие…

Мотря Терентьевна (крестится). Боже, отведи от Колн моего эту напасть!

Максим. Я пришлю к вам человека, он вам скажет, как говорить и куда переправлять товарищей, которые придут ил явку…

Павло Павлович. Так говорите, дорогой Максим Иванович, что мы уже очутились под немцами? Что хозяин у нас германская армия?

Максим. Не хозяин, а временный захватчик.

Павло Павлович (сменив тон). Знаешь что, добрый человек, иди ты отсюда помаленьку-потихоньку, чтобы тебя не убивали в моей квартире, чтобы совесть моя была чиста…

Максим. Я не понимаю вас, Павло Павлович.

Павло Павлович. Слушай, Максим, паном ты был вчера, при Советской власти, а сейчас ты — вот: тьфу! И зря не уехал вместе с вашими…

Максим (пристально посмотрел). Ишь ты, что у вас за пазухой лежало!.. Уверены, что Советской власти — конец? Ну что ж, спасибо на таком слове…

Павло Павлович. Не за что…

Максим (сурово). Помолчите, когда я говорю! К вам зайдет наш товарищ и пробудет до вечера. Он будет направлять всех, кто придет на явку, в другое место. Вы мне за него отвечаете головой!

Павло Павлович. Никого и на порог не пущу!

Максим. Пустите! (Уходит.)

Мотря Терентьевна. Не иначе страшный суд наступает.

Павло Павлович. Замкни дверь и никому не отпирай! Если мы хоть одного сюда пустим — прощайся с жизнью! Нашли себе явку — у порядочного человека!

Мотря Терентьевна. А зачем ты соглашался — сам виноват.

Павло Павлович. Не понимаешь политики, так молчи! Иди скорей, запри.

Мотря Терентьевна. Теперь — скорей, а ну, как они нам бомбу кинут?.. (Выходит.)

Павло Павлович. Покрепче запри. На засов!..


Слышно, как вскрикнула Мотря Терентьевна, заголосила.


Не пускай никого! Вытолкай за дверь!


На пороге Мотря Терентьевна, руки в крови.


Господи боже мой, кого ты впустила?!


Мотря Терентьевна. Воды! Йоду!.. Холстина в сундуке…

Павло Павлович. Одурела! Вытолкай за дверь! Тут не лазарет!

Мотря Терентьевна (идет прямо на Павло Павловича). Зараз же давай йоду, а то убью… Ну! Павло Павлович. Рехнулась, что ли?


Мотря Терентьевна сбрасывает покрывало с кровати, выходит в сени, возвращается, ведя раненого Колю, укладывает его на кровать.


Коля?! Ты?

Коля. Ничего, мне не больно… Это перевязка намокла. Я ждал, когда уйдет от вас Максим Иванович… Малость полежу, и все обойдется… Мама, ты не волнуйся… Я только до вечера.


Мотря Терентьевна перевязывает.


Павло Павлович. Тебя сюда кто-нибудь послал?!

Коля. А что же вы думали — я сам к вам пойду?.. Максим приказал… Ой!

Мотря Терентьевна (перевязывает). Сыночек мой! Золотой сыночек! Пускай меня убьют разом с тобой!

Коля. Мама, замкните дверь. Ой! Открывайте только на пароль…

Павло Павлович. Знаешь что, сын?.. Мы тебя выведем потихоньку, иди себе с богом… Раз от меня отрекся, то и я не хочу. Полежишь в садике, на травке, тогда на наш дом подозрения не падет…

Мотря Терентьевна. Душегуб! Убийца! Задуши сына собственными руками! Выгоняй его, выталкивай, выкидывай на улицу! Пускай подохнет у отцовского дома! А я людей покличу — глядите, люди, на проклятого отца! Побейте его камнями, спалите его дом, да будет проклят его след, и его дыхание, и его голос!

Павло Павлович. Тю, глупая! Ты такая, что и в самом деле дом сожжешь! Разве в саду у нас плохо? И ему самому там безопаснее — в доме сразу поймают, да еще и раненого…

Коля. Мама, вы не волнуйтесь. Ой! До вечера никуда не пойду. Я должен предупредить тех, кто сюда зайдет, не зная души моего бывшего отца… Эх говорил им, не послушали…

Павло Павлович. Пошипи мне, пошипи! Я тебя с твоей дурой-матерью вместе в память приведу!

Коля. Мама, кто-то стучит… Не открывайте без пароля…

Мотря Терентьевна. Сейчас, Коленька…

Павло Павлович. Не смей никого пускать. В этом доме — я хозяин!

Мотря Терентьевна. Пусти! Отойди от порога! (Отталкивает Павло Павловича, выходит.)


Короткая пауза. Вбегает Дуся.


Дуся (не обращая ни на кого внимания, бросается к Коле). Коля! Это правда! Ты ранен? Я не поверила, честное слово, не поверила, пока мне сам Максим Иванович не сказал!..

Коля. Максим Иванович знает, что ты пошла сюда?

Дуся. Он позволил. Сказал только, чтобы ненадолго. Такой ужас творится на улицах! Немцы прошли, теперь идут итальянцы… Моего Хому Мартыновича схватили у вокзала, он не поспел на поезд… И Надюша с ним вместе была. Повели обоих… Не знаю, что это делается… Дома горят. Кто пройдет по улице — стреляют…

Коля. Наклонись ко мне.


Дуся наклоняется.


Всех посылай в наше убежище, в шахте, знаешь?

Дуся. Ладно.

Павло Павлович. Влетела в чужой дом, воркует, щебечет, словно никого здесь и нет! А ну, убирайся отсюда!..

Дуся. Уже иду, не волнуйтесь, вам вредно волноваться… Я вам пол не просидела, счастья не отняла, сокровища не разграбила, правда?

Павло Павлович. Сына уже украла!

Дуся. Сын ваш к Советской власти приписан, а не к нам, — может, неправда?

Мотря Терентьевна (обнимает Дусю). Доченька моя милая! Увидела тебя и будто десять годов с тобой жила! Не слушай старого душегуба, побудь с нами…

Дуся. Некогда, мама, надо идти.

Мотря Терентьевна. Куда ж ты, мое солнышко?

Дуся. На войну, мама.

Мотря Терентьевна. Такая маленькая, — а на такую большую войну!..

Коля. Побереги себя, Дуся. У меня к тебе просьба. (Тихо.) Не давайся живой в плен… Ты их знаешь…

Дуся. Хорошо. (Поцеловала Колю, пошла, напевая.)

Мотря Терентьевна. Вот бы мне такую невестку в дом. Больше бы ничего не желала…

Павло Павлович. Да ведь это она и есть. Из-за нее Коля из дому ушел… Она!

Мотря Терентьевна. Слава тебе господи! Хоть бы ничего не помешало.

Коля. Если враг зайдет, мама, скажите, что у меня оспа, чтобы не подходил.

Мотря Терентьевна. Да уж сегодня столько людей заходило, что и на год хватит, то один, то другой. Лежи, сынок, спокойно, никому я тебя не отдам… Пускай сам Гитлер приходит, сукин сын…


Стук в дверь.


Коля. Спросите, мама, кто…


Стучат сильнее.


Павло Павлович. Эк его нетерпенье разбирает! Чтоб ты сказился! Поди, жена…

Мотря Терентьевна. Сам иди, невелик пан! Может, за тобой пришли: Гитлеру как раз палача не хватает!..


Стук.


Павло Павлович. Да иду же, иду, прах тебя побери! (Выходит в сени и, пятясь, возвращается в комнату, за ним входит человек с бородкой в старомодной толстовке.)

Мотря Терентьевна (укрыв Колю с головой, сунула себе в карман его оружие). Чужой…

Человек в толстовке (перекрестился на угол, стрельнув глазами по сторонам). Христос воскресе!

Павло Павлович. Вы пришли к нам на явку?

"Толстовка" (садится). Бой был жестокий. Донецкий бассейн не дается даром. Кто у вас лежит на кровати?

Мотря Терентьевна. Никого нету…

"Толстовка" Как же никого? Одеяло шевелится, словно человек дышит.

Мотря Терентьевна. Это наш сын.

"Толстовка". Когда он ранен: сегодня или давно? (Подошел, поднял одеяло: Коля лежит, закрыв глаза, опустил одеяло на лицо.) Вы правду говорите, это ваш сын?.. (Садится к столу.) Быстро летит бешеное время.

Павло Павлович. Вы не на явку?

"Толстовка" (патетично). Я пришел под кров моей сестры…

Павло Павлович (приглядывается). Неужели?! Двадцать лет тебя не было!..

Мотря Терентьевна. Леня, боже мой! (Тотчас остановилась.)

"Толстовка" (обнимает Мотрю Терентьевну). Я, сестра. Твой брат…


Коля поднял одеяло.


Павло Павлович. Леня! Вот здорово! (Целуется.) Сегодня я все время думал о тебе! Будто знал, что ты здесь. Прямо из-за границы?

Леонид (подходит к Коле). Ну, здравствуй, племянник. (Целует в лоб.) Не повезло в бою? Кто, тебя ранил — итальянец или немец?

Коля. У меня аппендицит…

Леонид. Аппендицит? Прекрасно, можешь меня не бояться… Я сам — член Коммунистической партии, веришь?

Мотря Терентьевна. А с немцами как очутился?

Леонид. Э, сестра, я птица небольшая!

Павло Павлович. Может, за переводчика пристроился?

Леонид. Угадал, дружище. Полезное дело. Много наших можно спасти!

Павло Павлович. Э-э, зачем их спасать!..

Мотря Терентьевна. И спасаешь? Может, веревкой?

Леонид. Ты мне не веришь, сестра?

Мотря Терентьевна (вглядывается в глаза). Приходится верить, коли не брешешь… Что-то у тебя глаза…

Павло Павлович. Ты, Леня, уже отвык от ее языка? Прямо на тот свет загоняет, ничего не могу поделать. И сынок, Коля, в нее пошел — то ему комсомол подавай, то он, видишь, на войну полез, покалечился… У меня на квартире их явка…

Коля (перебивает). Отец!

Леонид. От меня нечего скрываться. Я сам держу связь с коммунистами подполья. Вот я встретил старика Хому Мартыновича — партизан явный, а не признался…

Коля. Он не партизан…

Леонид. Мне надо им передать план размещения немецкого штаба, чтобы можно было без ошибки действовать. Я его оставлю вам, а Коля передаст…

Мотря Терентьевна. Что ты привязался к хлопцу? Видишь, у него лихорадка. А ты тянешь и тянешь за душу… Пускай поспит…

Леонид. Пускай спит.

Мотря Терентьевна. Ты хочешь знать, кто у нас партизаны? Я партизанка!

Павло Павлович. Мотря, кто тебе поверит?! Православный человек…

Мотря Терентьевна. Не поверят?!

Павло Павлович. Ну, прямо баба не соображает, что делает…

Мотря Терентьевна. Ты не веришь, что я партизанка?

Леонид (смеется). Ты просто перепуганная мать!

Мотря Терентьевна. Сейчас поверишь! (Вытаскивает из кармана Колин револьвер, наставляет на Леонида.) Ну, верите?

Леонид. Верю! Верю! Спрячь, а то еще выстрелит!


Стремительно входит Свирид Гаврилович тоже с револьвером в руке.


Свирид Гаврилович. Ну, слава богу, что застал! Спрячьте оружие, кума!..

Мотря Терентьевна. Свирид Гаврилович! Дай вам боже здоровья… На, Коля, твое добро… (Отдает оружие.)

Павло Павлович. Не понимаю, почему вы вламываетесь в чужое помещение без спросу…

Свирид Гаврилович (Леониду). Ну что, голубчик, попался! Это я. Узнаешь?

Леонид. Я вас не знаю, кто вы такой…

Свирид Гаврилович. Брешешь! Я тебя сразу признал! Помнишь, как ты меня в двадцатом расстреливал за Черной шахтой! Жену мою и меня?

Павло Павлович. Вы обознались, Свирид Гаврилович… Это брат Мотри Терентьевны… Словно с того света явился… Мы думали, что он погиб в гражданскую…

Леонид. Я не расстреливал…

Свирид Гаврилович (садится). Кто может понять, какой я счастливый! Будто с этой одеждой надел свою молодость… На дворе скоро светать начнет. Прошел я по родным улицам. Сердце щемит — вот-вот встречу погибших друзей, расстрелянных героев. Все годы смешались в кучу. Вокруг стреляют, светят ракеты. И вот идут мне навстречу Дуся и Максим. Бодрые, смелые — и кто их обучил так!

Коля. Свирид Гаврилович, они вам сказали, что взят Хома Мартынович и ваша Надюша?

Свирид Гаврилович. Сказали, лучше бы и не слышать! Схватил их вот этот — штатский… Не волнуйтесь, господин палач, вокруг стоят люди и ждут, когда я вас выведу. Мне оказали великую честь вывести вас, как я есть обиженный отец… А тут пригляделся — смотрю, тот, из двадцатого года, он мне сниться не перестает, я убиваю его и режу, в домну толкаю, на кол сажаю, руками за горло душу… Спасибо вам великое, что вы сюда пришли… (Кланяется.) Да!..

Коля. Ведите его скорее, не теряйте времени, Свирид Гаврилович.

Свирид Гаврилович. Ты не понимаешь, хлопец, что разговор этот нельзя обойти. Сердце свое я должен излить, душу свою его слезами окропить, очами своими на его страх наглядеться…

Коля (сел в постели). Теперь не та война, что раньше. Разговаривать некогда. Выходите скорей да заберите у него оружие, пожалуйста.

Леонид. Я работаю только переводчиком… У меня нет оружия.

Коля (наставив пистолет). Руки вверх! Свирид Гаврилович, прошу вас не мешкать!

Свирид Гаврилович (обыскивает Леонида). Раньше мы знали, как поговорить. (Находит револьвер.) Бывало, до утра говоришь, пока всего человека навыворот не поставишь… Сам знаю, что не то время…

Мотря Терентьевна. Только не стреляйте его у дома, отведите хоть на другую улицу…

Леонид. Пожалеешь, сестра!

Мотря Терентьевна (не слушает). Колю тоже заберите с собой. Нам здесь уже не жить. Пускай все пропадет пропадом!


Вбегает Григор.

Григор. Скорей, Свирид Гаврилович, мы не успеем отойти! Максим Иванович волнуется…

Свирид Гаврилович. Максим никогда не волнуется!


Слышна близкая стрельба.


Мотря Терентьевна. Идем, сынок… (Ведет Колю к двери, на пороге оборачивается и плюет.)

Свирид Гаврилович. Вперед, контра!

Григор (выводит Леонида). Скорей, Максим Иванович приказал!

Свирид Гаврилович (Павлу Павловичу). Извиняюсь за беспокойство… (Выходит.)

Павло Павлович. Слава тебе господи, меня не тронули!


Занавес

Картина 7

Пустая комната. Хома Мартынович и Надюша. Руки у них связаны.

Надюша. Мы словно на вокзале, Хома Мартынович.

Хома Мартынович. Успела ли уехать Дуся? Знать бы, что она на воле, больше мне нечего и ждать. Пускай еще бьют. Каких им партизанов нужно?

Надюша. Отец мог остаться, как вы думаете? Он ни за что не бросит квартиру и птиц. Я его хорошо знаю. Будет сидеть, пока не придут и не заберут…

Хома Мартынович. Вас, Надюша, не били?

Надюша. Пусть только посмеют!.. Лучше смерть!

Хома Мартынович. Пропал Донбасс… Шахты затоплены… Заводы разрушены… Сколько нашего труда пошло зря. Будто ничего и не было — степь да несчастные люди.

Надюша. Красная армия непременно вернется! Разве вы не верите?

Хома Мартынович. Хотелось бы мне проснуться перед войной… Ох, болит… А я еще и на курорт не ездил…

Надюша. То, что вас взяли в плен, — дело случая. Наш недосмотр, может быть, легкомысленное отношение к войне. Я искала отца. Вы опоздали на поезд… Не привыкли скрываться в своем городе — и вот результат… На всякой войне бывают пленные, жертвы — это закономерно… Надо только не забыть, что сказать перед смертью. Я много раз еще в школе думала о смерти. Мне хотелось работать в подполье, рисковать жизнью, погиб-путь за революцию. Я даже классную работу на эту тему писала. А сейчас все позабыла. Мне кажется, и не вспомню… Не знаю. (Заплакала.) Хома Мартынович… Я ничего не успела сделать… Как же умирать?

Хома Мартынович. Не стоит об этом думать. Мы невоенные! Мы — люди мирные, не воевали, из окон не стреляли…

Надюша. Как жаль, что не стреляли!


Отворяется дверь. Часовой вталкивает в комнату Свирида Гавриловича и Колю, истерзанных, избитых. Коля падает на пол.


Папа!

Свирид Гаврилович (через силу). Надюша! Что, смотришь, как разукрасили? Засыпался, старый дурень!.. Так мне и надо! Пустился разговоры разговаривать… Не тот теперь бой, что прежде. Мотоциклистов подкинули, гады… Ладно, хоть остальные наши отбились…

Коля (бредит). Я ничего не знаю… Не знаю!..

Надюша. Тебя, папа, забрали дома?

Свирид Гаврилович. В восемнадцатом году техника у нас была одна, теперь, вишь, выходит целый прогресс… Брешут, плешивые. Мы и технику найдем… Научимся коржи с маком есть!..

Хома Мартынович. Времени нет учиться, Свирид Гаврилович.

Надюша. Коля ранен? Надо перевязать, руки освободите…

Свирид Гаврилович. Сейчас! Будет время и поучиться. Ловко бьют, сукины сыны… Нет, думаю, дураков нет… Упал и притворяюсь мертвым. (Пробует развязать руки.) Одна только веревочная техника осталась старая — вяжут руки, как и в восемнадцатом году… А я таки малость понимаю в этом деле. (Освободив руки.) Ловкость рук и никакого мошенства! Больше пока никого не буду развязывать, чтоб не нарваться на кулаки… Коля, давай хоть поправлю малость…

Коля (бредит). Я вам ничего не скажу!

Свирид Гаврилович. И не нужно мне говорить… Вот так сядь, лучше будет. Посмотрим повязку. Повязка на месте. Когда будем дома, тогда накрутим свежего бинта — и все… Терпи, калаче, тебя черт не возьмет!.. Что ты на мне увидела, Надюша?

Надюша. Вы дома никогда не были таким!..

Свирид Гаврилович. А чего расстраиваться? Победа будет за нами! Будет, ого! Недолго нам тут сидеть. Мне Максим крикнул. Этот хлопец не подведет! Мы с его родителем партизанили. Настоящая рабочая донбасская династия. Да! Каков отец, таков и сын…

Хома Мартынович. Мне почки отбили, Свирид Гаврилович.

Свирид Гаврилович. Кто там вас спрашивает про нутро? По внешности вы орлом выглядите! Пускай они, бандиты, думают, что у нас железное нутро, стальные нервы! Династия, Хома Мартынович! Да нам внуки в глаза наплюют, коли мы не сможем так бороться, так умереть, как отцы паши и деды, как прадеды паши!

Хома Мартынович. Я могу терпеть, Свирид Гаврилович.

Свирид Гаврилович. Правильно! Мы из них воду поварим! Династия вам покажет, как живут и как помирают!..

Надюша. Максим знает, что я тут?

Свирид Гаврилович. Ага, не хотела его полюбить! Вот бы теперь и пригодилось. Он такого покажет этим немчикам да общипанным итальянцам! Даю тебе слово — выйдем отсюда, веришь?

Надюша. Я его полюбила, папа.

Свирид Гаврилович. Вот за это спасибо, дочка! Такого слова я от тебя дома и за сотню лет бы не услыхал! А тут — наставляю ухо и слышу. Эх, Максим, Максим, не знаем мы с тобой, как с женщинами разговаривать!

Хома Мартынович. Я слышу кто-то подошел к двери…

Свирид Гаврилович. Милости просим… (Садится на поя, обматывает себе руки веревкой.)


Входит Леонид в немецкой форме, голова и руки только что забинтованы. За ним немец.


Леонид. Смотрите хорошенько, Эрнст. Передаю на вашу ответственность. Руку мне ранил этот старик… (Толкает Свирида Гавриловича ногой.) Вам, Эрнст, случалось встречать человека, которого вы двадцать лет назад расстреляли?

Эрнст. Нет.

Леонид. Он хотел через двадцать лет со мной рассчитаться. А что вышло? Он ходил двадцать лет под моим приговором! Да, кстати, посмотрите — вот и дочка его. (Толкает Надюшу.)

Эрнст. Хороша.

Леонид. А это старая падаль. (Толкает Кому Мартыновича ногой.) Я думал, что он уже подох…

Хома Мартынович. Помнится мне, Леня, как вас тут бивали за кражи.

Леонид (толкает). Врешь!

Хома Мартынович. А меня бьют за советскую идею…

Леонид. Заткни глотку!

Свирид Гаврилович (Хоме Мартыновичу). Что вы его, дурня, дразните?

Леонид. Что?! (Толкает ногой Свирида Гавриловича.)

Свирид Гаврилович. Я тебе, голубчику, кабы знал, целил бы не в руку, а в ногу, чтоб ты не лягался, как лошадь.

Леонид. Убью, бандит!

Свирид Гаврилович. Как же ты убьешь, ежели тебе хозяева еще не дозволили? Дурень ты, ваше благородие. Пока они не допросят, права у тебя нет на мою жизнь. А когда допросят, тогда, пожалуйста, вешай на здоровье.

Коля (бредит). Мама, скажи Дусе, я не боялся…

Леонид (взял себя в руки). Смотрите за ними получше, Эрнст. Чтобы живы были. Я приду вечером, и тогда увидим… И дочка его увидит… До вечера… (Уходит с немцем.)

Свирид Гаврилович (вдогонку). До вечера! Пускай у тебя ноги отсохнут, холуй фашистский!

Надюша. Папа…

Свирид Гаврилович. Что "папа"?! Плюй им, в глаза, дочка! Пускай знают наших! Они думали в Донбассе мир найти? Народную войну найдут!


Занавес

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ
Картина 8

Уголок старой шахты, прекращенный в жилое место. На столе лампа-"шахгорка", два полевых телефона. На нарах сидит Дуся. Максим ходит.


Максим. Ну, Максим Иванович, вот когда вам припекло… Пока не зацепило ваше сердце, вы храбрились, завод взорвали, партизаните, прямо как на сцене… По вот коснулось дело вашего личного, вашей Надюши! Дрожите? Переживаете? Еда на ум не идет, нервочки разгулялись, заговорили сами с собой?! А позвольте спросить: с какой стати Надюша вам дороже того, что вы уже потеряли? Об этом не подумали? Вам казалось, что вы держитесь мужественно, уничтожая завод, хотя сердце ваше в отчаянии разрывается? Брешете, друг дорогой, как собака! Надюша вам дороже завода! Вам и в голову не приходило, что дело не только в заводе! Слышите, товарищ директор? Завод можно уничтожить — завод можно построить. Дело глубже, Максим Иванович, дело в судьбе нашего государства. Слышите, сын династии, — все государство под угрозой. Судьба нашего государства поставлена на карту! И вам пора бы понять, что этот вопрос покрывает с головой все ваши личные болячки!.. Да, да — покрывает! Надюша сама плюнула бы вам в глаза, если бы вы подумали иначе!.. Если бы вы только посмели подумать иначе!


Пауза.


Надюша, дорогая моя Надюша…

Дуся (пошевельнулась). Максим Иванович.

Максим. Чего вам, Дуся?

Дуся. Что значит, когда снятся цветы?

Максим (нахмурился). Значит, будут и ягоды.

Дуся. Возьмете меня на операцию?

Максим. Спите лучше. Вы — разведчица.

Дуся. Я могу швырнуть им в штаб связку гранат, правда!

Максим. И сами погибнете.

Дуся. Что ж такого! Если с толком погибнуть, это неплохо.

Максим. Наших никуда не переводили из здания райисполкома?

Луся. Который раз вы спрашиваете, Максим Иванович?

Максим. Вы не считайте, сколько раз я вас спрашиваю, а отвечайте как полагается!

Дуся (встала). Штаб и гестапо помещаются вместе в здании райисполкома, товарищ начальник партизанского отряда.

Максим. Спасибо, Дуся… Я забыл, что у вас там тоже близкий человек, да еще не один… Простите меня.

Дуся. Это не относится к делу, Максим Иванович…

Максим (тихо). Дуся, какая вы хорошая девушка…

Дуся (сердито). Служу Советскому Союзу.


Входят с лампой-"шахтеркой" Григор и Яша.


Яша. Максим Иванович, вас просят.

Максим (берет лампу). Посматривайте за телефонами, товарищи. (Уходит.)

Григор (садится, вздыхает). Завтра наших будут вешать, вот где трагедия!

Яша. Клянусь богом! Ты, как фрезерный станок, скребешь и скребешь!

Дуся. Эх, хлопцы, если бы вы знали, как Максиму Ивановичу тяжело!

Григор. Всем нелегко. Четверо наших в плену…

Яша. Вы только вдумайтесь в это слово: подполье! Настоящее подполье! Да миллионы комсомольцев от зависти слюнки будут глотать, как кролики! Мы — в герои вышли! Послушайте только, кто я такой: подпольный работник, товарищ Яков. Все одно, как орденоносец… (Схватил трубку телефона.) Алло! Слушаю! Что ты шипишь в трубку?! Ничего не слышу!

Дуся. Он лежит на чердаке дома, а ты требуешь, чтобы он кричал. Там немцы!

Яша (шепотом). Слушай… Котя… Ради бога тише… Я все слышу… Да. Кто, кто? Хома Мартынович?! Выпустили? Совсем выпустили? (Зажимает трубку.) Немцы выпустили Хому Мартыновича. Ходит по улицам. Факт… Котя говорит, что это, наверно, приманка. Они следят, куда он пойдет, с кем встретится. (Говорит в трубку.) Разве он знает, где мы. А откуда знает? (Зажимает трубку). Котя говорит: ему, наверно, Свирид Гаврилович сказал…

Григор. Ну, еще что придумаешь. Старый партизан не скажет.

Яша. Один уже на воле. Пойти его привести, Дуся!

Дуся. Вот про подполье любишь говорить, а конспирация тебе и не снилась.

Яша. Пожалуйста. Коли хочешь, начинай дискуссию. Выпустили из гестапо нашего человека, надо его сюда привести, пускай расскажет… А по-вашему, чтоб шатался неприкаянный?

Дуся. Яша, разве выпущен не родной мне человек? Ночью мы его найдем и незаметно приведем. Чтобы не потянуть за собой хвост. Вот возьми Мотрю Терентьевну. Днем она прячется по разным уголкам, по подвалам, а ночью мы с нею идем на работу… Я листовки разбрасываю, газеты… А она помогает. Иногда ночью приведу ее к нам, накормлю, да и обратно выпровожу.

Яша (хватает трубку второго телефона). Слушаю! Кто, кто?! Фу ты, черт! Следи, Сеня, в четыре глаза! Есть! (Кладет трубку.)

Дуся. Что такое?

Яша. Не что такое, а несчастье. К нам в шахту спускаются Мотря Терентьевна и Хома Мартынович, вон что.

Григор (хватает автомат). Спокойно, без паники. Ежели за ними увязался хвост, я его обрублю! А тем часом у нас есть запасный выход… Хоть бы поскорей Максим Иванович вернулся.

Дуся. Иди, Григор. Сеня не пропустит, и ты встретишь!..

Григор. Ежели придется бить, подкинешь мне дисков. (Уходит.)

Дуся. Будь спокоен.

Яша. Дуся, как же это получилось? Она нашла дорогу?

Дуся. Держи Сенину трубку.

Яша. Есть! (Держит трубку.) Сеня, у входа станет Григор с автоматом. Гляди там, не прозевай… Максима Ивановича еще нема.


Входят Мотря Терентьевна и Хома Мартынович.


Мотря Терентьевна (возбуждена). Здравствуйте, люди добрые. Вы видели, кого я вам привела? Просто глазам своим не поверила. Подумала, может, и Коленька мой следом идет. Никак не могла ночи дождаться, как его увидела. На этой шахте когда-то еще девушкой работала. Дорога знакомая, вот я и пришла.

Дуся. Вы могли привести с собой несчастье.

Хома Мартынович (услышав голос Дуси). Доченька моя! Я слышу. Боже мой, Дуся. (Заплакал.)

Дуся (обняла Хому Мартыновича). Ну что там! Живой, на свободе. Какой же ты худой стал! Мучили? Били? Наших видел?

Мотря Терентьевна. Коленька живой! И Надюша, и Свирид Гаврилович. Нам бы поскорее Максима Ивановича. Ставят виселицы… Хому Мартыновича позвали и сказали их условия.

Дуся. Какие там условия?

Хома Мартынович. Обещали всех простить. Коли партизаны выйдут из потайных мест, тогда всех отпустят и дадут возможность работать.

Дуся. И ты поверил?

Хома Мартынович. Я сказал, что никто не согласится. А они просили: "Идите, они этого ждут…"

Мотря Терентьевна. Мой сын будет на воле!

Яша. Думаете, вам простят?

Мотря Терентьевна. Меня пускай не прощают… Только бы выпустили Колю.

Яша (схватив трубку). Есть! Спасибо, Сеня. Жди приказа! Максима Ивановича еще нема… (Зажав трубку.) Поздравляю вас — облава! (В трубку.) Держи нас в курсе, Сеня! Ты видишь Григора? Он еще не стреляет? Ладно… (Кладет трубку.) Предвидятся боевые действия и тому подобное…

Дуся. Принимаю командование до прихода Максима Ивановича.

Яша. Есть, товарищ командир!

Дуся. Укороти язык… Распоряжение нам дано ясное: защищать этот вход до сбора всех партизан и организованного отхода через второй ход. (Берет трубку.) Алло! Котя! Ничего подозрительного? Смотри получше. Начинаем бой со стороны Сени… Возни незаметно? Максима Ивановича еще нет. Все. (Передаст трубку Яше.) Держи обе трубки и не клади.

Яша (с двумя трубками). Дуся, голубонька, может, я хоть немного постреляю? Ну его к черту, так и войны не увидишь!.. То листовки печатаешь, то с телефоном, как собака, ползаешь… Дуся…

Дуся. Пожалуйста, без разговоров.

Яша (неохотно). Ну, есть.

Мотря Терентьевна (лихорадочно). Дуся, прости меня!.. Я не дождалась, пока ты ночью придешь, и пришла сама… Я выйду с Хомой Мартыновичем и пойду совсем в другую сторону… Они не заметят, откуда мы вышли.

Хома Мартынович. Дуся, дозволь нам идти! Меня так неожиданно выпустили, что я голову потерял… Я пойду в гестапо, и пускай меня повесят вместе со всеми… Дуся…

Яша. Алло, Сеня! Что! Окружают вход? Ничего, сейчас Григор им даст. Ага, уже дал? Сеня, а к тебе пули не долетают? Высоко? (Дусе.) Григор уже дает из автомата. Куда ты?

Дуся (берет автомат, диски). Всем оставаться здесь до прихода Максима Ивановича! Яша, ты отвечаешь! Пойду на помощь Григору… Тут под землей ничего не услышишь…

Яша. Там около Григора есть люди у входа…

Дуся. Я должна проверить. (Выходит.)

Яша (в трубку). Сеня! Как бой? В полном разгаре? Темно? Это хуже. Неужели немцы ракеты экономят? Ага, догадались…

Мотря Терентьевна. Яша, мы пойдем. Пускай они словят и подумают, что нас только двое.

Яша. Смирно! Приказ есть приказ! Все!


Входит Максим, несет вместе с двумя партизанами мешок, кладет.


Максим. Вот мы и дома… О, Хома Мартынович! Здравствуйте, здравствуйте. (Обнимает.) А похудели! Вот вам и курорт! Ничего, ничего, не печальтесь… Доброго здоровья, Мотря Терентьевна! Кланялся вам ваш бывший муж. (К партизану-колхознику.) Правда, кланялся, товарищ П.?

Товарищ П. (смеется). Чуть голова не отвалилась, все кланялся!

Мотря Терентьевна (тихо). Ничего. Я его устерегу…

Максим. Как там наши? Они знают, что мы им готовим освобождение? Хома Мартынович, очнитесь, это мы… Ну все сделано, Яша, где Дуся?

Яша. Дуся ведет бой с превосходящими силами противника…

Максим. Яша, я тебя просил говорить коротко… Где Дуся?

Хома Мартынович. Вот видите, это все я! Немцы напали на след, Максим Иванович.

Максим. Ничего, мы готовы… Яша, с какой стороны угрожают?

Яша (подает трубку). От Сени. Там Григор кладет их из автомата. И Дуся побежала.

Максим (слушает в трубку). Сеня! Это я, Максим Иванович… Видно тебе что-нибудь? Ага, хорошо. Значит, Григор меняет место. Чего же он так меняет место, что ты видишь?! Пусть лежит, когда зажигается ракета. Ничего, они ночью не полезут. Отложат до утра. Знаешь что, Сеня? Бери телефон — и давай туда, куда сам знаешь… Переносим командный пункт. Все. (Положил трубку.)

Яша (подает вторую трубку). Вот еще Котька.

Максим (берет трубку). Котя? Максим Иванович говорит. Здравствуй! Мы отсюда снимаемся. Да, да — там, где были до этого. Ты свободен, сматывай удочки. Что?.. Почему не можешь слезть? Ага… Тогда полежи. Освободим. Все. (Положил трубку.) Котя сидит на чердаке разрушенного дома, а двор заняла немецкая пушка… напомнишь, Яша…

Яша. Есть! Аппараты снимать?

Максим. Снимай. Тебя хлебом не корми, только бы куда-нибудь переезжать.

Товарищ П. Ну, а с мешком как же? Понесем назад, чтоб ему провалиться? Подкинь, Панько, на плечи…

Максим. Нет, таскаться с ним некогда. Развязывайте, Панько. Посмотрим, какие бывают холуи после утруски…

Товарищ П. После усушки! Развязывай! Вылезай, нечистая сила! Вишь какой смирный… Мы за тобой таки походили… Не хитро убить, хитро было украсть. Вылезай, сукин сын, бургомистр, кому говорю!

Максим. Господин бургомистр, нам некогда. Панько, поставьте его, пожалуйста, на ноги…


Панько ставит бургомистра на ноги, это — Павло Павлович.


Павло Павлович. Помилуйте!..

Мотря Терентьевна. Это ты?! Ага!..

Павло Павлович. Не пускайте ее ко мне, она сумасшедшая!..

Мотря Терентьевна. А ты каким был, когда своего сына немцам выдал? Говори!

Хома Мартынович. Я вспоминаю. Он приходил к нам в камеру и уговаривал Свирида Гавриловича сказать, где партизаны…

Павло Павлович. Меня насильно заставили!

Товарищ П. И в бургомистры насильно тянули? У нас вот на селе третьего старосту фашисты меняют… Назначат, а он на другой день не дышит… Второго назначат, а тот на другую неделю горит со всем своим хозяйством. Беда, да и только! Ну, мы тогда взяли да сами подыскали им старосту: пьянчужка там у нас был беспутный. Вот и ходит в старостах, сколько вытянет: нам все равно, и им без пользы…

Павло Павлович. Я хотел советских людей перед немцами отстаивать!..

Панько (басом). Вы ему не верьте, все одно брешет, собака! Ты думал, что Советской власти капут, — вот что ты думал!

Яша. Точно. Жаль только, что судить некогда…


Вбегает Дуся с автоматом.


Дуся. Максим Иванович! (Огляделась.) Можно говорить?

Максим. Немцы наседают? Не дают дыхнуть?

Дуся. Григора ранило в голову… Не хочет отходить. Кидают гранаты. Надо поскорей, чтоб не попасть в западню…

Максим. Спасибо, Дуся. Проводи, пожалуйста, вот товарища Панько — он большой специалист по одному делу… Мины ставить.

Панько (стесняясь). Ну какой там специалист.

Максим. Заминируйте вход. Времени хватит. Ну, идите потихоньку. Дуся, бери товарища Панько за руку и предупреждай, где надо пригибаться: он непривычный в шахте.

Панько. Да ничего. На экскурсию когда приезжал…

Дуся (увидела). О, господина бургомистра привели! Пошли, товарищ Панько.

Панько. Только бы нам не понабивать шишек на лбу.


Уходят.


Товарищ П. Сущий ребенок. Мины ему, как пирожки, а на лбу шишку набить боится.

Максим. Что постановим бургомистру? Яша, как самому младшему, тебе первое слово.

Яша. Капут ему!

Максим. Вы, Хома Мартынович?

Хома Мартынович. Он хотел заставить нас сказать, где партизаны…

Товарищ П. Мы нашли у него списки советского актива, многие теперь в гестапо. Я высказываюсь — за смерть.

Павло Павлович. Клянусь всемогущим богом! Пресвятой, преблагословенной!..

Мотря Терентьевна. Что вы его слушаете?!

Максим. Господин бургомистр. Именем справедливого советского народа вы присуждены к смерти. Можете сказать последнее слово.

Павло Павлович. Я не буду… Я никогда не буду… Я совершил ошибку. Я не знал… Меня заставили служить. Я буду служить вам…

Товарищ П. (прислушивается). Ого, слышны и гранаты? Как бы нас тут не засыпало. Эта шахта не газовая, не загорится?

Максим. Не газовая… Ну, проходите все вперед. Хома Мартынович, Мотря Терентьевна, прошу.

Мотря Терентьевна. Вы его не упустите?

Максим. Мамаша, не задерживайте нас.


Мотря Терентьевна и Хома Мартынович уходят.


Яша. Знамя куда, Максим Иванович? (Берет знамя.)

Товарищ П. Интересно, что у вас за знамя на вооружении? У меня самого в отряде — знамя колхоза, — ничего, служит за боевое. А у вас? (Смотрит.) "Доменный цех". Неплохо.

Максим (берет знамя, свертывает). Ну, пошли помаленьку, По дороге захватим Григора с Дусей, Панька и других. (Плюет через левое плечо.) Тьфу, тьфу, чтобы посчастливилось и дальше!.. Товарищ П., берите мешки с гранатами и диски… А это я возьму. Тяжелое, чтоб ему… Яша, кончишь с бургомистром, догонишь нас…

Яша. Я?

Товарищ П. (Максиму). У меня в отряде не переспрашивают приказов, а у вас?

Максим. Ты что-то хотел сказать, Яша?

Яша. Ничего.

Максим. Возьмешь тогда телефоны, лампочки и догонишь нас. Все понятно?

Яша. Все.

Максим. Не мешкай тут. (Выходит вместе с товарищем П.)

Яша (вытащил револьвер, нацелился, рука дрожит). Кругом!..

Павло Павлович. Не можешь, Яша, в глаза стрелять? Ишь какие они хитрые, сами осудили, а тебе — грязным делом заниматься, человека расстреливать…

Яша. Кру-гом!

Павло Павлович. Имей в виду, Яша, что я тебе по ночам буду сниться, я к тебе мертвый стану приходить, с того света буду прилетать: за что ты мою душу погубил, за что ты мою жизнь кончил?!

Яша (чуть не плача). Повернись! Я не могу так стрелять!

Павло Павлович (падает на колени). Спасибо тебе, добрая душа! В этом подземном аду я словно солнце увидел в твоей доброте!.. Боже мой, не клади на него греха душегубства, прости и помилуй его, аминь! Яша, я сам!.. (Ползет на коленях.) Я сам… выстрелю себе в сердце. Так будет легче. Твой грех я приму на себя… Слышишь, Яша, на мне твой грех!.. (Протягивает руки.)

Конец... Скажешь им, что я умер, как революция повелела… (Выхватил у очумелого Яши револьвер.)

Яша. Револьвер!.. Отдай револьвер!..

Павло Павлович (все еще на коленях). Назад, щенок!


В этот момент — выстрел. Павло Павлович выпускает из рук оружие и тихо валится на землю.


Максим (заглядывает). Шляпа. Возьми оружие! Пошли! Это я.


Картина 9

Заводской двор. Никто бы не сказал, что здесь был когда-то порядок и кипела жизнь. Сегодня — бурьян по пояс, засохшая полынь, чертополох и лопух. Сгоревший цех, местами стены обрушились, кое-где стоят. Металлический каркас белеет, словно ребра скелета, перепутан, как скомканные стружки. На втором плане на фоне неба темнеет силуэт накренившейся домны, которая чудом держится на фундаменте. На домне плещется кусок красной материи. Глухо доносятся издалека выстрелы тяжелых пушек. Справа — военный блиндаж под кучей кирпича. Двое рабочих — Горшков и Горицвет — обтрепанные, бородатые, постаревшие — несут большую вывеску — "Kruppwerke".


Горицвет. Крупп-верке, матери его бес! Где он, этот Крупп, и где верки! Принесло их в наш Донбасс! Чертовы трутни! Ишь какую бирку повесили на шею советскому заводу! В домну этот знак рабства!..

Горшков. А я соображаю, что потомству на память надо передать вывеску в музей. Написать сегодняшнюю дату. Так, мол, и так. Войска фронта мощным натиском, 1943 года такого-то осеннего числа, выкинули немецко-фашистских захватчиков. Вернули цехи в советский строй. Слава солдатам, офицерам и генералам такой-то части… (Ставят вывеску у блиндажа.)

Горицвет (передразнивает). Такой, недотакой, вон какой, сколько еще можно сушить красивую победу?! Ура надо кричать! Дали по морде фашистам, аж гавкнули за воротами, а вы разводите нудную номенклатуру — тоже нормировщик!.. Поверните вывеску мордой от людей!

Горшков (поворачивает вывеску). Еще и контролер-тарификатор на время вынужденного простоя завода!

Горицвет. Простите, такой и специальности-то не существует! Это у вас от гитлеровской оккупации в голове крутится. Вот этакое крутится, да и только! Словно перпетуум-мобиле, что означает — вечное движение!

Горшков (повел рукою). Тут вечного-то движения и не хватает… Гляньте, что делается!

Горицвет. Ничего особенного не делается! Зона пустыни, как говорили эти псоглавцы. Но какая ж это пустыня, если мы тут ходим? При нашем характере — это уже не пустыня, а чуть не цитрусовая плантация!

Горшков. И что вы за хвастун, Петр Петрович! Может, со злости?

Горицвет. Если б не злость, так сердце бы давно выскочило!

Горшков. Я понимаю, что так бить, как вас полицаи били, можно только слона или крокодила… Да и тот бы заплакал! Но вы ведь сами нарывались на несчастье, как слепой! К чему было ходить по территории без дела? Поставили вас дикари работать, ну и делайте вид, что работаете!

Горицвет. Савва Гнатович, не раздражайся! Я бродил по территории завода, потому что это мне было вместо средства от бессонницы! Ладно, думаю, попаситесь, чертовы пришельцы, — не для вас мы будем поднимать эту гордость Донбасса!

Горшков. Ну, хорошо, пускай это было лекарство, а кто же тогда кирпичину швырнул в немецкого мастера?

Горицвет (засмеялся). Да ее, наверно, ветром как-то сдунуло!

Горшков. Ветер тот был с руками, вот вам и всыпали горячей проволоки!

Горицвет. Ну, кто там будет учитывать, чем кому всыпали! Теперь Гитлеру всыпаем с процентами, не хватит и арифмометров сложить все вместе… Зачем ходил, зачем ходил!.. Я вынашивал проект использования температуры домны…

Горшков. Для этого надо хотя бы иметь домну!

Горицвет. Будет! Максим Иванович, слыхали, где был? На Урале. Что же он, даром хлеб ел? Привезет все, что вывез. Как возьмемся поднимать завод! Я не могу успокоиться! Да вы понимаете, что происходит сегодня?! На свет народились! Свободные советские граждане!

Горшков. И зачем же так кричать?

Горицвет. Разве запрещено?

Горшков. Не запрещено — сами должны знать, что в доме, где лежит мертвое тело (обвел рукой), не годится очень кричать. Почтим память покойника-завода тихим словом. Семьдесят лет он простоял. Еще дед мой тут в кузне у англичанина начинал. Была маленькая речушка, над речушкой — кузня… А потом как пошло, как пошло… До самой революции концессионер на отсталой технике… Зато после революции что делалось! Гаечки не осталось старой… Помните клумбы, цветы, деревья, аромат? Техника самой высокой социалистической марки! Фонтаны в цехах, газированная вода, домна выкрашена в серебристо-стальной цвет… Мартены как работали! Такую сталь варили, что даже лаборатория удивлялась…

Горицвет. Как вы можете так спокойно говорить! Тут такие чувства, такие переживания! Нужны громкоговорители! Вернулась Советская, дорогая наша власть! Ура-а!!

Солдат (выходит из блиндажа). Старики, я вас очень прошу, никаких воинских выкриков… Свободное дело, снайпер услышит и подстрелит…

Горицвет. Да какие ж мы старики? Сорок годов!

Солдат (свертывает цигарку). Отставить стариков. Это вы без работы старики, а как возьметесь за дело — аккурат коренной рабочий класс…

Горшков. Не сомневайтесь…

Солдат. Выбили мы, значит, противника с территории завода, а тут и утро, кончился ночной бой… Начался, значит, бой дневной… Оставили меня тут у телефона… Так вовсе не дают спокойно работать… На животе подползают, спасибо, говорят, что завод наш освободили… Погодите, говорю, тут от завода-то кот наплакал, и даже, представьте себе, такая страшная трава… Одного штатского бойцы нашли в траве, принесли ко мне… Лежит без сознания от контузии…

Горицвет. Спасибо вам, что завод освободили!

Солдат. Война — тяжелая вещь, не скрою. А все ж приятно вызволять свою землю из-под оккупанта! Нажмешь этак, противник бежит, станешь на площади, автомат на животе, а слезы так по щекам и бегут, как из крана, не можешь быть хладнокровным, когда вокруг все плачут и припадают к твоей шинели… Как же нам тут жилось, товарищи?

Горицвет. Нет, вы скажите, как вы жили! Пам дела было мало — голодали, помирали, фашисту не покорялись… А вам же надо было оружия, хлеба наготовить, Гитлера взять за горло!

Горшков. Гляньте на завод — скажете пустое место? Это душа наша, потоптанная врагом, но она жива, она встанет!

Солдат. Свободное дело. Я такие факты видел. Встанет.

Горицвет. Погляньте, кто это по бурьяну ползет? По чужой ли?

Солдат. А ну, станьте в сторонку, я его уложу из автомата. Эй, шагай сюда! Нечего подкрадываться! Вижу!

Горшков. Не надо! Это наш. Мастер доменный…

Горицвет. И верно — Свирид Гаврилович! Чего же он поклоны бьет? О, снова упал на колени, ползет! Опустите автомат, не дай бог выстрелит! Может, слышали — это командир партизанского отряда товарищ С.?

Горшков. Как бы он там на мину не напоролся!

Солдат. Свободное дело. Минок противник насыпал.

Горицвет. Мины ему не страшны… Сам воевал ими… Может, не утерпел, домну осматривает, этакий нетерпеливый!

Солдат. Эй, мастер, поберегись! На минку нарвешься! Не видно вашего доменщика… В бурьяне пропал…

Горицвет. О нем начать рассказывать — может, и до вечера не кончишь! Он же у гестапо, можно сказать, в лапах был… Повели его вешать… его и еще людей… Вот тут перед заводом виселицы стояли… А партизаны и налетели… Полицию сразу закидали гранатами, палачей перестреляли, осужденных вытащили из петли… Одного не спасли, ранен был, сын бургомистра…

Горшков. Отрекся от отца, работал на партизан!

Горицвет. Эге ж… Бросились искать дочку Свирида Гавриловича, а ее у виселицы нет. Туда, сюда! Нет. Вдруг слышат, погибла Надюша в полиции!

Солдат. Бедный отец! Единственная дочка?

Горшков. Ею только и жил. Да домной. И птицами…

Солдат. Кур разводил?

Горицвет. Соловьев! Да! Были у него соловьи!..

Тоненький, пронзительный гудок паровоза. Гудит, гудит, нетерпеливо требует проезда.

Солдат. Паровоз. Свободное дело…

Горшков. Видите, какие у нас машинисты? Еще и рельсов не положили, а он едет! Гуди, гуди, обождешь!

Горицвет. Бежим, Савва Гнатович! Как услышу гудок, так и полетел бы, так и полетел бы!

Горшков. Это нам показалось… Откуда тут взяться паровичку? Давно поржавели… Да в лом пошли…

Горицвет. Я сбегаю! Помните, заводской паровозик некуда было деть, так директор пустил его под цех, а потом и завалил. Это, может, он. Бежим!

Горшков. Пока директор с Урала не приедет, не одолеем…

Солдат. Свободное дело. Приедет и директор. Бывало, только освободим территорию, на заводе еще позиция, а директор уже приехал!

Горицвет. Наш не хуже! Это он освобождал Свирида Гавриловича из петли. А потом его вызвали на Урал.

Солдат. Интересуюсь для моего военного понимания — какой должен быть директор?

Горшков. Спрашиваете, какой должен быть директор? А вот я вам обрисую нашего…

Дуся (вбегает, на ней засаленный ватник). Сколько же вас звать, товарищи рабочие?! Привела паровозик под самые ворота, гуду, гуду, а вы все не слышите! Здравствуйте, товарищ боец! Приветствую на свободной донбассовской советской земле!

Солдат. Свободное дело. Пойду в блиндаж, пора проверять связь. Да там еще контуженый, надо взглянуть… (Уходит в блиндаж.)

Горшков. Я и не знал, Дуся, что вы машинист.

Дуся. Давайте не будем канителиться!

Горицвет. Хома Мартынович еще в погребе?

Дуся. Вы не смейтесь, Петр Петрович, это я его заставила спрятаться. Всем, думаю, опасно, а ему больше всех… Какой же у него опыт! Пятьдесят лет! Заперла в погребе и рада… И вдруг — заглянула утром и духу его нет!.. На завод утек!

Горшков. Где ж он?

Дуся. Максима Ивановича не видали? С ним.

Горшков. Побежали! Нас тут уже нет! Покричи, Дуся, Свирида Гавриловича. Он тоже тут… Беги на паровоз и гуди на полный пар! Созывай людей… Каждая живая душа — на завод!..


Появляется Мотря Терентьевна, с нею женщины, мужчины. В руках у них лопаты, кайла, ломы.


Мотря Терентьевна. Где же Максим Иванович? С чего начинать? Там люди идут и идут… Давайте работу.

Горицвет. Будет работа, Мотря Терентьевна. Поздравляю вас с торжественным днем освобождения!

Мотря Терентьевна. Спасибо. Наш праздник — работа…

Дуся. Товарищи рабочие, надо расчистить путь для транспорта!

Мотря Терентьевна. Доченька моя! Не судилось тебе с моим Коленькой свадебку сыграть. Проклятый брат мой укоротил ему жизнь. Вчера еще люди видели, как Ленька просился к своим господам в машину, но гитлеровцы его отпихнули. Пешком пошел! Неужели не увижу, как он будет висеть на том самом месте, где Колю вешал?!

Дуся. Пошли за мной, товарищи! Время дорого. Максим Иванович наказал поднимать транспорт…

Свирид Гаврилович (входит, держа одну руку за пазухой). Приятный нынче день. Никогда не вернется "Крупп-верке". Мы им дыхнуть не давали. Боролись, как видите. Выстояли, товарищи! А почему так вышло? Держава наша выстояла. Держава наша Советская крепка. Бомб она не боится. Танки ее не пугают. Люди у нее железные. Такую войну выиграть! Да разве есть слова, чтобы вместить всю нашу любовь, нашу благодарность?! Ура, товарищи!.. (Снимает одной рукой шапку, не вынимая другой из-за пазухи.)


Все кричат ура.


Горшков (тихо). Вы ранены, Свирид Гаврилович?

Свирид Гаврилович. Не лезьте в чужие дела!

Дуся. Да он никогда не даст перевязать.

Горицвет. Может, напоролись в бурьяне?

Свирид Гаврилович. Никакой раны нет, понятно? (Ко всем.) Помню, видел Иосифа Виссарионовича под Царицыном. Как вас всех вижу… Постояли, поговорили… "Закуривайте, говорит, товарищ красногвардеец…" — "Не могу, говорю, товарищ Сталин, я на посту стою…"

Хома Мартынович (входит). Опять вам покурить дают, Свирид Гаврилович?

Свирид Гаврилович. Ну и что?

Хома Мартынович. Вы же некурящая особа!

Свирид Гаврилович. Это только вы знаете, что некурящая.

Максим (входит). Здравствуйте, товарищи!


Возгласы: "Здравствуйте!" "Доброго здоровья!" "С приветом!"

Рукоплескания.


Вижу по вас, как жили. Потому и не спрашиваю. Товарищ Горицвет, например… Борода, как веник, худой, страшный… Вы же у меня записаны, Петр Петрович, как молодой кадр!

Горицвет. Будет завод, Максим Иванович? Видите, какой он.

Горшков. А вам как работалось на Урале, Максим Иванович?

Свирид Гаврилович. Если наша армия гонит захватчиков аж до самого Берлина — значит, достойно жили! Правильно жили!

Дуся. Об этом и говорить нечего!

Максим. Сами видите, что осталось от завода. Но он будет жить! (Рукоплескания.) Выстояла родная Советская власть. Выстоял рабочий класс. Не обещаю вам на ближайшее время молочных рек. Порой и с хлебом будет туговато. Врага еще надо добить. Чтобы и другим неповадно было. Металл фронту дадим в ближайшее время. Это наш священный долг. Своими руками будем поднимать завод. Мобилизуем местные ресурсы, золотые руки наших людей. Тяжко было под оккупацией, знаю. Много было жертв, погибли родные люди… Не время предаваться печали! За дело, друзья!.. Вставай, рабочая династия, на труд! На бой за победу!.. Нас мало сегодня — завтра будет больше… Начинаем, товарищи!


Вбегает Яша с винтовкой в руке, с катушкой телефонного провода за плечом.


Яша. Не видали — телефонист из блиндажа давно ушел? Кручу, кручу ему — не отвечает. Фу-у! Сердце выскочить готово. Здравствуйте, Максим Иванович! Я думал, может, хоть в армии избавлюсь от телефонной службы. Куда там! Дуся, есть шанс записаться к нам в полк. Свирид Гаврилович, я на войне долго не пробуду. Прогоню фашистов до Берлина и назад! Скажу, что у меня работы много! (Толкает ногой дверь блиндажа, навстречу выходит солдат.) Ну, сколько можно тут сидеть? Старшина приказал, чтоб мигом… Чего зубы завязал, болят?

Солдат. Угу…

Яша. Сроду не слыхал, чтоб на войне зубы болели! Чего же ты аппарат не снял? Кто за тебя будет снимать? Чего отворачиваешься? (Присматривается к солдату.) Погоди! Не отворачивайся, говорю! Хенде хох! Попался, полицейская морда! (Срывает повязку с лица солдата.) Руки вверх!

Мотря Терентьевна. Леонид! Слава богу, попался!

Горшков. Мы тут с другим разговаривали.

Горицвет. Это же, наверно, тот контуженный, о котором говорил солдат. Ишь гадина какая притаилась! Прикинулся, а теперь бежать! А солдат? Почему солдат не выходит? Неужели ты его…

Горшков. И спрашивать нечего.

Горицвет. Говори — убил?

Свирид Гаврилович. Ясное дело, что убил! Сколько зла он принес на свет. Еще с гражданской войны живет. Два раза меня под смертью держал. Хватит! Веди его, Яша!

Яша. Теперь я ученый. В морду стрелять буду. Прямо между глаз. За Надюшу, за Колю, за всех! Максим Иванович, дайте команду!

Максим. Не даю команды. Партизанская война кончилась. Веди врага, куда полагается… Ты что-то хотел сказать, Яша?

Яша. Приказано передать врага, куда полагается!

Максим. Молодец. Исполняй.


Яша уводит Леонида.


Мотря Терентьевна. Не упусти его, Яша!

Максим. Не упустит.

Свирид Гаврилович. Я тоже хотел сказать, что партизанская война кончилась. Отряд народных мстителей товарища С. частично пошел в армию, остальные — встают на восстановление. Возвращаю заводу знамя, оно честно служило нам в войне… (Достает сложенное знамя, передает Максиму,)

Максим. Старый знакомый! (Разворачивает,) "Доменный цех". Значит, с домны и начнем.

Горшков. А я-то спрашиваю Свирида Гавриловича, зачем он держит руку под пиджаком!

Максим. Вы думаете, он что-то прячет?

Свирид Гаврилович. Как в воду смотрел!

Горицвет. Мы думали, он руку поранил…

Дуся. Я предлагала перевязать!

Свирид Гаврилович. Пускай отстанут, Максим.

Максим. Дело ваше… А может, покажете?

Свирид Гаврилович. Нечего показывать! Вот привязались… Соловья поймал!

Хома Мартынович. Да ну?!

Свирид Гаврилович. Очень просто. Наверно, крыло повреждено. Заплутался в бурьяне и сидит. Эге, гадаю, твои уже давно улетели, а ты чего ж? Я шел домну осмотреть… Обо всем забыл. Ползу. Ловлю. Через бурьяны, через заросли. Взмок весь, пока не накрыл его шапкой. Пустил под рубашку, пускай в тепле отогревается… Потому и руку так держу.

Хома Мартынович. Соловей есть, теперь и домна будет!

Дуся. Кто бы мог сказать!

Максим. Милые вы мои люди… Поднимутся заводы, засияют колхозные нивы, встанет жизнь в буйном цвету после победы. Как легенда, будут стоять донбасские края в глазах поколений.


И вместе с его словами по вечернему небу поплыло изображение завода, задымились серебряные домны.

Занавес


1942–1947.

Райский лагерь сатирическая комедия в трёх действиях


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


Боб Брендер — сенатор США.

Ван Горн — генерал.

Кони — лейтенант.

Тобиас — сержант.

Билл, О’Брайен, Мак-Мелони, Поль, Ворм, Абрахам, Линкольн — негр, Вашингтон — негр — солдаты американской армии ("войска ООН").

Бойд — капрал, летчик.

Том — солдат-штрафник.

Рэнэ, Жан — французские солдаты.

Памела — кореянка из США.

Цой — кореец.

Крейг — капеллан батальона.

Радиокорреспондент.

Полицейский.

Радист.

Корейские воины.

Китайские народные добровольцы.


Горы Кореи, конец 1952 года.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Суровые горы Кореи. Небо дышит пожарами, зарницами взрывов. В горах — древний корейский храм, приспособленный под блиндаж американских войск. Табличка на храме: "The camp of paradise"[4]. Сержант Тобиас и солдат Мак-Мелони играют у стола в карты. Еще несколько солдат сидят одетые, в касках. Небритые, отупелые лица. Разношерстная (в целях утепления) одежда. Рождественский венок в виде люстры — из хвои, со свечами — висит над столом. Грязь на полу, пустые бутылки, какие-то ошметки. Железная печка, возле которой сидит на корточках, курит трубку негр Вашингтон. Стены заклеены изображениями голых девиц из голливудских фильмов. Взрыв неподалеку сотрясает храм, солдаты валятся друг на друга.

1

О’Брайен. Осторожнее, ребята, я боюсь щекотки!

Абрахам (бородатый). Молитесь, грешные души, ангел смерти приблизился, не знаете ни дня, ни часа…

Тобиас (с картами в руке). Не ней, чесотка!

Мак-Мелони (нервно теребит карты). Вы отвлекаетесь, сержант! Ставка ответственная: военный отпуск, сэр! Надеюсь, не обдерете меня, как банан?

Тобиас. Ты хотел сказать, как дохлую лошадь, Мак? (Бьет.)

Линкольн (маленький негр). Вчера мы тоже ждали, когда пойдем в атаку, и все рассказывали по очереди сны, и было не так страшно дожидаться…

О’Брайен. Только не твои сны, Линкольн! Тебе всегда снится что-нибудь съедобное…

Линкольн. Мне вчера спился мистер президент!

Поль. С подливкой и с салатом?

Линкольн. Он вручал мне орден "Пурпурного сердца"…

О’Брайен. Ты как теленок на травке, честное слово! Ну где видано, чтобы президент якшался с неграми?

Линкольн. Я сам был удивлен.

Поль. Неужели ни у кого нет приличного сна? Надоело напиваться перед атакой.

Абрахам. Станем, грешники, все на молитву!

Тобиас. Брысь, ничтожество! (Бьет картой.) Дам тебе два наряда вне очереди, помолишься в свое удовольствие!

Мак-Мелони. Мне в жизни ничего не спилось.

О’Брайен. У фермера сон, как вечерняя газета… Различные происшествия, а также прогнозы погоды… и всякие необыкновенные события… Соберемся, бывало, утром и рассказываем…

Ворм. Когда же вы работаете, бездельники?

Поль. Почище работали, чем ты за хозяйским прилавком!

Вашингтон (высокий негр). Я очень люблю слушать сны.

О’Брайен. Если ребята не возражают…

Тобиас. Валяй, кукурузник!

О’Брайен. Кукурузу мы давно не возделываем, сержант. Последние годы пшеница выручала, но отец пишет в последнем письме, что этой осенью концерны прибили цены: пшенице — грош цена.

Ворм. Какие это концерны, О’Брайен?

Поль. Ты ослышался, Ворм, он сказал — котлеты!

Ворм. Не делай из меня глухого, студент!

Мак-Мелони. Это я из тебя сделаю глухого, если еще хоть раз увижу, как ты идешь наушничать!

Тобиас. Делай ход и набери воды в рот!

Ворм. Всегда Ворм виноват… Как гадость — так и Ворм…

О’Брайен. Не хотите слушать мой сон — не надо… Кто перед нами атакует сегодня?

Вашингтон. Мы очень просим сон рассказать, сэр!

Линкольн. Я знаю, кто атакует. Турецкий батальон! Он сменил южнокорейцев, а после него на очереди французы. После французов — мы и наши танки…

Поль. Удивляюсь, как в тебя влазит столько сведений!

Линкольн. Но от этого зависит жизнь!

Поль. Подумаешь!

Мак-Мелони. Разрешите попробовать ваш пульс, сержант?

Тобиас. Не маринуй козырей, они тебе не помогут!

Поль. Слышите, как молотят желтокожие? Никак не пойму, где они берут снаряды… По заключению газеты "Старз энд Страйпс", красные корейцы должны были сдаться доблестным войскам ООН еще два года тому назад… Так что мы находимся здесь по чистому недоразумению, ребята…

Тобиас. Помалкивай, студент!

Ворм. Не помню такой статьи в газете…

Линкольн. Я свидетель, мистер Ворм! Это была беседа с генералом Макартуром.

Поль. Как авторитетного свидетеля затянувшейся волынки предлагаю послать мистера Линкольна на переговоры в Паньмыньчжон!

Тобиас. Ничего здесь нет смешного, студент! Все воюющие имеют право беспокоиться о мире! (Партнеру.) Задумался, мальчик?

Линкольн. Офицерам к чему спешить с перемирием? Их бизнес — воевать!

Вашингтон. У тебя, негр, длинный язык…

Линкольн. Сами солдаты договорились бы за сутки!

Ворм. У нас в Алабаме такого негра, как ты, Линкольн, вываливают в перьях, предварительно окунув в смолу!

Поль. Алабамский негр безоружен, сэр! Его легко окунать… А дай ты ему парочку гранат, что получится?

Ворм. Гранаты остаются в Корее…

Тобиас. Тихо, козлы! Не мешайте моему партнеру соображать.

О'Брайен. Уж лучше рассказывать сны, чем ссориться!

Вашингтон. Да, сэр. Когда я слушаю, я забываю о войне, о том, что бомба попадет в этот блиндаж…

Тобиас. Не ври. Корейцы не станут стрелять по храму!

Вашингтон. Я только удивляюсь, как белым снятся удивительные сны… Я помню и во сне, что я негр.

Ворм. Вот и правильно!

Тобиас. Он лучший солдат, чем ты, Ворм…

Поль. Ему еще в Штатах отшибли все сны!

О’Брайен. Сон, как обед, надо подавать вовремя… Кроме того, господь так сотворил человека, что, когда ему предстоит идти в атаку, он должен во что бы то ни стало выговориться.

Абрахам. Не богохульствуй, фермер. У тебя сны всегда такие, что противно и грешно слушать. Прости тебя господь!

О’Брайен. Представьте себе, ребята, замечательное зрелище: у берега стоят лайнеры, сходни спущены, наши войска грузятся с полным удовольствием и машут Корее ручками…

Поль. Это что, сон?

О’Брайен. Сон, сон! Наяву такого не бывает… И вот, вообразите, судовые крапы грузят багаж… Какой, спросите? Они бережно проносят по воздуху и опускают в трюм… что бы вы думали? Гроздья симпатичных гробов!

Ворм. Тьфу, пакость!

Абрахам. Гроб — вечное жилище человека, о неверующий!

О’Брайен. И дальше мне снится, леди и джентльмены, ужасное море. Буря, волны, собачья погода. Повзводно, побатальонно, полками, дивизиями болтаются в море разнообразные мертвецы… Тут вам и мы, американцы, тут и англичане, французы, турки, греки, новозеландцы. Одним словом, войска ООН. А впереди всех покачивается на громаднющих волнах одна колоссальная голова без туловища…

Поль. Начитался детективов!

О’Брайен. Я присматриваюсь к голове, леди и джентльмены, — какой сюрприз, какая неожиданность! Это путешествует голова нашего дорогого друга и товарища мистера Мак-Мелони!

Поль. Ты считаешь, что на суше он безголовый?

Мак-Мелони. Скажи спасибо, Поль, что у меня руки заняты!

Тобиас (показывает карты). Руки у тебя свободны! Это называется сон в руку! Не скажу, что ты потерял голову, но отпуск свой проиграл!

Мак-Мелони. Да, сержант.

Тобиас. Поздравляю тебя… Какая это падаль бросила возле печки гранату?! Долго я буду вас учить, бездельники?! Вашингтон, убери…


Вашингтон молча откатывает ногой гранату от печки.


Мак-Мелони (тасует карты). Проиграны доллары, проигран отпуск, — сыграем еще, сержант?

Тобиас. Хочешь отыграться?

Мак-Мелони. Да, сержант.

Тобиас. В Техасе меня пастор учил, что самый большой грех — не играть, а отыгрываться!

Абрахам. Святая правда.

Мак-Мелони. Тебя не спрашивают, крыса!

Тобиас. Тебе нечего проигрывать, Мак!

Поль. Простите, сержант. У него остались старые подштанники. Но мы умоляем, чтобы они фигурировали в вашем банке до атаки, а не после… Как эстеты, просим вас…

Мак-Мелони. Советую тебе, студент, не трогать меня! Терпение может лопнуть, и ты проглотишь собственный язык, как кусок тушенки!

Поль. После прошлого боя старые ваши подштанники никого не устраивали, сэр…

Линкольн. Нет, мистер Поль, нет! Мак-Мелони храбрый солдат.

Поль. Кроме тех случаев, когда у него душа сидит в пятках!

Тобиас. Клянусь Абрахамовой бородой, ты как оса, студент!

Ворм. Ничего удивительного. Здесь замешана мисс Памела. Мак-Мелони позволил себе как-то раз коснуться ее щечки…

Поль. И получил отлично по роже!

Мак-Мелони. Ладно, студент. Я тебя предупредил. Можешь пенять теперь на себя. У каждого лопнет терпение… Что вы скажете, сержант, если и предложу в качестве ставки почтальоншу военной почты мисс Памелу? Если вы проигрываете, мой отпуск возвращается ко мне. Если наоборот — я проигрываю, обязуюсь предоставить в ваше пользование прекрасную почтальоншу!

Поль. Получив перед этим пулю в мягкое место!

О'Брайен. Двойное развлечение!

Поль. Так играют в каторжных тюрьмах, сержант!

Тобиас. Каторжная тюрьма — курорт по сравнению с нашим райским лагерем! Если у кого другое мнение, может отправляться ко всем чертям корейским! Я стану играть на Абрахамову бороду, если захочу!

Абрахам. Сам спаситель был с бородой, сержант!

Поль. По мисс Памела, сэр…

Тобиас. Должен же он отыграться!

Мак-Мелони. Мое дело предложить ставку, сержант… Если же у вас кишка топка…

Тобиас. Но, но! Смотри лучше за своими потрохами! Я могу играть, но это не значит, что я тебе ровня! Язык держать на привязи! Сдавай! Следующей ставкой будет твоя голова!

Мак-Мелони (тасует, сдает карты). Поль — стопроцентный американец, учился в университете, кожа белая, шевелюра некурчавая — и влюблен в какую-то желтую кореянку Памелу! Выше моего понимания, сержант!

Поль. Ты не стоишь ее почтовой сумки, шулер!

Тобиас. Нет, студент, со мной он играет корректно, я в этом знаю толк…

Мак-Мелони (смотрит в свои карты). Мне незачем мошенничать, сержант, — картинки выпали веселые!

Тобиас. Старайся веселиться не в начале, а в конце игры! (Делает ход.) Не возражаешь, дружок?

Мак-Мелони. В банке мой отпуск и студентова девчонка, сэр! На этот раз мне, кажется, повезет…

Линкольн. Замолчите! Об этом нельзя вслух…

2

Билл (вбегает). Ждете, парни? Скоро пойдем! Накачивайтесь виски, чтоб не кашлять! Три раза бросали в атаку турок, красные их расшибли в лепешку… Французы один раз пошли и больше не хотят… Лисьи норы вывернуты наизнанку… Огонь убийственный, красные не жалеют снарядов… Наш лейтенант Кони отлупил ремнем французского офицера… Французики взбеленились. Кони удрал от них… По сему случаю не решается застегнуть наглухо штаны, явиться перед наши светлые очи, ребята!..

Тобиас. Бита.

Мак-Мелони. Не слепой.

Абрахам. Скажи мне, Билл: преподобный Крейг, наш капеллан, не звал на молитву?

Билл. В атаке помолишься, святоша!

Линкольн. Как Паньмыньчжон, мистер Билл?

Билл. Без тебя застопорилось дело!

О’Брайен. Дольше мирятся — больнее дерутся!

Мак-Мелони. Жду вашего хода, мистер Тобиас!

Тобиас. Ожидание должно быть вознаграждено! (Ходит.)

Линкольн. Наверное, никто так не ждет, как я! Девушка моя в Штатах тоже ждет! Каждый час меня будто иголка в сердце колет: а вдруг перемирие уже подписано?! И громадная труба играет на весь мир сигнал отбоя!

О’Брайен. Спокойнее, мечтатель! Организация Объединенных Наций просит тебя повоевать немножко. Лет пять, шесть…

Абрахам. Господи, поддержи нас, грешных!

Линкольн. Я читал американскую Декларацию Независимости, там ничего нет о полицейских акциях за границей.

Поль. Нет, Линкольн, ты нас в конце концов прославишь! Что скажешь, если объявим тебя чемпионом наивности войск ООН?

Билл. Я согласен с Линкольном, что концерны не получают сверхприбылей на нашей крови…

Линкольн. Когда я это говорил, мистер Билл?

Билл. Значит, вы утверждаете противное, что они получают сверхприбыль?

Ворм. Негр темный, Билл. Но я-то вижу, к чему клонишь!

Билл. И мы тебя насквозь видим, мистер доносчик!

Тобиас. Козлы, не блеять!

Мак-Мелони. Вот не везет, так не везет! (Со злостью бьет карту.)

Тобиас. Девушка в банке чувствует симпатию больше ко мне, чем к тебе, Мак-Мелони… Она стремится в мои объятия!

Поль. Игра оскорбительна для человеческого достоинства, сержант! Я не удивляюсь Мак-Мелони, но вам…

Тобиас (перебивает). Мычать будешь, когда я разрешу! Здесь не университет! Заруби себе на носу!

Билл. Ничего не понимаю, ребята!

О’Брайен. Мак-Мелони проиграл сержанту свой очередной отпуск, а сейчас проигрывает мисс Памелу, мой дорогой Билл!

Билл. Ага, понимаю! Видел такую игру в Нью-Йорке…

О’Брайен. Играли высокопоставленные особы?

Билл. Очень. Держал банк Джо Ирландец, а понтировал Мак Без Промаха…

Поль. Особы высокопоставленные и в результате — высокоповешенные!

Билл. Я это имел в виду, Поль.

Мак-Мелони. Мог бы и не болтать, Билл! (Швыряет карту.)

Тобиас. Следи за картами!

Билл. Контракта на молчание не подписывал! К тому же ты еще не повешен, Мак Без Промаха, если мои глаза меня не подводят…

Мак-Мелони. Пожалеешь, Билл!

Тобиас. У тебя карты не двоятся? С чего ты ходишь?

Билл. В Нью-Йорке я был простой докер, ты — лицо известное.

Поль. По уголовным хроникам!

Билл. Не знаю. Не буду возводить на парня напраслину. Он охранял Боба Брендера, это точно. Играл в карты. А больше не знаю…

Тобиас. Слушай, Мак, какой ты картой ходишь? В глазах темнеет, что ли? Возьми себя в руки, дело идет к концу…

Мак-Мелони. Я брошу игру, если они не перестанут!

Тобиас. Ребята, заткните пасти! Мак хочет увильнуть от проигрыша!

О’Брайен. Удивляюсь тебе, Билл. С такими знакомствами дать себя заарканить в Корею! Что тебе — долларов не хватало?

Билл. Я послал чек моему банкиру, но у него не было мелких.

Линкольн. Каждый гражданин США обязан служить в вооруженных силах по мере необходимости!

Билл. Ты был в паноптикуме, философ?

Лиикольн. Восковые фигуры знаменитых деятелей, да?

Билл. Вот-вот!

Поль. Его самого в Корее заморозят, поставят в паноптикум под табличкой: "Последний простак Америки"!

О’Брайен. Можно задать еще один вопрос, сержант?

Тобиас. Валяй.

О’Брайен. В таком случае почему Мак-Мелони не увернулся от Кореи? С его положением и долларами…

Билл. Дело в том, ребята, что босс, которого он охранял, вдруг воспылал к нему недоверием!

Мак-Мелони. Врешь, Билл!

Билл. Какой смысл врать? Босс взял себе другого парня для охраны, а бедный Мак-Мелони будет ходить в атаки, пока его не ухлопают за милую душу…

Мак-Мелони. Когда мне суют под нос всякую блевотину, я отказываюсь соображать, сержант!

Тобиас (открывает карты). Можешь не соображать. Ты еще раз проиграл, красавчик. Неужели у вас в Нью-Йорке все так играют?

Мак-Мелони. Сдаюсь. Вы получите мисс Памелу, сержант.

Тобиас. А твой очередной отпуск?

Мак-Мелони. Я долги плачу, сержант.

Тобиас. Попробовал бы ты не уплатить!

Мак-Мелони. Отпуск и мисс Памела. Надеюсь, не откажете мне в реванше, сержант? Третья игра должна быть моя!

Тобиас. Опять реванш?

Мак-Мелони. Мне мешали играть, сержант.

Тобиас. Кто?

Мак-Мелони. Во-первых, ребята. Во-вторых, ожидание атаки… Я не профессионал, сэр…

Тобиас. Какой профессионал?

Мак-Мелони. Профессионал войны, как вы, сержант!

Тобиас. Просто меня два года никак не могут ухлопать!

3

Цой (входит). Лейтенант Кони сказал, сейчас атака!

Тобиас. Без тебя чувствуем, желтая рожа!

Ворм. Не знаю, как и пойду, сержант… От проклятых консервов весь живот огнем печет…

Тобиас. Пойдешь с огнем в животе, суслик!

Ворм. Мы, белые, должны идти в атаку, а желтый хихикает вслед? Почему кореец не воюет?

Цой. Цой не есть солдат, пожалуйста… Цой — слуга лейтенанта Кони, сэр… Цой оружие нет, пожалуйста… (Уходит за перегородку.)

Билл. Вношу предложение генералу Ван Горну! Пускай корейцы сами меж собой дерутся! Ставлю сотню против одного доллара — в три дня был бы шабаш!

Поль. Бизнес любит длинные войны, Билл.

Абрахам. Душа моя молит всевышнего уберечь нас от верной гибели…

Тобиас (перебивает). И вот что, ребята. Поскольку нас заарканили уже на эту войну, предлагаю вести себя прилично. Терпеть не могу трусов. Зарубите на носу еще раз. Место, где мы будем атаковать, до некоторой степени расчищено всеми этими турками, французами и прочими греками, понятно? Красные измотаны. Штурмовики и артиллерия дяди Сэма обложили их солидными компрессами. Не нервничать. Помнить, что я поблизости и башка труса для меня любимая мишень. Вести себя воспитанно, не отлынивать — к вам относится, Ворм и Абрахам, — не чесаться после команды "вперед", не оглядываться и не быть рассеянным… Рассеянность я снимаю ударом приклада в спину!

Ворм. Разве долг перед знаменем не обязывает нас…

Тобиас. Молчать! Сколько раз я тебя вытаскивал из различных убежищ! Без палки и шагу не сделаешь! Буду расстреливать, понятно?

Поль. Да, сержант. Предоставьте этого Ворма мне…

Ворм. Без хулиганства! Мое терпение может лопнуть…

Билл. И ты побежишь в уборную?

О’Брайен. А как же с мисс Памелой, Мак? После атаки произведешь расчеты с сержантом?

Абрахам. Спаси нас, господи, от пули и от снаряда, от мины, от гранаты, от штыка, от простуды…

Тобиас. Не каркай, ворона из "Армии спасения"!

Мак-Мелоии. Предлагаю выходить, сержант.

Тобиас. Не думаешь ли получить побыстрее пулю в лоб и избавиться от уплаты карточных долгов?

Мак-Мелони. Мой отпуск и мисс Памелу считайте у себя в кармане, сержант!

Билл. Атака многое спишет, парни…

Поль. Хуже нет вот так сидеть и ждать атаки…

Тобиас (берет банджо, ударяет по струнам, поет).

Ребят пригнали храбрых пять.
Джи-Айз, Джи-Айз, Джи-Айз.
За дядю Сэма умирать!
Джи-Айз, Джи-Айз, Джи-Айз.
Прошло пять дней — и нет парней.
Джи-Ай-з, Джи-Айз, Джи-Айз.
И нет пяти парней в пять дней!
Джи-Айз, Джи-Айз, Джи-Айз.

Все.

Миледи Смерть, миледи Смерть,
Не надо здесь спешить!
Прошло пять дней, и нет парней,—
Они хотели жить!
4

Памела (входит с почтовой сумкой). Веселого рождества, джентльмены!

Тобиас. Веселого рождества, мисс Памела!

Памела (роется в сумке). Я знаю, перед боем приятно получить письмецо, джентльмены. Соседние части уже вышли. Упорная драка. Самолеты бомбят непрерывно. На левом фланге три танка горят… Ага, вот оно! (Достает письмо.)

Поль. Не страшно было идти, мисс Памела?

Памела. Дорога вполне терпима" мистер Поль. Встретила генерала Ван Горна с одним штатским. Говорят" конгрессмен инспектирует фронт" обследует, как живут его избиратели…

Билл. Жить не страшно. Умирать страшно.

Тобиас. Считал тебя сдержанным парнем, Билл!

Билл. Простите, сержант. Не знаю, как вырвалось.

Памела (поднимает письмо над головой). Джордж Д. Устермен, вам письмо!

О’Брайен. Осечка.

Памела. Нет адресата?

Поль. Адресат выбыл, мисс Памела.

Памела. Куда?

Билл. Туда же, куда и все.

Абрахам. И сказано в писании: предстал перед престолом самого бога…

Тобиас (берет письмо, прячет). После атаки ответим.

Билл. Кто живой выползет?

Тобиас. Настройся на другой лад, парень! Когда меня ранили, я уже перед боем был кислый… Поверь мне — два года из боев не вылажу! Несколько раз сменился состав батальона — скошены, как косой… Разве здесь начинали такие, как мы, солдаты?! Дикие, самоуверенные, отчаянные, как в голливудских фильмах! Первое рождество мы ознаменовали настоящим фейерверком: сожгли дотла корейский, город! Веселились по-американски!

О’Брайен. Да, третье рождество не похоже на первое…

Линкольн. Тогда я был дома, с семьей…

Мак-Мелони. Замолчи, проклятый негр!

Тобиас. Скучаешь по дому, Мак?

Мак-Мелони. Нет. Скорей бы атака!

Памела (достает еще письмо). Мистер Мак-Мелони не выбыл, джентльмены?

Мак-Мелони. Поплюйте через левое плечо!

О’Брайен. Танцуй, удачник!

Мак-Мелони (грубо хватает письмо). Пол года жду этого конверта! Неужели я не сплю?!

Памела. Вы меня испугали, мистер Мак-Мелони…

Мак-Мелони (лихорадочно разрывает конверт). Лимонадничать не умею! (Читает.)

Поль. Мужлан!

Билл. Даже хуже.

Мак-Мелони. Ура, ребята! Грандиозная выпивка за мой счет!

Ворм. По какому случаю?

Мак-Мелони. Генерал Ван Горн вызывает в штаб, ура!

Тобиас. Нечего галдеть, генерал так не вызывает рядового. Для этого существует субординация…

Мак-Мелони. Минуточку, сержант! Письмо не от генерала, но его надо передать генералу…

Тобиас. Ну, и что дальше?

Мак-Мелони. Немедленно получу отпуск для поездки в Штаты… Не вернусь, ребята, ура!

О’Брайен. Мне жаль тебя, удачник!

Мак-Мелони. Почему жаль?

О’Брайен. Играли, слава богу, при свидетелях. Пьяных не было. Проигрыш ясный, как кочан капусты… Сержант выиграл… Знаешь, что он выиграл? Отпуск твой выиграл!

Мак-Мелони. Но это не обычный отпуск, сержант!

Тобиас. Я тебе еще ничего не говорил.

Мак-Мелони. Спасибо, сержант! Я компенсирую всем, чем вы прикажете! Это же совсем не тот отпуск!

Поль. Отдохните, мисс Памела. Вот здесь местечко.

Памела (садится). Спасибо, Поль.

Мак-Мелони (кладет конверт в нагрудный карман). Вы не представляете себе, как я ждал этого клочка бумаги!

Тобиас. Итак, карточные долги для тебя пустой звук? За кого же ты меня считаешь? Хорошенько подумай!

Билл. Этот простак будет почище Линкольна.

Мак-Мелони. Я в отчаянье, сержант! Поговорим без свидетелей.

Билл. После атаки, может, и свидетелей не останется…

Мак-Мелони. Но мне нельзя идти в атаку, ребята!

Тобиас. Пойдешь как миленький!

Мак-Мелони. Благодаря этому отпуску я смогу всех вас вырвать из Кореи! Ордена "Пурпурного сердца" — всем без исключения!

Линкольн. Благодарим вас, сэр.

Тобиас. От уплаты долга отказываешься?

Мак-Мелони. Нет, нет! Только прошу об отсрочке!

О’Брайен. Не торгуйся!

Билл. Он хочет быть живым подлецом, а не честным мертвецом!

Мак-Мелони. Что же мне делать, что делать?

Тобиас. Платить, Мак-Мелони. Или стреляться со мной!

Мак-Мелоии. Умоляю вас, сержант, поймите меня! Я не могу ни стреляться с вами, ни отдать отпуск! Какой угодно другой выход!

Тобиас. Даю минуту на размышление.

Памела. Мистер Поль, вы меня сможете проводить до соседнего жилья? Пошел снег, и тропинка очень скользкая…

Билл. Не надоело воевать, мисс?

Памела. О нет! Еще в Штатах, перед тем как записаться на корейский фронт, я подумала: другие нации едут за Корею воевать, а я, американка корейского происхождения, буду сидеть дома?

Поль. Можно мне отлучиться, сержант? Это очень близко.

Тобиас. О’кей! Только не отстань от нас!

Поль. Есть, сэр! Будет исполнено! Прошу вас, мисс Памела…

Памела (встает). Желаю успеха, джентльмены!

Мак-Мелони. Задержитесь, мисс. Эй, Цой!

Цой (выглядывает из-за перегородки). Здесь Цой!

Мак-Мелони. Выметайся на улицу, желтая морда!

Цой. Лейтенант сказал дожидаться… (Отходит к дверям.)

Мак-Мелони. Прошу вас сюда за перегородку, мисс.

Памела. Мне секретничать с вами не о чем!

Мак-Мелони. Если первый долг у меня застопорился, сержант, то второй могу уплатить немедленно! Пошевеливайтесь, мисс!

Памела. Не могу понять, в чем дело?

Билл. Так сказать, если объяснить вам начистоту, мисс Памела, — этот молодчик проиграл вас в карты сержанту Тобиас…

Памела. Разве у него есть на меня какие-нибудь права?

Мак-Мелони. Пойдете добровольно за перегородку, мисс, или прикажете тащить вас силой? (Вынимает револьвер.)

Тобиас. Минута истекла, рядовой Мак-Мелони! Объявляю вас мошенником!

Мак-Мелони. За то, что хочу заплатить вам долг, сержант?!

Тобиас. Спрячь оружие! Зачем пугаешь девушку?!

Поль. Я слежу за ним, сержант!

Мак-Мелони. В таком случае разрешу себе считать второй проигрыш оплаченным! (Прячет револьвер.)

Тобиас. Счастливого пути, мисс Памела!

Памела. Благодарю вас, сэр. (Выходит. Поль — за ней.)


Цой возвращается за перегородку.

5

Тобиас. Я не для того торчу здесь два года, чтобы терпеть подобные безобразия! Наизнанку выверну! Машет револьвером, как у себя в Нью-Йорке! Грязный подонок! О’Брайен, Билл, придержите его!


О’Брайен и Билл хватают Мак-Мелони, сержант достает у него из кармана конверт с письмом.


Мне не нужен твой отпуск, козявка! (Рвет письмо, швыряет.) Нечего так дрожать! Отпустите его!

Мак-Мелони. Это вам дорого обойдется, сержант Тобиас!

Тобиас. Ладно. Смотри не соблазнись возможностью взять меня в бою на мушку, я выстрелю раньше тебя!

Билл. Мы за ним присмотрим, сэр!

Тобиас. Проверить обоймы! Полный запас патронов! Осторожнее с гранатами! Драться всерьез! Когда ползешь, не пихай автоматом в снег — забьешь дуло, разорвет к дьяволу! Вчера некоторые простаки понадеялись на танки — сегодня надеяться только на себя! Слышите, это лейтенант за нами…

6

Входят Поль и Неизвестный в лохмотьях американской униформы.

Поль. Входи, здесь свои.

О’Брайен. Мы думали, это лейтенант!

Неизвестный. Хелло! Глоток чего-нибудь…

Билл. На. (Наливает из фляги, дает.)

Неизвестный (пьет, садится). Я сяду, ребята…

О'Брайен. Американец?

Неизвестный. Том Смит, рядовой.

Линкольн. Надо думать, удирает из плена… В уставе сказано, что из плена обязательна для солдата удирать.

Билл. А для офицера?

О'Брайен. Кожа да кости у парня… Загнали здорово!

Ворм. Даже на американца не похож!

Абрахам. Бога призывал в своих бедствиях?

Тобиас. Кого привел, студент?

Поль. Вы же слышали, сержант, — американца!

Ворм. Разные бывают американцы… Может, ему не виски, а наручники надо?

Том. Наручники, не отрицаю…

Тобиас. Удираешь с фронта?

Том. Нет, сержант. Удираю на фронт.

Тобиас. Не валяй дурака] Убил товарища? Офицера прикончил?

Том. Нет, сэр.

Тобиас. Да ты что шарики катаешь?!

Ворм. Предатель, ребята. В душу влазит!

О'Брайен. Не суди по себе, Ворм!

Абрахам. Язычнику бог замкнет уста!

Том. Здесь в горах идет добыча вольфрама и молибдена…

Тобиас. Чего, чего?

Поль. Редкие очень металлы: вольфрам и молибден, сержант. Важны для промышленности. Руду немедленно спускают к морю, грузят в трюмы, срочно везут в Штаты…

Тобиас. Откуда знаешь?

Поль. Слыхал случайно.

Тобиас (Тому). Верно он говорит?

Том. Да, сержант. Мы добывали руду даже под артиллерийским обстрелом противника!

Билл. Вот почему каждодневно атакуем богом проклятые горы!

Тобиас. Выкладывай побыстрее, нас могут позвать в любую минуту — видишь, сидим в полной боевой!

Том. Родом из Техаса. Работал на ферме. Мобилизовали в Корею. Воевал. Попал в штрафники…

Билл. За что?

Том. Отказался расстреливать пленных и гражданских…

Билл. В боях бывал?

Том. Много раз. Сначала нами, штрафниками, затыкали все дыры на фронте. Потом заметили, что от хорошей жизни мы стали сдаваться в плен. Начали загонять нас в траншеи и молотить сверху своими же бомбами…

Линкольн. Летчики потеряли ориентиры?

Том. Неделю целую летчики теряли ориентиры! Из оставшихся штрафников сделали шахтеров. Условия смертные, ребята падают, как мухи. Отмороженные руки, ноги.

Ворм. Наверное, все коммунисты, красные? Угадал?

Тобиас. Слушай, Ворм! Заткни себе уши хлебным мякишем, если не хочешь, чтобы я их заткнул чем-нибудь покрепче!

Ворм. Мой долг, сержант…

Тобиас. А рот изволь держать на запоре!

Том. Сегодня заявился генерал Ван Горн с каким-то штатским. Говорят, сенатор. Важная персона. Ребята хотели пожаловаться. Но они приказали японской охране стрелять не стесняясь, так как фирма купила нас у правительства за наличные и не должна отчитываться…

Билл. Вот сволочи!

О’Брайен. Разве мы тоже не проданы за наличные?

Том. Я решил, все равно пропадать, — и как жахну сенатора киркой! Жаль, что только по каске. Бросился бежать, ребята за мной, японцы открыли огонь…

Линкольн. По американцам?!

Билл. Нет, по куропаткам!

Том. Если можно, я бы хотел пойти с ребятами в атаку, сержант.

Тобиас. Дай ему подкрепиться, Вашингтон… И выдай гранаты. Держи теплую куртку, земляк! (Бросает куртку.) Каска вон висит. Автомат Джорджа еще не сдан? Получи у Билла, парень… И патроны…

Том (надевает куртку, каску, верст автомат, гранаты, ест поданный ему Вашингтоном сандвич). Спасибо, сержант…

Мак-Мелоии. Я не большой законник, сержант, но дело пахнет очень нехорошо!

Ворм. Прямо из боя удерет к красным!

Мак-Мелоии. Мы окажемся пособниками преступника!

Абрахам. Изменниками цивилизации, отца и сына и святого…

Тобиас. Вот что, ребята. Законы здесь устанавливаю я, сержант Тобиас. И слежу за их точным выполнением. Слышно всем? Повтори, Ворм!

Ворм. В ваших же интересах, сэр!

Тобиас. Ну?!

Ворм. Приказано повторить! Законы здесь устанавливает сержант Тобиас! И следит…

Тобиас. Довольно. Мошенник Мак-Мелони, ты что-то хотел добавить?

Мак-Мелони. Нет, сержант.

Тобиас. Я из вас людей сделаю!

Том. Если вам интересна его фамилия, сержант… Это был сенатор Бренд ер!

Тобиас. Не интересуюсь сенаторами!

Билл. Что?! Сенатор Брендер? Ты слышишь, Мак-Мелони? Тебе предстоит великолепная встреча, парень! Сенатор Боб Брендер! Бывший хозяин нашего Мака! Боссу Мак-Мелони, сенатору Брендеру, гип-гип, ура! Кланяйся, Мак! Улыбайся!

Мак-Мелони. С удовольствием теперь пойду в атаку, сержант…

Билл. Всем слышно? К черту на рога пойдет, только бы не встречаться с хозяином! Весь Нью-Йорк знает, что нашего Мака упрятал в Корею сенатор Брендер! Вот случай разделаться за подлость!

Линкольн. Хотелось бы увидеть живого сенатора…

Билл. Спеши, красавец, до его встречи с Маком!

Тобиас, Отставить разговоры!

7

Лейтенант Кони (быстро входит). Готовы, ребята? Выходи гуськом. Исходное положение — вчерашние лисьи норы. Последний поворот тропинки — ползком… Генерал Ван Горн замечен на нашем участке! По свистку и желтой ракете — бросками вперед! Сегодня красные стараются сближаться до штыкового удара… Глушите их гранатами, штыковой бой не для культурных американцев! Счастливого возвращения, ребята! (Пропускает мимо себя солдат.) Ведите, сержант Тобиас. Я немного задержусь… Составление рапорта о потерях и так далее…

Тобиас. Есть, сэр. Рядовой Мак-Мелони, идти впереди! Не оглядываться во избежание неприятностей!

Кони. Восемь. Девять. Вы, сержант, десятый… Нет, постойте, вы одиннадцатый? Откуда лишний?

Тобиас. Приблудился, сэр. (Выходит.)

8

Кони. Все равно. Я бы на его месте старался приблудиться после атаки… (Садится к столу.) Цой, ты здесь?

Цой (появляется из-за перегородки). Да, сэр.

Кони. Я еще не готов для правильного восприятия окружающей обстановки!

Цой. Да, лейтенант. (Ставит на стол виски, наливает.)

Кони. Ты не думаешь, что я пью для храбрости? (Пьет)

Цой (наливает). Нет, сэр.

Кони. Молодец, желтый! Сам знаю, что не трус, а какая прибыль? Гоняю ребят в мясорубку, покрываю славой и дерьмом флаг Объединенных Наций, а зачем? (Пьет.) Убивают одинаково. Храбрых и трусов. Блондинов и брюнетов. Умных и дураков!

Цой. Американцы — храбрые солдаты, лейтенант. (Наливает.)

Кони. На твоем месте я обязательно пошел бы в партизаны!

Цой. Вы шутите, сэр.

Кони. Подсказываю выход… Для меня выхода нет! Нет — и все. Стреляй, умирай, опять стреляй, снова умирай…

Цой. Америка — великая страна, лейтенант.

Кони. Не повторяй дурацких прописей! (Пьет.) Великая, великая, а мне что? Ну, отлупил я дохлого француза с офицерскими погонами, пускай знает, что его мундир для меня ноль! Но зачем же мне ходить в атаку? Свинство, Цой! У меня нет кучи долларов, как у сенатора Брендера. Когда я вижу его на передовой, я понимаю: здесь его бизнес… А я при чем? Он контролирует массу трестов, Цой! Сам президент перед ним на цыпочки становится! Почему не льешь виски?

Цой. Пустая бутылка, лейтенант.

Кони. Принести!

Цой. Есть, сэр! (Выходит.)

9

Кони. Ты у меня спроси, кто такой Боб Брендер! Я тебе такое расскажу, что будешь икать, как индюк! Целый день будешь икать, не отдохнешь ни минутки…


Затемнение

10

Скала. Цой с трудом тащит ящик с гранатами, обвязанный веревкой. Подходит к скале, стучит условным образом. По скале опускается сверху трос. Кореец прицепляет к тросу ящик. Ящик поднимается, исчезает на скале.

11

Памела (выходит к Цою). Цой, мы пропали!

Цой. Слушаю, Памела.

Памела. Везде расставлены посты, ходят усиленные патрули, я решила вернуться предупредить…

Цой. Ловят беглеца из шахты, ударившего сенатора Брендера. Я сообщил партизанам о временном выключении нашего сектора. Достали номера частей, прибывших на пополнение?

Памела. Нет, товарищ Цой.

Цой. Вынужден сделать замечание, Памела. Солдат Поль много занимает ваши мысли…

Памела. Он наш, товарищ Цой!

Цой. Тише…

12

Появляются два французских солдата.


Рэнэ. Слушай, лейтенант дома?

Цой. Какой лейтенант, сэр?

Рэнэ. Не прикидывайся глухим! Твой лейтенант!

Цой. Лейтенант пошел в атаку, пожалуйста…

Жан. Когда вернется?

Цой. Не знаю, мистер француз.

Рэнэ. Придем в другой раз. Ночью, попозже…

Жан. Если хочешь жить — молчи!


Выходят.

13

Цой. Приходили наказать лейтенанта Кони. Памела. Откуда вы знаете?

Цой. Мой лейтенант бил французского офицера. Памела. Вам жалко лейтенанта?

Цой. Здесь явка. Скандал привлечет лишних посетителей.

Памела. Извините, не подумала…

Цой. Запомните это место, Памела. Для связи с руководством стушите вот так… (Показывает.)

Памела. Спасибо за доверие, товарищ Цой. Номера частей сегодня узнаю и передам.

Цой. Будьте осторожны, Памела. Желаю удачи. Памела. И вам, товарищ Цой.


Расходятся в разные стороны.

Затемнение

14

Внутренность блиндажа. Лейтенант Кони за столом.


Кони. Да, о сенаторе Брендере можно поговорить… Такая фигура, что просто за день не оплюешь! Лейтенант Кони — это имя без резонанса… А сенатор Б рендер! Ого! Как выстрел из гаубицы — бумм! Цой, виски!

15

Цой (входит), К нам гости, сэр. (Ставит бутылку на стол.)

Кони. Кто, болван?! Если это майор или хотя бы капитан, я не дам цента за мою шкуру!

Цои. Цой думает, это летчик, сэр!

Копи. Проси, верблюд!

16

Цой приоткрывает дверь блиндажа. Вваливается капрал Бойд в изорванном летном комбинезоне.


Бойд (хрипло). Хелло!

Кони. Хелло. Цой, помоги раздеться, подбрось угля в печку!

Цой. Слушаю, лейтенант. (Помогает капралу раздеваться.)

Бойд. Осторожнее, у меня разбита нога!.. И отморожена вдобавок… Подлая скотина выдумала парашют. Угробиться не так страшно, как прыгать с парашютом… Вас никогда не выбрасывало нз реактивного самолета? Брр!

Кони (наливает виски). Пейте, капрал, без содовой. Содовой нет. Приходится мириться с неудобствами…

Бойд (жадно пьет). Все онемело, не чувствую даже губ. Впрыснул в ногу какой-то дряни. Полз со скалы на скалу, нога волочилась, как протез. Действие укола вот-вот кончится… (Пьет.)

Кони. Сбили, капрал?

Бойд. Отшибли плоскость, лейтенант… Штурман и стрелок погибли. Добираюсь двое суток… Хорошо, хоть успели отбомбиться. Не хотелось бы лететь на землю вместе с нашими бомбами…

Кони. Напалм или химические?

Бойд. Чума, лейтенант!

Кони. Цой, постеречь у блиндажа! Появится опасность — мигом предупредить! Марш!

Цой. Есть, сэр! (Уходит.)

17

Кони. Я не так пьян, чтобы не чувствовать рядом желтые уши! Ваше здоровье, капрал!

Бойд. Насажали нам в контейнеры блох, лейтенант, и лети…

Кони. Напрасно не заглянули перед отлетом, капрал, кое-что по этой части я мог бы предоставить! Ха-ха-ха!

Бойд. Реактивный блохонос-бомбардировщик! Срам!

Кони. Всего-навсего корейцы, капрал…

Бойд. Не солдатское это дело.

Кони. Не все ли равно? Читали в "Старз энд Страйпс", сколько лишнего народа толчется на земле? Кто-нибудь обязан упорядочить это? Гитлер нокаутирован. Разве мир не должен стать целиком американским? За атомную бомбу, капрал! (Пьет.)

Бойд. Козырной туз, давно ставший валетом! По горло сыт большим бизнесом наших дельцов! Слыхали, появился в Корее сенатор Брендер?! Это он нагружает нас блохами. Я не вмешиваюсь в политику, но почему сенатор вмешивается в войну?

18

Цой (вбегает). Замечена опасность, сэр! Генерал Ван Горн и сенатор Брендер!

Кони. Где они, сумасшедший?

Цой. Сейчас будут здесь!

Кони. Катастрофа! Он меня застрелит, как покойного Генри! Старый дурак считает, что офицер не должен отлынивать от атаки! В состоянии двигаться, капрал?

Бойд. Тащите меня…

Кони. Цой, помоги капралу… Накинь ему куртку… Осторожнее, каторжник! Я тебя убью, если не успеем удрать…

Бойд. Ой! Буду орать!

Кони. Потерпи, пока улизнем!.. Все вертится перед глазами…


Лейтенант Кони и Цой выводят капрала Бойда. Пауза. Грохот недалекого боя. Покачивается рождественский венок.

19

Входят сенатор Брендер и генерал Ван Горн. Оба в касках, меховых военных куртках. Генерал в очках, у сенатора вид преуспевающего бизнесмена, румяное лицо, зычный голос.


Сенатор. Уютное местечко, генерал. Действительно, райский лагерь… Испортили, варвары, храм… Его надо было бы целиком разобрать и отправить в Штаты. Старинная вещь, генерал!

Генерал. Чудесное местечко, сэр! В особенности если учесть, что корейцы по нему не стреляют! Религиозные предрассудки!

Сенатор. У язычников?

Генерал. Проклятая тяжесть на голове! (Снимает каску.) Мозги как под прессом…

Сенатор. Заметно, заметно!

Генерал. Надеюсь, чувствуете себя лучше, сенатор?

Сенатор. Шеей ворочаю с трудом. Бандит, покушавшийся на меня, конечно, скрылся?

Генерал. Негодяй будет пойман, сэр!

Сенатор. Врите кому угодно!

Генерал. Военная администрация поставлена на ноги, сенатор!

Сенатор. Бездельники и дураки!

Генерал. Не понимаю вас, сэр…

Сенатор. Сейчас поймете, черт вас возьми!


Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Блиндаж в корейском храме. Ночь. Генерал Ван Горн и сенатор Брендер за столом.


Сенатор (громко). За что я вам плачу доллары. Генри?!

Гонерал. Но мой чин генерала, мистер Брендер!

Сенатор. Чихал я на чин, вот что! Сегодня у вас одна генеральская звездочка, завтра я вам нацеплю еще одну, а послезавтра обе выброшу в мусорный ящик вместе с вами, мистер генерал!

Генерал. Моя воинская честь, сенатор…

Сенатор. Честь измеряется количеством получаемых долларов, а не звездочками! Да у меня этих ваших звездочек полные карманы, если хотите знать!

Генерал. Чем вызвал ваше раздражение, сенатор? Интересы фирмы блюду как зеницу ока…

Сенатор. Вот именно! Блюдете! Когда были просто нашим служащим и все называли вас "Генри", мне не надо было ничего напоминать!

Генерал. Состояние дел, только что обрисованное мной, дает полное представление о том, насколько всеобъемлюще я блюду интересы фирмы, сэр. Расход военных материалов, в том числе бомб, снарядов, самолетов, танков и прочего, неуклонно и активно растет…

Сенатор (раздраженно). Тьфу! Сколько можно изрыгать из себя слов?! Неужели павлиньи перья, нацепленные на вас, потускнеют, если позволите себе хоть изредка пошевелить мозгами?! Что болтать о расходе военных материалов, когда у меня в руках накладные? Вот! (Потрясает вытащенными из кармана бумагами.) В этом месяце склады отпустили материалов меньше, чем в прошлом! Меньше, мистер павлиний хвост!

Генерал. Обращу внимание, мистер Брендер!

Сенатор. Обращайте поскорее, Генри! Один генерал полетел из Пентагона вверх тормашками за меньший недосмотр!

Генерал. Кстати, хозяин, он не подставлял ежедневно голову под корейские пули…

Сенатор. Это неудобство возмещается в долларах! Бизнес не любит белоручек! Если бы я сам побоялся лезть в эту дыру, вы бы и войну, пожалуй, закрыли… Зачем нужно было спасать известный вам проклятый пароход? Пускай бы себе тонул на здоровье!

Генерал. Там были люди, сэр! Американские солдаты!

Сенатор. Смогли выплыть, кому бог судил… Здесь война, а не курорт во Флориде!.. Страховка за пароход ухнула… Вытащили на берег инвалида с оторванной кормой — ни парохода, ни денег!

Генерал. Позвольте успокоить вашу естественную досаду, сенатор! (Наливает виски сенатору и себе.)

Сенатор. Не пью. (Впрочем, сейчас же выпивает до дна.) Чего я от вас требую, Генри? Толковой работы. Бизнес, повторяю, не любит белоручек. Стреляйте, вешайте, рубите головы, закапывайте живыми в землю, сдирайте шкуры, жгите на кострах, по чтобы, например, местная руда шла через океан непрерывным потоком во все увеличивающемся количестве!

Генерал. Управление лагерями не ручается за работоспособность военнопленных корейцев и китайцев, мистер Брендер…

Сенатор. В таком случае ручайтесь вы сами! Да если бы у себя в Штатах я мог получить такие кадры, фирма купалась бы в прибылях! Ни профсоюзов, ни забастовок, ни сторонников мира!

Генерал. Места работы усиленно обстреливаются красной артиллерией. Механизмы и рабочие руки выходят из строя…

Сенатор. Значит, надо прогнать красных на десять миль севернее, вот и все!

Генерал. Неделю заняты этой задачей, сенатор. Красные чертовски упрямы и стойки! Не можем перешибить их сопротивление, ввели в бой резервы, люди нервничают…

Сенатор. В молодости я торговал девочками, Генри. Вы мне напоминаете одну из таких девочек, которая требует от каждого клиента законного брака, ха-ха-ха! Доллар не знает слова "нет"!

Генерал. Надеюсь, в дальнейшем у вас не будет причин для недовольства моей работой в Корее, сенатор… (Наливает виски сенатору и себе.)

Сенатор. Я же сказал вам, что не пью! Да, у меня не будет недовольства вами, Генри, так как генеральские перья я сниму с вас значительно раньше! (Пьет залпом.)

Генерал. За ваше здоровье, сэр! (Пьет не спеша.) Вашего телохранителя, мистер Брендер, держу все время в боях, но ему везет…

Сенатор. Как везет?! Разве он еще жив? Чего доброго, пришлете в Штаты с медалью за храбрость?!

Генерал. Рядовой Мак-Мелони…

Сенатор. Труп рядового Мак-Мелони, хотели вы сказать?! Было приказано упаковать его в самый лучший гроб, доставку в Штаты и все церемонии оплачиваю я, место на кладбище, мраморный памятник, пенсию вдове! Некрологи в газетах! Надо быть тупоумной вороной в генеральских перьях, чтобы держать его до сих пор в живых!

Генерал. Утром, хозяин, вы получите труп рядового Мак-Мелони в любой упаковке…

Сенатор. Не верю!

Генерал. Но не дальше как сегодня я получил распоряжение предоставить рядовому Мак-Мелони отпуск для поездки в Штаты…

Сепатор. Какой отпуск? Чтобы он меня убил?

Генерал. Я полагал, что это по вашему ходатайству, мистер Брендер, и даже не решался спросить у вас подтверждения…

Сенатор. Нет, рано вы полезли в генералы, Генри! Пошлю вас на ранчо доить коров!

Генерал. Хозяин…

Сенатор. И вам не стукнуло в голову, что кто-то пронюхал про Мак-Мелони и тащит в Штаты, чтобы ухлопать меня?

Генерал. Клянусь вам…

Сенатор. Не надо. (Наливает себе виски, пьет.) Сколько нужно перетряхивать ваш Пентагон, мистер Кукуреку, сколько посылать туда людей, чтобы генералы по крайней мере знали, кому они служат?! С такими простаками, как вы, разве можно рисковать большой войной?

Генерал. Кремль окружен стальным кольцом наших баз, сэр!

Сенатор. Базы мертвы без настоящих людей! Доллар повелевает миром, но он малостойкая начинка души, как говорят специалисты. Какая идея у вас в душе?

Генерал. Верность Соединенным Штатам, сенатор!

Сенатор. И Полю Робсону в том числе?

Генерал. Поль Робсон — черный! Я верен миссии белого человека, сенатор!

Сенатор. В Кремле тоже не черные!

Генерал. Атомная бомба разберется!

Сенатор. Глупо. (Наливает себе виски.) И поздно. Вы и тут упустили время. Оно работает не на нас. Но наша идея не меняется, Генри, мир должен быть американским! (Пьет.)

2

Вбегает радиокорреспондент с микрофоном. Шнур волочится за ним.


Корреспондент. Хелло!

Генерал. Хелло!

Корреспондент. Через пять минут начинаю, генерал. Миллионы американских семей сидят у приемников и с нетерпением ждут родных голосов любимых воинов…

Генерал. Делайте свое дело молча!

Корреспондент. Солдаты возвращаются из боя, генерал. В их глазах горит огонь победы над врагом…

Сенатор. Какая там победа! На десять миль не могут прогнать!

Корреспондент. Радиослушатели рады приветствовать голос сенатора — мужественного Боба Брендера в его отеческом общении с храбрыми американскими "джи-айз"…

Сенатор. Оставьте меня в покое, мистер болтун!

3

Распахивается дверь блиндажа. Медленной процессией входят сержант Тобиас, О’Брайен, Поль, Мак-Мелони, Ворм, Абрахам, несущие тяжелораненого Тома. Кладут на койку, медленно рассаживаются, словно не замечая никого в блиндаже, неподвижно сидят. Дыхание смерти и напряжение боя еще витают над ними. Последним входит лейтенант Кони, захлопывает дверь, браво рапортует генералу.


Кони. Отделение батальона "Б" отошло на исходные позиции, генерал. Сменено отделением новозеландской пехоты. На всем участке смена прошла благополучно, драк не отмечено, американские войска отведены в постоянные убежища для отдыха. Убитых по отделению — один, ранено — двое…

Генерал. Почему выполняете обязанности санитаров и тащите раненого в блиндаж?

Кони. Наш товарищ, генерал!

Генерал. Позовите санитаров. И капеллана, лейтенант. Пускай ребята отдыхают…

Кони. Есть, сэр! (Выходит.)

4

Сенатор. Правильно, генерал, — солдат надо жалеть!

Корреспондент. Внимание, джентльмены! Через полминуты включаю микрофон. Америка услышит вас!

Генерал (сенатору). Сожалею, сенатор, должен отправиться по делам. Надеюсь, не заскучаете с моими парнями… (Тихо.) Узнаю, где Мак-Мелони…

Сенатор. Во всяком случае генералы здесь лишние! Не правда ли, ребята? Молчите? Понимаю. После такой тяжелой молотьбы язык ко рту присохнет… Пришлите, генерал, нам чего-нибудь освежающего!

Генерал. С удовольствием, сенатор. (Выходит.)

5

Корреспондент. Микрофон включен! (Голос его становится сладким и тягучим, как патока.) Алло, алло! Говорит Корея. Мы находимся в суровых горах Кореи. Микрофон установлен на передовых позициях. Покрывшие себя славой войска ООН победоносно сражаются с корейскими и китайскими коммунистами. Вы слышите разрывы мин и грохот бомб. (Стучит ногтем по микрофону.) Счастливый случай уберег вашего корреспондента от взорвавшейся рядом смертельной дозы взрывчатки… (Щелкает перед микрофоном по спичечной коробке.) Еще один взрыв… Черт возьми, здесь становится жарко! Траншея простреливается северокорейцами…

6

В блиндаж входит маленький Линкольн, горько плача, вытирая ладонью льющиеся слезы.


Линкольн. Он умер, сержант! Я только дотащил его до блиндажа, как он умер! Нет нашего Вашингтона, сержант! Что я напишу его жене и дочке?

Тобиас. Зачем было тащить мертвого?

Линкольн. Он не был мертв! По уставу пехотной службы, сержант… (Плачет.)

Тобиас. Чудак ты по уставу пехотной службы!

Корреспондент (выключивший микрофон при входе Линкольна). Я не могу передавать в эфир хныканье какого-то негра!

Сенатор. Дадим ему закончить, ребята?

Корреспондент. Признателен, сенатор! (Включает микрофон.) Но что это? Корейцы лезут в контратаку! Американские пулеметы и автоматы делают свое дело… (Достает из кармана трещотку, вертит перед микрофоном.) Вот к нам подходит штатский человек… (Имитирует шаги.) Это сенатор Боб Брен-дер… Да, да, леди и джентльмены! Наш Боб прибыл в Корею и первым делом направился в пекло боя проведать американских ребят, наших дорогих "джи-айз". Хелло, сенатор!.. (Подставляет сенатору микрофон.)

Сенатор. Хелло, Америка.

Корреспондент. Как вы находите, сенатор, здесь чертовски жарко?

Сенатор. Американцы не боятся жары.

Корреспондент. Классический ответ, дружище Боб! Но, ради бога, сенатор, наклоните голову! Эти желтокожие — неплохие стрелки, сэр!

Сенатор. Жизнь солдата дороже, чем башка старого Боба!

Корреспондент. Вашу руку, Боб! От имени радиослушателей жму руку истинного демократа!

Сенатор. Я — республиканец.

Корреспондент. Жму руку истинного республиканца, сэр!

Сенатор (тихо). Сокращайте программу!

Корреспондент. Сенатор Боб Брендер скажет несколько слов для слушателей Америки! Внимание, леди и джентльмены! (Сует микрофон сенатору.)

Сенатор (задыхаясь от злости, хрипло). Хелло, слушатели!.. Веселого рождества!.. Красная опасность еще велика!.. Боб наведет здесь порядок!.. В честь боевых ребят гип-гип, ура!..

Корреспондент. Признателен, сенатор! До встречи во вторник в то же время, леди и джентльмены! А сейчас послушайте голос солдата, отличившегося в сегодняшнем бою. (Тихо.) У кого язык помягче, ребята?

Том (поднимает голову). Давай микрофон.

Корреспондент. Ваше имя, друг?

Тобиас. Рядовой Том Джонсон!

Корреспондент. Слушайте внимательно… Парень ранен, ему трудно говорить… Всего несколько слов… (Подносит микрофон к Тому.)

Том. Граждане Америки… смерть меня настигает. Как не хочется умирать… Мои последние слова: не пускайте сюда ребят…

Сенатор (хватает микрофон и в ярости швыряет на пол). Недоносок проклятый! Разве не слышите, что у парня бред?! Немедленно объясните слушателям!..

Корреспондент (поднимает микрофон). Сожалею, сенатор. Микрофон полностью выбыл из строя… (Выходит.)

7

Сенатор. Дайте раненому виски, ребята. Ему надо забыться до прихода врача… Бедный парень…

Том (говорит, напрягая голос). К черту, сенатор… Как жаль, что вы живы… Кирка моя только скользнула по вашей каске…

Тобиас. Вы правы, сенатор, у парня бред!

Том. Не мешайте, сержант… Паук опился человеческой кровью. Надо выпустить кровь… За что я умираю, гадина?..

Сенатор (бросается к Тому). Негодяй! Убийца!!

Тобиас. Осторожнее, сенатор, у него прострелен бок…

Сенатор. Мерзавец! Падаль! Покушался на мою жизнь!

Тобиас. Он отдал за вас свою жизнь, сенатор…

Сенатор. Пусть молится богу! (Сует руку в карман за пистолетом.) Это беглый каторжник!

Тобиас. Успокойте ваш револьвер, Том никуда не бежит!

Сенатор. Где наручники, сержант? Не улыбайтесь, вы за него отвечаете!

Тобиас. Сразу за все отвечу!

Сенатор. Не вздумайте оправдывать!

Тобиас. Он от этого не воскреснет…

Ворм. Моя фамилия Ворм, сенатор! Я чувствую глубочайшее удовлетворение от личного знакомства с вами! Кто не восхищался сенатором Брендером! Прошу запомнить фамилию Ворм, мистер Брендер! К вашим услугам, сенатор, моя фамилия Ворм…

Тобиас. Болтай больше! Я тебя живо перекрещу в мистера покойника, свинья! Молчи, когда люди беседуют!

Ворм. Недоразумение, сержант! Призываю бога в свидетели!

Абрахам. Бог не может быть свидетелем…

Сенатор (приподнимается). Рад был побеседовать, джентльмены.

Тобиас. Сидите, сенатор. Несколько слов, если позволите…

Сенатор. Рад быть полезным, сержант. (Садится.)

Тобиас (всматривается в яйцо Тома). Друзья! Рядовой Том Джонсон приказал долго жить… Почтим его память…


Все встают.


Ваше желание исполнилось, сенатор, — он мертв. Бой был жестокий, сэр… (Сенатор встает также,) Не люблю мелочных людей… Можно садиться…


Все садятся.


Ворм, Абрахам, Линкольн! Отнесите умершего к скале, где мы хороним ребят. Снимите солдатский жетон для отсылки семье…

Ворм. Как черная работа, так всегда Ворм!

Тобиас. Не возвращайтесь, пока все не сделаете!

Линкольн. Солдаты должны погребаться, согласно воинскому уставу…

Тобиас. Довольно тебе плакать, Линкольн!

Линкольн. Слушаю, сержант. (Направляется к телу Тома.)

Ворм (берет труп за ноги). Только чур — барахлишко мое!

Абрахам (помогает). Какое у бедняги барахлишко! Пусть в сердце нашем не будет зла и руки паши не знаются с грязью жизни… (Выходит вместе с Вормом и Линкольном, неся труп Тома.)

Норм (в дверях). Обратите внимание, сенатор, — как дерьмовая работа, так обязательно Ворм, и никто другой!

8

Сенатор. Мир его праху! (Крестится.)

Тобиас. Должен сказать начистоту: храбрый был солдат, сенатор… Сегодня я потерял, кроме него, еще двух — Билла и Вашингтона. Негр Вашингтон! Когда он атаковал, это шел танк, а не негр! Добрый, как ребенок… Вот там, на вашем месте, сидел храбрейший человек, золотой парень — Билл. Где он? Трудно даже определить — исчез, прикоснувшись к чертовой мине…

Сенатор. Тяжелые утраты определило нам провидение…

Тобиас. Неделя, как наступило рождество. Полон блиндаж был молодых, здоровых ребят. Смех, шутки, надежды. Никого не осталось. Это у меня третье рождество в Корее, сенатор…

Сенатор. Тяжелое бремя возложила на нас судьба, сержант! Чтобы преградить путь мировому коммунизму, приходится нести жертвы, вы правы, сержант! Миллион долларов теряем вместе с каждым солдатом американской армии!

Тобиас. Но кое-что и кладем в карман, сенатор! Мы с парнями подсчитали, что концерны зарабатывают на каждом убитом американце — знаете, сколько? Ровно половину истраченной правительством суммы! Полмиллиона долларов!

О’Брайен. Полный смысл держать нас здесь еще два рождества!

Поль. Как мне хочется спать, ребята!

Сенатор. Имейте в виду, сержант, вы повторяете красную пропаганду! Все граждане Америки несут пропорционально бремя войны! Концерны выпускают вооружение себе в убыток! У нас в сенате не раз возникал вопрос даже о правительственных займах частным предпринимателям! Я сам нахожусь на грани разорения…

Тобиас. Хорошо, сенатор. Мы обеспечим вашей фирме единовременную прибыль в размере пятисот тысяч долларов, идет?

Сенатор. Нет человека, который отказался бы от долларов.

Тобиас. Пойдете с нами в атаку, сенатор? Полмиллиона считайте на вашем счету… Корейцы так отчаянно дерутся. Сегодня мое отделение дало прибыли полтора миллиона долларов! Трех солдат потеряли, которым цены не было!

Сенатор. Я не хочу идти в атаку!

О’Брайен. Он думает, что мы большие охотники!

Тобиас. Только одна атака, сенатор. Если вам удастся уцелеть, отпускаем в тыл… Не сомневаюсь, сразу же помчитесь в Паньмыньчжон требовать перемирия! В сенате станете голосовать против кредитов на войну…

Сенатор. У меня астма!

Мак-Мелони. Разрешите успокоить вас, сенатор! Сержант Тобиас любит подшутить.

Тобиас. Ты находишь, Мак-Мелони?

Сенатор. Как?! Это мой друг Мак-Мелони?! Хелло, Мак! (Жмет руку.) Вас не узнать, старина…

Мак-Мелони. На войне человек скисает, хозяин…

Сенатор. Горжусь, что вы в Корее, Мак. Ваша рука не знала промахов. Здесь это к месту. Как солдатское жалованье? (Достает бумажник.) По праву бывшего босса, Мак…

Мак-Мелони. Стоп, хозяин! Деньги не нужны… Помогите мне возвратиться в Штаты!

Сенатор. Боб Брендер не хозяин Пентагона, Мак!

Тобиас. Рядовой Мак-Мелони проиграл свой отпуск, сенатор, — должен оплатить проигрыш!

Сенатор. Отпуск можно будет устроить. В Японии такие чудесные девочки…

Мак-Мелони. Кто это мне выкопал могилу, хозяин?

Сенатор. Разве Корея — могила, Мак?

О’Брайен. Нет, зеленый лужок с розовыми цветочками!

Мак-Мелони. Вдруг — выплыло какое-то дело, вдруг — наручники и тюрьма, вдруг — отправка в Корею! Даже повидать вас не мог, хозяин!

Сенатор. Мой адвокат сделал все…

Мак-Мелони. Я служил, не думая о шкуре, хозяин. Где я спал, помните? Не на пороге ли вашей спальни? Два раза был ранен на работе. Трех нападавших на вас уложила и моя рука. Уклонялся хоть от одного поручения? Жил для того, чтобы встретить летящую в вас пулю! Ответить двойным выстрелом на каждый выстрел в вашу сторону…

Сенатор. Ценю, Мак.

Тобиас. Холуев недолго ценят, Мак.

Мак-Мелони. За что же вы швырнули меня в Корею?!

Сенатор. Только снисходя к больным нервам, я слушаю вас, Мак.

Мак-Мелони. Если с моей стороны произошла какая-нибудь невежливость, хозяин… крайне сожалею. Докажу, что вам верен и предан… Грешно думать, что я способен был изменить… Поднять руку на моего босса…

Сенатор. Малоинтересная тема разговора для ребят, Мак!

Мак-Мелони. Сжальтесь, хозяин! Возьмите меня обратно.

Сенатор. Смешной человек! Место занято, Мак-Мелони!

Тобиас. Поцелуй ручку, холуй!

Мак-Мелони. Отдам жизнь, не задумываясь!

Сенатор. Вы не нужны мне, Мак-Мелони!

Мак-Мелони (бросается на колени). Хозяин!

Тобиас. Встань! Не позорь солдатское званье!

Мак-Мелони (встает). Все кончено…

Сенатор. Да, вы потеряли выдержку, если говорить откровенно. Таких телохранителей не держат. Кто так раскисает? Берите пример с сержанта, Мак-Мелони! Его бы я взял…

Тобиас. Не гожусь в подлипалы, сенатор.

О’Брайен. Эта должность для Ворма, сержант!

Поль. Очень труслив.

Тобиас. Козлы, тихо!

Сенатор. Мне нужен орел, а не мокрая курица!

Тобиас. При первой же размолвке я бы вас застрелил, сенатор!

Сенатор. Хотите пойти по столам предшественника — мистера Мак-Мелони? Тоже собирался в меня стрелять…

Мак-Мелони. Нет, Боб. Не надо считать Мака младенцем, дружище. Получилось гораздо проще. Использовал и вышвырнул вон! Учитывая, что я слишком много знаю, в Корею меня! В Нью-Йорке убить неудобно, дружки мои дадут сдачи…

Сенатор. Успокойтесь, Мак!

Мак-Мелони. Я спокоен, Боб. Помнишь, как мы вместе работали в банде "Горячего кота"? Я был совсем мальчишка, а ты стреляный воробей… Ограбил ты атамана, завладел шайкой, пошел в гору… Торговля девочками, бутлегерство, пивной бизнес… Я стоял все время рядом, Боб! Политическая карьера сенатора Боба Брен-дера полностью запечатлена вот в этой голове!

О’Брайен. Думаешь, избиратели испугаются?

Мак-Мелони. Взятки, подкупы должностных лиц — все можно замазать. Но был один эпизод в его жизни… Нет, два эпизода были…

Сенатор. Думал, что вы умнее, Мак-Мелони!

Мак-Мелони. Куда там, Боб! Полный дурак, что так долго никому не говорил! Для начала расскажу ребятам…

Сенатор. Нет! Ничего ты не расскажешь! (Стреляет.)

Мак-Мелони. Мимо! (В руке у него тоже пистолет.) Давно не стрелял, Боб! Раньше не мазал!

Сенатор. Собака! (Пытается еще стрелять, но локоть его схвачен железной рукой сержанта, револьвер падает на пол.)

Мак-Мелони. Не мешайте нам, сержант!

Тобиас (отшвыривает сенатора, тот летит на О'Брайена и Поля). Здесь вам не Нью-Йорк! Дайте им по морде, ребята!

О’Брайен. С удовольствием, сержант! (Дает пощечину сенатору.) Считаю, что побывал на бурном заседании сената…

Сенатор. Красная шайка!

Поль (насильно усаживает Мак-Мелони). Не шевелись, Мак. Сколько раз надо повторять! Вместо того, чтобы поспать после атаки, ты заставляешь меня терпеть твои скандалы!

Сенатор. Будете расстреляны, негодяи!

Тобиас. За что, сенатор? Если вам желательно стреляться, выходите на воздух и палите друг в друга, сколько влезет!

О’Брайен. Предлагаю — концы в воду, ребята! Скажем, сенатор ушел от нас, и мы не знаем, где он. Не желаю попадать в штрафники… Свидетелей нет…

Поль. Меня здесь тоже нет! (Ложатся.)

Мак-Мелони. За мной один выстрел, ребята! Заменяю его ударом ножа… (Намеревается бросить нож в сенатора.)

Сенатор. Я без оружия, сержант!

Тобиас. Стоп! Отставить, Мак! Не успел выстрелить, пеняй на себя! Не разрешаю!

Мак-Мелони. Он заслоняется вами, сержант!

Сенатор. Бандит!

9

Входят лейтенант Кони и Крейг, капеллан батальона.


Кони. Наш капеллан, сенатор: отец Крейг…

Крейг. Мир дому сему! Хелло, сенатор! Как поживаете?

Сенатор. Как поживаете, отец Крейг? (Жмет руку.)

Крейг. Суетность не минует и церковнослужителей, сенатор. Решил доставить себе удовольствие пожать вашу руку, мистер Брендер!

Кони. Санитаров я отослал, сенатор. Генерал Ван Горн ждет вас в штабе. Души ребят уже отлетели, мы напрасно побеспокоили его честь…

Крейг. Я благословил героев на пути к их вечному упокоению, я помолился за них, сенатор…

Сенатор. Бог видит ваши труды, отец Крейг. Пасите души наших мальчиков в этом кромешном корейском аду!

Крейг. Чистые души, сэр! Я очень люблю ребят… Сержант, вы, кажется, давно не были у исповеди? Не носите на себе бремя грехов, они могут раздавить человека своей адской тяжестью.

Тобиас. Справедливо, ваша честь…

Крейг. А вы, О’Брайен, что скажете?

О'Брайен. Проклятые бои каждый день! Куда тут к черту с исповедью! Выспаться не успеваем.

Крейг. Вот плоды неверия, дети мои… Подозреваю, что вы, студент, и к этой душе протянули вашу атеистическую руку!..

Поль. Вы нас так отлично знаете, отец Крейг! Даже ФБР нечего добавлять…

Крейг. Есть мера шуткам, студент!

Тобиас. Знайте меру шуткам, рядовой!

Поль. Есть, ваша честь! Есть, сержант!

Сенатор. Отдыхайте, ребята… Я должен к генералу.

Тобиас. Ваша вещь, сенатор. (Дает пистолет.)

Сенатор. Примите от меня на память, сержант… Рад был с вами познакомиться. (Выходит.)

Капеллан Крейг и лейтенант Кони — за ним.

10

Поль. Сейчас явятся фараоны!

О'Брайен. Что означает — фараоны?

Мак-Мелони. Полиция, фермер! Можно подумать, что ты никогда не имел с ней дела! Кажется, я втравил вас в неприятность, ребята…

Тобиас. Да, надо побыстрее решать, отрезаны все пути!

Поль. Чего там решать! Наденут Маку наручники, тем дело кончится! Удирай, парень, что есть духу! Сейчас "эмпи" будут здесь!

О'Брайен. Мы так вежливо обращались с сенатором, ребята!

Мак-Мелоии. А оплеуха?

О'Брайен. Безо всякой злости! Когда мы на ферме успокаивали драчунов, всегда их слегка шлепали!

Тобиас. Давно знал, что О’Брайен — овца, но ты, Поль! Почти слышу, как у нас на руках защелкиваются наручники! Решайте побыстрее, нет времени на дискуссии! Предлагаю немедленную сдачу в плен!

Поль. Как?! Плен?!

О'Брайен. Это верная гибель!

Мак-Мелони. Не такая верная, как по рекомендации сенатора Брендера! Слава богу, знаю, как он расправляется!

Поль. Так серьезно настроены, сержант?

Тобиас. Да. Еще не рассвело — стоит пробраться в мертвую зону, ребята. И ждать, когда появится возможность очутиться среди красных корейцев.

Поль. Лежать на морозе несколько дней!

О'Брайен. А если войска ООН вступят на мертвую территорию раньше корейцев?

Тобиас. Тогда каждый спасается, как сможет!

Поль. Не понимаю, сержант. Мы не преступники…

Тобиас. Хуже. Мы —"красные", студент!

Мак-Мелони. Расстрел с гарантией! Помнишь, за что расстрелян был тот сержант из батальона "А"?

Поль. У него нашли экземпляр "Дейли уоркер"?

Мак-Мелони. Газета коммунистическая, но вполне легальная!

О’Брайей. Плен меня не устраивает.

Тобиас. Придется немного померзнуть, лежа без движения… Снег не греет, ничего не поделаешь. В нашем распоряжении еще не больше пяти минут…

Мак-Мелони. Знаете, как назывался в дни юности сенатор Брендер? "Боб Длинный Хобот"! С того времени его хобот стал еще длиннее!

О'Брайен. Благодарю покорно! Чтоб каждый желтокожий безнаказанно хлестал меня по физиономии?.. Не хочу в плен!

Тобиас. Жаль, но другого выхода не вижу… Приказывать уже не имею права. Решайте сами. Спасибо за дружбу, ребята! Вы неплохо воевали. Старался оправдывать доверие. Если в чем проворонил или оскорбил напрасно, прошу простить… Человек я неученый, ковбой из Техаса.

О'Брайен. Иду с вами, сержант Тобиас!

Поль. Но я же слова не сказал! Даже не глядел на сенатора!

11

Цой (вбегает). Скорее, солдаты, лейтенант приказал!

Мак-Мелони. Какого черта?!

Цой. Лейтенант сказал: "Если они, дураки, еще сидят, пускай удирают до выяснения дела! Идет военная полиция!"

Поль. Сенатор полицию позвал?!

Цой. Сенатор идет, генерал идет, лейтенант идет!

О’Брайен. Молодец лейтенант Кони! Я думал, он тоже фараон!

Тобиас. Откуда идут, Цой?

Цой. Сектор "А", сержант!

Тобиас. Вот что, дружище Цой, мы уходим. Если спросят, куда, — скажешь, вызвали по большой тревоге…

Поль. Очень большая тревога!

Цой. Цой скажет.

О’Брайен. Мы направляемся в плен, Цой! Вот куда шпарим по большой тревоге! Прямо в корейский плен!

Поль. Этого можешь не говорить, Цой!

Цой. Цой не скажет.

Тобиас. Будут тебя очень больно спрашивать, Цой!

Цой. Цой сделает, сержант.

Тобиас. Спасибо, дружище. Верю, что не подведешь. (Крепко жмет корейцу руку.) Получай от меня на память сенаторскую плевалку. (Дает пистолет.)

Цой (кладет пистолет на стол). Цой работает без оружия.

О’Брайен. Будь здоров, Цой! Не думал, что ты такой стоящий! (Жмет руку Цою обеими руками.)

Мак-Мелони. Очень стоящий! (Жмет руку.)

Поль. Мисс Памела должна узнать… (Жмет руку.)

Цой. Цой не забудет.

Тобиас. За мной! Сразу же поворот направо — и бегом! Цой, намекнешь Линкольну, чтобы догонял! А двух белых оставляем сенатору!

О’Брайен. Я должен сесть, ребята, перед дорогой. (Садится.)

Тобиас. Через минуту будет поздно! (Выбегает. За ним Поль, Мак-Мелони и Цой.)

12

О’Брайен (смотрит на часы). Спокойно, О’Брайен. Отец никогда не предпринимал серьезной поездки, не присев предварительно хоть на минутку… Разве минута играет в жизни какую-нибудь роль? Я их догоню в два счета… Ну вот, теперь можно и в дорогу… (Встает, крестится, направляется к двери.)

13

На пороге — полицейский, жующий жвачку, генерал Ван Горн, сенатор Брен дер и лейтенант Кони.


Полицейский. Назад! Не двигаться!

О’Брайен. Не двигаюсь, мистер фараон.

Кони. Где остальные, О’Брайен?

О’Брайен. Трое хоронят убитых, сэр. Еще трое вызваны по большой тревоге. Я замешкался…

Кони. Вижу, что замешкался, деревенщина! Какая тревога, что за брехня!

Генерал. Соберите отделение в блиндаж, лейтенант. От этого зависит ваша карьера и кое-что поважнее!

Кони. Есть, сэр! (Выходит.)

14

Сенатор (усаживается). Сам лейтенант и предупредил! Заметили, он посылал корейца? Не войско, а красный сброд, генерал! Теперь понятно, почему не в состоянии продвинуться на десять миль! Красная шайка!

О’Брайен. Извините, сенатор, мы не красная шайка…

Генерал. Молчать!

О’Брайен. Согласен молчать, генерал, но зачем возводить на людей напраслину? Действительно, было дело, прикоснулся я к ихнему лицу — по-дружески, чтобы успокоить…

Сенатор. Проглоти язык, каналья!

Генерал. Нас задержал обстрел, мистер Брендер, — полиция давно была бы здесь!

Сенатор. Если птички упорхнули, Генри…

Генерал. Все будет в порядке, сенатор!

Сенатор. Предвижу большие неприятности для вас!

О’Брайен. Правильно сказали, сенатор: эта война — сплошные неприятности…

Генерал. Вы что — от рождения идиот?

О'Брайен. Нет, генерал. Только после того, как дал себя заарканить в Корею…

Генерал. Молчать!

Полицейский. Знаешь что, дай-ка твое оружие, парень!

О’Брайен. Не думаешь ли сам идти в атаку?

Полицейский (жует резинку). Разговоры не помогут, деревня!

Генерал. Сдать оружие немедленно!

О’Брайен. Есть, генерал. Вот это называется военный приказ. Полицейское кудахтанье всегда раздражает солдата. Я уж подумал было — не грохнуть ли мне гранатой полиции под ноги? (Кладет гранату на стол.) Но если приказывает сам генерал, значит приходит мне смена в этой каторжной жизни. (Кладет автомат, обоймы.) Все, мистер кролик с толстым задом!

Полицейский. Покажи руки!

О’Брайен (показывает). Трудовые… Не такие, как у тебя.

Полицейский (ловко защелкивает наручники). О’кей!

О’Брайен (в ужасе мотает руками). Позвольте, бобби! Вы не имеете права! Я не преступник!

Полицейский. Цыц!

Сенатор (приближается к О'Брайену). Молчать, красный! (Дает пощечину.)

О’Брайен (встряхивает головой). Кажется, вы правы, сенатор. Среди проклятых фараонов здесь находится один честный человек.

15

Возвращаются лейтенант Кони, Абрахам, Ворм и кореец Цой.


Кони. Все в сборе, генерал!

Сенатор. Не валяйте дурака, мальчишка! Главные удрали!

Генерал. Кто отсутствует, лейтенант?

Кони. Сержант Тобиас, рядовые Мак-Мелони…

Сенатор. Вот именно!

Кони.…рядовые Мак-Мелони, Поль, негр Линкольн, генерал!

Ворм. Заметьте, сенатор, я всегда был на вашей стороне! Когда желтая рожа шепнул что-то негру Линкольну, а негр бросился догонять сержанта, Мака и Поля, я и Абрахам остались на месте…

Абрахам. Бог нас удержал от греха неповиновения…

Кони. Помолчите, вас не спрашивают!

Генерал. Вам ничего не поможет, лейтенант, мы все выясним!

Кони. Слушаю, сэр.

Сенатор (корейцу). Что ты шепнул негру, обезьяна?

Абрахам. И помни, что бог все видит, все знает!

Цой. Сержант Тобиас приказал Линкольну бежать за ним по большой тревоге, сэр.

Ворм. Врешь, желтая собака! Мы не слышали тревоги!

Генерал. Куда бежать?

Цой. Цой не знает.

Сенатор. Пытать его!

Генерал. Кореец — ваш слуга, лейтенант?

Кони. Да, сэр.

Генерал. Заставьте его говорить!

Кони. Слушаю, генерал… Цой, куда убежали ребята?

Цой. По большой тревоге, лейтенант, пожалуйста!

Сенатор. Разве так допрашивают?!

Ворм. Моя фамилия Ворм, сенатор…

Полицейский. Разрешите, сэр?

Сенатор. Не имейте дурацкой привычки спрашивать разрешения там, где надо немедленно действовать!

Генерал. Да!

Полицейский. О’кей! (Бьет Цоя в подбородок, кореец падает, полицейский наклоняется и бьет лежащего.)

Сенатор. Скажи все, что знаешь, мы тебя оставим в покое.

Цой. Цой все сказал, сэр.

Полицейский (еще бьет корейца). А теперь скажешь?

Цой. Цой не знает.

Ворм. Эх, не умеете допрашивать!

О’Брайен. Восхищаюсь тобой, Цой!

Генерал. Желтокожие совсем не чувствуют боли, сенатор! Их нельзя заставить говорить…

Сенатор. Не умеете взяться за него!

О’Брайен. Не надо бить корейца, генерал. Бейте лучше меня.

Кони. Цой отмечен как примерный кореец, генерал.

Сенатор. Я вас раскусил, сопливый мальчишка! Вы у меня попляшете!

Кони. Если вы думаете, сенатор, что я позволю орать на меня и оскорблять честь офицера американской армии…

Сенатор. Молчать!

Генерал. Молчать, лейтенант!

Сенатор. Надоело слушать о чести! Надоело платить доллары болтунам! Воевать надо, господа петухи!

О’Брайен. Так их, Боб!

Генерал. Вы разжалованы в солдаты, лейтенант! Марш в штаб.


Кони уходит.

16

О’Брайен. Молодец, рядовой Кони!

Генерал. Уведите этого мужлана…

Сенатор. Нет! Деревенщина не может не знать, куда убежали преступники! Знаешь, парень? Говори! За долларами не постою!

Ворм. Ручаюсь, что он все знает, сенатор!

О’Брайен. А сколько бы вы заплатили, Боб?

Сенатор. Сто долларов хватит?

О’Брайен. Смотря по какому курсу сребреники, сенатор. На это дело издавна существует такса… еще со времен Иуды…

Ворм. Он выигрывает для беглецов время, сенатор!

Генерал. Куда убежали ребята? Отвечать!

Полицейский. Ты глухой, парень?! Куда убежали ребята?

О'Брайен. На тот свет, миссис корова. Приглашали тебя с собой. Кушать травку на райском лугу и махать хвостиком…

Абрахам. Безбожник!

Полицейский (бьет солдата). Нравится?

О’Брайен. Не очень, бобби! (Бьет полицейского ногой.) Разве такой удар не лучше?

Генерал (хватает револьвер). Он искалечит полицейского! Бейте по голове! Стреляйте, наконец!

Ворм. Сейчас все устрою, генерал…

О'Брайен. Попробуй подойди, гнилая твоя душа!

Сенатор. Вот урок, генерал.


Полицейский подносит свисток ко рту, резко свистит.


Ворм. Я еще раньше догадывался, что дело нечисто! Когда сержант пригрел беглого каторжника, я был возмущен!..

17

Вбегают трое полицейских.


О’Брайен. Фараоны прибыли, генерал!

Генерал. Забрать солдата и корейца!


Полицейские уводят арестованных, забрав оружие со стола.

18

Абрахам. Вознесем молитву господу за чудесное избавление от красного заговора…

Генерал. Вон отсюда!

Ворм. Поскольку можно понять, что ни лейтенант, ни ребята не вернутся, мы с Абрахамом являемся единственными их наследниками. Поэтому нельзя ли нам, мистер генерал и мистер сенатор, взять кое-какие вещички?

Генерал. Застрелю, мародер!


Солдаты улетучиваются за дверь.

19

Сенатор. Глупо, Генри! Мародерство — основа хорошего солдата.

Генерал. Крайне сожалею, хозяин, что подлый Мак-Мелони…

Сенатор. Считайте, что вами упущен не только мерзавец Мак-Мелони, но и вторая генеральская звездочка!

Генерал. Поставлю на ноги всю армию!

Сенатор. Конкретнее! Послать рейнджеров по их следам! Забросать бомбами, засыпать пулями с самолетов все одиночные фигуры вокруг этой горы! Вызвать полицейских собак! Чтобы утром труп висельника Мак-Мелони лежал у меня на пороге! Запомнили, генерал?

Генерал. Сейчас ночь, хозяин…

Сенатор. Достаточно светлая для того, чтобы уволить вас в бессрочный отпуск!

Генерал. Прикажете исполнять, сэр?

Сенатор. Проверьте, нет ли на мое имя телеграммы из Штатов. Черт! Мой револьвер они тоже унесли! Оставьте полицейского у порога, я займусь делами… Не обстреливают храм корейцы?

Генерал. Полная безопасность, хозяин! Никогда нельзя постичь желтую душу! Старая рухлядь — этот храм, а для них — святыня!..

20

Памела (входит с почтовой сумкой). Телеграмма сенатору Брендеру, генерал!

Сенатор. Эге, да в этой берлоге и ведьмочки водятся! Хелло, мой пупсик! (Треплет Памелу по щеке.)

Генерал. Передайте телеграмму сенатору.

Памела (достает телеграмму, передает.) Надеюсь, приятное известие, сенатор! Новый год на пороге!

Сенатор. Что, что?! Старый Джим окачурился? Чудесно, милочка! Наконец-то я дождался этого часа! Сама не подозреваешь, девочка, какая дорогая вещь лежала в твоей сумке! Это стоит сто долларов, ни цента меньше! Вот! (Берет Памелу за руку, с размаху кладет ей на ладонь деньги.)

Памела. Благодарю вас, сэр. Я на военной службе. (Кладет стодолларовую бумажку на стол.)

Сенатор. Мало ста долларов?! Желтая кожа больше не стоит, поверь специалисту, малышка! Получай! (Швыряет на стол вторую сотенную бумажку.)

Памела. Могу я идти, генерал?

Сенатор. Минутку… (Пишет в записной книжке, отрывает листок, дает генералу.) Отправить каблограммой. Мы с малюткой проведем рождественский вечерок вдали от родины в грустном уединении, не правда ли, милая?

Генерал. Будет исполнено, сенатор.

Сенатор. Полицейский у порога пускай стоит.

Памела. Я должна идти, генерал!

Генерал. Ловите счастье за хвост, мисс Недотрога! Веселого рождества, сенатор! (Выходит.)

21

Памела. Прошу отпустить меня, сенатор!

Сенатор. Странное желание. (Удерживает за руку.) Что ты ломаешься, детка? Старина Боб понимает женскую душу! Ого! Виски на столе, две сотни задатка прячь в сумку, веселого рождества, милашка! (Пытается поцеловать.)

Памела (вырывает руку, вытаскивает пистолет). Веселого рождества, сенатор!


Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
1

Блиндаж. Сенатор Брендер и Памела.


Памела (прячет револьвер). Рада с вами познакомиться, сэр!

Сенатор. Какого же дьявола тыкать в лицо пушкой?!

Памела. Сопротивление женщины украшает победу.

Сенатор. Ты умница, девочка.

Памела. На войне много грубых мужчин…

Сенатор. Виски пьешь? (Наливает из своей фляги.)

Памела (пригубливает). Приходится, сенатор.

Сенатор. Никогда не думал, что выпадет подобный чудесный вечерок! (Пытается обнять, Памела уклоняется.) Маленький задаток, детка, а?

Памела. Как странно, сенатор! Мне показалось, что вас интересует не задаток, а мой револьвер вот здесь в кармане!

Сенатор. Только как преграда на пути к цели…

Памела. Пошло.

Сенатор. Сколько, милашка?

Памела. Намереваетесь что-то покупать, сенатор?

Сенатор. Тебя, мой персик!

Памела. В вашем возрасте?

Сенатор. Тебя не устраивают несколько лишних лет и лишних морщин на моих щеках? О’кей! Доллары сглаживают любые недостатки кожи! Не правда ли? Клянусь тысячей долларов, ты меня обижаешь! Вот лейтенантская пилотка с медной полоской… (Надевает пилотку.) Ну, скажи, чем я теперь хуже молокососа лейтенанта? (Берет банджо, наигрывает.)

 Красотка Джен, открой окно, малиновки поют…

Каждый лишний год сверх лейтенантовых у меня покрыт миллионом долларов!

Красотка Джен, открой окно, малиновки поют…
И милый твой пришел давно, и он тоскует тут!..

Памела. Не хотела вас обидеть, сенатор.

Сенатор. Только что эти красные устроили бунт! Да какой! Лейтенант сам состоял в заговоре! Разбежались, как свиньи, чуть я их поприжал! (Пьет.) В наручники всех! Расстрел!

Памела. Арестовали здесь моего жениха, сенатор…

Сенатор. Прокляни меня бог! Кто он?

Памела. Мирный кореец, сенатор, ни в чем не замечен.

Сенатор. Не пожелал ничего мне сказать!

Памела. Догадывался, что вместо него с вами буду разговаривать я! Сообщу недостающие сведения, милый мой сенатор…

Сенатор. Что именно?

Памела. Что вы очень симпатичный лейтенантик в этой пилотке и вами, черт возьми, можно даже увлечься!

Сенатор. Ты думаешь, детка?

Памела. Но я очень боюсь за жениха…

Сенатор. Подобное настроение меня не устраивает! Мы его живо ликвидируем, крошка… (Достает из кармана книжку, ручку, пишет.) Ничего не вижу без очков… с моим куриным почерком. (Отрывает листок, дает Памеле.) Держи… Считай, что жених на свободе… Развеселись и ничего не бойся!..

Памела (читает записку). "Отпусти желтого, Генри. Боб". Кто этот Генри?

Сенатор. Генерал Ван Горн. Отдашь лично…

Памела. Благодарна, сэр. Бедная корейская девушка счастлива, сэр. Никогда не забуду вашего доброго сердца, сэр.

Сенатор. Затараторила! Не из той оперы, красотка! Вернемся к нашим делам…

Ночь проходит, милая Корелла,
Наша жажда не утолена!..

(Пытается обнять Памелу, но получает толчок в грудь.) Осторожнее, у меня астма!..

Памела. Простите, мой лейтенантик!

Сенатор (не может отдышаться). Неуместные шутки, мисс… Если вопрос в сумме, то тысяча долларов вас устраивает? Поездка в Штаты, все прочее…

Памела. Нет, мой лейтенантик!

Сенатор. Что же вас не устраивает, тысяча чертей?!

Памела (наивно). Астма, сэр.

Сенатор. Вы меня еще не знаете! (Бросается к Памеле.)

Памела (пытается защищаться от сенатора, но последний успевает вытащить у нее револьвер). Как я испугалась, сенатор!

Сенатор (с револьвером в руке). Назад, желтая тварь!

Памела. Это ведь не пистолет, а зажигалка, сенатор!

Сенатор. Раздевайся, косоглазая!

Памела. Мне не жарко, сэр!

Сенатор. Все снимай с себя, все! Боб Брендер знает, как обращаться с вашей сестрой!

Памела. Вы куда-нибудь спешите, мой лейтенантик?

Сенатор. Не смей называть меня этим дурацким словом!

Памела. Мне показалось, что вам нравится…

Сенатор. Раздевайся!

Памела. Кто-нибудь войдет, сенатор…

Сенатор. За дверью сторожит полицейский!

Памела. Он и войдет, сенатор…

Сенатор. Долго будешь торговаться, чертовка! (Засучивает рукава, направляется к Памеле.)

Памела. Вы не ударите женщину, сенатор!

2

Бесшумно проскальзывают в блиндаж солдаты из французского батальона — Рэнэ и Жан.


Рэнэ. Ба! Лейтенант неплохо проводит время!

Сенатор. Вон отсюда! Кто пропустил?!

Жан. Сейчас объясним, месье лейтенант.

Сенатор. Какой я, к черту, лейтенант?! (Швыряет пилотку.)

Рэнэ. Девочка пускай уйдет, Жан?

Жан. Пускай уйдет.

Рэнэ. Разрешите просить вас, мадемуазель, оставить нас на несколько минут одних с лейтенантом… Потом сможете вернуться, не правда ли, Жан?

Жан. Сомневаюсь, Рэнэ. Не к кому будет возвращаться…

Рэнэ. Она будет молчать, Жан?

Жан. В ее же интересах, Рэнэ!

Рэнэ. Полицейский не задержит, мадемуазель… Он зарылся носом в снег и так будет лежать до второго пришествия. Попробовал нам перечить, нахал…

Памела. Я пойду, господа французы. Благодарю вас.

Рэнэ. Не стоит благодарности, красотка!

Сенатор. Приказываю вам не уходить!

Жан. Приказываем здесь мы, лейтенант!

Сенатор. Я вовсе не лейтенант!

Рэнэ. Тем более! Оревуар, мадемуазель!

Памелл. До свидания, господа французы! (Выходит, взяв со стола свою зажигалку.)

3

Рэнэ. Соблазнительная девочка!

Жан. Не люблю твоих парижских штучек, Рэнэ, — вечно болтаешь! (Достает из кармана ремень, показывает сенатору.) Эта вещь знакома?

Сенатор. Не могу понять, ребята…

Рэнэ. Отвечайте на вопрос, лейтенант, и не тяните кота за хвост, будьте любезны!

Сенатор. Я не лейтенант!

Жан. А кто ж вы, полковник? На пилотке какая полоска? Лейтенантская!

Рэнэ. Некогда разбираться в их американских чинах! Ремень он признает?

Сенатор. Вы меня принимаете за кого-то другого!

Рэнэ. Можете успокоиться — ни за кого приличного не принимаем! Полицейский у входа вам не помог — не поможет и глупое отрицание!

Жан. В последний раз спрашиваю: ремень знаком?

Сенатор. Впервые вижу, ребята!

Рэнэ. Довольно! С ним можно до утра валандаться! Этим ремнем вы отстегали нашего офицера, месье лейтенант! Имеются свидетели! Батальон выделил нас для свершения правосудия! Готовы дать ответ перед богом?

Сенатор. Болваны! Я — сенатор Соединенных Штатов.

Жан. На ругань не реагируем.

Рэнэ. В его положении можно назвать себя даже президентом!

Сенатор. Какой-то мерзавец избил французского офицера…

Жан. Запоздалая оценка собственного поступка!

Рэнэ. Этак мы докатимся до того, что каждый оболтус из американской армии посмеет презирать французскую нацию!

Жан. Уже докатились, Рэнэ.

Рэнэ. Америкашки любят, когда им жареные каштаны из огня таскают! Баста, заокеанские мужланы! Жалко, что французов в Корее только батальон! Мы бы вам кишки повыпустили!

Жан. Как ты любишь болтать…

Сенатор. Ребята… Вопрос явно требует выяснения… Лейтенант, ударивший французского офицера, только что мною арестован. Подлый поступок будет осужден всеми американскими войсками, Солдаты ООН, выполняющие святую миссию в Корее, связаны узами дружбы и товарищества…

Рэнэ. Боже, как поет! Чистый соловей!

Жан. Болтун, как и ты… Он не из Парижа?

Рэнэ. Такие скоты у нас не водятся!

Сенатор. Генерал Ван Гори — мой друг, ребята… Мы это дело мигом провернем! Ничтожный лейтенантишка будет выдан французскому батальону — это вас устраивает?

Жан. Нас устраиваете вы, лейтенант! Отойдем-ка с нами в сторонку… Вот сюда, за эту перегородку…

Рэнэ. И не вздумай брыкаться!

Сенатор. Я вас понял, ребята! Ваш офицер будет доволен! Вот на столе ровно двести долларов! Берите!

Жан. Гадючья твоя душа!

Рэнэ. Мы не министры, не продаемся за доллары!

Жан. Первые толковые слова, Рэнэ!

Сенатор.. Поверьте бизнесмену, ребята! Все можно купить за доллары! Где двухсот мало, там тысяча действует! Где тысяча не тянет, там десять тысячных бумажек получают слово!..

Рэнэ. Не миллионер ли вы, лейтенант? Ха-ха-ха!

Сенатор. Ты недалек от истины, парень! Потрудись только умножить твое предположение на тысячу!

Рэнэ. Миллиардер?!

Сенатор. Приятно иметь дело с толковыми людьми, даже если они только французы…

Жан. Один парень, рассказывали, перед смертью назвал себя далай-ламой!

Рэнэ. Миллиардер — это звучит, Жан!

Жаи. Время на исходе! Пошли за перегородку, лейтенант. Рэнэ, держи его… Вот упрямый боров!

Рэнэ. В жизни не прикасался к миллиардеру! (Подталкивает.)

Сенатор. Клянусь Христовым именем…

Жан. Тащи же… Но, по, не сопротивляться…

Сенатор. Сжальтесь!

Рэнэ (тащит). Тяжелый… Сразу чувствуешь, что американец. Французские офицеры хуже питаются. Не кусайся, гадина!..


Все исчезают за перегородкой. Оттуда слышны возня, шум, приглушенные голоса. Грохот начинающегося боя.

4

Из-за перегородки выходят запыхавшиеся Жан и Рэнэ.


Жан. Скорее! Должны успеть к началу атаки! И тогда концы в воду!

Рэнэ. Проклятый пес, как укусил меня! Жалко ремня, Жан, — ремень висельника. Раздать бы картежникам по кусочку на счастье!

Жан. Приготовь на всякий случай гранату. Если остановят — швыряй, не раздумывай. Давай ходу!..

Рэнэ. Нет, ты подумай, как укусил… (Убегает вслед за Жаном.)

5

После длинной паузы, заполненной рокотом боя, из-за перегородки появляется растерзанный, полузадохшийся сенатор с ремнем на шее.


Сенатор. Полиция! На помощь!.. Генерал Ван Горн!.. Вызывайте авиацию!.. Перемешать с землей! Сто бомбардировщиков!.. Артиллерия!.. Огнеметные танки! Чума! Холера!


Затемнение

6

На фоне рассветного неба — Памела и Поль. Бой вокруг то разгорается с новой силой, то локализуется в одиночных взрывах мин. Яркие вспышки ракет.


Поль. Какое тихое утро, Памела…

Памела. Я чувствую дыхание рассвета, милый. Поль. Встретимся ли мы снова?

Памела. Скоро взойдет солнце.

Поль. Пойдем с нами, Памела.

Памела. Нет, Поль. Я уже сказала, что нет.

Поль. Неподалеку со скалы падает ручей. Он не замерзает. Над ним клубится пар. Нашли убежище в скале за водяной завесой… сержант Тобиас и мы… Для тебя оставлено сухое местечко.

Памела. Солнышко позолотило верхушку горы…

Поль. Такая ноша не для девичьих плеч!

Памела. Я не распоряжаюсь собой, Поль.

Поль. Бороться за родину можно и там, на севере.

Памела. Да, Поль. Но Цой расстрелян.

Поль. Цой расстрелян?!

Памела. Не довели и до штаба.

Поль. Как жаль, что ты остаешься одна.

Памела. Нас много, Поль.

Поль. Я не в том смысле… Одна — это значит без меня…

Памела. Вас гонит в плен страх перед сенатором?

Поль. Да. Развязали языки, не хочется в итоге идти под расстрел, Памела!

Памела. Сенатор мертв, Поль… Французские солдаты приняли его за лейтенанта Копи и при мне начали творить возмездие!

Поль. Хорошая весть ребятам!

Памела. Смотри, гора уже до половины розовая! Храм Утренней свежести, в котором сделан ваш блиндаж, как корабль, готов к отплытию… Как он воздушен!

Поль. Храм Утренней свежести!

Памела. На нем первые брызги солнечных лучей…

Поль. Хороший знак, любимая…

Памела. Прощай, Поль.

Поль (целует Памелу). Думай обо мне.

Памела. Да.

Поль. Дорогая…

Памела. Мы встретимся, Поль…

Поль. Солнышко взошло…


Расходятся в разные стороны.

Затемнение

7

Пустой блиндаж. Покачивается рождественский венок со свечами.

Крадучись, входят Ворм и Абрахам.


Ворм. Я сам видел, как сенатор вышел и задал лататы! (Бросается к столу.) Чур, моя находка! (Хватает деньги.) Две бумажки по сто долларов! Никогда в жизни не прикасался к такой прелести! (Нюхает.) Пахнут, как святое причастие!

Абрахам. Не богохульствуй, грешник! Одна бумажка моя.

Ворм. Дудки, святоша! Двести долларов мне больше нравятся, чем сто!

Абрахам. Не совершай тяжкого греха, брат мой! Ты присваиваешь божью долю.

Ворм. Бог сам за себя постоит.

Абрахам. Бог тебя накажет!

Ворм (усаживается). Вот именно. У бога нет другого дела…

Абрахам. Господи, избавь от искушения повергнуть нечестивого во прах!

Ворм. Попробуй, архангел!

Абрахам. Не собирался ли ты порыться в вещах лейтенанта, сержанта и других парней?

Ворм. С меня хватит двухсот долларов. Ройся сам.

Абрахам. Во имя отца и сына и святого духа! Клади сто долларов, разойдемся миром!

Ворм. Аминь. Не положу!

Абрахам. Господь милосердный воздаст тебе сторицей, полетит молитва моя к престолу божьему…

Ворм. Не дам долларов. Иди к черту, ханжа!

Абрахам. "Не пренебрегайте словами моими, — говорит апостол Павел в послании к коринфянам, — пути господни неисповедимы суть!"

Ворм. "Не талдычь под руку, — отвечаю я, — ибо с долларами не расстанусь и ныне, и присно, и во веки веков!"

Абрахам (крестится). Во имя господа принимаю грех на душу. (Бьет Ворма в подбородок.)


Ворм падает с табуретки.


Ворм (вскакивает). Пристрелю, паршивец!

Абрахам. Давай одну бумажку, грешник!


Разрывы бомб становятся слышное, приближаются выстрелы, рев самолетов.


Ворм (стараясь перекричать). Не дам!

Абрахам. Во имя господа!

Ворм. Не приставай!

Абрахам (ударом кулака снова шиит Ворма на пол). Отдашь бумажку?!

Ворм. Нет! (Хватает Абрахама за ноги, сплетаются в один клубок.)


Затемнение

8

Под скалой — сенатор Брендер и генерал Ван Гори, оба и касках. Перед ними стереотруба, сбоку радист, увешанный аппаратурой, в наушниках. Грохот боя.


Сенатор (у трубы). Так! Лупите их, Генри, вызывайте еще штурмовиков! Что вы мямлите, как старая баба?!

Генерал. Не кажется ли вам, сенатор, что в этом деле должен командовать военный, а не вы, штатский?

Сенатор. В обоих случаях командует доллар, генерал Ван Гори!

Генерал. Разрешите взглянуть в стереотрубу?

Сенатор. Ни к чему! Французский батальон целехонек! Разве так трудно послать туда еще десяток самолетов, чтобы ни один из этих вояк не выполз?

Генерал. Надо учитывать возможность внезапной контратаки красных, сенатор! Мы и так переключили много самолетов на обработку расположения французского батальона!

Сенатор. У вас не летчики, а мазилы, генерал! Берут с вас пример! Где труп Мак-Мелони?

Генерал. Прочесывается вся местность…

Сенатор. Поменьше бы сами чесались, господа генералы!

Генерал. Здесь люди, мистер Брендер!

Сенатор. Пусть слушают, у нас демократия!.. (Смотрит в трубу.) Вот это другое дело! Смерчи из камней да снега… Такое меня устраивает… Генерал, французы не попытаются бежать из опасного места?

Генерал. Нет, сенатор. Их встретит заградительный огонь американских автоматчиков!

Сенатор. Пустите на них еще южнокорейцев!

Генерал (смотрит в трубу). Нет необходимости, сэр. Не угодно ли взглянуть?

Сенатор (смотрит). Да, вижу… Подходит огнеметный танк. Ближе надо, ближе! Струя огня идет впустую! Вот так!

Генерал. Вызовите, капрал, штаб участка!

Радист. Есть, сэр!

Сенатор. Попомнят они меня, проклятые французишки! Поднять руку на американского сенатора!

Генерал. Вы родились в сорочке, сенатор! В один день — два покушения!

Сенатор. Удивляюсь, как я еще жив под вашей защитой!

Радист. Штаб участка, сэр!

Генерал (берет трубку), Хелло, полковник! Еще три залпа! Что? По этому же квадрату! Ошибки нет! Пошлите к черту французские вопли! Союзники? Знаем, какие они союзники!.. Огонь! (Отдает трубку радисту.)

Сенатор. Верно, Генри. Скажи этому кретину с полковничьими орлами на погонах, что его дело стрелять, а не пускаться в рассуждения! Такой болван вкатит пушки в коммунистическую Азию и тоже будет рассуждать! Он должен усвоить одно: огонь! Огонь, черт возьми! По большевистской России — огонь!!

Генерал. Несколько преждевременная команда, сенатор!

Сенатор (пьет из фляги). Не повторяйте аргументов этих идиотов из Пентагона! Лавина долларов, раз начав катиться, сметает с пути все преграды! Она не может остановиться! Она взорвется в ту же минуту!

Генерал. Русские — неплохие солдаты, сэр.

Сенатор. У нас нет выхода! Время работает на них!

Генерал. Должен сказать, хозяин, терпение у них адское! Ведь они могли бы смести наши базы, непосредственно угрожающие их границам, в один день! Как веником, сенатор! Как железной метлой! Но они терпят. Держат себя в руках. Свои атомные бомбы не суют под нос… Только зверски издеваются над нашими неосторожными дипломатами, сенатор.

Сенатор. У вас паническое настроение, генерал!

Генерал (прильнул к стереотрубе). Ого! Дичь повылезла из пор! Их еще немало осталось! (Радисту.) Немедленно штаб!

Радист. Есть, сэр!

Сенатор. Что там случилось?

Генерал. Заслоны американских автоматчиков удирают как зайцы! Французы движутся прямо в тыл… По хотел бы с ними встретиться!

Радист. Штаб, сэр!

Генерал (берет трубку). Куда вы смотрите, полковник? Остановите их! Любыми средствами! Давите танками! Пустите южнокорейцев! Затыкайте дыру во что бы то ни стало! Они обнажили фронт! По пятам двинутся красные, используя момент! Уложить французов всех, по остановить! (Отдает трубку.)

Сенатор. Сам черт ничего не разберет!

Генерал. Дилетантов у нас и в политике хватает — там не опасно! А в нашем деле можно сломать голову! Позвольте, сенатор! (Отстраняет сенатора, смотрит о стереотрубу.) Да, красные зашевелились… Они не упустят такого случая… Проморгал Ван Гори, старая тряпка! Наш выступ у них сидит в печенках. Вот они его сегодня и срежут. Пошли… Они пошли в атаку!

Сенатор. Кто пошел в атаку?

Генерал. Красные! (Родисту.) Капрал, поднимайте в воздух наших лодырей! Полный запас бомб! Реактивные установки! Остановить красных!

Радист. Есть, сэр.

Сенатор. Надеюсь, мы вне опасности, генерал?

Генерал. Не позже как через пять минут над нами будут рваться снаряды, сенатор. А еще через час это место перейдет в руки красных вместе с храмом, оставившим в вашей памяти столь неприятное воспоминание!

Сенатор. Что же вы стоите на месте, как пень?!

Генерал. Не хочу поддаваться паническому настроению, сэр!

Сенатор. Скорее! Мы должны немедленно удрать! Куда вы меня завели?! Слышите, уже свистят пули! Хорошее местечко, нечего сказать!

Генерал. На войне возможны неожиданности, дело капризное, сенатор.

Сенатор. В нужник ваши лекции, генерал! За мои доллары нанду веселее лектора!.. Куда бежать? Имейте в виду, у меня нервная астма!

Генерал. Прошу за мной!


Генерал быстро выходит, сенатор с трудом поспевает за ним, радист тащит стереотрубу.

Затемнение

9

Блиндаж. На полу неподвижно лежат две фигуры. Слышно, как неподалеку идет бой. Входят сержант Тобиас, Поль, Мак-Мелони, Линкольн.


Тобиас. Ходили-ходили и вернулись! Здесь будет самое удобное место, ребята. Не скажу, чтобы очень безопасное, но лучшего не найти. Для сдающихся в плен годится вполне…

Мак-Мелони. Очень неприятно ждать.

Поль. Тем более, что переход в плен часто сопровождается смертью!

Линкольн (наклоняется к лежащим). Ворм и Абрахам, сержант!

Тобиас. Гони их вон — перепились, как свиньи!.

Поль. Абрахам еще дышит, а Ворма — поминай как звали!..

Линкольн (поит из фляги.) Пей, пей, Абрахам!

Тобиас. Причина смерти Ворма?

Поль. Нож в горле, не больше.

Линкольн. Может, он упал нечаянно, а нож подвернулся?

Мак-Мелони. Попробуй упади на нож! Не позорил бы тезки своего, президента Линкольна, наивная черная овца!

Поль. Твой нож, убийца? (Показывает нож Абрахаму.)

Абрахам (берет нож). Бог меня охранил…

Мак-Мелони. Тебе только на большую дорогу, святоша!

Абрахам. Прости меня, всевышний… Орудие, греха тяготит руки… (Ловко швыряет нож, который вонзается в бревно у самой головы Мак-Мелони.)

Мак-Мелони. Осторожнее!

Абрахам. Прости, брат мой… Пойду помолюсь за всех. Да покроет нас господь пресвятым своим омофором… (Уходит за перегородку.)

10

Поль. Неподходящий для нас субъект, сержант!

Тобиас. Загляни, Линкольн, чем он там занимается, шельма?

Линкольн (осторожно заглядывает). На коленях, сержант…

Поль. Молитва в разгаре!

Линкольн. И роется в чемодане лейтенанта Кони.

Поль. Таких надо умерщвлять!

Мак-Мелони. Удивляюсь мерзавцу! (Выдергивает нож из бревна, вертит в руках.)

Тобиас. Гиены всегда ищут мертвых. (Берет банджо.) Странно, инструмент уцелел. (Настраивает.) Какой-то кретин уже трогал…

Мак-Мелони. Тоскливо на душе, ребята. Никогда не сдавался в плен. Как перед расстрелом…

Поль. Миледи Смерть тебя больше устраивает?

Мак-Мелони. Что нет, то нет.

Тобиас (напевает). Миледи Смерть, миледи Смерть…

Линкольн. Позор плена не коснется американских солдат.

Поль. Что ты там шепчешь, парень?!

Линкольн. Позор плена…

Поль (перебивает). Нет, красные явятся спросить о нашем здоровье!

Линкольн. Вы все смеетесь, мистер Поль, а я помню, что говорил президент…

Поль. Валяй, валяй, как ты себе это представляешь!

Линкольн. Правильно представляю, мистер Поль… Точно, как говорил президент Трумэн…

Мак-Мелони (вертит в руке нож). Руки чешутся свернуть шею философу!

Тобиас. Понимаю тебя, Линкольн. Объясняй ребятам дальше. (Напевает.) Миледи Смерть, миледи Смерть…

Линкольн. Да, сержант? Линкольн никогда не выдумывает. "Парии, — сказал президент по радио…

Поль. Ах, по радио!

Линкольн.…воинская доблесть и честь да осенят ваши знамена! Позор плена не коснется американских солдат!"

Мак-Мелони. Господи!

Тобиас. Говори, говори, Линкольн!

Поль. И без того тяжело!

Тобиас. Желаю слышать слова, всегда волнующие солдата!

Поль. Особенно перед пленом?

Мак-Мелоии. Перед позором плена, как выразился старый хрыч президент!

Тобиас. Разве вы не знали? Плен — это позор для солдата! Истекай кровью, но не смей сдаваться! Позор!

Поль. Новая постановка вопроса! Раздумали сдаваться, сержант?

Мак-Мелони. Мне иного выхода нет!

Тобиас. Дело решенное! Дурак я, что столько лет провоевал! Вот что! За дерьмовое дело! За Боба Брен-дера!

Линкольн. Есть выход, сержант…

Поль. Опять речь президента?!

Линкольн. Можно подорваться на гранатах, сержант! Погибнуть смертью храбрых! Красные всегда так делают…

Тобиас. Ребенок ты, Линкольн. При чем здесь красные? Красные сражаются за родину, а мы за что?!

Мак-Мелони. Эх, не дали выстрелить в сенатора!

Тобиас. Разговоры кончены! Приказываю сложить на стол оружие! Пошевеливайтесь, ребята! В любую минуту ворвутся красные, некогда будет разбираться! Не желаю гибнуть по глупому поводу.


Все складывают на стол оружие.


Мак-Мелони. Оставляю себе нож, сержант, — мало ли что…

Поль. И зубочистку.

Тобиас. Возьми, Линкольн, белую тряпку, привяжи к палке… Подымешь снаружи, дружище… (Наигрывает тот же мотив.)

Линкольн. Слушаю, сэр! (Возится.)

Поль. Что ты там прячешь под куртку, Линкольн?

Линкольн. Солдат должен сохранить на груди флаг родины, мистер Поль… Американское знамя, сэр!

Тобиас. Поняли, ребята? Неужели нет?

Поль. Поняли, сержант!

Мак-Мелони. Не придаю значения детской игре!

Поль. Негр Линкольн оказался среди нас единственным американцем, Мак-Мелони! Он этим хочет сказать, что президенты уходят, а родина остается! Спасибо тебе, Линкольн!

Мак-Мелони. Детская игра!

Тобиас. Замолчи! Возле босса Брендера ты забыл, что существует на свете родина! Как жаль, что она далеко… Линкольн, скорее выставляй белый флаг!

11

Абрахам (выглядывает). А что будет, если с божьей помощью красные узнают о спрятанном знамени? Верный расстрел, братья мои…

Поль. Тьфу, привидение!

Абрахам. Не выгоднее ли сразу передать знамя в руки, имеющие нас пленить, и тем заслужить прощение и благоволение?

Тобиас. Собираешься доносить? Не советую.

Абрахам. Не отвергайте благого совета, сержант!

Тобиас. Пошел вон! Не отравляй воздух! Отдельно сдавайся в плен, хорек проклятый! Выйди из общества!

Абрахам. Могу навлечь на себя огонь, брат мой…

Мак-Мелони. И дьявол тебя бери! Мокрица!

Линкольн. Готово, сержант.

Тобиас. Неси. Водрузи на видном месте. Пускай видят, что мы сдаемся… Да захвати с собой это пресмыкающееся!

Абрахам. Бог видит, братья!..

Тобиас. Вонючка тебе брат, а не я!

Линкольн. Мистер Абрахам, приказ сержанта! (Идет, силой ведя за собой Абрахама.)

Абрахам. Не смеешь прикасаться к белому, ниггер! (Выходят.)

12

Мак-Мелони. Убьют нас, ребята. Пленных всегда убивают… Или сожгут здесь, облив бензином…

Тобиас. Слава богу, не Америка!

Поль. Чувствую, что все будет хорошо!

Тобиас. Не знаю. (Наигрывает на банджо.)

Поль. Вернемся в Штаты, заведем новые порядки!


Взрыв бомбы, закачался венок над столом.


Тобиас. Рано вывесили белый флаг… Теперь нас американцы разбомбят…

Мак-Мелони. Никогда так не волновался!

Тобиас. Зачем возвращаться в Штаты, студент? Судьба ветеранов войны известна: торговать на улице спичками! Клянчить цент у богатой сволочи! Подыхать с голоду!

13

Линкольн (вбегает). Они идут!

Тобиас. Красные?

Линкольн. Да, сержант. Войска ООН отступили…

Тобиас. Корейцы или китайцы, Линкольн?

Поль. Красные, сержант!

Тобиас. Что делает Абрахам?

Линкольн. Стоит с поднятыми руками.

Мак-Мелони. Так ему и надо!

Тобиас. Садись рядом, дружище Линкольн!

Линкольн. Есть, сержант! (Садится.) Песня — это хорошо.

Тобиас (запевает).

Ребят пригнали храбрых пять.
Джи-Айз, Джи-Айз, Джи-Айз.
За дядю Сэма умирать!
Джи-Айз, Джи-Айз, Джи-Айз.
Прошло пять дней — и нет парней.
Джи-Айз, Джи-Айз, Джи-Айз.
И нет пяти парней в пять дней!
Джи-Айз, Джи-Айз, Джи-Айз.

Все.

Миледи Смерть, миледи Смерть,
Не надо так спешить!
Прошло пять дней — и нет парией,
Они хотели жить!
14

Показывается Абрахам.


Поль. Что там? Уже пришли?

Абрахам (направляет револьвер на всех). Сидеть смирно, канальи! Передачу в плен четырех оболтусов американской армии осуществит лично мистер Абрахам, то есть я! На вас грех не заработать, ребятки! Бог вразумил меня! Не двигаться! Сейчас красные войдут! Версия такая: вы не хотели сдаваться в плен, но храбрый Абрахам с божьей помощью усмирил вас… За это полагается награда даже у красных! Грязный негр, можешь немедленно вытаскивать из-под куртки спрятанное тобой военное знамя. Смирно!

Мак-Мелони. Нет! (Бросает в Абрахама нож.)


Абрахам в ответ успевает выстрелить, роняет револьвер, падает.


Ребята… кажется, я готов… Можете спять с довольствия… (Умирает.)

Абрахам (корчится на полу). А я за что, боже? (Умирает.)

Тобиас. Выйдем наружу, товарищи. Оставаться здесь нельзя. Атакующим некогда к нам заходить… Просто швырнут гранату… (Вешает на шею банджо.) Песня в плену — это кусочек родины!..

Поль. Выстрелы! Скорее!

Линкольн. Я пойду впереди, сержант.

Тобиас. Не надо меня прикрывать, не хитри, Линкольн. Головы выше! Животы и зады втянуть! В плен ма-арш! (Поднимает обе руки над головой и ждет, пока Поль и Линкольн делают то же.) Улыбайтесь, черт бы вас побрал! (Ударом ноги распахивает дверь, выходит, Линкольн и Поль за ним.)


Затемнение

15

Плечом к плечу деловито и стремительно движутся наступающие корейские воины и китайские народные добровольцы. Боевая песня.

Занавес


Киев, январь 1953 г.

Дочь прокурора драма в трёх действиях


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


Нил Никитич Чуйко — прокурор.

Кира Карловна — его жена.

Лиля — их дочь, ученица 10-го класса.

Лео кадия Львовна — бабушка.

Пахом Никитич — брат Чуйко.

Степанида — домработница.

Марфа Матвеевна Бондарь — врач.

Роман — ее сын, ученик 10-го класса.

Афанасий Аполлонович Гер — спортсмен.

Галина Аркадьевна — учительница.

Виктор, Октябрина, Марат — комсомольцы, ученики 10-го класса.

Анна Ивановна — народный судья.

Первый народный заседатель.

Второй народный заседатель.

Олимпиада Павловна — секретарь суда.

Михаил Михайлович — адвокат.

Прокурор.

Милиционер.

Стрелок.


Действие происходит в течение суток в большом городе на Украине в наше время.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Столовая в квартире Чуйко Средний достаток. Видавшая виды мебель. Накрытый стол. Над столом зажженная лампа под абажуром. Лиля, юная девушка, сидя за пианино, нервно играет гаммы. Леокадия Львовна, благообразная старуха, уткнувшись в полураскрытый буфет, роется в нем, напихивает рот едой. Кира Карловна, красивая дама южного типа, смотрится в зеркальце. Пахом Никитич, в военной гимнастерке без погон, сидит, примостив тетрадку на валик дивана, записывает что-то, иногда пользуется логарифмической линейкой. Степанида возится у стола, выходит и входит в комнату. Звонит долго телефон на столике у буфета.


Лиля (оторвавшись от пианино, подходит к телефону). Да… Нет, не жена прокурора… Не все ли равно. Дочь прокурора! (Резко кладет на рычаг трубку.)

Кира Карловна. Могла бы спросить — кто!

Лиля. Не интересуюсь твоими абонентами, мама. Дай бог" со своими заботами управиться!

Кира Карловна. Где ты получила воспитание!

Лиля. Под твоим высоким покровительством.

Степанида (входит). Надоело подогревать. Не обед получается, а ужин, прости господи…

Леокадия Львовна (успела занять место за пианино). Не люблю, когда прислуга раскрывает рот. Степанида! Пора бы знать свое место! (Залихватски ударяет по клавишам.)

Кира Карловна. Тише! Вы невозможны, мама! Леокадия Львовна. Я уже тридцать пять лет твоя мама!

Кира Карловна. Ну и глупо! Мой возраст здесь ни при чем!

Леокадия Львовна. Да-да. Очень при чем, если муж не спешит в твои объятия! Поэтому и участие прокурора в судебном заседании обязательно сопровождается голоданием его домашних… (Подходит к столу, стоя ест.) Мы, слава богу, не подсудимые… И не жаждем ими стать…

Кира Карловна. Безобразие — так опаздывать!

Пахом Никитич (оторвался от книг и тетрадей, он слегка заикается). Зачем нервничать. Нил Никитич сейчас придет из суда…

Кира Карловна (злорадно). Ага! Сами стали нервничать! Смотрите, чтобы вас опять не скрутило! Скова на меня свалите! Бог свидетель, что я даже не смотрю в вашу сторону!

Лиля. Мама, это жестоко! Врачи запретили напоминать дяде Паше о его припадках! Он не должен даже думать о них!

Пахом Никитич. И н-не д-думаю, Л-лиля!

Кира Карловна. В своем доме я хозяйка!

Пахом Никитич. Самое трудное, Лиля, — держаться!.. Еще год остался до окончания института…

Леокадия Львовна. Все водка-матушка!

Лиля. Не водка, а контузия! Дядя Паша не пьет!

Пахом Никитич. Не трать слов, Лиля…

Леокадия Львовна. Ах, для меня и слов жалко?!

Пахом Никитич. Вы не так поняли…

Леокадия Львовна. Прекрасно поняла, молодой человек!


Звонок в передней. Лиля заметалась по комнате.


Кира Карловна. Лиля, встречай отца!

Лиля. Вышла из сентиментального возраста, мама. (Садится к пианино, играет "Сентиментальный вальс".)

Кира Карловна. Что мне с тобой делать?

Леокадия Львовна. Ужасное воспитание! (Садится первая к столу).

Степанида. Сейчас, сейчас! Сама открою! (Уходит.)

Пахом Никитич. Вот видите, все в порядке. Нил Никитич прибыл. Прокурор любит, чтобы к его приходу дружная семья была в сборе. Давайте занимать места…

Кира Карловна. Нечего его оправдывать! Опоздал к обеду!

Леокадия Львовна. У меня весь аппетит пропал.


Входит Нил Никитич, вытирая полотенцем руки. За ним Степанида несет суп.


Нил Никитич. Встать, суп идет!

Кира Карловна. Сколько можно ждать?

Леокадия Львовна. Перестань играть, Лиля!

Лиля. Хорошо.

Нил Никитич. Привет, Лилечка, я тебя сегодня еще не видел.

Лиля (встает от пианино). Здравствуй, папа. Как дела?

Нил Никитич. Прошу извинить, дорогая семья, за вынужденную задержку; хотел уж было звонить и просить обедать без меня… Семеро одного, как говорится… (Садится за стол, повязывается салфеткой.)

Леокадия Львовна. Нам не трудно и подождать… Разве мы бесчувственные? Вы наш кормилец, Нил Никитич…

Пахом Никитич (наливает из графина). Без хозяина водка никому в рот не пойдет!

Нил Никитич. А себе не того… Не налил? (Пьет.)

Пахом Никитич. Кончились мои радости!

Степанида. Лилечка, садись… Налила супу…

Нил Никитич. Будем здоровы! Погодушка на дворе первый сорт.

Лиля (садится, берет рюмку, нюхает, ставит на стол). Интересное слушалось дело, папа?

Нил Никитич (ест). Как тебе сказать, дочка… Интересное и редкое… Целый день копались всем составом суда в деликатнейших вопросах человеческой жизни — в вопросах души… Не так много у нас осталось родимых пятен чужого мира, но они еще остались… И нам приходится ими заниматься, к сожалению… Лиля.

Лиля. Вот как! Ты уверен, что это пятна?

Нил Никитич. Представь себе — парень… преотличнейший парень!

Лиля. Как же он сидит на скамье подсудимых? Если отличный, надо освободить, мне кажется!

Пахом Никитич. Лиля, ты разве знаешь его? Пил, хоть бы дома отдохнул от судебных разговоров.

Лиля. Не мешайте папе!

Пил Никитич (ест). Чудесный парень. Сын военного. Отец погиб на фронте. У матери другая семья. Отчим не принял мальчика. Сын живет здесь у тетки, мать — в соседней области. Учился, дошел до десятого класса, попал в беду…

Пахом Никитич. Украл у тетки облигации?

Лиля. Не лезьте с глупостями, дядя Паша! Вас никто не спрашивает!

Нил Никитич. Лиля! Дядя Паша старше тебя!

Лиля. Пускай не болтает лишнего!

Пахом Никитич. Ладно, молчу.

Нил Никитич (ест). Да. Мальчик горячий, самолюбивый. Хорошо учился — и на тебе! Уголовно наказуемое деяние. Пойман на краже…

Леокадия Львовна (пьет водку). Бог мой! Теперешние дети на все способны!

Степанида. Дети как дети. Где худшие, где лучшие…

Нил Никитич. Верно, Степанида! (Ест.) Ну-с… Так вот. Дело как будто и простое. Но на суде выплыли некоторые подробности. Чувствуется, что парень скрывает существенные моменты. Запуган шайкой, как говорится, до предела. Отрицает наличие сообщников, главарей. А мы, ясное дело, не верим! Идет борьба…

Лиля. Понятно. Мальчик хочет спастись, а вы ему копаете яму.

Нил Никитич. Ошибаешься, Лиля. Мы намерены юношу вытащить.

Лиля (нервно). Из чего? Из жизни?

Нил Никитич. Прежде всего из воровской компании!

Пахом Никитич. Честное слово, не могу больше слушать, продолжение судебного заседания на дому! (Он заикается, у него дрожат руки, вынужден бросить ложку.)

Нил Никитич. Ты что — плохо себя чувствуешь?.. Не лучше ли сразу прилечь, Паша? Неприятность какая?

Пахом Никитич. Трудный день у меня сегодня в институте… Насилу высидел до конца… В разведке так не волновался… Наверное, это реакция… Пойду прилягу… Извините, пожалуйста… (Встает.)

Лиля. Я вас уложу, дядя Паша! (Поддерживая Пахома Никитича, уходит.)

Нил Никитич (вдогонку). Уложи его в кабинете, там никто не потревожит!

Кира Карловна. Я вся измучилась с ним!

Нил Никитич. Последнее время он чувствовал себя хорошо!

Кира Карловна. Не представляю себе, что могло разволновать! Уж мы так его оберегаем!.. Как в санатории…

Лиля (возвращается). Ты бы, мама, помолчала! Тоже мне санаторий! Врачи…

Леокадия Львовна. Такой, извините, студент только портит аппетит порядочным людям!

Кира Карловна. Не вмешивайтесь в наш разговор, мама!

Леокадия Львовна. Ты меня даже обижаешь, Кира! Почему это я должна молчать и терпеть?!

Лиля. Может, вас тоже терпят.

Леокадия Львовна. Эта невоспитанная девчонка доведет меня до апоплексического удара!

Лиля. Скорее вы с мамой дядю Пашу доведете! Стоит тебе, папа, уйти на минутку, как они его с двух сторон… Как осы…

Кира Карловна. Лилька! Можно ли такое выдумать?!

Леокадия Львовна. Я в эвакуации больше страдала, чем он на своем фронте! Фронт уж пора забыть.

Кира Карловна. Мама! Только вас и слышно! Как не понимаете, что болтливая старуха — явление невыносимое!..

Леокадия Львовна. Сама ты старуха! Я моложе тебя!

Нил Никитич (стараясь разрядить атмосферу). Не кажется ли вам, граждане, что прения сторон грозят обостриться и потребовать закрытого заседания?

Леокадия Львовна. Вам хорошо шутить, а у меня сердце разрывается на кусочки! Отдать Кирочке жизнь, молодость, здоровье — и вот благодарность: болтливая старуха!..

Кира Карловна. Не хнычьте, мама!

Леокадия Львовна. Когда я замолчу навек, в тебе заговорит совесть, спящая сегодня непробудным сном… О боже правый, дай мне терпение… (Встает из-за стола.) В этом доме кусок в горло не лезет!


Входит Степанида.


Степанида. Добавки сегодня не надо, Леокадия Львовна?

Леокадия Львовна. Попрошу без дурацких замечаний, Степанида! (Величественно уходит из комнаты.)

Нил Инкитич. Это твое дело, Кирочка, ты дочь… Но пожалей старую женщину… Сама когда-нибудь доживешь…

Кира Карловна. Сил нет терпеть.

Лиля. Она как бомба замедленного действия!

Нил Никитич. Сегодняшний мой обвиняемый и такой бабушке был бы рад…

Лиля. И на чем вы покончили, папа? Был приговор?

Нил Никитич. Завтра.

Лиля. Он под стражей?

Нил Никитич. Да.


Звонит телефон.


Степанида (у телефона). Алло… Слушаю… Нет, это Степанида… Хозяйку? Сейчас они подойдут к телефону.

Кира Карловна (берет трубку). Алло! Кто это?.. Знакомый? Нет, я вас не узнаю… Что? Даже не догадываюсь…

Лиля. Клади трубку! Опять тебя разыгрывают!

Кира Карловна. Нет, я не могу узнать… Да, телефон искажает…

Лиля. Мама, не будь смешной!

Кира Карловна. Не морочь голову! (В трубку.) Это я дочке говорю…

Нил Никитич. Кирочка, ей-богу, неудобно.

Кира Карловна. Я должна вас помнить? Намекните, если не хотите говорить прямо… Что?! Не может быть! Нет, это галлюцинация! Афанасий Аполлонович! Какое чудо! Конечно, хочу видеть!.. (Закрывает ладонью трубку.) Нил, ты вечером уходишь? Да? (В трубку.) К сожалению, Нил Никитич уходит вечером, вам не удастся с ним повидаться! Пока! (Кладет трубку.)

Лиля. Кто это, мама?

Кира Карловна. Сногсшибательная новость: Афанасий Аполлонович, представьте себе, жив!

Нил Никитич. Оказывается, слухи о его смерти были неточны?

Кира Карловна. А еще говорят, чудес не бывает! Ведь это чудо! Явиться через одиннадцать лет! Лилечка, моя девонька, обними меня, доченька…

Лиля. Ты разволновалась, как девчонка, мама!

Кира Карловна. Ущипни меня, неужели я сплю?

Лиля. С удовольствием! (Щиплет мать за руку.)

Кира Карловна. Идиотка! Синяк поставила! (Быстро уходит.)

Степанида. Нил Никитич, сладкое не забудьте… (Уходит.)

Нил Никитич. Да-да, Степанида… Спасибо…

Лиля. Старая мамина симпатия, да?

Нил Никитич (ест). Не лезь в дела старших, Лиля!

Лиля. Я его выставлю вон, хочешь?

Нил Никитич. Странное, Лиля, ощущение… Слушаю сегодняшнее дело в суде и представляю на месте обвиняемого собственного’ сына.

Лиля. Которого у тебя нет… Он очень плохой, этот мамин знакомый, папа?

Нил Никитич. Смотрю мальчику в глаза и думаю: как же мы легко отдаем его во власть чужого мира, не защищаем со всей страстью от врага?!

Лиля. Защищаете?! У мамы иногда бывают такие знакомые, просто ужас! Может быть, и маму надо воспитывать, а нам с тобой некогда… Для меня и то времени не найдешь.

Нил Никитич (ест). Смотришь на него, а он зеленый, неуклюжий, как щенок. Взгляд прямой, глаза любознательные. Руки ни минуты не лежат спокойно. Он бы убежал в такой вечер за город, бродил бы по лесу, собирал для своей девушки цветы…

Лиля. Я думаю!

Нил Никитич. Он, конечно, ненавидит нас! Как же, по его понятиям, мы — враги! А мы ему друзья больше, чем его родная мать…

Лиля. Друзей много, помощи мало.

Нил Никитич. Разберемся и поможем.

Лиля. Какая разница: дадите ему три года или пять? Надо же знать обстоятельства…

Нил Никитич (прерывает). По головке гладить за воровство?

Лиля. Разные бывают и воры, папа. Вот я хотела тебе сказать…

Нил Никитич (прерывает). Ты имеешь в виду сообщников? Суд этим и занимается. Ищет сообщников…

Лиля (сквозь слезы). Ищете! Небось, как самих припечет, не выдержите, головой о стенку ударитесь!

Нил Никитич. Лилечка, что с тобой?! Ты не больна?

Лиля. Ничего, товарищ прокурор, пройдет. (Убегает.)

Нил Никитич. Лиля! Лиля! Что случилось?! Лиля!

Кира Карловна (быстро входит). Что случилось?! Как ты смеешь обижать мою дочь?!

Нил Никитич. Кирочка, ты хоть спроси, в чем дело…

Кира Карловна. Зачем спрашивать? Не дал паршивых пяти рублей на кино! Какое это мучительное состояние! Воспитывать взрослую дочь — и оглядываться на каждую истраченную копейку!

Нил Никитич. У нас бюджет, Кира. Все, что по средствам, — пожалуйста. Увеличить заработок не имею возможности…

Кира Карловна. Если любишь — придумаешь. Другие прокуроры как сыр в масле катаются.

Нил Никитич. Фу, какая обывательская сплетня! Ты явно стареешь, моя дорогая!

Кира Карловна. Конечно! Тебе ведь отдала молодость!

Нил Никитич. Я не в этом смысле Кира…

Кира Карловна. Очень хорошо понимаю твои смыслы! Лилечке нельзя в кино пойти потому, что твой брат сидит на нашей шее! До каких пор, спрашиваю?!

Нил Никитич. Я уже говорил тебе.

Кира Карловна. Плевать! Пускай сам устраивается, как хочет.

Нил Никитич. Кончит институт — устроится.

Кира Карловна. А до тех пор будет портить мне нервы?

Нил Никитич. Что ты выдумываешь?

Кира Карловна. Не желаю продолжать эту нищенскую жизнь! Ни обстановки, ни мебели… Посуда дрянная. Платье ношу по три года, как нищая! Заказать туфли — целая проблема! Уйду!

Нил Никитич. Можно спросить, куда? Когда успокоишься, напомню тебе адрес…

Кира Карловна. Ты еще смеешь издеваться надо мной?! Если неспособен ценить, найдутся другие!..


Входит Степанида.


Степанида. Там пришла учительша.

Кира Карловна. Вы не могли подождать, пока мы кончим беседу? (В сторону.) Хамка!

Нил Никитич. Кира! Нельзя так распускаться!

Степанида. Ничего, Нил Никитич, у хозяйки слова легкие. Сейчас говорят, сейчас и забыли… Кира Карловна, обещалась я не открывать хозяину…

Кира Карловна (прерывает). Деньги я вам верну!

Степанида. Не в деньгах дело.

Нил Иикитич. Что за деньги, Кира?

Степанида. Да это те, что два года мне не плочены…

Кира Карловна. Неправда, я каждый месяц платила!

Степанида. А на другой день все деньги у меня и занимали…

Кира Карловна. Да, занимала и верну до копеечки!

Нил Никитич. Два года без зарплаты! Вы должны подать на нас в суд, Степанида!

Степанида. Деньги что! Я хозяйке обещалась о Лилечке вам не объяснять…

Нил Никитич. Неприятное что-нибудь?

Кира Карловна. Вы мне действуете на нервы, Степанида!

Степанида. Как же, действую… Девочка, как восковая свеча, тает… Мать — без внимания, отец занят… Опомнитесь, да поздно будет…

Кира Карловна. Не каркайте, как ворона!

Нил Никитич. Граждане, что у вас здесь происходит?!

Кира Карловна. Что? Я оберегаю твой покой!

Степанида. Мое дело сказать. Сюда приглашать учительшу или как?

Нил Никитич. У меня сейчас лекция в заводском клубе. Я должен уйти, поговори с ней ты, Кира. Женщине с женщиной легче беседовать. Степанида, вечером разберемся, во всем по порядку.

Кира Карловна. Степанида, скажи ей, что хозяйка не принимает! Мигрень, грипп, гипертония… Что угодно скажите…

Степанида. Она говорит, что у нее срочное дело.

Кира Карловна. Через неделю пускай приходит.

Степанида. Пойду скажу. (Уходит.)

Нил Никитич. Наверно, Лилька двойку схватила или нагрубила в классе… Великовозрастная девица — и двойка… Срам!

Кира Карловна. Всегда ко мне с пустяками ходит! А у меня потом два дня мигрень!

Нил Никитич. Надо поговорить с педагогом.

Кира Карловна. О сегодня не может быть и речи.

Нил Никитич. Просто ты ждешь… другого человека.

Кира Карловна. Жду… Может быть… запретишь?


Входит Лиля.


Лиля. Опять повышенный тон, дорогие родители?

Нил Никитич. Там твоя учительница пришла, Лиля.

Лиля. Она не ко мне.

Кира Карловна. Нет, как это тебе понравится, Лилечка?! Я уже не имею права принимать у себя старых друзей!

Нил Никитич. Зачем путаешь девочку в наши дела? Это ее совершенно не касается…

Кира Карловна. Нет, касается! Не верь мужчинам, дочка! Сначала они добрые, а потом все тираны!

Нил Никитич. Мама шутит, Лиля.

Кира Карловна. Прожила жизнь, света не видела… Вот тебе завет, дочь моя… Не выходи за человека старше тебя на пятнадцать лет… Боже мой…

Нил Никитич. Кирочка… Ты же знаешь. Я не претив знакомых… Мне приятно, когда они у нас бывают… Но…

Кира Карловна. Я не давала повод для ревности!

Нил Никитич. Это не ревность, Кирочка!

Кира Карловна. Тем более!


Вдруг Кира Карловна замечает что-то в складках портьеры у окна, в испуге бросается к Нилу Никитичу. Последний подходит ближе, отодвигает портьеру. Там стоит, притаившись, Леокадия Львовна.


Леокадия Львовна. Ах! Ах! Как вы меня напугали! Смотрела, знаете, на улицу… Такой хороший вечерок… Просто прелесть.

Нил Никитич (раздраженно). Очень мило! Леокадия Львовна в своем репертуаре… Неужели не надоело подслушивать? Это у вас болезнь! Стыд и срам! Приходится за вас краснеть!

Кира Карловна. Вполне с ним согласна, мама! Мы с вами поссоримся!

Лиля. В одно ухо вошло, в другое вышло.

Нил Никитич. Ходите в поликлинику! Лечитесь от этой привычки! Но перестаньте, наконец, подслушивать! (Уходит.)

Леокадия Львовна (вслед). Ей-богу, я ничего не слыхала! Клянусь жизнью Кирочки и Лилечки! (Выглядывает в переднюю.) Хлопнул дверью и ушел. Скатертью дорожка. Мужик и грубиян…

Лиля. Полегче! Это мой отец!

Леокадия Львовна. Ая твоя бабушка!

Кира Карловна. Лиля, учительница приходила. Что-нибудь пропало в школе?

Лиля. Я почем знаю?

Леокадия Львовна. Удивляюсь тебе, Кирочка, как ты в состоянии жить с таким мужем! Я вся дрожу…

Кира Карловна. А зачем подслушивала?

Леокадия Львовна. Для тебя подслушивала! Ты ведь доверчива, как птенчик…

Кира Карловна. Вам, кажется, пора пойти погулять…

Леокадия Львовна. Здравствуйте, я же и виновата! (Уходит, утирая слезы.)

Лиля. Шпионка противная!

Кира Карловна. Какой лексикон!

Лиля. У тебя училась! Думаешь, она мне хоть раз сказку рассказала? Одни гадости да сплетни. Напевает дурацкие песенки, когда думает, что никто ее не слышит! Дрыгает ногами, как припадочная! У всех бабушки как бабушки…

Кира Карловна. Не говори так! В молодости она выступала на сцене!

Лиля. Представляю себе! Бабушка в жизни должна быть настоящей… Вкусные вещи печь… На спицах вязать… Сказки рассказывать… Заботиться о всех. А наша? Подслушивает, дядю Пахома дразнит, спит до десяти часов… Зачем дядя терпит? Старый либерал.

Кира Карловна. Кто старый? Да ты что, Лиля! Пахом вовсе не стар. Сорок лет — средний возраст даже для женщины!

Лиля (ходит по комнате). Нет, с тобой трудно договориться… Прихожу повидаться с родной мамашей, а до нее тысяча километров бездорожья!

Кира Карловна. О золотая молодость! Не занозила ли сердечко!

Лиля. Кто это должен к тебе прийти?

Кира Карловна. Необыкновенная личность. Я все собираюсь рассказать о нем писателям. А то они все выдумывают, выдумывают ложные сюжеты. Даже по радио передавали, что не изучают жизни…

Лиля. Как ты любишь болтать, мама!

Кира Карловна. Представь себе такой сюжет. Высокоморальная пара. Она и он. Замужество. А между тем появляется красавец и влюбляется в нее до самозабвения. Но, увы, она замужем. Тогда роковой кра-савец пропадает без вести… Скупое сообщение: "Расстрелян на заре…" А между тем проходит одиннадцать лет…

Лиля. И он жив?


Звонок в передней.


Кира Карловна. Это в его характере, Лилечка, — не писать, не предупреждать… Примчаться, взять телефонную трубку, набрать номер и — сильвупле!..


Входит Афанасий Аполлонович Гер, несколько помятое лицо, выбрит и сильно напудрен. Букет в руке.


Афанасий Аполлонович. Пунктуальность — моя вторая натура! Можно? (Подносит цветы.)

Кира Карловна. Здравствуйте! Боже мой! Вы ни чуточки не изменились! Добро пожаловать!

Афанасий Аполлонович. Рад видеть вас, Кира Карловна! (Целует руку.) Встреча старых друзей всегда чем-то грустная. Не правда ли? А эта юная грация? Неужели ваша дочь?!

Кира Карловна. Поздоровайся, Лиля. Ты, верно, не помнишь дядю Фаню? Он очень любил тебя на руках носить…

Афанасий Аполлонович. Единственное о чем я сейчас глубоко сожалею — это о том, что мало носил на руках такое очаровательное создание!..

Лиля. Здравствуйте. Нет, не надо целовать! (Отдергивает руку.) Мама, я пойду погуляю…

Кира Карловна. Иди, иди, моя милая…


Лиля уходит из комнаты.


Афанасий Аполлонович. Чудесная девочка!

Кира Карловна. Конечно! Я же ее мать…

Афанасий Аполлонович. Мать?! Вы подруги — старшая и младшая! Вечерняя Аврора и Аврора утренняя…

Кира Карловна. Ты все такой же милый. Не могу опомниться, Фанечка! Боже мой! Одиннадцать лет разлуки! Для женщины — почти вечность…

Афанасий Аполлонович. Для мужчины одиннадцать лет — тоже не божеский срок!

Кира Карловна. Я не подурнела, нет?

Афанасий Аполлонович. Даже наоборот.

Кира Карловна. Только родной человек способен видеть истинную красоту женщины!

Афанасий Аполлонович. Муж дома?

Кира Карловна. Ушел. Он к тебе очень нерасположен…

Афанасий Аполлонович. Расположение прокурора — величина неопределенная… (Вдруг со стоном схватился обеими руками за голову.) Черт возьми…

Кира Карловна. Что случилось?! У тебя голова болит?

Афанасий Аполлонович. Спазма. Невыносимо… Нет ли порошка крепкого?

Кира Карловна. Есть. Мне от мигрени пиявки помогают. Приложу парочку пиявок за ухом…

Афанасий Аполлонович. Бр! Я бы умер от одного прикосновения! Не выношу вида крови…

Кира Карловна. Очень болит? (Ищет в буфете.) Вот, пожалуйста. Воды дать?

Афанасий Аполлонович. Не надо воды… Я так…

Кира Карловна. После порошка надо непременно прилечь. Идем в спальню!

Афанасий Аполлонович. Нет, нет, нет! Что ты, Кира, — неудобно…

Кира Карловна. Тогда в кабинет?

Афанасий Аполлонович. Тоже как-то…

Кира Карловна. Идем, идем!


Уходят. Комната некоторое время пуста. Затем Кира Карловн а возвращается. С ней — Пахом Никитич.


Кира Карловна. Я способна убить сейчас человека, слышите?!

Пахом Никитич. Кого?.. Меня? (Садится напротив.)

Кира Карловна. Как вы не понимаете, что когда хозяйка предлагает перейти из кабинета в другую комнату, надо не вступать в пререкания?

Пахом Никитич. Так точно, хозяйка.

Кира Карловна. У человека болит голова, он принял порошок, должен полежать…

Пахом Никитич. Понятно.

Кира Карловна. В крайнем случае можете пойти погулять пятнадцать минут на воздухе!

Пахом Никитич. Кабинет — не место для чужих, хозяйка.

Кира Карловна. Он мне менее чужой, чем некоторые, находящиеся в так называемых родственных отношениях!

Пахом Никитич. Неправильно поступаете!

Кира Карловна. Неправильно поступаю? Ну так вот что: либо вы, либо я!

Пахом Никитич. Приняли решение, хозяйка?

Кира Карловна. Да, приняла решение! Степанида!!


Входит Степанида.


Степанида. Не глухая, хозяйка.

Кира Карловна. Сколько вас можно звать?! Сейчас же вынесите в переднюю постель и все вещи вот этого человека! Он у нас больше не живет!

Пахом Никитич. У меня и вещей-то нет…

Кира Карловна. Вот и напрасно. Надо бы