Чужеземные тропы, незнакомые моря (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Эрих Раквитц ЧУЖЕЗЕМНЫЕ ТРОПЫ, НЕЗНАКОМЫЕ МОРЯ

Ранние путешествия

Трагедия каменного века. Торговцы — пионеры географии. Меняем раковины на янтарь. Молчаливые финикийцы. Золотая тайна дочери фараона. Суэцкий канал 3200 лет назад. Оракул Нехо и путешествие вокруг Африки. Гибралтар и карфагенская стратегия. Адмирал Гимилькон рассказывает небылицы. Ганнон видит Колесницу богов. Геродот, автор первого «бедекера». Пифей открывает «немцев». Ошибки и открытия Александра. Птолемей, первый кабинетный ученый. Центурион ищет истоки Нила.

Словно пытаясь догнать багровое солнце, скрывшееся за чащобой леса, река круто свернула на запад. Одетый в шкуры бородатый человек долгим взглядом проводил заходящее светило и повернул лодку к берегу.

Затекшие за день ноги плохо слушались — человек с восхода солнца плыл в узкой долбленой посудине. Свистнув похожему на волка здоровенному псу, бородач с кряхтением выволок на берег лодку, вынес завернутый в шкуры груз, огляделся. Выбрав место посуше, человек взялся сооружать шатер. Одна из шкур пошла на крышу и стены, другая ковром легла на мшистую землю. Через минуту в небо взвились языки жаркого пламени. Это был настоящий костер — он согревал тело, жарил мясо, подвешенное на суковатой палке, с треском пожирал сучья, отпугивал ночных зверей.

Днем человек ничего не боялся, он не боялся даже мощных исполинов с коричневой шерстью, потому что быстро бегал и хорошо владел оружием. Теперь пришла чужая, враждебная ночь. Человек потрогал топор, лежащий рядом, словно хотел набраться от него мужества, — пальцы скользнули по гладкой рукояти и холодному каменному лезвию. Рядом была собака — чуткий, умный зверь. Чувство страха ушло: кого опасаться? Людей он не боялся, к тому же еще ни 'разу, разбивая стоянку, он не встречался с ними. Много зим назад человек ездил с одним стариком. Тот умер, и теперь бородач в одиночку совершает свои опасные путешествия через бушующие потоки, темные, неприветливые леса — в дождь, в бурю, под палящими лучами солнца. И все же ему нравилась такая жизнь.

Он не завидовал людям своего племени. Тем, кто в поте лица трудился в узких темных штольнях, добывая камень. И тем, кто из этих камней делал ножи, топоры, наконечники копий. Конечно, это тоже нужная и необходимая работа, потому что каменным оружием намного легче убить медведя или, например, сразить бегущего оленя. На зиму будет мясо, много мяса, а вместе с ним исчезнет призрак голодной смерти, страшной голодной смерти, о которой рассказывали старики.

На рассвете следующего дня человек выволок челн на покрытую хвоей тропу. Долбленка была тяжела, но не оставлять же ее в воде. И вот лодка уютно примостилась в маленькой лощинке, сплошь поросшей по сторонам. Он прикрыл узкое суденышко ветками и травой, тщательно уничтожил следы, оставленные днищем лодки. После этого человек вернулся к стоянке. Одну часть груза он уложил в запасной мешок, завязал его прочными сыромятными ремнями из оленьей кожи и спрятал в яме у подошвы желтого глинистого обрыва. Остальное сложил в мешок, забросил его за спину и широким размеренным шагом двинулся вверх по тропе.

Долгий путь лежал перед ним. Трижды поднимется солнце над лесом, прежде чем он достигнет селения. Он будет обменивать соль — ее здесь давно не видели — на зерна, из которых готовят вкусные лепешки. У женщин свои просьбы, и он не забыл о них. Женщины просили принести прозрачные, цвета меда, желтые камни, за которые придется отдать топор и несколько ножей. Пустые головы, им бы только прихорашиваться! Правда, говорят, что эти камни охраняют от дурного глаза. И к тому же рассказывают, что желтые камни — свернувшиеся лучи солнца, но он этому не верит, хотя все может быть. В тех краях, откуда происходят эти камни, дневное светило всегда закрыто тучами, и его лучи, наверное, свернувшись, падают на землю густым каменным дождем.

Размышляя обо всем этом, человек прошел немалую часть пути. Солнце поднялось высоко, и тень стала короткой, не длиннее оленьего рога — значит, скоро привал.

Собака намного опередила своего хозяина. Впереди раздалось ее тревожное урчание, затем приглушенный, предостерегающий рык. Человек хорошо знал своего спутника — впереди опасность! Не успел он отозвать собаку, как она с громким лаем устремилась в чащу. Путник сбросил с плеч ношу и приготовил оружие. А в кустарнике уже разгорелась жаркая схватка. Пес вылетел навстречу хозяину, прихрамывая и поджимая хвост. На другой стороне поляны во весь рост поднялся противник — могучий лесной медведь. Зверь, видимо, был разъярен и кинулся и атаку первым. Человеку не оставалось ничего иного, как принять бой…

* * *

…Но теперь осттшм следы человека каменного иски, которые мы более или менее удачно пытались рлгшифровать, и обратимся к событиям позднего иремени.

В начале нашего века горняки, работавшие в Гшптпне среднего течения реки Заале[1], сделали интересное открытие. В шахте, недалеко от поверхности земли, они обнаружили несколько каменных топоров, наконечники копий и другие искусно изготовленные из камня предметы. Ученые определили время их изготовления: неолит! Материал и характер обработки найденного оружия и предметов обихода говорили о том, что их сделали в Тюрингии. Прошли тысячи лет, но все еще можно было узнать остатки кожаного мешка, в который человек каменного века завернул свои товары, чтобы по возвращении найти их в целости и сохранности. Но человек не вернулся из путешествия, об этом свидетельствовала находка на Заале. Трудно предположить, чтобы на него напали люди: многочисленные данные говорят о том, что на торговых путях, пересекавших в доисторическую эпоху Европу и Азию, царил всеобщий мир. Люди, проложившие эти пути, были очень заинтересованы в мире, и не потому, что слишком уж ценили человеческую жизнь, — потому, что злоумышленники могли прервать жизненно необходимые поставки товаров.

Четыре тысячи лет — долгий срок. Кроме изображений животных на стенах пещер, где жили наши предки, да археологических находок, нет никаких других свидетельств той далекой эпохи. Почему же мы беремся утверждать, что уже тогда существовал обмен товарами между племенами?

Находка близ Заале далеко не единственная. Удивительно, что огромное количество находок в различных областях Европы обнаруживает общие признаки: они были найдены вдали от человеческих поселений, но вблизи древних торговых путей, нередко следовавших по рекам. И, как правило, в одном и том же месте находили много однозначных предметов. Отсюда археологи сделали вывод: это примитивные склады путешествующих торговцев-менял, которые делили свой груз на части, а возвратившись на старое место, забирали его, чтобы отправиться уже в другом направлении. Мы можем проследить эту манеру странствующих коробейников вплоть до палеолита[2], то есть за 12 000 лет до нашей эры. В палеолите прямой товарообмен, несмотря на крайне скудную «географическую информацию» того времени, осуществлялся лишь на небольшие расстояния, и тем не менее товары достигали самых отдаленных стран.

В Офнетских пещерах близ города Нердлингена[3] в узком культурном слое раннего неолита археологи обнаружили тридцать три черепа мужчин, женщин, детей. На черепах погребенных женщин — остатки головных уборов, богато украшенных оленьими зубами и раковинами улиток. Раковин около четырех тысяч (и в большинстве своем одного вида — Columbella rustica, встречающегося только в Средиземном море). В могилах среднекаменного века[4] и вплоть до X века до н. э. в Северной Германии, Швеции и Англии рядом с костяками находят раковины каури[5]; их родина Индийский океан и Красное море. Вряд ли эти раковины нашли путь на север в дорожном багаже индийского или арабского торговца, скорее всего они постепенно, год за годом, переходили от племени к племени, от народа к народу, достигая берегов Балтийского и Северного морей и даже пересекая их. Таким же путем драгоценное «северное золото» — янтарь (его всегда добывали па побережье Балтийского моря) — попадало на Крит, в Египет, Среди погребальных украшений, найденных в гробницах фараонов, в больших количествах представлен янтарь — он должен был возвеличивать красоту египетских цариц в потустороннем мире.

Все эти факты красноречиво свидетельствуют о том, что и в глубокой древности между удаленными друг от друга областями существовали связи, поначалу, правда, только косвенные.

В позднем неолите и в следующем за ним бронзовом веке торговцы продолжают проникать в неизведанные области. Ведь обмен товарами в землях, где они были жизненно необходимы, обещал удачные сделки и оправдывал продолжительные и трудные поездки. Так из отдельных караванных троп постепенно складывается широкая сеть торговых дорог, охватывающая большие по тем временам пространства и еще задолго до начала письменной истории человечества покрывающая всю Европу, Азию и Африку. Как свидетельствуют раскопки, одна из наиболее известных в доисторическое время торговых трасс проходила с юга на север через Италию, альпийский перевал Сен-Готард, по Рейну до Голландии; другая — от Аквилеи[6] на Адриатическом море через перевал Земмеринг в Австрийских Альпах и Моравские Ворота до Вейхселя, откуда уже легче было добраться до Трусо[7], основного пункта по торговле янтарем на балтийском побережье.

И египетские купцы со своими стеклянными бусами и этруски Верхней Италии с изделиями из бронзы, конечно, не вступали в прямые сделки с балтийскими хозяевами янтаря. Изнеженные мягким солнцем, сыны далекого юга вряд ли могли бы вынести суровые условия севера. Скорее всего товары переходили из рук в руки в определенных местах на протяжении всего двухтысячекилометрового пути. Подобные караван-сараи были не только местом обмена товаров, здесь «е только договаривались о возможностях обмена, но и получали информацию о нравах и обычаях жителей самых отдаленных областей, здесь слушали удивительные рассказы о странах, лежащих за пределами знакомых границ, в невероятной и загадочной дали. Фантазия и реальность переплетались в этих новых расплывчатых сведениях о далеких странах.

Так из предчувствия вырастала уверенность, из уверенности — знание, что за «горами» лежит земля, за ней еще одна земля, населенная людьми, и так до края суши, где земной диск омывается безбрежным и бесконечным Океаном.

* * *

Наряду с кремнем и янтарем в доисторическое время особенно редким и желанным товаром была соль. Поэтому в местах соляных месторождений возникали обменные центры, значение которых зависело от того, насколько удобно они были расположены.

Без сомнения, уже первые обитатели Траунштейна[8] подсыпали с медвежье жаркое белый камень, которым их в изобилии снабжала природа. Однако лишь от 1500 до 1300 года до н. э. здесь, в окрестностях Галльштата и Зальцбурга[9], возникают первые настоящие соляные разработки.

Маленькое, незначительное поселение на краю земли вскоре приобретает международное значение. Загорелые этрусские купцы встречаются здесь с белокурыми ютландцами, осмотрительный балтиец торгуется с юрким критянином, а местные жители получают за свою соль все, что им угодно. Ведь уезжавшие отсюда купцы наполняли свои мешки в полной уверенности, что по ту сторону Альп или Дуная соль будет цениться на вес золота. И не успели жители Галльштата опомниться, как соль уже приобрела значение валюты. В расцвете торговли солью галльштатцы жили в такой роскоши, что им мог бы позавидовать их легендарный современник Крез — царь далекой Лидии[10]. Они пили знаменитое кипрское вино из золотых чаш, а их женщины хвастались друг перед другом золотыми браслетами и ожерельями, блестящими пряжками и поясами, искусными янтарными украшениями и красивыми раковинами далеких южных морей.

Переход от добычи соли для собственных нужд к разработкам ее месторождений для «большого рынка» протекал в условиях ожесточенной социальной борьбы. В Галльштате был нанесен последний удар первобытному обществу, которое сохранялось в Европе дольше, чем на Востоке[11]. Уже в это время под давлением растущей власти «соляных магнатов» свободные общинники, ранее занимавшиеся обработкой земли, превращаются в рабов, добывая соль в узких темных штольнях. Впервые в североевропейской истории общество оказывается разделенным классовой стеной, по одну сторону которой сконцентрировалось заносчивое богатство, по другую — нищенская бедность.

Нет ни мифов, ни легенд, которые поведали бы нам о высокой культуре Галльштата. Историю и судьбу этой равней и своеобразной культуры удалось частично разгадать лишь в наше время, при раскопках могил. В погребениях рабо- и солевладельцев найдено много данных предметов, собранных здесь буквально со всего света: испанская бронза, египетские стеклянные бусы, изящная африканская резьба по слоновой кости, балтийский янтарь, этрусские золотые украшения, средиземноморские и индийские раковины, аравийские кованые и закладные изделия из серебра — л общем все то, что производилось ценного и любопытного тогдашним цивилизованным миром. Но… почти никаких интересных высокохудожественных изделий местного производства[12].

Все это убедительно доказывает, что путешествующие торговцы уже в доисторическую эпоху явились посредниками культурного обмена — нового технического и научного опыта — между удаленными друг от друга племенами. Вовсе не будучи исследователями, стараясь лишь получше вести собственные дела, они стали землепроходцами, обладателями первых скромных знаний о распределении воды и суши задолго до того, как первый человек суммировал и упорядочил географические знания в понятии Ойкумены[13].

Несмотря на торговые контакты, племенные группы вели довольно замкнутый образ жизни. Сведения о чужих странах долгое время оставались привилегией узкого круга лиц, которые из политических и экономических соображений хранили их в строжайшей тайне, опасаясь предприимчивых конкурентов[14].

Правда, ассирийцы и вавилоняне с большим рвением изучали и землю и небо. Клинописные таблички рассказывают нам, что они были знакомы с бассейнами Тигра и Евфрата настолько, что уже умели делать их географические зарисовки[15].

Задолго до европейцев китайцы исследовали большие области Азии. С трудолюбием пчел китайские ученые собрали и суммировали свои географические познания более чем в 500 книгах, содержавших описания многих местностей и районов. Когда к власти приходила очередная династия, географические сведения подвергались критической проверке, а для того чтобы облегчить управление огромными территориями, производилось новое деление страны. Этот обычай сохранялся вплоть до 1368 года до н. э. (династия Шан[16]). Благодаря кропотливой работе многих поколений ученых библиотека по географии империи разрослась до 360 томов — свидетельство солидных географических познаний[17].

По необозримым бездорожьям азиатских пустынь невозможно было путешествовать без надежных средств ориентации. Придумав компас — «указатель юга», китайцы сделали одно из самых гениальных изобретений своего времени.

Египтяне, населявшие тесную долину животворного Нила, уже в древности научились использовать любые контакты с соседями для расширения своих географических познаний. Горизонт их сведений простирался на запад до Алжира и далеко вглубь, на юг загадочного Черного континента, вплоть до слияния Белого Нила с Голубым. По сей день остатки величественных построек в Ливийской пустыне свидетельствуют о высокой культуре египтян. Надписи и изображения на стенах древнеегипетских храмов и гробниц подобны раскрытым учебникам. Они повествуют о тяжелом и упорном труде на узкой полоске плодородной земли, оставленной природой в безводной пустыне; о смелых путешествиях по морям, которые прежде не бороздил ни один корабельный киль[18]; о походах в далекие страны, по землям которых еще не ступала нога египтянина.

И все же в ранней истории человечества контакты между отдельными народами были слишком незначительны, чтобы на основе обмена информацией составить себе цельную картину мира, хотя бы приблизительно соответствующую действительности.

Больше повезло финикийцам. Во втором тысячелетии до н. э. теснимые другими народами финикийцы осели на узком отрезке побережья Ливана. Здесь не было равнин, на которых можно было бы сеять зерно или пасти окот, и море стало для пришельцев второй стихией. Ранние морские плавания открыли для финикийцев дорогу к неведомым доселе берегам. Рыбаки и мореплаватели, финикийцы веками улучшали технику судостроения -и мореходства, и вскоре весь бассейн Средиземного моря оказался под их влиянием. Ранние изображения финикийских судов на стенах египетских храмов явно напоминают нам привычные конструкции, характерные для судов, плавающих по Нилу. Но в отличие от египтян финикийцы должны были покорить море. Так создается новый тип судна с широким корпусом и высоким фальшбортом, который надежно защищает команду от грозной морокой волны. Прежде всего это были парусные суда. Они строились из превосходного ливанского кедра, который добывался в горных лесах Ливана и который одновременно служил и одним из основных товаров финикийского экспорта. Суда были длиной от 30 до 40 метров, площадь парусов составляла около 300 квадратных метров. При ширине восемь-десять метров водоизмещение финикийских кораблей доходило до 400 тонн. Команда состояла из 30 мужественных и смелых людей, готовых отправиться на край света и заглянуть хоть черту в зубы. Тем более что их не смущали античные представления о строении мира, согласно которым Океан, окружавший земной диск, внезапно превращается в ничто. А ведь еще во времена Колумба такое представление о мире в значительной степени сдерживало тягу мореплавателей к открытию новых земель. Для финикийцев мир давно уже не кончался за Гибралтарским проливом и Геркулесовыми столбами[19]. Изучив средиземноморское побережье, как собственный дом, рыская во всех направлениях между берегами Испании и Египта, при случае занимаясь и морским грабежом, финикийцы, наконец, устремились к более отдаленным берегам. Без сомнения, некоторые из «их уже к 1200 году до н. э. миновали Гибралтарский пролив, вышли в Атлантику и добрались на севере чуть ли не до Оловянных островов[20]. В плаваниях на юг опытные мореплаватели открыли Мадейру и Канарские острова. Опыт морских экспедиций, смелость и безудержная страсть к наживе обеспечили финикийцам полный контроль над всей морской торговлей. Практически финикийцы были связаны со всеми частями света, знакомыми древнему миру. Уже в древности они руководствовались теми сведениями о земле, которые стали достоянием человечества лишь через 2500 лет, ко времени Великих географических открытий[21]. Сообщения финикийских капитанов о вновь открытых землях, об их жителях, о перспективах торговли с ними, к несчастью для потомков, были погребены в тайных архивах Сидона и Тира[22], чтобы никогда больше не появиться на свет. Финикийцы считали морскую торговлю своей монополией и хранили тайны, как слитки чистого золота.

Стоит задуматься, как выглядела бы история географических открытий и вообще история, если бы великие мыслители древности от Гомера[23] до Птолемея[24] располагали многочисленными фактами, известными этому древнему народу мореплавателей. Сколь многих ошибок удалось бы избежать, если бы финикийцы не рассматривали их исключительно с колокольни своих торговых интересов. Правда, иногда эти опытные мореплаватели 'находили нужным вступать в контакты с другими народами — с учетом строжайших предписаний о сохранении тайны, — вот тогда и появляются немногочисленные прорехи, позволяющие заглянуть за кулисы хитрой финикийской политики.

Конечно, финикийский царь Тира Хирам I[25] не думал, что его соглашение с царем Иудеи станет известно потомкам; в библии же об этом сказано:

«Царь Соломон[26] также сделал корабль в Эцион-Гебере, что при Элафе, на береге Чермнаго моря[27], в земле Идумейской. И послал Хирам на корабле своих подданных корабельщиков, знающих море, с подданными Соломоновыми; и отправились они и Офир, и взяли оттуда золота четыреста двадцать талантов, и привезли также много эбенового дерева и драгоценных камней… Ибо у царя был на море фарсисский корабль, привозивший золото, и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов» («Третья книга царств», гл. 9, стихи 26–28; гл. 10, стихи 11, 22).

420 центнеров золота![28] Разумеется, и сами финикийцы получили от этого немалый куш, если, иудейских царей Давида и Соломона. При нем город Тир достиг своего расцвета, став самым могущественным городом Финикии и крупным торговым центром Средиземноморья. конечно, наши сведения достоверны. Царь Хирам, видимо, был неглупым правителем и понял, что предложение царя Соломона окажется очень выгодным делом. Поэтому он пренебрег священными обычаями предков и прислал неопытному в морском деле Соломону своих моряков, прошедших огонь и воду. Однако откуда сухопутная крыса царь Соломон имеет столь точные сведения о стране золота, куда можно попасть только морем? Это тоже объясняется довольно просто.

Как рассказывают библейские предания, царь иудеев, которому в 972 году до н. э. достался скипетр умершего отца — царя Давида[29], женился на дочери египетского фараона Псуссенеса II[30]. Согласно легенде Соломон построил своей красавице такой прекрасный дворец из ценных камней и кедра, доставленного ему союзником — царем Хирамом, что он пришелся по вкусу изнеженной дочери фараона. Может быть, из благодарности она в минуту нежности и выдала ему тот источник, из которого фараоны в течение тысячелетий черпали золото. Нам этого не узнать никогда. Впрочем, автор того места в библии, где описывается плавание в Офир, тоже вряд ли присутствовал при нежном тет-а-тет между царем и его женой, когда она так легкомысленно выдала древнюю тайну, иначе он рассказал бы нам, как искать загадочную «страну золота» — Офир.

Так проблема Офира стала предметом дискуссии всего ученого мира, и десятки глубоких исследований о загадочной «стране золота» дали такое же количество не менее глубоких, но — увы! — непохожих ответов. Офир расположен в Индии, говорили одни; нет, в южных морях, возражали другие; в Перу, в Сан-Доминго и т. д. Одно предположение фантастичнее другого. И все эти теории переоценивают географический кругозор людей, живших за тысячу лет до нашей эры. Переоценивают, как бы ни были велики их познания для своего времени.,.

Гораздо более вероятным является указание на то, что «золотую страну» Соломона следует искать на юге Восточной Африки. Согласно этим сведениям финикийские суда пересекли экватор и бросили якоря приблизительно на 20° южной широты, вблизи нынешней Софалы[31]. Эти сведения подтверждаются находкой немецкого исследователя и путешественника Карла Мауха[32], который, двигаясь в 1871 году в глубь континента от Софалы, обнаружил загадочные руины Зимбабве[33] — как раз невдалеке от того золотоносного района, где должны были бы добывать золото люди Хирама и Соломона.

К сожалению, сами руины никаких подтверждений на этот счет не дают, а их тайна до сих пор не раскрыта.

Где же все-таки лежит таинственная страна Офир? Новейшие исследования позволяют предполагать, что район Зимбабве действительно следует считать воспетым древними Офиром. Тогда становится понятным библейское замечание, почему плавание туда длилось три года.

Государство фараонов к моменту описанной в библии поездки в Офир переживало как раз состояние упадка, поэтому оно не могло быть достойным партнером для восточноафриканских производителей золота. И те, в свою очередь, рады были обрести новых покупателей для своего золота, чтобы в обмен на него получить древесину кедра, душистое масло и другие предметы финикийского экспорта.

С золотом, серебром и слоновой костью, с обезьянами, павлинами и другими экзотическими животными, населявшими тропическую Африку, тяжело груженные корабли, преодолев несколько тысяч километров, возвращались в гавань Эцион-Гебер — современную Акабу на северо-восточной оконечности Красного моря.

Мы не знаем, как царь Хирам распорядился пролившимся на него золотым дождем. Напротив, верные слуги своего господина, историки Соломона оказались намного разговорчивее. Они сообщают нам, что в год возвращения судов из Офира царица Савская нанесла Соломону государственный визиг. В дар царю она принесла не только свою знаменитую красоту, но и, если верить свидетельству историков, 120 центнеров чистого золота. Соломон распорядился этим богатством со свойственной ему расточительностью. Он велел сделать 200 щитов, каждый из 600 золотых слитков, и трон из слоновой кости, к которому вели шесть ступеней, покрытых чистым золотом. Дочь фараона вскоре надоела ему, и тогда он велел устроить гарем — совсем маленький городок, где было собрано 700 красавиц из всех уголков земли. Соломон умер во вражде со своим народом, полностью отдавая себе отчет в том, что его государство, как и его богатство, ненадолго переживут владыку.

Через 100 лет, когда золотой поток давно уже истощился, израильтяне вновь попытались пополнить государственную казну поездкой в сказочную страну Офир.

«(Царь) Иосафат[34] сделал корабли на море, чтобы ходить из Офир за золотом; но они не дошли, ибо разбились в Эцион-Гебере» («Третья книга царств», гл. 22, стихи 48, 49).

Таким образом, эта попытка израильтян на собственный страх и риск и без помощи финикийцев достичь призрачного Офира окончилась катастрофой, едва только корабли покинули гавань. Финикийцы же наверняка не одно столетие продолжали столь успешно начатую торговлю с Восточной Африкой.

Создается впечатление, что древние, особенно финикийцы, гораздо смелее пускались в дальние плавания, чем, например, мореходы во времена классической античности. Ведь начало путешествия в Офир приходится на 945 год до н. з., и это было плавание в районы, которые для финикийцев и тем более для израильтян были совершенно неизведанными землями. Видимо, люди тогда еще не знали страха перед концом земли и смело пускались в путь, не боясь иных врагов, кроме шторма и стихий, подчас внезапно обрывавших жизнь отважных мореплавателей.

* * *

В древней истории не раз встречаются указания на то, что суда, плывущие вверх по Нилу, водным путем достигали Красного моря. Так как в этих районах нет ни одной реки, которая вела бы к морю, эти сообщения долгое время считали выдумкой древних. Теперь, когда земля государства фараонов просеяна по крупинке всюду, где можно найти что-либо интересное, когда раскрыты тайны тысяч гробниц, когда разгаданы надписи на стенах храмов, на глиняных черепках и папирусах, мы знаем, что древние источники не лгали. Современный Суэцкий канал в прошлом имел предшественников!

Во время своего правления фараон Рамсес II Великий (1317–1251 гг. до н. э.)[35] потратил на строительство канала от восточного, главного рукава Нила до Красного моря средства, которых хватило бы ему на строительство нескольких пирамид. Канал начинался от Бубастиса, ныне Заказика, в дельте Верхнего Нила и продолжался 70 километров до озера Тимсах. Теперь уже нетрудно было преодолеть перешеек в несколько километров между озерами Тимсах и Горьким и дойти до Суэцкого залива.

Легко представить себе, насколько возросла власть фараона благодаря тому, что в его руках оказалась эта важнейшая транспортная артерия. Средиземноморские судовладельцы тоже охотно внесли свою лепту в строительство, обещавшее им большие выгоды от торговли с государствами восточноафриканского и арабского побережий.

После Рамсеса II власть фараонов пришла в упадок. Чужеземцы с огнем и мечом прошли через страны Нила. Песчаные бури начали засыпать беспризорный канал, и он во многих местах стал непроходим для судов.

В середине VII века до н. э. египтянам — ими правил тогда Псамметих II[36] — удалось сбросить ассирийское иго и освободить страну. В 609 году до н. э. к власти пришел сын Псамметиха II фараон Нехо, очень энергичный и целеустремленный человек. Он поставил перед собой цель вернуть стране ее былое могущество и подновить потрескавшуюся позолоту фараоновой власти. Можно ли было придумать более великое деяние, чтобы заслужить почет, класть и богатство, чем восстановить старый канал Рамсеса Великого! И, не страшась неудач, он принялся за дело. В битве с пустыней и палящим солнцем погибли 120 тысяч египетских крестьян и захваченных во время войн рабов. Но разве это могло остановить фараона, великие предки которого строили гороподобные пирамиды!

Работы продолжались долго. Берега канала укреплялись тесаным камнем. Спустя 150 лет Геродот с восхищением писал об этом сооружении:

«Канал так длинен, что поездка по нему занимает четыре дня, и так широк, что по нему рядом могут плыть две триремы[37]. Вода отводилась от Нила».

Однако, к большому огорчению Нехо, канал так и не был закончен. Жрецы фараона не переставали твердить ему: «Оставь эти замыслы, о повелитель! Если ты доведешь канал до конца, ты окажешь услугу не Египту, а жадным варварам». Без сомнения, они думали при этом о финикийцах, влияние которых было велико уже во времена Нехо и для которых строительство канала было выгодно более всех. Зато им ни разу не приходила в голову нелепая мысль, что прорытие канала до Красного моря вызовет наводнение во всей долине Нила, — соображение, которое почти через две с половиной тысячи лет помешало Наполеону начать строительство Суэцкого канала, когда во время Египетского похода 1798 года он натолкнулся на остатки канала Рамсеса Великого, — то есть за 60 лет до Лессепса, построившего этот канал[38]. Во всяком случае, Нехо подчинился требованию жрецов, однако сразу же задумал новое грандиознейшее предприятие, которое по смелости и оригинальности замысла намного превосходило строительство канала.

Нехо и его советники, видимо, хорошо знали географию, во всяком случае, лучше, чем географы поздней античности. Иначе как ему пришла бы в голову мысль совершить плавание вокруг Африканского материка? Правда, чтобы довести подобную экспедицию до конца, нужны были опытные моряки и надежные суда, а в Египте не было ни того, ни другого, «Если и удастся осуществить этот план, который принесет честь и славу, то только с помощью финикийцев, — думал Нехо. — Они не боятся ни моря, ни неизведанных берегов. Их суда выстоят перед сильнейшими штормами. Да, это как раз те люди, которым суждено вписать имя Нехо золотыми буквами в скрижали истории…»

Вновь предоставим слово Геродоту, знаменитому «отцу истории». Он сохранил для потомков Есе то, что только можно было собрать об этом первом плавании вокруг Африки:

«…Ливия[39], оказывается, кругом омываема водой за исключением той части, где ока граничит с Азией; первый доказал это, насколько мы знаем, египетский царь Нехо. Приостановивши прорытие канала из Нила в Аравийский залив, он отправил финикиян на судах в море с приказанием плыть обратно через Геракловы столбы, пока не войдут в северное море (Средиземное море) и не прибудут в Египет. Финикияне отплыли из Эритрейского моря и вошли в южное море. При наступлении осени они приставали к берегу, и, в каком бы месте Ливии ни высаживались, засевали землю, и дожидались жатвы; после уборки хлеба плыли дальше». Исторический экскурс Геродота чрезвычайно важен во многих отношениях. Прежде всего мы видим: Геродот был уверен, что, кроме узкой, граничащей с Азией части, вся остальная Африка омывается Мировым океаном. Кроме того, мы не можем не восхищаться предусмотрительностью, с которой финикийцы готовились к этому походу.

Дадим волю нашей фантазии. Если мы правильно решили загадку Офира, то морские волки из Сидона и Тира знали побережье Восточной Африки по крайней мере до 20° южной широты, а Западной Африки — до Канарских островов. Таким образом, они понимали, что путешествие вокруг Африки продлится не один год. Но в таком случае на борт пришлось бы взять слишком много продовольствия, и вряд ли суда смогли бы вместить его. Оставалось несколько раз пополнять запасы в пути. Как же это сделать, если такой возможности не представится, если встречные берега будут негостеприимны или жители окажут недружелюбный прием? Нельзя же доверить исход экспедиции случайностям. Поэтому, кроме обычного провианта, на борт взяли запасы лучших семян, а так как финикийские мореходы понимали в сельском хозяйстве не больше нынешних моряков, то они захватили с собой и нескольких египетских крестьян, в совершенстве владеющих искусством приготовления хлеба из земли, воды и семян. Оснащенные таким образом суда в 596 году до н. э. вышли из Красного моря в Индийский океан и взяли курс на юг. После того как маленькая флотилия прошла треть пути и достигла примерно широты Мадагаскара, пустые бункера заставили моряков бросить якорь в защищенной бухте. Теперь дело за крестьянами. Пришлось использовать всех свободных людей, чтобы поскорее посеять зерно во влажную от дождей почву. Затем начался ремонт судов… Одним словом, во время вынужденной остановки командам бездельничать не пришлось. В плодородном климате Южной Африки урожай быстро созрел. А теперь снова слово Геродоту:

«Так прошло в плавании два года, и только на третий год они обогнули Геракловы столбы и возвратились в Египет. Рассказывали также, чему я не верю, а другой кто-нибудь, может быть, и поверит, что во время плавания кругом Ливии финикияне видели солнце с правой стороны».

По возвращении, которое произошло, если судить по Геродоту, примерно в 594 году до н. э., моряков чествовали как героев в Мемфисе, столице Египта. Благодаря осмотрительности, смелости и решительности они с успехом завершили, казалось бы, невозможное для своего времени предприятие и привезли новые ценные сведения о нашей планете. Однако фараон, который к тому времени умер, не удостоился заслуженной славы. Первое путешествие вокруг Африки еще в древности чаще ставилось под сомнение, чем принималось на веру. Любопытно, что поводом для этого как раз было то место у Геродота, которое сейчас представляется самым верным доказательством истинности его рассказа, а именно: что морякам, когда они огибали Африку, солнце светило с правой стороны. У самого Геродота, почти современника этого события, проскальзывает явное сомнение — стоит ли записывать столь очевидную чепуху? Будучи добросовестным историком, он попросту не мог обойти вниманием этот странный факт, но как писатель — он писал прежде всего для своих современников — считал необходимым (чтобы не быть осмеянным!) высказать свое отношение к этому факту. Будучи опять же осторожным человеком, он, однако, добавляет: «…я не верю, а другой кто-нибудь, может быть, и поверит». Действительно, кто мог предвидеть, какие еще сюрпризы преподнесет земля человеческому роду?

Нам кажется сейчас вполне естественным то, что древним географам казалось просто непостижимым, тем более что их величайший представитель — Птолемей впал в роковое заблуждение, полагая, будто восточное побережье Африки изгибается на восток таким образом, что Индийский океан является внутренним морем. А мы именно в замечании Геродота усматриваем вернейшее доказательство того, что экспедиция Нехо выполнила свое трудное задание. Идя на юг, она пересекла экватор и должна была дойти по меньшей мере до устья Замбези, чтобы обнаружить, что здесь солнце светит с правой стороны — то есть с севера. А уж если они добрались сюда, обратного пути назад не было. Морякам, не знающим местных условий, не удалось бы преодолеть сильного течения Мозамбикского пролива и повернуть назад.

Однако те возражения, которые приводились еще современниками, не верившими в возможность подобной экспедиции, показывают, что еще не созрели условия, в которых эта экспедиция оказала бы должное влияние на эпоху и повлекла бы за собой дальнейшие путешествия подобного рода. Еще не было экономических предпосылок включать найденные земли в жизненный и культурный круг античного мира. Горизонт научных представлений людей того времени был ограничен. Им трудно было понять и сопоставить факты, противоречившие их научным представлениям. Поэтому новые берега исчезали из поля зрения человечества и открывались вновь лишь спустя две тысячи лет, в туманном рассвете нового времени. Государство финикийцев пришло в упадок, и путешествие вокруг Африки явилось их последним открытием. За восемьдесят лет до этого, после кровавого сражения, пал Сидон — он стал провинцией Ассирии. А через восемь лет после знаменитой экспедиции асоирийцы осадили Тир[40], и, хотя они не смогли покорить эту мощную крепость (им не удалось перерезать ее основной жизненный нерв: сообщение морем), судьба финикийской метрополии была решена. После тринадцатилетней осады город пал.

* * *

Коммерческие традиции финикийцев, стремление завязывать новые торговые отношения, исследовать неизвестные моря продолжили их колонии. Основанный финикийцами в 814 году до н. э. Карфаген[41] занимает место Тира. Правда, теперь уже в западной части Средиземного моря. Не без помощи других финикийских колоний — таких, как Гадес[42] и Малага[43], — около 530 года до н. э. карфагеняне вторгаются в Южную Испанию и блокируют Гибралтарский пролив, в результате чего вплоть до завоевания Южной Испании римлянами в 206 году до н. э. для всех остальных средиземноморских народов доступ в Атлантику оказался закрытым. Этот «ход ладьей» обеспечил карфагенским торговцам монополию на некоторые очень важные по тем временам сырьевые и стратегические материалы.

До этого момента город Тартесс[44], расположенный неподалеку от современного Кадиса, близ Гибралтарского пролива, занимал господствующее положение в торговле оловом, которое добывалось главным образом на полуострове Корнуэлле в Британии. После завоевания города пунийцами[45] (карфагенянами) слава богатого Тартесса пришла к концу. Хотя на этот счет нет никаких исторических свидетельств, можно предположить, что пунийцы уничтожили процветающий конкурировавший с ними торговый город, чтобы полностью взять в свои руки торговлю оловом, столь необходимым для изготовления бронзы.

Дабы вновь завязать разорванные нити торговых связей, карфагеняне после этого бесславного подвига спешно посылают своего адмирала Гимилькона[46] в Британию. Его сообщение, переданное нам жившим 900 годами позже римским географом и поэтом Авие-ном[47], весьма скудно в отношении географических деталей, зато фантазия адмирала разыгрывается вовсю при описании бесчисленных трудностей, с которыми якобы связано было его путешествие ко восточной Атлантике:

«Обычно было для жителей Тартесса вести торговлю в пределах Эстримнид[48]. Но и поселенцы Карфагена и народ, который жил у Геркулесовых столбов, не раз в моря езжали эти. Пуниец Гимилькон, который сообщает, что сам он на себе все это испытал на деле, с трудом доплыв сюда, говорит, что сделать такой путь возможно только в четыре месяца; тут нет течений ветра, чтобы гнать корабль; ленивая поверхность тихих вод лежит недвижно. Надо прибавить вот что еще: среди пучин растет здесь много водорослей, и не раз, как заросли в лесах, движенью кораблей они препятствуют. К тому же, по его словам, и дно морское здесь не очень глубоко и мелкая вода едва лишь землю покрывает. Не раз встречаются здесь и стаи морских зверей, и между кораблей, ползущих очень медленно, с задержками, ныряют чудища морей» (Авиен, Морские берега, стихи 113–129).

Адмирал-коммерсант, без сомнения, сгущает краски, но не из желания приврать, свойственного морским волкам, а следуя древним традициям финикийцев рассказывать истории, от которых у возможных конкурентов, желающих заняться заморской торговлей, волосы встали бы дыбом. И подобными историями пунийцы действительно способствовали созданию распространенной в античном мире гипотезы о вое бесспорно доказанное путешествие в высокие северные широты имело большое значение для расширения географических познаний в древнем мире.

Гимилькон и его спутники, правда, при этом по-прежнему думали лишь о коммерческой стороне дела. Они, видимо, добрались все-таки до Южной Англии и Ирландии. С тамошними владельцами рудников, очевидно, был заключен торговый договор, и еще долгое время карфагенские суда ходили к Оловянным островам, пока в 146 году до н. э. римляне не разрушили Карфаген. Господству пунийцев на море пришел конец.

Кроме олова, была еще одна весьма серьезная причина, заставлявшая пунийцев блокировать Гибралтарский пролив. Они, оказывается, были не только отличными мореходами, но и выдающимися ремесленниками[49]. В Тире изготовляли знаменитую пурпурную краску из мякоти моллюска, который водился только в Средиземном море[50]. Тысячи рабов занимались отловом раковин-пурпурниц.

Способ получения краски, разработанный тирскими химиками, до сих пор вызывает восхищение ученых. Краску получали путем высушивания мяса моллюска. Для получения нужного тона, от нежно-лимонного до темного пурпура, краску на разное время подвергали действию света. Для налаженного производства требовались согни тысяч пурпурниц: ведь из 12 тысяч штук получали только полтора грамма краски.

Тирский пурпур диктовал моду античному миру. Несмотря на то, или, напротив, именно потому, что окрашенные в результате такого трудоемкого процесса ткани стоили столь расточительно дорого, ни одна зажиточная женщина не обходилась без пурпурных материй из Тира. Еще в 300 году н. э. один фунт драгоценной ткани стоил безумные деньги — 1000 марок, и женская любовь к нарядам подорвала финансовое благополучие не одной семьи.

Роль фрака у нынешних дипломатов в те времена заменяла пурпурная мантия. И безусловно, атавизмом, дошедшим из той далекой эпохи, следует считать красные генеральские лампасы, сохранившиеся еще и в наши дни. Не удивительно, что в условиях высокой конъюнктуры финикийцы делали попытки найти новые источники сырья, которые позволили бы к их вящей прибыли делать пурпурную краску более простым способом и в гораздо больших количествах.

Финикийские капитаны получают строжайшее указание привозить домой всевозможные виды чужеземной флоры и фауны. И может быть, эксперты по краскам под насмешки бывалых моряков сами взбирались на борт в надежде найти в путешествии нужный материал.

…Однажды серым ветреным днем где-то в первой половине последнего тысячелетия до нашей эры финикийское судно, плывшее у берегов Западной Африки, подхватил свирепый норд-ост. Несмотря на все усилия, команде так и не удалось удержаться под парусами под защитой берега. И казалось, что морякам грозит безвременная смерть вдали от родины, как вдруг после долгих скитаний по морю на горизонте замаячила полоска суши. Так случайно были открыты Канарские острова[51]. Удача словно хотела вознаградить финикийских моряков за их долгие мучения — на островах был найден цветной лишайник[52], из которого затем получили лакмус. А при более подробном исследовании местной флоры оказалось, что и из красноватой текучей смолы растущего здесь драконова дерева[53] тоже можно получать краску.

В мгновение ока осмеянный вчера чудак с гербарием сегодня становится национальным героем. Его изображения высекаются на стенах храмов, и благодаря новому красителю он становится самым богатым человеком в Тире. Но денежные тузы Финикии неспокойно спят по ночам — им все чудится, что тщательно сохраняемая тайна станет известна и новый источник доходов ускользнет из их рук. От подобных страхов умело избавились только их карфагенские племянники. Став могущественной морской державой, Карфаген раз и навсегда постановил, что Геркулесовы столбы — для всех прочих — являются… концом света. В одном из сочинений, приписываемых Аристотелю, сообщается даже и о таких мерах:

«…когда карфагеняне стали часто посещать его (один из Канарских островов. — Г. Е.) и некоторые из-за плодородия почвы поселились там, то суфеты Карфагена запретили под страхом смерти ездить к этому острову. Они истребили жителей, чтобы весть об острове не распространилась и толпа не могла бы устроить заговор против них самих, захватить остров и лишить карфагенян счастья владеть им».

Чтобы еще более обеспечить и гарантировать привилегии государства, карфагенский суфет Ганнон примерно в то же самое время, что и Гимилькон, организует флотилию из 60 судов по 50 гребцов на каждом. От киля до клотика корабли были забиты людьми, которые надеялись попытать счастья в уже существовавших или во вновь организуемых колониях Карфагена на африканском побережье.

В 525 году до н. э. флотилия пустилась в путь. Дальнейшие события известны нам из лаконичного сообщения Ганнона, которое тайно хранилось в виде надписи в карфагенском храме Кроноса[54] и стало известно лишь после завоевания пунической метрополии римлянами.

Экспедиция основала шесть поселений на западном берегу Африки, самое южное из них был Арамвий на мысе Джуби[55], лежащем как раз напротив Пурпурных (Канарских) островов. Чтобы завязать новые торговые сношения, Ганнон направляется со своей уменьшившейся флотилией в области, которые ранее были не известны никому из средиземноморцев, за исключением разве что участников экспедиции Нехо.

Близ Уэд-Дра[56] они повстречали ликситских кочевников, которые гостеприимно встретили пунийцев. Ганнон взял с собой нескольких ликситов переводчиками. Через несколько дней экспедиция достигла большой реки (Сенегала), воды которой кишели крокодилами и бегемотами. Жители устья Сенегала очень недружелюбно отнеслись к карфагенянам: «лесные люди, одетые в звериные шкуры», забросали их камнями и помешали высадке на берег.

Жители области, которую участники экспедиции видели в последующие двенадцать дней — Ганнон называет ее Эфиопией[57], — тоже, видимо, поняли, какая судьба уготована им, если их обнаружат колонизаторы. Во всяком случае, до прямого контакта дело не дошло, они удирали от пришельцев со всех ног. Это побудило Ганнона высказать предположение, что эти люди могут в беге соревноваться с лошадьми.

На двенадцатый день путешественники увидели высокие, покрытые лесом горы. Они вышли на берег и взяли образцы древесины, которая очень приятно пахла. Без сомнения, это были горы Сьерра-Леоне.

Лишь несколько градусов отделяло экспедицию Ганнона от экватора. Проплывавшие мимо берегов суда, видимо, очень беспокоили местных жителей.

Ночью повсюду зажигались сигнальные огни, смысл которых карфагенянам был непонятен.

Еще через два дня горы остались позади, и глазам изумленных пунийцев открылся огромный морской залив. Они, конечно, решили, что достигли южной оконечности материка. Были пополнены запасы свежей воды, чтобы корабли были готовы к дальнейшим приключениям. Суда поплыли на восток, пока не обнаружили большую бухту, которую переводчики-ликситы назвали Западным Рогом.

Утомленный долгим и напряженным плаванием под палящим тропическим солнцем, Ганнон решил дать себе и своим людям отдых, тем более что берег все дальше и дальше уходил на восток, а не на север, как этого ожидали путешественники. Адмиралу показался удобным покрытый густыми лесами остров, на первый взгляд никем не заселенный. Но ночью лес ожил и обнаружил признаки таинственной жизни. Тьму прорезали крики, вспыхивали огни, глухие удары барабанов таили угрозу, и отважным карфагенянам стало не по себе. В ту минуту не один из них проклял день, когда пустился в это рискованное путешествие. Охваченные ужасом, матросы бросились на суда, но Ганнон был тверд. Он хотел вернуться в Карфаген, имея ясное представление об Африке, и приказал плыть вперед. О дальнейших неожиданных приключениях расскажет сам карфагенский суфет:

«Поспешно отплыв, мы прошли мимо знойной страны, полной благовоний. Из нее огромные огненные потоки выливались в море. Страна недоступна вследствие жары.

Поспешно мы отплыли оттуда в страхе. Носились мы четыре дня и ночью увидели землю, полную пламени. В середине был весьма высокий огонь, больше, чем другие. Казалось, что он касался звезд. Днем это оказалось величайшей горой, называемой Феон-Охема, Колесница богов.

Через три дня, проплыв пламенные потоки, мы прибыли в залив, называемый Южным Рогом.

В глубине залива был остров, полный диких людей. Более многочисленны были женщины, с телами, покрытыми шерстью. Переводчики назвали их гориллами. Мужчин мы преследовали, но не могли поймать, они все убежали, цепляясь за скалы, защищаясь камнями. Трех женщин мы схватили, но они, кусаясь и царапаясь, не захотели следовать за ведшими их. Убив их, мы сняли с них шкуры и привезли в Карфаген. Дальше мы не плавали. У нас не хватало припасов».

Последняя часть сообщения Ганнона вплоть до XIX века считалась фантастической выдумкой. Только когда в 1847 году в Габоне обнаружили горилл, его рассказ подтвердился и в этом пункте. За самыми крупными человекообразными обезьянами сохранили название «гориллы»[58]. Но тот факт, что пунийцы считали своих противников людьми, показывает, насколько несвоевременны были подобные открытия две с половиной тысячи лет назад. Нельзя считать, что ошибку допустили лишь адмирал, его офицеры и матросы. Ведь животных в препарированном виде выставили на обозрение в самом большом и богатом городе тогдашнего мира, их видели все, в том числе и ученые, и тем не менее никто не усомнился в правоте Ганнона, иначе это место в его рассказе было бы исправлено.

С другой стороны, карфагеняне в результате этой поездки оказали большие услуги географии, хотя у них на уме были только соображения чистой коммерции. Без сомнения, описывая горящую гору, они имели в виду вулкан. На всем западноафриканском побережье имеется только один действующий вулкан — это Камерун, с высотой в четыре тысячи метров, огнедышащая лава которого так напугала пунийцев. После вторичного открытия этих земель португальцами в 1485 году Камерун считался потухшим вулканом, поэтому достоверность сообщения Ганнона была поставлена под сомнение. Только извержения в 1909, 1922 и 1925 годах, из которых извержение 1922 года имело прямо-таки разительное сходство с тем, что наблюдал Ганнон, окончательно подтвердили, что Колесница богов была горой Камеруном и что Ганнон действительно побывал на экваторе. Для достижения той же цели португальцам потребовалось 70 лет, отмеченных многочисленными неудачами, несмотря на усовершенствованную технику судостроения…

* * *

Карфаген находился в зените своего финансового могущества, но и греки в это время делали большие успехи в колонизации новых земель. Они еще в глубокой древности заселили побережья Средиземного и Черного морей, о чем свидетельствуют столь значительные города, как Массилия[59], Кумы[60], Ольвия[61] в устье Бугского лимана и Фасис[62] в местности Колхида на Черном море. Это было не единственное их достижение. Греция становится центром духовной жизни всего античного мира. Особенно большого расцвета она достигла после удачно проведенных войн с персами.

…Шел 445 год до н. э. Афиняне сменили оружие на строительные инструменты, чтобы восстановить город, разрушенный персами. Звонко стучали молоты каменотесов, особенно много их было на Акрополе. Лучшие зодчие и мастера-строители разработали проект храма богини Афины и теперь здесь возводили колонну за колонной, в то время как знаменитый скульптор Фидий ваял статую защитницы города из слоновой кости и чистого золота.

Перикл, первый человек государства, восстановил демократические права всех граждан, исключая, однако, рабов. Он велел расширить театр Диониса, чтобы бедные граждане могли лицезреть представления пьес своих выдающихся современников: Эсхила, Софокла и Еврипида.

Еще юный Сократ собирал вокруг себя остроумнейших людей Греции не только для того, чтобы поделиться научными знаниями, но и для того, чтобы в философских беседах обрести новые истины.

В Афины съезжаются лучшие ученые и художники, писатели и философы Греции. Тогда-то родилась поговорка: «Ты неуч, если не был в Афинах, осел, если, повидав их, не проникся восхищением, и просто верблюд, если покинул город без принуждения».

…Однажды ясным солнечным днем в афинской гавани Пирее с пришедшего с Самоса судна сошел стройный незнакомец. Его багаж говорил о том, что приехал он издалека. Однако от взоров любопытных укрылось самое необычное — этот человек привез с собой целую библиотеку — много-много исписанных свитков. В них он записал свои приключения и массу всякого рода интереснейших сведений, которые ему удалось узнать за долгие годы путешествий. В Афинах незнакомец собирался обратиться с просьбой к городскому управлению дать ему возможность зачитать общественности города на одной из площадей несколько глав своего нового исторического труда.

В этом было что-то необычное, ибо в Древней Греции в общественных местах зачитывались только стихи, написанные мастерским чеканным слогом: афинские граждане, выученные великими мастерами слова, имели хороший вкус и не склонны были расточать внимание первому встречному. А этот незнакомец — грек из колонии, провинциал! — хотел читать прозу.

И все же пришел день, когда имя незнакомца узнали многие из афинян: Геродот[63]. Он предстал перед жителями великого города и начал читать изложенные незатейливой прозой истории, записанные со слов других путешественников или случившиеся с ним самим но время дальних странствий от пирамид Египта к Карфагену, от зеленых холмов Этрурии[64] к руинам Вавилонской башни и черноморским землям.

Основная мысль его историй была проста и необычна. Он преследовал одну цель — сохранить в памяти людей великие деяния, совершенные греками или варварами — другими народами тогдашнего мира. При этом он уделял внимание не только историческим событиям, но также этнографическим и географическим фактам.

Правда, он был далек от мысли давать историческим событиям научную трактовку: колесо истории, как правило, вращали боги. Но и афиняне были детьми своего времени. Захваченные эрудицией этого необычного человека, его умением представлять события в живых красках, они дали Геродоту за его выступления царственный по тому времени гонорар в 60 тысяч драхм — сумму, на которую он мог бы приобрести себе роскошное поместье на берегу моря, если бы… Если бы его не манили новые путешествия.

Какова же была картина мира, развернутая Геродотом перед своими слушателями? В представлениях о природе он ненамного ушел от жившего ранее Гомера. Он также твердо придерживался мнения, что Земля имеет форму диска, который свободно плавает в небесном шаре и имеет толщину, равную примерно трети радиуса этого диска. В общем Геродот разделял учение Анаксимандра[65] о делении Земли на три части: Азию, Африку и Европу, причем последняя была до невозможности гипертрофирована и занимала чуть ли не половину мира.

Но о странах он знал намного больше своих предшественников. Многочисленные путешествия убедили его в том, что «круглая Земля» Гомера[66] не выдерживает критики. Геродот видел землю значительно дальше Геркулесовых столбов. Он знал, как нам уже известно, о путешествиях Нехо, однако о плавании Ганнона, которое произошло всего лишь за поколение до Геродота, сведения к нему не дошли. Поэтому он значительно преуменьшал протяженность Африки на юг.

На востоке его взор проникает вплоть до Каспийского моря и даже до Сибири, он рассказывает (хотя чаще всего это фантастические небылицы) о бойком торговом пути, пролегавшем от Черного моря на север через Дон и Волгу до устья Камы. Здесь, по его сведениям, расположен Селенос — поселение охотников и торговцев мехами. До этого пункта дорога хорошо знакома Геродоту, ведь она была исхожена и ольвийскими греками и скифами[67]. Дальше он проводит ее на восток, до северного Океана, где зима длится восемь месяцев, шесть из которых… люди беспробудно спят. Значит, Геродот слышал о многомесячной полярной зиме. А так как для греков понятия ночи и сна были идентичными, то он и говорит о полугодовом «зимнем сне». Где-то в этих районах Геродот помещает золото, которое охраняют грифы, «причем и звери с удивительной алчностью берегут золото».

Современники Геродота и особенно последующие поколения историков с трудом принимали на веру его рассказы. И только знаменитый Александр фон Гумбольдт[68] подтвердил, что в них скрывалось зерно истины. Так, например, повествование Геродота содержит первое упоминание о золотоносных россыпях в верхнем течении Енисея. А уже в наши дни советские археологи нашли близ Свердловска понтийские серебряные монеты, которые могли попасть в высокие северные широты лишь путем многократного обмена[69]

Конечно, этот великий исследователь не смог отделаться от некоторых ложных представлений своего века, однако, бесспорно, ему принадлежит заслуга создания единой картины мира. До конца своего тысячелетия Геродот оставался непререкаемым авторитетом, да и позднейшие исследования, как правило, подтверждали его сообщения. Поэтому великий репортер-путешественник был и остается «отцом истории».

* * *

В течение трехсот лет пунийцы держали зашнурованным выход из Средиземного моря-мешка и открывали узкий проход между Ливией и Европой лишь для собственных судов. При этом экономика Массилии, как и других нефиникийских городов в западном Средиземноморье, сильно страдала от произвола карфагенян. Массилийские купцы бессильно взирали на то, как обогащаются пунийцы от северной торговли, в то время как сами они в течение нескольких столетий получали олово и янтарь лишь через посредничество кельтов[70]. С этим пора было покончить и самим заняться прибыльным делом если не прямыми, то окольными путями. Да так, чтобы об этом не узнали властвующие над морями всезнающие карфагеняне. На одном из заседаний высокий торговый совет Массилии принял хитроумный план, согласно которому следовало приступить к основательному изучению областей, лежащих к северу от пунийцев. Там вполне могли быть найдены олово, янтарь, золото и другие не менее привлекательные вещи.

Но это было далеко не легким делом. Нельзя было просто послать на поиски морского офицера, как это сделали пунийцы в 525 году. Им должен быть человек науки! И в Массилии как раз отыскался такой ученый, который был хорошо известен своими путешествиями в западный Океан. Он разгадал даже загадку приливов и отливов, объяснив их воздействием Луны. Поверить в это было трудно, но одно не вызывало сомнений—человек этот имеет голову на плечах и ему можно доверить смелое предприятие.

И вот в 330 году до н. э. Пифей[71] — он был греком, как и большинство жителей Массилии, — предстает перед высоким советом и вникает в детали плана. Задание казалось заманчивым. Пифея всегда интересовали неведомые области за Оловянными островами, и теперь он, неимущий, должен был получить все необходимое для поездки в далекий туманный край.

Одно было ясно с самого начала: Гибралтарский пролив блокирован, и нечего было думать об организации путешествия на судах. Но туг-то на выручку и пришли кельты, с которыми издавна торговали массилиоты. Экспедиция избирает древний торговый путь: вверх по Роне до Луары, отсюда — тридцать дней до районов современного Сен-Назера, Корбилона[72], который был еще в полном расцвете и оказался забытым уже ко времени Цезаря. Наняв здесь суда, Пифей пустился в неведомое.

…Только через несколько лет он вернулся в Массилию. Его подробный отчет о путешествии был погребен в тайном архиве города, разумеется, после тщательного изучения. Ученый умер, и мир гак и не узнал о его открытиях…

Прошло 300 лет. Молодая Римская империя после трех кровавых войн вступила во владения карфагенским наследством.

А во II веке до новой эры Массилия тоже попадает в руки римлян. Роясь в запыленных грамотах, римский историк обнаруживает долго хранимый секретный доклад Пифея.

Впервые, насколько можно об этом судить, о работе Пифея упоминает астроном Гиппарх[73], живший в то время в Александрии:

«В небесном полюсе нет звезды, это место пустое, и вблизи него находятся три звезды, с которыми полюс образует почти правильный четырехугольник. Это говорите Пифей из Массилии».

Таким образом, Гиппарх ссылается на астрономические наблюдения Пифея. Заметим, что подобная фиксация небесного полюса по тем временам достойна удивления.

Сообщения Пифея дошли до нас главным образом из сочинений римских историков времен Цезаря. Очень часто римляне были не в состоянии оценить его глубокие познания и поэтому называли автора лгуном и обманщиком. По-видимому, из-за этой оценки труд Пифея «Об океане» не сохранился в оригинале.

Древние источники рассказывают, что Пифей совершил свое путешествие вокруг главного острова Британии за сорок дней и в течение этого времени он постоянно проводил различные исследования. Из Корбилона флот вначале проплыл вдоль западного побережья острова через узкий проход близ Иерны (Ирландии). От самой северной точки Британии он пустился в шестидневное плавание к Туле, загадочной земле, которую древние считали самой северной землей мира.

Пифей сообщает, что летние ночи в Туле длятся только два-три часа. Здесь, вблизи льдов, уже сказывается недостаток в продовольствии, и люди питаются просом, овощами, дикими плодами и кореньями. Зерно мелют не на открытых токах, а в домах, потому что солнце появляется редко и часто идут дожди. Из зерна и меда готовят напиток: медовая брага уже тогда пользовалась спросом.

Ученые долго спорили, к каким областям относится описание Пифея. Только Фритьоф Нансен[74] высказал довольно убедительное предположение, что Пифей дошел до Тронхеймской бухты в Центральной Норвегии. Мы не знаем, сколь долго Пифей пробыл там. Во всяком случае, отсюда он повернул в Британию и поплыл на юг, вдоль ее восточного побережья. Так как в планы Пифея входила задача найти земли, где добывают янтарь, в Ла-Манше флот изменил направление и взял курс на материк. Как сообщает Плиний, вот что Пифей писал об этом:

«…германское племя гуйонов обитает на отмели моря, называемого Метуонис, простирающейся на расстоянии 60 тысяч стадиев. Оттуда якобы один день плавания на парусниках до острова Абалус. На этот остров волны весной выбрасывают янтарь, который является продуктом сгустившегося моря. Жители применяют его в качестве топлива вместо дров и продают соседним им тевтонам».

Согласно этому сообщению Пифей плыл вдоль берега Гельголандской бухты между Эйдером и Эльбой. Он приводит самые первые сведения о германцах, с одним из западных племен которых — тевтонами — он вступил в непосредственный контакт. Остров Абалус не что иное, как Гельголанд[75]. Очевидно, здесь Пифей впервые попытался определить происхождение янтаря. И когда дальше Плиний пишет, что янтарь — это древесный сок особого рода сосны, мы можем догадываться: именно Пифей положил конец древней сказке о «свернувшихся солнечных лучах». Каким путем этот первый полярный исследователь вернулся домой, нам неизвестно. Возможно, он воспользовался северо-восточной торговой дорогой янтаря, которая начиналась где-то у Гамбурга и шла через долину Рейна к Роне.

Сейчас нам ясно, что древние несправедливо упрекали этого многостороннего и талантливого естествоиспытателя. Его путешествие в районы северного полушария, бывшие дотоле легендарными либо вовсе неизвестными, было исследовательским плаванием самого высшего ранга. Одновременно Пифей проводил наблюдение и за небом, целый ряд специальных исследований квалифицирует этого массилиота как самого гениального естествоиспытателя древности…

Если Геродот олицетворял тип землепроходца-писателя, то Пифей был универсально образованным

В 1893–1896 годах Нансен совершил свое знаменитое плавание на «Фраме», прославившее его имя на весь мир. С 1900 по 1914 год Нансен исследует североатлантические морские районы. В 1922 году за работу в Лиге наций Ф. Нансен был удостоен Нобелевской премии. ученым, который опирался на научные достижения своего века. Он значительно расширил географический горизонт античного мира.

* * *

Но вернемся еще раз в Грецию.

…Царь Македонии Филипп[76] благодаря превосходящей военной технике и наступательной тактике своих фаланг[77] подчиняет всю Грецию. В 336 году до н. э. его трон наследует сын Александр, который продолжает начатый отцом поход против персов и становится повелителем Малой Азии и Египта. Молодой царь мечтает о дальнейших завоеваниях. Со своим огромным войском он собирается в поход в овеянную легендами, изобилующую сказочными сокровищами страну иидоев.

Первым эту далекую сказочную страну увидел в 500 году до н. э. Гекатей[78], Будучи ионийским греком из Малой Азии, он не выговаривал «h» и поэтому хиндусов назвал индоями, чем в дальнейшем поверг в заблуждение все европейские языки.

Александр имел туманное представление о том, где искать эту страну, как, впрочем, и все греки его времени; они, в отличие от египтян и финикийцев, крайне слабо ориентировались в областях, лежавших по ту сторону Тигра и Евфрата. Однако его энергия от этого не убывала, и Александр с войском отправляется на восток, не представляя, какие битвы и приключения ожидают его.

Собственно, Александр не был бесшабашным воякой в обычном смысле этого слова. Воспитанный великим Аристотелем, он имел хорошее представление о различных науках. В его генеральном штабе даже было специальное отделение бематистов[79], в которое входили ученые — историки, топографы, картографы, инженеры, землемеры, художники. Они шли вместе с войском и систематически исследовали завоеванные страны. Армия Александра достигла Каспийского моря, дошла до Бухары, а в 330 году до н. э. остановилась перед мощным скалистым барьером Гиндукуша.

В древности бытовало ошибочное представление о том, что Каспий всего-навсего бухта северного Океана, глубоко вдающаяся в сушу. И хотя Аристотель резко возражал против подобной гипотезы, проблема оставалась нерешенной. Александр обнаружил в Каспийском море тюленей, но в то же время и пресноводных рыб, что явно противоречило одно другому. Его ученые пришли к глубокомысленному заключению, что море является замкнутым водоемом, который прежде имел сообщение с северным морем. Кстати, такая гипотеза и по настоящее время еще не опровергнута учеными.

Вскоре после этого Александр допустил одну роковую ошибку. Издревле Дон считался пограничной рекой между Европой и Азией. Когда же Александр дошел до Амударьи и Сырдарьи (Оке и Яксарт, как называли их древние), он решил, что открыл истоки Дона и стоит, таким образом, между Азией и Европой. Из этого он делает совершенно непонятный для нас вывод, что теперь он пересек всю Азию и ему остается только подчинить себе Индию, чтобы считать завоеванным весь континент.

Уверовав в это, Александр по древней караванной дороге в 327 году пересекает Гиндукуш и, следуя своей традиции, основывает здесь города Герат и Кандагар[80], которые существуют и поныне.

В долине Кабула дорогу войску преградила полноводная река. Умелые пловцы, греки с восторгом бросились в волны, радуясь, что лишения и опасности последних месяцев остались позади. В воде на них вдруг напали могучие чудовища, и не всем удалось добраться до берега. Эти прожорливые звери оказались старыми знакомыми — крокодилами, еще в Ниле они делали купание довольно опасным занятием. Любопытно, что ни в одной другой реке греки не видели этих чудовищных ящериц. И снова Александр делает ошибочный вывод: Инд[81] — один из неизвестных истоков Нила, и на этом строит свой новый фантастический план. Когда его отряды вышли из подчинения на Гидаспе, восточном притоке Инда[82], и никакие уговоры уже не могли заставить их продолжать поход к краю земли, Александр приказывает своему флотоводцу Неарху построить суда, чтобы вниз по Гидаспу, через предполагаемый перешеек между Азией и Африкой, проникнуть на Нил в Египте. Ведь в его время считали, что Эритрейское море[83] (Индийский океан) является всего-навсего внутренним морем.

В восторге от своего нового открытия, Александр написал матери письмо, но, к счастью для историков, в его штате нашлись бюрократы, и поэтому с отправкой письма произошла задержка. Между тем от местных жителей греки узнали, что Инд впадает в Большое море, как они называли океан на юге. Александр быстро понял, что его теория об истоках Нила несостоятельна, и письмо было задержано. Но его желание добраться до края Земли — ведь Океан должен омывать этот кран — было велико. И он хотел попасть туда во что бы то ни стало.

В то время как часть его войска, претерпевая ужасные бедствия и лишения, возвращалась на родину, Александр готовился к плаванию.

За короткое время люди Неарха построили на Гидаспе большое количество судов. Здесь были стройные тридцативесельные и полуторапалубные корабли, а кроме того, изрядное количество грузовых судов с емкими трюмами, дабы войско могло захватить весь свой обоз и богатую добычу. Не у одного воина замирало сердце от страха перед новыми опасностями, но что делать! Великий Александр приказал доплыть до края света, и оставалось только покориться судьбе…

Пятьюстами годами позже в Афинах жил отставной генерал римского императора Адриана по имени Арриан[84]. Будучи учеником Эпиктета[85], он проповедовал философию здоровой жизни. Но своим собственным примером он явно противоречил этой философии, потому что на старости лет принялся писать книги о войнах и походах, причем его привлекали главным образом грандиозные военные экспедиции Александра Македонского.

Используя в своих трудах оригинальные источники, Арриан в «Анабасисе[86] Александра» дает подробное описание подвигов и открытий великого македонца. Он и рассказал нам, что пережили греки во время плавания по Инду:

«…Александр двинулся вниз с большей поспешностью, чем раньше… Он решил спуститься до места впадения правого рукава в море… Взял самые быстроходные из своих судов, не только полутораярусные и тридцативесельные, но и несколько открытых грузовых лодок, и поплыл вниз по правому рукаву реки, но, так как все местные индийцы сбежали, проводника найти не удалось, и плавание сопровождалось многими трудностями…

Александр послал также самых быстрых солдат своей легкой пехоты в глубь страны, чтобы захватить несколько индийцев, которые служили бы ему в дальнейшем плавании проводниками. Когда они добрались до того места, где река достигает наибольшей ширины в 200 стадиев[87], со стороны внешнего моря подул ураганный ветер, едва позволявший поднимать весла из воды. Поэтому суда укрылись в одном из боковых протоков, указанном проводниками.

Когда они стояли здесь на якоре, на океане началось обычное явление отлива, и корабли оказались на суше. Этого спутники Александра никогда еще не видели и особенно испугались, когда вода по истечении определенного времени снова поднялась и корабли оказались на плаву.

…Через день… он сам поплыл устьем Инда в открытое море, чтобы посмотреть, не появится ли где-нибудь из-за моря соседняя земля, но главным образом, как я думаю, для того, чтобы потом сказать, что он плавал по Индийскому морю…»

В последнем замечании отставного генерала, пожалуй, сквозит лишь зависть к победоносному завоевателю. Достигнув после стольких тревог и лишений «края земли», Александр решает хоть на этот раз не допустить ошибки. Но, казалось, ошибки быть не могло: несмотря на усердные поиски, даже наблюдения с верхушек самых высоких мачт, горизонт на юге был чист.

В высшей степени довольный этим, Александр приказывает Неарху заняться исследованием морского пути к Персидскому заливу. Правда, существовали неясные слухи, что по этому пути лет двести назад уже проплывал перс Скилак[88], но это могло быть и выдумкой. Без сомнения, народы, жившие на побережье, хорошо знали этот путь, но для греков он был книгой за семью печатями.

Неарх очень точно следует приказу (сам Александр со своими быстрыми отрядами выбрал трудную сухопутную дорогу через пустыню Белуджистана). Он добросовестно записывает в судовой журнал все наблюдения, в особенности расстояния, пройденные за день. Морское путешествие протекало без особых сюрпризов, за исключением одного, описание которого передается у Арриана.

«…Когда они плыли из Кииз, на рассвете они увидели, что вода в море высоко бьет кверху, поднимаясь как бы силою какого-то воздуходувного меха. Испуганные этим, моряки спросили проводников на кораблях, что это такое и отчего это явление; они же ответили, что это киты: плывя по морю, они выдувают воду кверху. Гребцы так испугались, что у них из рук выпали весла. Тогда сам Неарх, проезжая по всей линии кораблей, обращался к людям со словами ободрения и воодушевления; и тем, мимо кого он проезжал, он приказывал повернуть нос корабля во фронт, как бы для сражения, и, поднявши боевой крик, среди шума воды частыми и сильными ударами весел производить возможно больше шума. Они ободрились и все вместе, как было приказано, двинулись против китов. Когда же они приблизились к этим животным, они подняли воинский крик, сколько у них хватало голоса, стали трубить в трубы и производить насколько возможно больший шум греблей. И вот киты, которые виднелись уже у самого носа судов, испуганные шумом, опустились в глубину, и немного позднее, вынырнув за кормой, держались на поверхности, и вновь выкинули кверху большую струю воды. Тут среди моряков поднялся шум приветствий при этом неожиданном спасении и раздавались похвалы смелости и мудрости Неарха…»

Вскоре после встречи с неслыханными морскими чудовищами мореплаватели достигли области Гармозии (Орумуз). Здесь им повстречался человек, в котором с первого взгляда можно было признать грека. Это был воин из лагеря Александра, находящегося в пяти днях пути от берега моря. Обрадованный адмирал поспешил к своему повелителю. Узнав о его прибытии, Александр воскликнул: «Клянусь Зевмж, я рад этому известию больше, чем завоеванию всей Азии!»

В самом деле, плавание Неарха счастливым образом дополняло открытия Александра, сделанные им в результате восьмилетнего похода. Через несколько недель войско и флот объединились и задали пир в Сузах, отпраздновав победу с чисто восточной роскошью и великолепием.

У Александра были далеко идущие планы. Он хотел основать панэллинское государство, в котором не было бы различий между греками и варварами. В качестве символа этой идеи столицей нового государства был выбран Вавилон, где было решено восстановить давно разрушенную знаменитую башню. Так как греки выяснили, что Индийский океан не является внутренним морем[89], флот должен был обогнуть Аравию и Африку, чтобы присоединить к великой державе и этот континент.

Александр умер в 323 году до н. э., и все его планы тотчас же были преданы забвению. С ним кончилась непродолжительная эпоха эллинского завоевания богатого Востока. Конгломерат отдельных племен и народов огромного государства распался. Греция сходила с исторической сцены. Магнитный полюс истории неудержимо перемещался к Риму! И хотя политическое влияние Македонии было подобно метеору, который вспыхивает ненадолго и угасает навсегда, гораздо более значительным оказалось влияние походов Александра на науку. Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, насколько расширился кругозор греков в результате военных экспедиций Александра. Ведь он первый познакомил западную цивилизацию с неизвестными цивилизациями Востока, почти в самом сердце Азии.

* * *

…Александрия Египта — город, основанный к вящей славе великого полководца, — существовала уже четыреста лет. Она была известна во всем мире. Совершить паломничество сюда считалось хорошим тоном, а так как Александрия заслужила славу одного из крупнейших портов Средиземного моря, то возможностей для путешествия сюда было хоть отбавляй, хватало бы драхм в кошельке.

Увы! Уже тогда путешествовать и обозревать мир стоило совсем недешево. Зато уже на подходе к городу вставало из моря одно из семи чудес света, визитная карточка Александрии. Это было поистине впечатляющее зрелище, особенно ночью. До гавани плыть еще добрую пару часов, а сверкающий огонь Александрийского маяка уже пронзал мрак, издалека указывая верный путь к городу. На рассвете пестрая толпа пассажиров толпилась у поручней, чтобы получше рассмотреть вздымавшееся ввысь чудо. Плечом к плечу стояли и купец из Малой Азии, с трепетом и страхом взиравший на маяк, и внимательный греческий художник, и помпезно одетый, заносчивый римлянин, проводивший свободное от военных походов время в путешествиях.

Кто-нибудь из них, например грек, выполнял роль гида: «Александрийский маяк. Воздвигнут архитектором Состратом[90] через 473 года после основания Рима (280 г. до н. э.) на острове Фарос, лежащем посреди гавани. Высота его 0,87 стадия (155 метров). Огонь виден в море за 270 стадиев (около 50 километров). Мощное сооружение в память об Александре Македонском увенчано его позолоченной скульптурой»[91].

Слушатели понимали каждое слово. Какой же образованный человек второго века не говорил по-гречески! Если и теперь путешественники из всех стран света стоят, раскрыв от изумления рты перед последним из сохранившихся чудес древности — пирамидами, как же было не восторгаться Фаросским маяком?

В X веке землетрясение превратило его в развалины, и нам остались лишь одни воспоминания о нем[92].

Но внимание! Наш парусник уже затерялся в толчее мощных триер, широких и приземистых греческих и римских торговых судов, между которыми проворно, как муравьи, сновали александрийские дагабии. Мы с трудом находим наших знакомых, собравшихся прогуляться по великолепным садам и обширным площадям города.

Сдерживая шаг, посетители благоговейно взирают на восхитительные храмы и дворцы, в которых строгие линии греческой архитектуры переплетаются с жизнерадостными восточными орнаментами. И здесь же мрачные эргастерии — мастерские, в которых рабы влачат свое нищенское существование. Впрочем, наши путешественники далеки от мысли видеть в этом нечто странное. Для них рабы — привычная примета века, инструмент для работы, с которым можно делать все, что душе угодно.

Но кульминационным пунктом путешествия по городу было посещение Мусейона[93], который также был основан в Александрии и вот уже на протяжении стольких лет являлся центром духовной жизни города. Прежде всего восхищение посетителей вызывала знаменитая Александрийская библиотека. Бесконечными рядами, строго расклассифицированные по разделам, стояли труды поэтов и писателей, драматические, лирические и исторические произведения. В этом уникальном хранилище было собрано 500–700 тысяч исписанных пергаментных либо папирусных свитков.

Бумаги, давно известной в Китае, здесь еще не изобрели. Книга тоже еще неизвестна здесь. Поэтому в Мусейоне целое войско переписчиков кропотливо размножает свитки нередко метровой длины — дорогое, утомительное занятие. В этом одна из причин того, что в древнем мире знания были достоянием лишь небольшого, узкого круга зажиточных и влиятельных людей.

В уникальной академии наук работали лучшие ученые своего века. Эвклид учил здесь своей геометрии; Гиппарх рисовал звездные карты; чтобы пополнить свои знания, сюда приезжал Архимед из Сиракуз; великий анатом Герофил уже занимался вивисекцией.

Одной из самых ярких звезд в этой плеяде ученых был Эратосфен (276–193 гг. до н. э.)[94]. Он принадлежал к тем из них, кто предпочитал научные опыты мифам и спекулятивным философским измышлениям и при этом достигал удивительных результатов. Например, Эратосфен провел 21 июня, в самый длинный день в году, градусное измерение между Асуаном и Александрией. Он нашел, что расстояние между обоими городами составляет 1/50 часть всей окружности Земли. Ученый сделал вывод, что окружность Земли составляет 252 тысячи стадиев (37 498 километров)[95]. Поразительно точный результат, если принять во внимание, что современная наука, оперирующая точнейшими инструментами, определяет окружность Земли через полюсы в 40 007,15 километра! Ошибка Эратосфена составляет всего 2511 километров, это поистине ничтожное отклонение, если учесть несовершенство инструментов, которые были в его распоряжении.

В 48 году до н. э. Цезарь завоевал Александрию, причем часть города сгорела. Пожар охватил и библиотеку. При этом безвозвратно были утеряны многие уникальные манускрипты, от других остались лишь обрывки…

Ко времени, когда Мусейон осматривают наши путешественники, прибывшие на корабле, здесь работает великий ученый Птолемей. Вряд ли когда-нибудь он покидал тесные границы своей родины, однако мыслящий дух исследователя в лице этого грека одержал один из своих величайших триумфов. Он сумел сопоставить сведения всех своих предшественников и создал общую картину мира. Правда, она представляла Землю, которую он уже считал шаром[96], в виде неподвижного тела, расположенного в центре космоса, но движению планет вокруг этого центра давалось научное объяснение, которое совпадало с фактическими наблюдениями.

По ночам Птолемей нередко выходит со своими учениками в окрестности Александрии, чтобы здесь, вдали от блеска маячных огней, наблюдать за звездным небом. Он проверил составленный Гиппархом тремястами годами раньше звездный каталог и нашел при этом, что звезды не стоят на небе неподвижно, как полагали впоследствии ученые средневековья.

И Птолемей был прав. Его рисунки показывают нам, что Арктур, например, за две тысячи лет, которые прошли с тех пор, изменил свое положение на 11/4 градуса.

Современная астрономия подтверждает, что все звезды движутся. Расстояние между Полярной звездой и нашей солнечной системой с каждым ударом сердца сокращается на 16 километров, в то время как Альдебаран убегает от Солнца на 55 километров в секунду. И все это предвидел еще великий александрийский мудрец.

Труд Птолемея «Альмагест»[97] чудом избежал аутодафе, в котором фанатичные христиане в 391 году сожгли все александрийские книги древних ученых. Именно ошибка Птолемея, который поставил Землю в центр космического мироздания[98], была возведена христианской церковью в догму и на многие сотни лет воспрепятствовала прогрессу в астрономии.

Если Геродот был первым путешественником, описавшим свои путевые впечатления, а Пифей — первым ученым, который поставил на службу науке поиск неведомых земель, то Птолемей стал первым кабинетным ученым, который вместо посещения чужих земель и морей предпочел пользоваться имевшейся литературной информацией. В тихом кабинете он построил свой образ Земли и оказался при этом неплохим строителем.

Он одним из первых нанес на карту градусную сетку — прежде это пытался сделать Эратосфен, — причем меридианы были проведены на расстоянии пяти градусов друг от друга, а широты проходили параллельно экватору через знакомые древним географические пункты. Очертания средиземноморских стран поражают удивительной точностью, правильно передано местоположение Ирландии и Британии, однако Северное и Балтийское моря еще сливаются в одно открытое море. Так как сообщения Пифея в то время не были известны, Туле согласно Эратосфену и Страбону располагалось на месте Оркнейских островов[99].

Видимо, Птолемей не мог воспользоваться и трудами Геродота в их полном объеме, а может быть, посчитал путешествие финикийцев вокруг Африки, которое произошло фантастически давно, за шарлатанские измышления. В противном случае непонятно, почему он соединил восточный берег Африки «землей неизведанной» с внутренними областями Индии, в результате чего Индийский океан вновь оказался внутренним морем[100].

Несмотря на все это, его карта земли была самым полным и детальным изображением мира, которое досталось нам от древних. Возможно, что Мусейон как научный центр древнего мира, посещаемый учениками из многих стран, имел своих «членов-корреспондентов». Во всяком случае, Птолемей использовал не только результаты своих предшественников, прежде всего Марина Тирского[101], но и опирался на сообщения из различных мест, и эти наблюдения и факты позволили ему создать столь всеобъемлющую географическую картину.

Когда в 1450 году, то есть через 1300 лет, его почти забытые в Европе труды стали известны европейским ученым во всей их полноте благодаря переводам с арабского, то оказалось, что время не продвинулось вперед и что у неизвестного географа можно многому поучиться[102]. Одновременно были приняты на веру и его ошибки, так как более точных сведений в то время еще не было.

Великий ученый, не выходя из стен александрийского Мусейона, создал картину мира, которая до сих пор приводит в изумление. Собранная им воедино информация, подвергнутая тщательному научному изучению, позволили значительно расширить сектор известного мира. Птолемею принадлежит великая заслуга в создании общей, научно обоснованной картины земли.

* * *

…В зале бушевала буря восхищения. Нерон хвастливо поглядывал на всех, как распустивший хвост фазан. Существовал ли еще в мире певец или поэт, который мог бы сравниться с ним? И подобострастная знать спешила заверить императора в его несравненном мастерстве, а самые уважаемые сенаторы положили к его ногам миллион золотых сестерциев[103].

В то время как император слабеньким голоском пел свои корявые стихи, один римлянин лежал в коридоре Колизея на носилках. Друг его с тревогой осведомился, что случилось с ним. «Я представился мертвым, иначе мне отсюда не выйти», — прошептал тот в ответ. И в самом деле, преторианцы не выпускали никого, когда император являл свой талант.

Однажды взгляд могущественного властелина пал с высот Палатинского холма на узкие запутанные улочки города, застроенные высокими шестиэтажными домами. Вдали виднелась гавань. Почему Остия еще не соединена стеной с Римом? В этой стене можно было бы прорыть канал. Рим — морской город! Это звучало неплохо. А этот дворец? Для прежних императоров он, может быть, и годился, но Нерона он явно недостоин. Он указал на Эсквилин, и строители поняли желание императора.

Всех пленников империи согнали в Рим. Так появился самый роскошный дворец древнего мира из мрамора, золота и слоновой кости. И над всем великолепием поднялось 120-футовое изваяние Нерона.

На праздничное пиршество собрались самые именитые люди города. В золотых бокалах сверкало дорогое вино. Столы ломились от изысканных яств, свезенных со всех частей империи. И все же веселья не получилось. Один ложно истолкованный взгляд, одно непродуманное слово могли повлечь за собой смерть. У Нерона был излюбленный прием — к неугодным он посылал своих личных врачей, и даже самый здоровый скоро оказывался в могиле.

Один из гостей только что прибыл из египетских колоний. Нерон нашел, что налоги оттуда поступают слишком медленно. Генерал задрожал. «Вот и конец», — подумал он. Но Нерон уже порхал мыслями в других сферах. С трудом ворочая языком, он провозгласил: «Я прикажу перенести пирамиды в Рим». Мертвая тишина наступила в зале, потом гости опомнились, раздались аплодисменты. «Нил сможет при этом оказать неплохую услугу!» Это воскликнул молодой центурион из свиты генерала. Император остановил на нем блуждающий взгляд. «Нил! Почему еще никто не знает, откуда он течет? Ученые плетут бог весть что, никто не знает точно!»

Центурион понял, какие неясные мысли обуревают владыку. Он обожал императора; под его руководством он быстро сделал карьеру, и вот он уже произносит слова, значение которых он еще не продумал: «В честь моего императора я рискну сделать то, что не удавалось никому. Ни палящий зной, ни песчаные бури, ни дикие звери не помешают Мне принести повелителю мира воды из источников Нила!»

На следующее утро молодой капитан уже не разделял своего вчерашнего пыла. Правда, походы научили его, как вести себя в чужих землях, но теперь следовало собственными силами с немногими спутниками проникнуть в совершенно незнакомую страну. Кто-то посоветовал ему разыскать Сенеку[104], великого сочинителя трагедий и самого близкого советника Нерона.

Сенека в разговоре с начинающим исследователем поведал ему об озерах, из которых якобы вытекает Белый Нил, о снежных горах, водами от таяния которых питаются озера[105]. Однако в это трудно поверить. Откуда в жаркой Африке взяться снегу? Но что бы там ни было, в молодом воине уже были разбужены тщеславие и любовь к приключениям. Через некоторое время трирема покидает Остийскую гавань и берет курс на Александрию. Вымпел на мачте указывал— трирема плывет по поручению императора… А двумя годами позже император давал торжественный прием. И Рим снова гудел от сенсации — путешественники вернулись из Африки и сообщили о своем походе. Сенека тоже был среди слушателей. Рассказ чрезвычайно заинтересовал его, так что, едва вернувшись домой, он записал:

«…Я же слышал сообщение об этом двух центурионов, которых император Нерон послал для исследования истоков Нила… Мы дошли, рассказывают они, до огромных болот, происхождения которых не знали и местные жители, и ни у кого не может быть надежды это выяснить. Растения так сплетены в воде, что ни пешком, ни на судне нельзя преодолеть эти воды; если бы даже судно было мало и могло вместить только одного человека, то и тогда илистое болото, оказывающее упорное сопротивление, не могло бы его держать. Там, рассказывали они, мы видели два утеса, из которых вырывались со страшной силой могучие воды Нила. Но будь то исток или приток Нила, берет ли он там свое начало или лишь появляется вновь после того, как раньше ушел под землю, не думаешь ли ты, что, как бы то ни было, он вытекает из большого подземного озера? Ибо все же следует думать, что такое озеро содержит собирающуюся во многих местах и стекающую в глубокое место массу воды, если она может извергаться с такой силой».

Упоминание о скалистых воротах позволяет думать о том, что смелые римляне проникли далеко в глубь Черного континента, несколько далее пятого градуса северной широты. Правда, римляне не достигли, собственно, самих истоков Нила, но все же побывали в местах, которые были увидены и исследованы европейцами лишь спустя 1800 лет, в середине прошлого столетия[106].

Странно, конечно, видеть, что единственным меценатом географии в Риме оказался душевнобольной император-самодур. Но и его трудно заподозрить в притязаниях на научные заслуги, римляне вообще мало что сделали для познания мира. Они ограничивались лишь тем, что изучали завоеванные ими страны для собственной выгоды. Их географические поиски ограничивались только пределами империи. Лишь болезненная страсть Нерона к славе заставила его отдать приказ об исследовании Нила[107].

Но его мужественные капитаны с большим усердием исполнили приказ; насколько возможно, они пытались исследовать вновь открытые земли. Плиний сообщает, что для уточнения расстояний они подсчитывали в путевом журнале каждый сделанный шаг. Чтобы попасть от Сиены[108] к Нильским болотам, потребовалась… 871 тысяча шагов.

…Невероятно примитивным по современным масштабам было снаряжение, которым располагали исследователи древности. Тем более высоко следует оценить их успехи. Какие бы мотивы ни побуждали их ступать на незнакомые тропы и направлять форштевни кораблей в безбрежную даль морей, мы склоняем голову перед заслугами пионеров земли.

Задавленное суровыми догмами христианской церкви, враждебной всякому истинному исследованию природы, Познание влечет жалкое существование в течение последующих полутора тысячелетий. На его месте пышным цветом распускаются самые дремучие суеверия. Однако церковникам не удалось загасить огонь человеческой мысли. На почве античной культуры созрели новые силы и снова зажгли гаснущий факел науки.


Новые земли на востоке и западе

Здесь прошли викинги. Бегство в Исландию. Решение тинга и открытие Гренландии. Против воли через Атлантику. Навигация с помощью большого пальца. Первый бостонец Лейф Эйриксон. Где лежит Винланд? Загадочный камень с рунами. Последние норманны в Гренландии. Ватикан ищет союзников. «Мекка» Пикколо и Маффео. Венецианский купец — наместник китайского императора. Впервые в Тибете. Мемуары узника. Арабы и география. В Палермо не боятся церкви. Серебряная карта мира Рожера и Идриси.

Со времен Пифея из Массилии, который обогнул Британию, посетил Среднюю Норвегию и достиг на своих парусниках Немецкой бухты, народы, населявшие север Европы и острова Средиземного моря, особенно больших успехов в познании Земли так и не сделали.

Когда около 860 года норвежские мореплаватели на пути к Фарерским островам попали в сильный шторм, который унес их на запад к незнакомому берегу, они решили, что нашли, наконец, сказочную обетованную страну Туле. Викингам[109] вряд ли было известно, что под таким названием в бассейне Средиземного моря фигурирует их собственная родина — Норвегия…

Суровые северные мореплаватели вышли на зеленый берег, пересекли редкий лес и поднялись в гору: горизонт был чист — ни струйки дыма, ни каких-либо других следов человеческого поселения. Швед Гардар, военачальник маленькой дружины, видимо, хотел привезти на родину возможно более точные сведения о своем сенсационном открытии, поэтому он решает обогнуть неизвестную землю и обнаруживает, что это почти круглый остров. В честь предводителя дружины его называют Гардарсхольмом…

Возвратившись домой, норвежцы не пожалели ярких красок при описании далекого острова. Сюда устремились авантюристы, искатели приключений и безземельные, жаждущие получить наделы на Гардарсхольме и начать новую жизнь.

Несмотря на то, что первый поселок находился далеко на севере, чуть ли не у Полярного круга, он рос и процветал. Но особенно интенсивно развивалось хозяйство на юге страны, где побережье омывал теплый, благодатный Гольфстрим. Маленький народ, удаленный от остального мира, живший в суровых условиях, обладал развитым чувством истории. Он оставил потомкам множество интереснейших сообщений. Перед нашими глазами оживают дела давно минувших дней…

Потомки тех мужественных викингов до сих пор живут в одном из самых древних государств Европы, известном своей независимостью. Каждый уже догадался, что мы говорим об Исландии, форпосте Европы на границе вечного льда.

Но мы несколько опередили события. Капитан Гардар ошибался, считая страну незаселенной. Когда пришельцы получше познакомились с островом, они обнаружили в глубоких пещерах бородатых молчаливых людей. Они сторонились поселенцев, уходили все дальше и дальше в глубь острова, в необжитые области, а потом и вовсе исчезли. В некоторых местах бородачи просто-напросто спасались бегством, и с такой поспешностью, что даже оставили после себя некоторые свои пожитки. Новые обитатели Исландии нашли бубенцы, клюки, книги на ирландском языке.

И в самом деле, где-то за сто лет до викингов на острове по-первобытному жили ирландские христиане: попы и монахи, которые покинули грешный языческий мир, чтобы исповедовать свою веру в полной отрешенности от мирской суеты. В свое время они заселили Оркнейские и Фарерские острова[110].

Для папаров, как их называли викинги, представлялось смертным грехом жить рядом с язычниками, и поэтому они предпочли покинуть Исландию. Куда они потом делись, куда уплыли — этого никто не знает.

Давно уже внуки первых колонистов стали зажиточными хозяевами. Как и на своей старой родине, Норвегии, они не объединялись в деревенские общины: каждый строил себе дом там, где ему казалось наиболее удобным. По лугам бродили тучные стада коров, у подножья гор неприхотливые овцы находили достаточное количество корма, море дарило рыбу. Нет, на этой земле можно было жить!

Но покой и безопасность не жизнь для викинга. Издревле его стихией было море, его коньком — постройка судов. Дерева здесь было достаточно, хватало и шкур, которыми обтягивались изогнутые брусья. С большим искусством вырезались носы кораблей: драконы, человеческие головы, сказочные чудовища, домашние духи — тотемы владельцев кораблей. Осадка такого судна была до одного метра, длина —20–30 метров[111]. На реях полоскался поперечный парус, при желании можно было идти и на веслах. Эти корабли с драконами на форштевнях были отличными «пенителями морей» и не боялись самых сильных штормов.

Вскоре после того, как викинги попали в Исландию, по дворам пополз слух, что Гуибьёрн, который через десять лет после Гардара по большой окружности обогнул остров, увидел далеко-далеко на западе страну, испещренную такими же шхерами, как и родная Норвегия. Старики, которые собирались по вечерам обсуждать события минувшего дня, всегда воспламенялись от подобных разговоров. Однако, сколько бы ни говорили об этой стране на западе, никто толком не знал о ней ничего достоверного.

Один из поселенцев, Эйрик, прозванный Рыжим, происходил из известной семьи, которой издавна принадлежал богатый двор в местности Ставангер в Норвегии. Дед Эйрика был необузданным человеком и часто ссорился с соседями, в него пошел и сын Торвальд. Однажды в драке он убил соперника, и чаша терпения переполнилась. Народное собрание изгнало его из страны. Торвальд покинул свой двор и уехал с семьей в Исландию. Это произошло в 960 году. К тому времени все удобные места для поселений были уже распределены, и Торвальду пришлось строить двор в неприветливом северном районе.

Эйрику было тогда десять лет. На новой родине солнце светило редко, и мальчику было неуютно среди снегов и льда. Став совершеннолетним, он женился на дочери исландца и переселился в Хаукадал— густонаселенную область в Брейди-фьорде, на юго-западе острова. Однако счастье было непродолжительным. В Эйрике Рыжем, сильном и бесстрашном человеке, видимо, текла горячая кровь его предков. Вовлеченный в драку, он убил двух своих соперников. Приговор народного собрания — тинга: трехлетняя ссылка из страны для Эйрика и его людей. Куда направить форштевень своего корабля? Эйрик вспоминает Гунбьёрна и решается…

В 981 или 982 году Эйрик со своей дружиной покинул Брейди-фьорд. В открытом море по древнему обычаю гребцы прикрепили на ременных уключинах металлические пластинки, подняли поперечный парус, и путешествие к неизведанной земле началось. А уже утром следующего дня вдали показался незнакомый берег.

Его трудно было назвать приветливым. Мощные глетчеры спускались к узким фьордам, море было усеяно айсбергами, и приходилось осторожно лавировать, чтобы не натолкнуться на льдины. Здесь негде было поселиться людям. Эйрик повел судно на юг вдоль берега. К западу от южного мыса места оказались более удобными. По берегам врезавшихся в сушу фьордов расстилались зеленые ковры, и северянам уже представилась мирная картина пасущихся стад. Но рядом — рукой подать — высились покрытые глетчерами горы, предвестники грозной зимы.

Следующие три зимы и два лета своей робинзонады Эйрик Рыжий и его люди осваивали новые земли. Они объезжали фьорды, высаживались на многочисленных островах и, наконец, в глубине одного фьорда, защищенного от ветров высокими скалами, нашли подходящее для поселения место.

В совершенно безлюдной стране изгнанники провели три трудных года. И когда по окончании срока ссылки повернули в сторону Исландии[112], они увозили с собой открытие: юго-запад новой земли пригоден для жилья. Эйрик Рыжий дал стране оптимистическое название Гренландия (Зеленая страна). Тем самым он хотел убедить своих земляков последовать за ним.

Сейчас нам может показаться невероятным, что тысячу лет назад европейцы оказались в состоянии переселиться в Гренландию, этот негостеприимный остров глетчеров и снежных бурь, и что они действительно жили на нем в течение нескольких веков, в то время как в наш век лишь немногие европейцы могли прожить на острове длительное время. Если сопоставить все эти факты, то становится достоверным предположение ученых, что климат Гренландии ухудшился в XIV—XVI веках. Доказано, например, что в благоприятные годы на острове вызревали морозостойкие сорта ячменя и овса. Созревали и яблоки особого сорта. В Гренландии и сейчас еще в некоторых удачно расположенных местах растет морковь. Этим ограничивался тот небогатый выбор полезных растений, на которые могли рассчитывать поселенцы в хорошие, солнечные годы.

Руководствуясь инстинктом, а может быть опытом, Эйрик Рыжий выбрал самую теплую климатическую область Гренландии. Сюда, к юго-западному побережью, доносит свои валы одно из ответвлений Гольфстрима, оно разогревает фьорды и вдыхает жизнь в закованный льдом клочок суши. Средняя годовая температура этих мест на 5 градусов выше, чем на той же широте Американского континента, в январе она не опускается ниже 5 градусов мороза. Однако дальше от моря теплое дыхание Гольфстрима быстро иссякает, и огромная ледяная шапка, всегда покрывающая страну, замораживает все живое.

Не успел Эйрик вернуться домой, как слух о новом открытии мгновенно распространился по острову. Дело в том, что исландцам приходилось использовать каждый пригодный для земледелия клочок земли, и многие согласились бы переселиться на новые, необжитые места. Когда Эйрик навсегда покинул Исландию, его флотилия состояла из 25 судов, заполненных переселенцами, скотом, имуществом. Однако с самого начала Эйрика преследовали неудачи. Суда только вышли в открытое море, как налетел сильный шторм. Сразу же погибло несколько кораблей, другие повернули назад, и только 14 из них, сильно потрепанные, добрались до Гренландии. И все же переселенцев было несколько сот человек, среди них Эйрик, его сыновья Лейф, Торвальд, Торстейн и дочь Фрейдис.

Рыбаки, скотоводы, земледельцы — норманны выбрали места для поселения в глубине фьордов. Так возникли Гардар близ Эйнар-фьорда, ныне Игалико-фьорд (здесь впоследствии находилась резиденция епископа), и Браттахлид на Эйрик-фьорде, где построили свой двор сам Рыжий и другие[113].

Поселенцы работали много и упорно, и жизнь их пошла на лад. По траве бродили овцы и козы, в хлевах набирали вес свиньи. Однако самым большим богатством норманнов всегда были коровы. Раскопанные к началу нашего века остатки двора Эйрика показали, что у него было не меньше 40 коров и быков. Летом животные сами находили корм, но гренландская зима длится около 220 дней, и на все это время должно было хватить сена, скошенного за короткое северное лето. Уже ранней осенью вода здесь замерзала, а к концу октября фьорды покрывались толстой коркой льда. Горе тому, кто к этому времени не накопил в амбарах достаточного количества сена!

К тому же на острове совсем не было леса. Правда, гренландское морское течение время от времени прибивало к берегу стволы деревьев, вынесенные в океан реками далекой Сибири, но из этого дерева нельзя было построить судно. Пока между Исландией, Норвегией и гренландскими поселенцами существовали торговые отношения, это не представляло большой угрозы для поселенцев. Но с веками связь становилась все менее прочной, и, когда она окончательно порвалась, оказалось, что Эйрик Рыжий привел норманнов в страну, где существовать за счет одних только внутренних ресурсов было практически невозможно. Люди были обречены на постепенное вымирание.

У первооткрывателей самого большого на земле острова теплилась надежда, что где-то там, по ту сторону пролива, лежат неведомые и богатые берега. Событие, происшедшее в тот год, когда была заселена Гренландия, укрепило эту надежду.

…С Эйриком приехал некто Херьюлф, его родственник. Он тоже оставил благополучное житие свое в Исландии в надежде обрести в Гренландии лучшие земли. В отличие от других он выбрал для жилья не уютный, защищенный фьорд, а косу, убегающую далеко в море. Она находилась в 50 километрах от южной оконечности Гренландии, на один градус южнее, чем Браттахлид.

Сын Херьюлфа, Бьярни, в то время, когда его отец покинул Исландию, находился при дворе норвежского короля, ярла Эйрика. Несмотря на свою молодость, Бьярни был уже довольно опытным мореходом, и о его путешествиях знали многие.

Весной 985 года Бьярни вернулся в Исландию, Каково же было его изумление, когда глазам предстал пустой, словно вымерший двор. Соседи рассказали о всех событиях. Они поведали и то немногое, что знали о новой земле, ведь ни один из них в глаза ее не видел. Бьярни размышлял недолго, он всегда был готов к рискованным делам.

Для потомков, отыскивающих следы викингов, счастливым обстоятельством оказалась их любовь к занимательным рассказам. Долгими зимними вечерами собирались у огня северяне, и не было большей радости, как услышать из уст умудренных старцев легенды о мужестве и героизме их неустрашимых предков. Эти легенды, называемые сагами[114], передавались от одного поколения к другому и где-то между XI и XIV веками были собраны, и записаны. Гренландские саги, дополненные сагами исландскими, были своего рода семейными хрониками, основное место в которых занимали истории путешествий отважных северных мореходов к неведомым землям. Возьмем же в руки сагу и последуем за Бьярни Херьюлфсоном в его путешествии:

«Все же они вышли в море, как только закончили все приготовления, и плыли трое суток, пока земля не исчезла за волнами. Тут попутный ветер улегся, подул северный ветер и лег туман, так что они не знали, где находятся, и длилось это много дней. Потом они вновь увидели солнце и смогли определить все восемь стран света. Они подняли паруса и плыли весь этот день и еще ночь, а затем увидели землю. Они стали обсуждать друг с другом, что это за земля, но Бьярни сказал, что это не может быть Гренландия… Он отвечал: «Мой вам приказ — приблизиться к земле». Так они и поступили и вскоре увидели, что земля эта плоская и покрыта лесом, а на ней возвышаются небольшие холмы… Затем они плыли двое суток и вновь увидели землю… Он сказал, что и эта земля вряд ли Гренландия, «ибо в Гренландии, как рассказывают, много больших ледников». Вскоре они приблизились к земле и увидели, что она — ровная и покрыта лесом. Попутный ветер прекратился, и мореплаватели решили, что разумнее всего будет пристать здесь к берегу… Они заявили, что необходимы дрова и питьевая вода. «У вас всего достаточно», — сказал Бьярни. Хотя его люди возражали ему, он велел поднять паруса, и приказ этот был выполнен. Они повернули в открытое море, шли трое суток при юго-западном ветре и затем в третий раз увидели землю. Однако земля эта была возвышенная и увенчана горами и ледниками… Они не стали убирать паруса, поплыли вдоль берега и увидели, что это остров. И они вновь повернулись кормой к берегу… Они плыли еще четыре дня и затем в четвертый раз увидели землю. Они спросили Бьярни, не думает ли он, что это Гренландия. Бьярни ответил: «Эта земля похожа на то, что мне рассказывали о Гренландии. Здесь мы высадимся на берег». Так они и поступили и вскоре пристали к какой-то косе. Там лежала лодка, а неподалеку от косы жил Херьюлф, отец Бьярни…»

Это сообщение, составленное с документальностью судового журнала, ничего не говорит нам о тех драмах, которые разыгрались на борту «дракона». В плену ветра и тумана люди не знали, что с ними и где они находятся. И вот, кажется, они завидели землю — и горькое разочарование: это не то, что они ищут! Найдут ли они когда-нибудь желанную гавань? Сейчас речь шла только о спасении жизни. Откуда им было знать, откуда они могли предвидеть, что стояли на пороге нового континента? Впервые европейцы увидят четвертый материк только через пятьсот лет, и он получит свое название! Америка…

Не будем останавливаться на тысячелетнем споре ученых мужей; был ли норманн Бьярни действительно первым европейцем, который увидел Америку; имело ли место это путешествие вообще; кто был предводителем дружины?.. Современные исследования показали, что гренландские саги всегда оказывались надежным документом, так что нет никаких оснований сомневаться в заслугах Бьярни. Но интересно было бы узнать в каком пункте состоялся первый контакт норманнов с Североамериканским материком?

На этот счет существует много предположений. Если соединить все точки предполагаемой высадки норманнов одной линией, то получится дуга, начинающаяся несколькими градусами южнее Лабрадора и заканчивающаяся у Ньюфаундленда. Первое можно исключить — здесь недалеко от берега поднимаются лишь горы высотой до 2000 метров, и лес в этих северных широтах представлен лишь жалкими кустиками, в то время как в саге упоминаются холмы, покрытые лесом. Гораздо больше описываемые места в сообщении Бьярни схожи с ландшафтом Южного Лабрадора — в районе впадения реки Гамильтон в Атлантический океан. Здесь можно встретить и плоские холмы и густой лес. По новейшим данным это могло оказаться и восточным побережьем Ньюфаундленда.

Нетрудно представить себе, какое впечатление произвели на гренландцев рассказы Бьярни. В самой большой комнате дома Херьюлфа с трудом разместились люди, собравшиеся здесь, чтобы услышать подробности о загадочной стране на западе. Но Бьярни ничего толком не мог сказать им, потому что он пренебрег советом своих спутников и не высадился на берег. И ему пришлось выслушать немало упреков, и не только в самой Гренландии, но и при дворе норвежского короля, куда он вернулся после смерти отца. Гренландские саги не рассказывают нам о том, попытался ли Бьярни исправить свою ошибку. Они повествуют о еще более интересных делах его потомков. Но можно предположить, что опытный мореплаватель, который не раз плавал в далекую Норвегию, еще раз отправился на запад на поиски неведомой земли, мелькнувшей перед ним, как чудесное видение.

Итак, создается впечатление, что викинги, видимо, были первыми из европейских мореплавателей, кто отказался от каботажного плавания вдоль берегов. Как же они ориентировались в открытом море?

Путь от Бергена до Гренландии был неоднократно пройден викингами, а это составляет ни много ни мало более тысячи морских миль. И все же украшенные драконами суда, к которым в XII веке присоединились широкие и высокие торговые ледоколы — кнорре, с поразительной точностью попадали к месту назначения.

Пока еще не разгаданы все навигационные приспособления этого народа мореплавателей, но ясно одно: если бы их знания в мореходном деле были бы столь же скудными, как у римлян, вряд ли они смогли бы совершить столько плаваний через Атлантику.

Для определения географической широты места норманны пользовались довольно простым методом. Навигатор ложился поперек лодки на скамью и через палку и противоположный борт, который для этой цели был специально приподнят на определенную величину, визировал солнце; иногда это направление определялось просто с помощью большого пальца, когда кулак покоился на поднятом колене. Таким образом определялось склонение, а затем, возможно по таблице, определялась географическая широта в зависимости от времени дня и года[115]. Труднее было определить местонахождение судна в плохую погоду. Очевидно, у викингов имелся и какой-то примитивный прообраз компаса. По сведениям датского историка Нильса Винтера, это был магнитный камень, который плавал в воде, налитой в деревянную чашку[116]. Норманны знали и румбы компаса, причем делили горизонт на 16 частей, а основной линией ориентации было направление с севера на юг.

Значительно труднее было определить долготу. Приходилось подсчитывать пройденное расстояние — лаг[117] был тогда еще неизвестен — и таким образом прокладывать курс. Для измерения времени мореходы пользовались водяными часами, сделанными фантастически просто. Это был сосуд, из которого вода по капле выливалась ровно за 24 часа, от полудня до полудня. Можно было даже наносить деления и узнавать час.

Нетрудно представить себе, с каким вниманием относились мореходы к этому простому, но важному инструменту. В то время как один человек, возможно сам капитан, визировал через борт самое высокое стояние солнца, другой был рядом наготове с водой, чтобы по знаку капитана вновь залить «часы» до нужной отметки. Если в этот момент из маленького отверстия выливалась последняя капля, можно было с уверенностью сказать: время определено правильно. Кроме того, норманны записывали свои наблюдения в виде определенных руководств. Вот, например, описание маршрута Хернум (Берген) — Херьюлфснес:

«От Хернума (Бергена) нужно плыть все время на запад, на Хварф (мыс Фарвель) в Гренландии… Плывут севернее Хитланда на таком расстоянии, что его как раз хорошо можно видеть с моря, и южнее Фарерских островов так, чтобы море было на середине склона горы, а дальше, к югу от Исландии, так, чтобы встречать птиц и китов. Потом следует направить путь к высокому холму в Гренландии, который называется Хварф. За день до этого будет видна другая высокая гора, называемая Хвидсерком, вблизи этих гор и лежит Херьюлфснес».

Если мы в этом руководстве читаем, что нужно идти все время на запад, то следует сделать вывод, что самые важные пункты замеряли по широте — ведь Берген и Хварф оба лежат на 60-м градусе северной широты.

В подобном руководстве содержались и сведения о продолжительности путешествия. Так, например, в одном из них говорится: «…поездка от Хернума до Хварфа, если идти к югу от Исландии, длится 12 дней… от Ланганеса (Северная Исландия) до Свальбарда (Шпицберген) 4 дня…»

Если сравнить эти данные с цифрами современных навигационных карт в парусном спорте, то мы придем к удивительному выводу, что скандинавы с их одномачтовыми, снабженными простыми парусами судами смогли бы одержать верх над яхтами в регате на длинные дистанции. К тому же выясняется, что викингам неплохо был известен Шпицберген. Более того, этот арктический остров неоднократно был целью их поездок, иначе Свальбард не упоминался бы с такой определенностью. По меньшей мере за 400 лет до голландца Баренца, который вновь открыл Шпицберген только в 1600 году, кроме русских поморов, здесь побывали еще и скандинавы[118].

Норманн Отер согласно сообщению британского короля Альфреда уже около 875 года, огибая Нордкап, попал в Белое море[119], и из описаний этого чрезвычайно любившего географию монарха мы узнаем также, что другой норманн, Вульфстан[120], обследовал малоизвестное Балтийское море до Вислинского залива. Другие проникли до двойного острова Новая Земля[121], но сведения об этих важных открытиях остались достоянием только северных народов. Таким образом, получилось, что полярные исследователи нового времени, которые думали, что они первыми открыли Арктику, ступили на землю, где задолго до них побывали норманны и русские поморы — первые полярные исследователи Арктики.

* * *

…Со времен плавания Бьярни прошло уже 15 лет, но впечатление от его открытия не выветрилось из памяти гренландцев. Напротив, после напряженного трудового дня приятно было помечтать о богатой стране на западе, которую видел Бьярни, хотелось добраться до этой неведомой земли и использовать ее богатства для пользы нищих гренландских поселенцев.

Особенно много об этом говорилось в Браттахлиде у Эйрика Рыжего. Его сыновья стали могучими викингами, и им очень хотелось превзойти своего отца в открытиях на море.

Однажды Бьярни навестил его двоюродный брат Лейф из Браттахлида. К Херьюлфснесу легче было добраться морем, чем сушей, и гостей здесь видели редко. Визиту были рады. Хозяин велел подать на стол тюленье мясо и как изысканное лакомство — копченую говядину; подали и скир — густое кислое и подсоленное молоко, которым гренландцы утоляли жажду. Говорили о тяжелой работе, о радостях и печалях суровой северной жизни; родственники виделись так редко, что им многое нужно было порассказать друг другу.

Давно уже наступила ночь. Спутники Лейфа, утомленные далекой поездкой, легли спать, но братья все еще сидели за столом. Не первый раз Лейф выражал сомнение в целесообразности жизни в этом суровом, заброшенном краю. Зима длилась восемь месяцев, а что можно вырастить за короткое лето? Скот к весне так ослабевал, что его приходилось на руках выносить на луг. Да и люди жили неважно. Вечно только тюленье мясо да скир, а если приходилось туго, то случалось варить и жесткие коренья. В Норвегии даже овцы не стали бы их есть! И все же со старой родины прибывали все новые и новые поселенцы, и на небольшом участке земли между ледниками и морем становилось тесно.

В Эстербюгде (Восточном поселении) не осталось нераспределенного клочка земли. А новые люди все прибывали в надежде найти пастбища для своих стад и защищенное место, где можно было бы поставить дома. Правда, каждую весну сюда приходили суда и привозили все, что было необходимо. Хороню, что так высоко ценятся и гренландские шкуры, и меха, и бивни моржей, и зуб нарвала, которому приписывают лечебные свойства. Но что будет, если люди вдруг не захотят больше носить меха? Разве сам Бьярни не рассказывал, что в Норвегии теперь одеваются совсем не так, как прежде, и не окажется ли целебная сила нарвальего зуба простым суеверием? Христианам пришлось расстаться со многими языческими представлениями, в которые они свято верили прежде. Что же будет, если в Гренландию перестанут приплывать суда?

Бьярни молча слушал, Брат беспокоился о судьбе многих людей — на острове их было три тысячи, последовавших за отцом Лейфа в эту «зеленую» страну. Но что делать теперь?

Лейф высказал все, что его тяготило, и сразу же поделился своим дерзким планом: он хочет найти страну, которую некогда видел сам Бьярни. Там есть леса, и сочные луга, и грибы, и ягоды, и многое другое, что росло в Норвегии. Он хочет отправиться туда, может быть, ему удастся найти более гостеприимную родину для своих соплеменников. И помочь ему сейчас мог не кто иной, как собственный брат. Бьярни не был тщеславен и обещал помочь Лейфу — почему не попытать счастья молодому парню?

На следующее утро новость стала известна спутникам Эйриксона. Это было в их вкусе! Хватит болтать о неизвестной стране, пора проверить, как там на самом деле. В путешествие собралось и несколько людей Бьярни. Лейфу нужно прежде всего хорошее судно. На берегу гавани стояла под навесами небольшая флотилия Бьярни, одна лодка лучше другой. Лейф сразу же приметил одну из них. Она была метров двадцати пяти в длину, крепкая и емкая, водоизмещением более 60 тонн. Именно на этом судне плавал Бьярни к чужому берегу, и именно на нем целый и невредимый вернулся он в Гренландию. Лейф хотел иметь это судно, и никакое больше. Бьярни нехотя согласился, судно действительно было отличным.

Вернувшись в Браттахлид, Лейф с большой осмотрительностью начал готовиться к плаванию. Может быть, придется провести зиму в незнакомой стране, тут многое нужно продумать. Команда уже набрана. Вместе с людьми Бьярни она состояла из 34 человек, 35-м среди них был немец по имени Тюркир. Он был очень маленького роста и в глазах верзил норманнов выглядел сущим карликом, но он давно служил Эйрику и слыл искусным ремесленником.

Проследим за приключениями молодых норманнов, как их сохранили для нас живописные гренландские саги.

«Они снарядили свой корабль, и, когда все было готово, вышли в море, и сначала достигли земли, которую видел Бьярни. Они приблизились к этой земле, бросили якорь, спустили лодки и высадились на берег. Вся земля от берега до самых ледников напоминала сплошной плоский камень и показалась им совсем непривлекательной. Тут Лейф сказал: «С этой землей у нас получилось не так, как у Бьярни, ибо мы вступили на нее. Теперь я дам ей имя и назову ее Валунной землей (Хеллуланд)». После этого они вернулись на корабль, поплыли дальше и нашли другую землю… Страна эта была плоской и лесистой. Повсюду простирались белые песчаные отмели, а берег полого спускался к морю. Тогда Лейф сказал: «Этой земле мы дадим подходящее имя и назовем ее Лесной землей (Маркланд)».

Теперь они уже плыли с северо-восточным ветром и были в пути еще два дня, прежде чем увидели новую землю и остров, расположенный севернее. Команда высадилась на остров и осмотрела его. Стояла хорошая погода. Отсюда они прошли проливом между островом и мысом, выдающимся к северу.

«Во время отлива морское дно обнажилось, — свидетельствует сага, — их корабль сел на мель, а вода ушла далеко. Но им так не терпелось высадиться на берег, что они не стали ждать, пока море опять поднимет их корабль, а сразу же отправились на сушу.

Там была река, вытекавшая из озера. Когда прилив снова поднял их корабль, они сели в лодку, отправились к кораблю и отвели его вверх по реке на озеро. Там они бросили якорь, вынесли свои спальные мешки и разбили палатки.

Они решили обосноваться там на зиму и соорудили большие дома (поселение потом было названо Лейфбудир. — Э. Р.). И в реке и в озере было много такой крупной красной рыбы, какой они никогда прежде не видывали. В этой благословенной стране, по их мнению, не надо заготавливать на зиму корм для скота. Зимой там не бывает морозов и трава остается почти такой же зеленой, как летом. День и ночь не так различаются продолжительностью, как в Гренландии или Исландии.

Когда дома их были готовы, Лейф обратился к своим товарищам: «Теперь я хочу всех вас разделить на две группы, чтобы обследовать эту землю. Одна половина останется у домов, другая же отправится в глубь страны на такое расстояние, чтобы к вечеру вернуться обратно; им следует держаться вместе». Сам Лейф то уходил на разведку, то оставался на месте.

Однажды вечером один из них не возвратился домой; это был немец Тюркир. Лейф был весьма обеспокоен этим, ибо Тюркир долгое время жил с ним и с его отцом, он знал его с детства и очень любил. Лейф выбранил спутников Тюркира и отправился на поиски. С ним пошли 12 человек. Они прошли лишь небольшое расстояние, когда навстречу им попался Тюркир. Они радостно приветствовали его.

Лейф вскоре заметил, что его бывший воспитатель вел себя как-то странно. Он спросил его: «Почему ты так поздно возвращаешься, отец мой? И зачем ты отделился от остальных?» Тюркир рассказал: «Я немного опередил своих спутников, но мне удалось сделать одно новое открытие: я обнаружил лозы и гроздья винограда». — «Правда ли это, отец мой?» — спросил Лейф. «Конечно правда, — ответил тот. — Ведь я вырос в местности, где много виноградников».

Прошла ночь. Наутро Лейф сказал своим людям: «Займемся двумя делами: один день будем собирать виноград, а другой — рубить виноградные лозы и валить деревья, чтобы погрузить их на наш корабль». Так и порешили. Рассказывают, что их лодка вскоре наполнилась виноградом. Потом они стали рубить деревья.

Когда пришла весна, они приготовились к отплытию. Лейф дал Стране имя, соответствующее ее особенностям, и назвал ее Виноградной землей (Винланд)…»

После успешного возвращения Лейфа, где-то в 1001 году, поездки к Винланду стали чем-то вроде семейной традиции. В отличие от Гренландии в новых местах уже жили люди, и местные жители не слишком приветливо встречали чужеземцев. В одной из схваток погиб брат Лейфа, Торвальд. Он был похоронен на чужой земле.

Исландец Карлсефни первым попытался в 1010 году заложить здесь длительное поселение. Он приехал в Винланд на трех судах. Карлсефни остановился в Лейфбудире, но через три года вместе со своими людьми вернулся в Гренландию. Ожесточенные схватки с туземцами (то ли индейцами, то ли эскимосами, которых они называли скрелингами[122]) заставили колонистов прийти к выводу, что заселить новые места можно лишь под прикрытием большой дружины.

Гренландские саги много рассказывают о выдающихся открытиях, сделанных в раннем средневековье. Конечно, норманны не отдавали себе отчета в том, что они нашли новый континент, однако понимали, что морские плавания их предков — героические деяния, поэтому легенды о них передавались из поколения к поколению.

Но не только любовь к новым открытиям влекла норманнов с берегов Гренландии на запад, к новым землям. Скорее основной причиной была арктическая неприветливость их родины. Поэтому понятно, почему их меньше всего интересовали географические подробности, а больше — те экономические перспективы, которые сулили им новые земли.

Переселенцы искали лес, фрукты, полезные растения, которых так не хватало у них на родине. Поэтому в сообщениях о путешествиях так мало интересных для нас географических подробностей — не больше и не меньше того, чтобы мореплаватель смог попасть туда, куда ему нужно. Отсюда перед исследователями-географами встала трудная задача. Где, собственно, искать Винланд, Маркланд, Хеллуланд? Где, например, построил свой дом Лейф? Вопросы за вопросами. Чтобы дать удовлетворительный ответ, географ должен был объединить свои усилия с историком, лингвистом, ботаником. Только их совместными исследованиями можно было решить загадку норманнов.

Возьмем в руки карту, только не ту старую карту 1500 года, которую нарисовал исландец Сигурд Стефанссон, епископ из Скальхольта. На той карте Норвегия имела общую береговую линию с северо-западом России, с Гренландией и Америкой; она интересна нам как свидетельство географических представлений скандинавов и показывает, что путешествия викингов, как это ни странно, не были забыты еще и в век Великих географических открытий.

Первое побережье, которое увидел Лейф и которое он назвал Хеллуландом из-за больших плоских камней на берегу, было, очевидно, побережьем Лабрадора. Относительно расположения Маркланда (Лесной страны) мнения несколько расходятся. Речь может идти о Ньюфаундленде или о Новой Шотландии. Но где же искать Винланд с Лейфбудиром, первым поселением европейцев на Американском континенте? Ученые исследовали этот вопрос с точностью, доступной разве что только криминалистам. Каждое малозначительное упоминание о Винланде в гренландских сагах и других источниках служило поводом для кропотливых изысканий; их дополняли тщательные обследования тех мест, к которым могли относиться вновь найденные координаты.

Так, Тюркир нашел дикорастущий виноград, который произвел на норманнов такое впечатление, что они назвали страну Винландом. Северная граница дикорастущего винограда проходит сейчас в Америке по 47-му градусу северной широты. В сообщении Карлсефни упоминаются поля дикой пшеницы. Пшеница произрастает здесь только до 44-го градуса северной широты. Далее, в стране водились лососи. Эти рыбы живут только в холодной воде, не южнее 41-го градуса северной широты. Зимой на почву выпадала роса, снега не было. Руководствуясь этими и подобными соображениями, исследователи пришли к выводу, что Винланд мог находиться между 41-м и 44-м градусами северной широты.

Для более точного определения места были привлечены те скудные географические указания, которые давались в источниках. Теперь можно считать почти точной теорию американского географа Ф. Грея, согласно которой Винланд следует искать на побережье Массачусетса, точнее в районе полуострова Кейп-Код, что к югу от Бостона. Один остров в этой местности еще и по сей день носит странное название Мартас-Вайнъярд. Виноградник Марты[123]. Здесь можно найти и реку и озеро, куда вошло (?) судно Лейфа. А к югу лежит маленький остров, который во времена Лейфа, очевидно, соединялся с Мартас-Вайнъярдом. Его позднейший открыватель, англичанин Госнолд, в начале XVII века назвал его землей, не принадлежащей никому, — Ноуменслендом. Однако на карте 1780 года он уже превратился в Норманнсленд.

Было ли причиной этого изменения названия открытие рунической надписи, которой ученые всерьез занялись лишь через 150 лет и которую некоторые считают подделкой, изготовленной в наше время? Ясно одно: если вырезанные на камне руны были открыты уже к 1780 году, о чем позволяет судить смена имени острова, то скорее всего правы те ученые, которые датируют возникновение надписи примерно 1400 годом. В результате было бы доказано, что Ноуменсленд посещался норманнами еще и много столетий спустя после Лейфа. На маленьком острове мог стоять и его дом; именно здесь Карлсефни мог сражаться с превосходящими силами скрелингов.

Не приходится сомневаться, что упомянутые в гренландской саге путешествия к Винланду неоднократно повторялись[124]. Они стали столь обычными, что о них уже не стоило и упоминать. В старых архивах Северной Европы хранится много документальных доказательств этому, и все они подтверждены прежде всего раскопками в Массачусетсе. Регулярные поездки гренландских норманнов в Америку сейчас уже не вызывают сомнений у исследователей, даже если считать северные саги художественным вымыслом, как это в свое время пытались сделать,

В результате своего отважного путешествия по морю Лейф Эйриксон за пятьсот лет до Колумба стал первым европейцем, ступившим на землю Американского материка. Поэтому он заслуживает того, чтобы быть названным в одном ряду с самыми выдающимися открывателями.

В 1887 году в Бостоне был воздвигнут памятник великому норманну, и этот памятник расположен недалеко от тех мест, которым Лейф дал название Винланд.

350 зим пролетело над Гренландией со времен Лейфа, зим, которые становились все более и более жестокими[125]. Все труднее становилось жить поселенцам. В Гардаре давно уже не имели сведений из этих мест, и тогда глава восточного поселения решил в 1342 году[126] послать священника Ивара Бардсена в Веегербюгд, чтобы он разузнал, как обстоят дела. Священник пишет в своем сообщении о том, что он увидел:

«От Эстербюгда до Вестербюгда тоже 12 дней плавания, и кругом безлюдье. А в Вестербюгде стоит большая церковь, которая называется Стейнеснес; эта церковь некогда была кафедральной, и здесь жил епископ. Ныне скрелинги разграбили весь Вестербюгд. Там есть еще лошади, козы, рогатый скот и овцы, но все они одичали; однако людей там нет — ни христиан, ни язычников».

Это тревожное сообщение попало в руки короля Швеции и Норвегии Магнуса Эйриксона лишь через несколько лет, что достаточно ярко свидетельствует о том, сколь слабы были связи Гренландии с метрополией. Король Магнус велел послать спасательную экспедицию. Наверное, для того, чтобы облегчить свою совесть, ведь он так мало заботился о Гренландии.

Возглавил экспедицию воин из личной стражи короля Пауль Кнутсон, энергичный и исполнительный человек. В его дружине было несколько шведов, остальные — норвежцы. С этой дружиной он на ледоколе-кнорре «Трещотка» отплывает в 1355 году в Гренландию. Здесь Кнутсон убеждается, что поселенцам Вестербюгда помощь уже не нужна. Из полутора тысяч человек, которые жили здесь, не осталось никого. Мореплавателям открылась печальная картина. Дома разрушены и разграблены, все явно указывало на то, что их жители в панике бежали на свои корабли, ища спасения от напавших на них скреликгов. А уже в Гардаре капитан «Трещотки» узнал, что жители Вестербюгда отправились куда-то на запад.

Этих сведений было бы достаточно для человека, который хочет показать королю, что его задание выполнено, но Кнутсона не устраивал такой вариант: он хотел знать все до конца. Увы, он не имел ни малейшего представления о размерах той страны, где беглецы затерялись, словно крупица песка в пустыне.

До этого момента мы придерживались строгой исторической документации. Чтобы последовать за Паулем Кнутсоном и его людьми дальше на запад, возьмем в гиды смелую, хотя и не до конца обоснованную гипотезу знатока скандинавской истории Хьялмара Холанда.

Экспедицию возглавил человек, который очень ответственно отнесся к возложенному на него поручению. Он во что бы то пи стало должен был найти пропавших без вести, потому что в противном случае они, как отпавшие от христианской церкви, отдавались во власть дьявола и их души не обрели бы вечного покоя. Этого ни в коем случае нельзя было допустить!

Холанд полагает, что экспедиция Кнутсона направилась в залив Св. Лаврентия, откуда через систему рек и озер Южного Лабрадора попала в Гудзонов залив и затем разыскивала гренландцев по неприветливому берегу на протяжении более чем 2000 километров.

Однако здесь нам трудно согласиться с Холандом. Если бы Кнутсон в самом деле подозревал, что гренландцы остановились в здешних северных широтах, он мог бы попасть сюда более коротким путем через Гудзонов пролив, примерное расположение которого было хорошо известно норманнам. Кроме того, вряд ли руководитель экспедиции начал искать пропавших без вести только в той части огромной страны, которая меньше всего была известна норманнам. Скорее всего следовало бы предположить, что гренландцы из Вестербюгда прежде устремились именно к доброму старому Винланду.

И посланцы короля обыскали все побережье Винланда и близлежащие острова, но не нашли никого и ничего. Вероятно, они могли обнаружить какие-то следы, указывающие на то, что гренландцы по суше ушли на запад, в глубь материка. Кнутсон уже проделал со своими людьми немалое путешествие, он хотел во что бы то ни стало выполнить поручение короля и выслал на сушу новые поисковые партии.

Одна из таких партий, состоявшая из 30 воинов, следуя по течению рек, дошла до озера Эри. Здесь скандинавы вновь почувствовали себя в родной стихии — можно было ставить паруса. Не теряя из виду берега, они по цепочке озер быстро добрались до того места, где теперь на озере Верхнем стоит город Дулут. Если бы пропавшие гренландцы воспользовались этим путем, они тоже сошли бы здесь на берег. Следовало только подробнее осмотреть местность. Десять человек остались караулить лодки на Верхнем.

Представьте себе ужас норманнов, когда, вернувшись через неделю назад, они обнаружили, что охрана лагеря перебита. Несмотря на явно тревожный сигнал, норманны еще несколько дней продвигались в глубь бескрайней страны. Они уже оставили надежду найти какие-либо следы пропавших соплеменников. Однако вождь этой небольшой, но мужественной дружины— может быть, им был сам Пауль Кнутсон[127] — решил не возвращаться, пока не получит возможно более точного представления о раскинувшейся перед ним стране. Чем кончился этот захватывающий вестерн, приведший 30 норманнов за тысячи миль от родины в глубь чужого континента, пали ли они от рук индейцев или, быть может, были приняты как друзья в каком-нибудь местном племени? Открытия последующих веков проливают некоторый свет на судьбу норманнов.

Прошло 300 лет, и первые европейцы — здесь ими были французские трапперы — проникли в области, лежащие к западу от океана. И вот в Европе появляются сенсационные сообщения о странных белокожих, белокурых и голубоглазых индейцах, которые живут в настоящих укрепленных городах и деревнях. Чаще всего упоминают индейцев племени манданов.

В 1738 году французский исследователь Ла-Верандри[128] получил задание пересечь Американский континент от Канады до Тихого океана. При этом он должен был попытаться узнать что-либо достоверное о манданах. Сообщения Верандри об этом племени показались современникам непостижимыми и сногсшибательными. Эти индейцы жили не в открытых солнцу и ветру вигвамах, как другие, а в надежно построенных хижинах, окруженных оборонительными валами, частоколом и рвом.

«Форт построен на холме в открытой прерии и окружен рвом глубиной 15 футов и шириной 15–18 футов. Через ров может пройти только пеший по столбам, которые убирают в случае угрозы нападения. Если все их форты так устроены, то их можно считать неприступными для индейцев. Их укрепления совсем не похожи на индейские.

Среди этого племени встречаются люди как с белой, так и с темной кожей. Женщины хороши собой, особенно белые, у многих из них прекрасные белокурые волосы. Как мужчины, так и женщины этого племени очень трудолюбивы. Их широкие и просторные хижины разделены толстыми досками на множество помещений; они ничем не загромождены; все имущество туземцев развешано в больших мешках на столбах; их спальни похожи на пещеры, завешанные шкурами.

В их форте много кладовых, где хранятся зерно, корм для скота, сало, скроенная одежда, медвежьи шкуры и др. Таких вещей у них много — это деньги страны.

Мужчины сильны и храбры, в большинстве очень деятельны, выглядят хорошо и имеют приятную внешность. В женщинах нет ничего индейского. Мужчины охотно занимаются игрой в мяч на площадях и крепостных сооружениях».

Манданы с тех пор стали целью многих экспедиций. Новые сведения об их культуре и образе жизни попали в печать. Через сто лет после Ла-Верандри это удивительное племя посетил американский художник и исследователь Джордж Кетлин. Он подтверждает наблюдения, сделанные его предшественником, и пишет:

«Манданы, несомненно, чрезвычайно интересное и симпатичное племя, которое как своим внешним обликом, так и своими обычаями, как наружностью, так и нравами во многом отличается от всех других известных мне племен… Меня поразили удивительная беззаботность и изящество этого народа. Сопоставив все это с необычным цветом лица, своеобразием языка, странными и загадочными нравами, я пришел к такому убеждению: манданы иного происхождения, чем все остальные племена Северной Америки, они, видимо, произошли от смешения туземцев с цивилизованным народом… Это не индейцы!»

Кетлин был одним из последних исследователей, который видел загадочных майданов. В 1837 году 1600 человек племени майданов, которые сумели выстоять против белых колонистов, пали жертвой эпидемии оспы. Небольшая оставшаяся их часть растворилась в соседних племенах. Чтобы как-то объяснить тайну их происхождения, была выдвинута гипотеза, согласно которой этот небольшой народ, отличавшийся своеобразной культурой, возник из смешения индейцев с северными европейцами. А в легендах самих манданов сохранилось древнее поверье, согласно которому в незапамятные времена прародитель племени — белый человек — приехал в страну на каноэ. К тому же если учесть, что манданы жили там, где теперь находятся федеральные штаты Висконсин, Миннесота, Дакота, то есть там, где все еще находят оружие норманнского происхождения, то можно ли сомневаться, что задолго до колонизации Северной Америки европейцами здесь поселились, а затем и смешались с местными жителями выходцы с севера Европы?

Пауль Кнутсон и его современники знали о заселении Америки норманнами гораздо больше, чем нам известно теперь. Скорее всего в поисках пропавших гренландцев он следовал путями, которые были уже тогда известны норманнам. Предположение, что европейцы населяли Северную Америку (впрочем, доказательства имеются и относительно Центральной и Южной Америки)[129] до Колумба, перешло почти в уверенность в результате одной сенсационной находки, которая к тому же проливала свет на дальнейшую судьбу отважной дружины скандинавов.

С 1858 года к западу от Великих озер начали селиться первые белые поселенцы, чаще всего ими опять-таки были скандинавы. В 1891 году швед по имени Олаф Оман купил землю близ Кенсингтона. Одним жарким августовским днем 1898 года он распахивал с сыном возвышенность, окруженную маршами и болотами. Выкорчевывая старую осину, он обнаружил странный камень, совершенно опутанный корнями дерева. Это был растрескавшийся обломок гранита размером приблизительно 80x40 сантиметров и весом 91 килограмм. Вынуть его стоило больших трудов, и рассерженный Оман уже отволок камень в яму, как вдруг сын заметил на граните полустертую, но еще хорошо различимую надпись. Олаф позвал своего соседа, тоже шведа, и они внимательно рассмотрели находку. Разве эти знаки не были похожи на надписи, которые иногда находили на надгробьях у них на родине, в Швеции? Да, это было похоже на руны. Руническая надпись здесь, в Миннесоте, в полутора тысячах километров от Атлантического океана! Фермеры переписали надпись с камня и послали ее в университет штата Миннесота. Увы! Это принесло им одни неприятности. Камень посчитали мошеннической подделкой, а человека, который его нашел, обманщиком. Тогда разозленный швед положил свою находку, которой все пренебрегли, на пороге амбара. Здесь она лежала и истиралась ногами еще девять лет, пока известный нам Холанд не заинтересовался забытым камнем и не сделал точного перевода надписи. Вот что было в тексте:

«(Нас) 8 готов (шведов) и 22 норвежца (участников) разведывательного плавания из Винланда на запад. Мы остановились у двух шхер в одном дне пути к северу от этого камня. Мы (ушли) на один день и ловили рыбу. Потом мы вернулись, нашли 10 (наших) людей окровавленными и мертвыми. Ave, virgo Maria

(Благоденствуй, дева Мария), избавь нас от зла!»

На узкой грани камня поместились всего три строки:

«10 человек из нашего отряда остались на озере, чтобы присматривать за нашими кораблями в 14 днях пути от этого острова. Год 1362-й».

И вновь разгорелся ученый спор. Холанд, уверенный в подлинности[130] находки, решил, если потребуется, посвятить всю свою жизнь разгадке кенсингтонского камня. Он показывал находку всем крупнейшим специалистам в Америке и Европе, и не только лингвистам, но и историкам, геологам и химикам, пока последний скептик не сказал: «Да, эта надпись сделана в XIV веке! Сделана норманнами!»

А в 1948 году объект столь многих проверок и споров, кенсингтонскии камень, как самый выдающийся документ ранней истории на американской земле, был передан в Национальный музей в Вашингтоне. Так через много лет после смерти Олафа было восстановлено его доброе имя.

Холалд пришел к выводу, что кенсингтонский камень был последним документом экспедиции Кнутсона, которая, как мы уже знаем, действительно состояла из шведов и норвежцев. Из них же состоял и маленький отряд; он, видимо, спасался от нападения индейцев на клочке земли, который тогда был еще островом посреди озера и только к концу XIX века соединился с берегом. Как и всегда в подобных случаях, когда норманны оказывались в беде, они оставили соплеменникам сведения о своей судьбе. Один из тридцати воинов высек на камне руны, а так как писал он при этом на древнеютландском диалекте, то Холанд сделал вывод, что автор был шведом. Этот факт исключает предположение, что рунический памятник дело рук гренландских норманнов, ведь все они были норвежцами.

После девятилетнего отсутствия сильно поредевший отряд Кнутсона возвращается в Швецию. Это случилось около 1362–1363 годов. Трудно предположить, что экспедиция столь долгое время оставалась в одной только Гренландии, где все можно было гораздо быстрее выяснить[131]. Сейчас уже можно считать доказанным, что с XI века норманны прочно освоились на Американском континенте, растворившись в среде индейских племен Канады.

Видимо, гренландцы из Вестербюгда остановились намного севернее, чем подозревала спасательная экспедиция. В середине XVII века возвращавшиеся из плавания в водах Северной Канады китобои рассказывали о странных «белых эскимосах», которые якобы жили в этих местах[132]. Прошло еще 300 лет, прежде чем исследователь В. Стефанссон отправился в район земли Виктории, чтобы проверить слухи о «белых туземцах». В этом совершенно забытом уголке земли он нашел людей, которые хотя и жили как эскимосы, но обнаруживали явные признаки северной европеоидной расы. Стефанссон записал в своем дневнике: «По лицу и строению тела они напоминают загорелых скандинавов».

Какова же была судьба гренландцев, которые остались в стране?

…В XIV веке связь Норвегии со своими северными колониями, особенно с гренландскими, практически прекратилась — торговые интересы страны целиком переместились на юг, — и лишь редкие заблудившиеся китобои становились гостями юго-западных гренландцев. К тому же целый ряд королевских указов запрещал капитанам судов приближаться к гренландскому берегу[133].

В 1540 году корабль, шедший из Гамбурга в Исландию, сбился с курса и оказался вблизи гренландских берегов. Капитан провел судно по шхерам и фьордам, но нашел здесь только жалкие группы эскимосов. Команда сошла на берег и увидела дома и каменные стены; какие строили в Исландии. Около одного из домов лежал мертвец в одежде из сукна и тюленьих шкур. Рядом с ним — символ трагедии — лежал совершенно сточенный нож. Через год еще один капитан из Гамбурга приплыл в Гренландию. В поселках он уже не нашел ни души. Видимо, мертвец был последним гренландским викингом, похоронить которого было уже некому.

Прошли века. Арктические штормы и жгучие морозы разрушили некогда прочные поселения Эйрика Рыжего и его спутников. Лед и снег погребли последних свидетелей трагедии, которая разыгралась на самой границе вечной зимы. Только в 1921 году датское правительство послало в Гренландию экспедицию, перед которой поставило задачу окончательно разобраться в причинах гибели норманнов.

Необычайно теплое лето того года растопило ледяной покров, скрывавший древние поселения, что облегчило проведение исследовательских работ. При раскопках были найдены скелеты самых настоящих карликов. Тяжелые последствия недоедания, постоянные холода, браки между родственниками привели к тому, что высокие, крупные норманны через несколько поколений дегенерировали и из красавцев превратились в жалких уродов. Продолжающееся похолодание привело к полному вымиранию скота, а это был для поселенцев последний шанс выжить. Неспособные перенять образ жизни эскимосов, норманны медленно вымирали в ледяной тюрьме.

Так нам открылась одна из самых темных и драматических историй средневековых плаваний. Эта глава в истории мореплавания была написана отважными скандинавами. В поисках новых берегов, которые могли бы дать им новые земли, они пересекли море и проникли в центральные области Северной Америки. Но в первой половине нашего тысячелетия еще не созрели экономические условия для подобных вторжений в Новый Свет. Не хватало ни сил, ни средств, чтобы на новых землях могли существовать длительные поселения. Поэтому гренландские норманны были обречены на гибель, от которой они спаслись, лишь смешавшись с местным населением и приняв его язык, обычаи и образ жизни.

* * *

Покинем норманнов и обратим внимание на события, которые происходили примерно в одно и то же время в другой половине земного шара. В средние века они вызвали такой же интерес, какой в наши дни вызвало бы сообщение о полете к далеким планетам. И вновь не географические, а деловые интересы заставляют жителей некоторых торговых городов Средиземного моря устремляться в заманчивую неизвестность. Но впервые в истории торговые соображения выступают под личиной религиозной необходимости.

Крестовые походы расширили кругозор Западной Европы, но не смогли подорвать монополию арабов в морской торговле на Ближнем Востоке. Между тем большие средиземноморские города Венеция и Генуя стали невероятно богатыми и могущественными по тем временам. «Королева Адрии» — республика Венеция — имела торговые миссии не только на адриатическом побережье, но и в Египте, Малой Азии, в Крыму. Венецианские фактории были и в Синоде и в Трапезунде на Черном море, где сходились караванные дороги Центральной Азии, Сибири, Индии. Но эту торговлю по-прежнему контролировал мусульманский мир, заслоном стоявший на пути европейцев к азиатским рынкам.

Во время крестовых походов феодальная Европа привыкла к благовониям, пряностям, изумительной восточной роскоши, теперь она не могла обходиться без них. Потребность в цейлонской корице, малабарском перце, китайском шафране, ванили и имбире достигала порой невероятных размеров; тяжелые азиатские шелковые ткани, искусно изготовленные предметы роскоши диктовали моду. Нельзя было представить себе рыцарский зал того времени без ковров, подушек, балдахинов, привезенных с далекого Востока. И чем уникальнее был товар, тем он был более дорогим, более желанным. Да, торговые дома Италии и Германии могли бы извлекать из этого всеобщего увлечения огромные суммы денег, правда, при соблюдении одного-единственного условия: необходимо было обойтись без посредничества арабов. А для этого, именно для этого, нужно было искать новые торговые пути, завязывать новые торговые связи.

Мусульманский мир с успехом отразил натиск Западной Европы, но не смог устоять против полчищ Чингисхана. Могущество арабов было сильно подорвано, и они должны были уступить.

Римские папы тоже хотели извлечь немалую пользу из этой вражды, они даже пытались призвать в союзники монгольских ханов, в то время еще очень терпимых в вопросах веры. Христианство, в свою очередь, не было неизвестной религией для покорителей Азии. Константинопольский патриарх Нестор в 431 году был изгнан из Византии[134] — его учение несколько отходило от догматов христианской церкви — и уехал со своими последователями в Персию. Отсюда несторианство распространилось в Средней и Южной Азии. Столетиями эти беглые «теоретики» жили изолированно, и мать церковь ничего не знала о них. Только в средние века европейские путешественники с удивлением обнаружили братьев во Христе среди азиатов с желтой и коричневой кожей, увидели даже несторианские церкви в стране язычников.

Тогда-то и вспомнили миф о священнике Иоанне, который где-то в неведомых землях основал большое и счастливое государство христиан[135]. Где же было искать это загадочное царство, как не в безбрежных пустынях Азии? А после того как в Азии такое государство обнаружить не удалось — правда, Марко Поло рассказывал, что христианин хан Унг (возможно, это и есть легендарный проповедник Иоанн) давно уже умер, а его государство омонголилось, — начали искать эту страну в Абиссинии[136]. Вплоть до XV века европейцы надеялись получить помощь от легендарного короля-проповедника и на его поиски отправляли одну экспедицию за другой. Этот наивный миф тем не менее оказал большие услуги географическим исследованиям и внес свою лепту в изучение далеких неизвестных районов. Географ Кайзер пишет по этому поводу:

«Король-проповедник Иоанн сыграл в истории географии такую же роль, как философский камень в истории химии. Хотя философский камень не был найден ни одним алхимиком, поиски его привели к открытию многих химических элементов… Хотя никто не нашел короля-проповедника Иоанна, многие искали его, и познание мира обогатилось многими открытиями».

Первым посланником папы — престол занимал Иннокентий IV[137] — был французский монах Иоанн Плано Карпини[138]. Он должен был завязать дипломатические отношения с монголами и выяснить, где находится государство Иоанна. Выехав в 1245 году из Лиона, через Киев, Астрахань, Джунгарские ворота, он достиг летней резиденции великого хана монгольского в Каракоруме. Здесь ему был оказан дружественный прием, и целых четыре месяца он прожил при ханском дворе. Его описания монгольских степей отличаются поразительной точностью. Карпини был одним из первых европейцев, который приподнял чадру с загадочного лика Азии.

Тем же путем по приказу французского короля Людовика IX, желавшего заключить союз против мусульман, проследовали и францисканские монахи Гильом Рубрук и Бартоломее

Политические результаты их поездки были невелики, зато они привезли домой много интересных сведений. В Крыму они столкнулись с остатками германского племени готов, которые сохранили свой язык. Путешественники пересекли также Каспий в разных направлениях, причем установили, что он является внутренним морем.

Джованни Монтекорвино и Одорико ди Порденоне тоже были миссионерами. Первый в конце XIII века через Индию попал в Китай. Здесь он объединил христиан в общину и стал ее первым архиепископом. А через четверть века Порденоне прошел морским путем из Персии через Цейлон, Суматру, Яву до Нанкина, Обратный путь он уже проделал по суше через Западный Китай, Тибет, Персию. Результатом его трудного путешествия были поразившие европейцев рассказы об огромном и богатом государстве, лежащем за горными хребтами высотой до небес, за песчаными заслонами азиатских пустынь.

Именем хана Хубилая, внука могущественного Чингисхана, с 1260 года открывается династия китайских императоров-монголов[139]. 108 лет эта династия правила 18 большими, густо заселенными провинциями Китая, где процветали искусства, ремесла и оживленнейшая торговля с соседними народами. Потом верх одержал традиционный китайский национализм, и далекая от прочего мира страна вновь стала замкнутой и недоступной. Ко времени правления Хубилая — еще до путешествий Монтекорвино и Порденоне — относится самое важное и интересное путешествие раннего средневековья.

…Весеннее солнце ослепительным светом заливало голубую бухту и великолепный город Венецию. Весна… Нет лучшего времени для путешествий! Почему же господа Никколо и Маффео Поло все еще не вышли в море? Уже несколько недель на волнах качается их стройная галера, и трюмы ее принимают все новый и новый груз. Уже подняты на борт тюки с пушниной, не забыты даже лошади. Неужели они полагают, что замерзнут весной в Константинополе? И зачем им лошади? Не собираются ли купцы на рыцарский турнир?..

Но ни слова больше! У генуэзских шпионов повсюду есть уши. Совсем недавно окольными путями они узнали о прибытии каравана с тюками рубиново-крарного шелка, за которые настоятель миланского собора был готов платить чистым золотом. Но когда венецианский торговый флот пришел в Аккру к сарацинам, шелка там уже и в помине не было — его увезли ловкие генуэзцы. Венецианцам оставалось только ломать себе голову над тем, чем заполнить пустые трюмы. Эти генуэзцы позволяли себе слишком многое! Мало того что они дерзко скопировали новейшие конструкции венецианских судов, которые были вдвое больше кораблей крестоносцев, да к тому же еще несли мощные паруса на двух мачтах и имели прочные весла, на этих же судах они вторглись на восток, который уже сотни лет был торговой монополией Венеции. Ну подождите, генуэзцы!

И вот братья Поло уже заканчивают последние приготовления и прощаются с молодыми женами. Как знать, увидят ли они снова свой прекрасный город, как долго придется им быть вдали от родины? Ведь им предстоит невероятно далекое и опасное путешествие.

Вначале их путь лежал в Константинополь, где они провели некоторое время, затем — в Крым. Здесь брал начало знаменитый торговый путь в Сибирь, по нему можно было добраться и до повелителей Золотой Орды, что раскинулась между Доном и Уралом.

Золотоордынский хан Барка[140] был известен как самый щедрый и образованный из всех татарских князей.

И вот братья Поло перебрались через Дон и, миновав Прикаспийскую низменность, направились к татарскому городу Сараю, что находился на Волге в районе современной Астрахани. Но здесь хана не оказалось, и они повернули к другой его резиденции, городу Болгару, лежавшему в шестистах километрах к северу от Сарая по Волге[141].

Барка дружелюбно принял венецианцев, они прожили в этих краях несколько месяцев и сумели наладить первые торговые связи. Однако, когда пришло время возвращаться назад, выяснилось, что обратный путь закрыт — вспыхнула война с соседями на юге и западе. Оставалась только дорога на восток, и братья решили сделать крюк через Бухару. Шел 1260 год… Случайно в Бухаре оказался и посланец монгольского хама Хулагу[142]. Он очень обрадовался встрече с латинянами и уговорил их посетить великого хана в его столице Камбалу (Пекин). Богатые подарки, фантастические обещания, возможность увидеть сказочный Дальний Восток разожгли любопытство европейцев. Братья Поло присоединились к свите посланника. Где-то через год они прибыли в Пекин. К удивлению венецианцев, путешествие оказалось нетрудным — в конце дневного перехода их всегда ждали постоялый двор и свежие лошади. Географ Ганс Лемке пишет в «Сообщении о поездке Марко Поло»:

«Когда путешественники были представлены великому хану, он принял их со свойственной ему благосклонностью и снисходительностью; это были первые итальянцы в его стране, и в их честь были организованы торжества. Он решил воспользоваться их услугами для переговоров с папой, посоветовался с министрами и предложил братьям сопровождать одного из своих офицеров к святому престолу… Он распорядился написать от своего имени письма на татарском языке к римскому папе, письма должны были быть переданы братьям Поло…

Они попрощались и отправились в путь. По дороге посланец хана заболел и вынужден был вернуться. Через три года они добрались до гавани Лаяса (Аяса) в Малой Азии. Оттуда морским путем они попали в апреле 1269 года в Аккру»[143].

В Аккре братья узнают о смерти папы Клементия IV. Возвратившись в Венецию, они два года терпеливо ожидают избрания нового «апостола», чтобы вновь отправиться в Китай с папским посланием.

Наконец они отправляются в путь, на этот раз уже в сопровождении юного Марко, семнадцатилетнего сына Никколо, горевшего желанием увидеть чудеса Востока. В пути их настигает послание нового папы — Григория X, обрадованного тем, что в лице «единого хана христианство обрело такого могущественного союзника. Однако папа дипломатично уклонился от посылки, как того требовал хан, «сотни святых людей, которые способны были бы совершать большие чудеса, чем языческие шаманы». Где ему взять людей, которые могли бы на глазах суеверного хана совершать чудеса! Поэтому папа делает вид, будто бы он недопонимает хана, и посылает сопровождать семью Поло только двух доминиканцев. По монахи страшатся долгого пути к предназначенной им пастве и при первой возможности бегут домой.

Дальнейшие дорожные приключения известны нам в очень живом и образном изложении уже самого Марко Поло. За это мы должны благодарить изменчивую фортуну: по дороге домой галеон, которым командовал Марко Поло, попал в баталию с генуэзскими кораблями. Марко был пленен[144] и, дабы скоротать время, в уединении тюремной камеры записал свои приключения. Выйдя на свободу, Марко Поло оказался самым знаменитым человеком в Европе. Впрочем, современники верили ему не во всем. Невероятные масштабы Азии, странный и непривычный образ жизни народов Востока были чужды и непонятны европейцам. Поэтому Поло назвали мессир Миллионе[145]. Но и на смертном одре Марко настаивает на том, что все сказанное им чистейшая правда. Найденные в наше время документы из жизни Китая тех лет подтвердили рассказы знаменитого венецианца — в основном они были вполне достоверны.

Первая часть путешествия — маршрут через Антиохию на побережье Сирии, через области нынешней Турции, через Тебриз до Персидского залива — была в те времена известна и поэтому в рассказах Марко не упоминается. Не сообщает он и о трудном участке пути через плато Персии, через соляные и песчаные пустыни, через Оке (Амударью) к отрогам Памира.

Описание начинается лишь с неизвестных в то время областей. Вначале Поло рассказывает о том, как они перебирались через огромное высокогорье Памира, куда до того не ступала нога европейца. Все более крутые и отвесные горы вздымались над путешественниками. С ледниками высоких гор соперничала раскаленная пустыня. Казалось, дальше дороги нет. И все же издревле по этим узким караванным тропам над головокружительными пропастями, преодолевая стремительные реки, разрезающие узкие долины, шли караваны с шелком через Памир, Кроме как через Джунгарские ворота[146] далеко на северо-востоке, нельзя было добраться до внутренних районов Азии — непреодолимые горы частоколом стояли на пути.

С трудом преодолев горные отроги, путешественники, наконец, увидели совершенно голое, раскаленное днем и дышащее ледяным холодом ночью плоскогорье, иссеченное розгами песчаных и снежных бурь. Марко Поло справедливо счел его самым высоким плато в мире. И в наши дни большая часть Памирского плато, высота которого составляет 4000 метров, не заселена, и лишь на юго-западе, у подножья гор, живет красивый горный народ бадахшанов, о которых упоминает еще Марко Поло. Он замечает, что воздух здесь «острый», а огонь не дает такого тепла, как в более низких местностях. Современники не верили путешественнику, но мы-то знаем, что это действительно так, только воздух здесь не чересчур «острый», а давление его на большой высоте слишком низкое, отчего вода кипит при температуре ниже 100 градусов.

Маленький отряд, который путешествовал на привыкших к горным Тропам верблюдах и горных быках — яках, прошел древними, высеченными в горах оврингами великой «шелковой дороги», преодолел Сарыкольский хребет и очутился в городе Кашгаре — спасительном оазисе, лежащем у подножья гор в центре плодородной речной долины.

Население этого ныне самого западного китайского города сбежалось посмотреть на диво — первых европейцев, спустившихся с вершин недоступных гор. В Кашгаре Марко Поло увидел бьющую ключом жизнь, характерную для среднеазиатского города той эпохи. Он с восторгом описывает систему орошения, позволяющую жителям разводить хлопок, овощи и виноград на землях, удаленных от реки. В этом мусульманском городе пораженные католики встретили и первых братьев по вере — несториан. В то время монгольские владыки еще позволяли своим подданным исповедовать любую религию.

Дальнейший путь протяженностью 1600 километров пролегал по южной границе огромной пустыни Такла-Макан, занимающей внутренний бассейн реки Тарима, окруженной со всех сторон высокими горами и открытой лишь к востоку. «Шелковая дорога», единственная соединяющая эти места с глубинными районами Азии, пролегала там, где по узким берегам рек в горах ютилась жизнь. В городах Яркенде, Керии, Черчене[147], в деревнях бок о бок жили магометане, монголы, христиане. Они занимались сельским хозяйством и разводили шелковичных червей. Участки искусственно орошаемых земель чередовались с полупустынями. Марко убедился, что все эти маленькие оазисы-ханства были подчинены великому хану, как бы далеко они ни были от столицы…

Местечко Лоб[148] лежит у впадения Тарима в озеро Лобнор, переходящее на востоке в огромное болото длиной 250 и шириной 50 километров и окруженное пустынями. Тридцать дней шел караван мимо Лобнора. Итальянцы доверились местному жителю — проводнику, и, к их удивлению, он каждый вечер приводил караван к источнику, нередко, правда, всего лишь с соленой либо горькой водой.

Преодолев все трудности путешествия через пустыню, венецианцы прибыли, наконец, в страну Катай, как называли в то время Китай. О том, насколько выдающимся было это путешествие, можно судить по заметкам Пржевальского[149], известного русского путешественника, исследователя Азии, который, по его собственным словам, был первым европейцем после Марко Поло, побывавшим на берегах таинственного Лобнора и в неизведанных областях на юго-западе от озера, вплоть до Хотана[150]. А это случилось только в 1877 году.

От Кашгара на западной верхушке та римского бассейна до Сучжоу[151], где этот район открывается к востоку, — 2000 километров. Поло не указывает, как долго продолжалось путешествие от одного города к другому. Можно предположить, что на это ушло около пяти месяцев.

Удивительно, что Марко Поло вообще не упоминает о Великой Китайской стене, которая начинается где-то в этих местах и затем продолжается вдоль всего пути, пройденного венецианским путешественником, ведь он должен был бы несколько раз пересечь ее. Очевидно, к этому времени стена почти полностью разрушилась, от нее остались лишь небольшие валы, а вновь она была восстановлена только в XIV веке. Ближайшим торговым городом на «шелковой дороге» стоял Ганьчжоу[152], потом Ланьчжоу. Местность снова стала гористой. Начиная от Сучжоу с юга подступают горные хребты, на севере простирается песчаное море Малого Гоби. На этой полосе культурной земли шириной 100 километров, орошаемой рекой Хэйхэ, ленились маленькие поселения, они были удалены друг от друга не больше чем на двести километров. Это, собственно, и была уже страна Китай.

По пути Поло получали все, что они требовали: золотые значки, которые им дал хан, действовали как заклинание[153]. Дальнейший путь указала Хуанхэ, Желтая река, самая большая в Северном Китае. Теперь уже нельзя точно установить, где располагались провинция и город Тендук, упомянутые в сообщении Поло. Возможно, их нужно искать на северо-западной дуге Желтой реки. Именно тут Поло предполагали найти легендарное государство проповедника Иоанна, где христианство было признанной и узаконенной религией[154].

Это были густонаселенные местности. Желтая река могла прокормить многих, Очень высоко были развиты сельское хозяйство, разведение шелковичных червей, торговля, ремесла. В этой провинции добывали камень, из которого делали великолепную лазурную краску, из верблюжьего пуха ткали тончайшие ткани.

К востоку от Хуанхэ дорогу преградили горы, за ними лежал город Камбалу — Пекин — цель долгого путешествия. Здесь их уже ждали. Свита. Удобные носилки. Быстроходные скакуны…

Шел 1275 год, когда нетерпеливо ожидавший итальянцев Хубилай встретил их после десятилетнего отсутствия. Поло оказались на редкость желанными гостями. Хубилай просто не хотел расставаться с ними, и они вели роскошный образ жизни при дворе, где, как известно, нажили большое состояние. Особым расположением повелителя пользовался молодой Марко, и вскоре благодаря своему дипломатическому таланту он становится личным секретарем Хубилая по особо важным вопросам и даже правителем южной провинции Цзяннань,

Марко Поло, видимо, был очень способным человеком. Мы знаем, что он владел персидским и монгольским языками и, наверное, умел говорить и писать по-китайски, иначе вряд ли бы он получил такой ответственный пост. Великий хан очень ценил молодого венецианца. Сам Марко с симпатией описывает своего царственного покровителя и друга, много рассказывает о жизни двора в большом городе Камбалу:

«Это большой дворец величиной в квадратную милю, у него много входных ворот, к которым ведут роскошные мраморные лестницы. Во дворце много залов, в которых даются приемные обеды для народа, и большое число великолепно обставленных комнат. Имеются еще палата для сокровищ и дворец для жен и их прислужниц».

Если вспомнить, что свита каждой из 400 старших жен Хубилая состояла из 300 прекрасных дам, то можно подсчитать, что во дворце вместе со слугами жило около 10 тысяч человек. Такую цифру, во всяком случае, называет Марко Поло. Но трудно представить себе, как во дворце находилось место еще и для 12 тысяч всадников, телохранителей Хубилая. Вокруг этого гигантского комплекса зданий Хубилай заложил город с прямыми улицами, защищенный оборонительными стенами. Любопытно, что древняя планировка Пекина осталась почти неизменной вплоть до наших дней.

Описание богатой жизни при дворе в течение столетий будоражило воображение европейцев. Будучи гражданином республики Венеции, города с самым демократичным в тогдашней Европе управлением, Марко Поло особенно интересовался государственным аппаратом и социальным устройством огромного государства. Вот что он пишет[155].

«…Аппарат управления возглавляется одной гражданской и одной военной коллегиями, каждая из которых составлена из двенадцати верховных советников; они подчинены непосредственно императору. Верховные военные власти занимаются исключительно военными делами… В функцию гражданских советников входит прежде всего выбор чиновников провинциального управления, которые, в свою очередь, были предложены надзирательным советом при императоре. В руках центрального управления находятся также налоги и финансы.

Монеты великого хана чеканят в столице Камбалу, и об этом великом монгольском повелителе можно сказать, что он в самом деле нашел философский- камень. Ведь он делает свои деньги следующим простым способом: с коры тутового дерева сдирают лыко, которое дробят на мелкие кусочки в ступке, так что получается мягкая каша. Из нее делают бумагу. В зависимости от ценности, которую она будет иметь, эту бумагу разрезают на прямоугольные полоски разной величины. С этой бумагой работают очень осторожно, как если бы это было золото или серебро. Затем на каждом куске специально назначенные чиновники императорского монетного управления пишут свое имя и подтверждают его печатью. После этого деньги переходят к главному надзирателю монетного двора, который снабжает все бумаги своей киноварной печатью…

Сообщение также организовано наилучшим образом. Из Камбалу во все провинции ведут государственные дороги, и на каждой из них в тридцати милях друг от друга, то есть на расстоянии дневного перегона, имеются просторные постоялые дворы с несколькими комнатами для приезжих, даже короли не побрезговали бы жить в этих домах. Эти пристанища обслуживают обычно местные жители, припасы тоже заготовляют они, иногда за это отвечает непосредственно канцелярия двора. На каждой станции всегда имеются наготове четыреста хороших лошадей для курьеров и гонцов, так что посланцы императора путешествуют не только со всеми удобствами, но и с небывалой скоростью. Умелым гонцам удается так использовать эту систему, что они за два дня и две ночи преодолевают расстояние, на которое обычный путешественник должен затратить десять-двенадцать дней. Всего же королевская почта располагает не меньше чем двумястами тысячами лошадей; десять тысяч почтовых станции снабжены всем необходимым. Когда думаешь над тем, как же удалось создать и поддерживать порядок в таком огромном хозяйстве, понимаешь, что причина этому — два естественных преимущества страны. Во-первых, здесь вообще нет бездетных семей, хотя бы потому, что у язычников несколько жен, так что имеется переизбыток людей, а кроме того, народ чрезвычайно непритязателен. Татары, а также жители Китая и Манзи (Цзян-яаня) питаются почти только рисом, гречихой и просом, которые дают здесь стократные урожаи. Конечно, и тут бывают неурожаи при плохой погоде, но в этих случаях Хубилай не только не увеличивает обычные налоги, но и через специальных людей снабжает народ зерном, необходимым для питания и посева. В случае высоких урожаев государство скупает лишнее зерно и бережет его в превосходной сохранности, а потом продает для нуждающихся за четверть цены…»

Каковы же впечатления Марко Поло от поездок по огромной стране, которые он осуществил, будучи приближенным императора? Особенно понравился ему густонаселенный, отличавшийся высокой культурой Южный Китай. Он воздает хвалу искусным ремесленникам, гостеприимству, вежливости и образованности людей, населяющих южные провинции огромной страны.

Он никогда прежде не видел таких мощных рек, как Хуанхэ и Янцзы, и с восторгом описывает оживленное сообщение по этим рекам и многочисленные цветущие города по берегам. Через небольшие притоки перекинуты искусные каменные мосты. Особое внимание итальянца привлек мост Люкоуцзяо на реке Хуньхэ[156], который покоился на 24 каменных столбах. Через мост вела отличная дорога на юго-запад. Здесь начинались укрепленные города провинции Шаньси. На защищенных горных склонах в изобилии рос виноград, в садах созревали фрукты, а большие рощи тутовых деревьев позволяли жителям производить много шелка. Разведение шелковичных гусениц издавна было распространено во всем Китае, а рис уже тогда был основным продуктом питания народа.

На каждом шагу Поло встречает опрятные поселки и укрепленные города; губернаторы, каждый из которых был сыном или родственником Хубилая, жили в роскошных дворцах. Как императорский чиновник, Поло всюду встречал роскошные приемы и был осыпаем знаками внимания и расположения. Без сомнения, он чаще ездил на носилках, чем на коне, и это позволяло ему выбирать самые дальние пути и видеть все, что его интересовало. Правда, с высоты носилок Китайское государство представлялось ему единой цветущей страной, и лишь по отдельным замечаниям о том, что налоги на те или иные жизненно необходимые товары очень высоки, что за пользование отдельными улицами или мостами нужно платить особый сбор, что ремесленники по определенным дням должны работать бесплатно на императорский двор, что каждая десятая мера риса принадлежит императору, можно составить приблизительную картину жизни простого китайца в XIII веке. Подавляющее большинство народа жило впроголодь, и это при удивительной непритязательности в пище и в быту!

Центром области, расположенной в верхнем течении Янцзы, был Чэнду в провинции Сычуань, граничившей с горным массивом Юнлин. Там, где Минхэ вырывается из узкого каньона на холмистое, высотой 500 метров плоскогорье, она разливается в сеть бесчисленных протоков. Здесь террасами поднимаются одно над другим поля риса и проса, и фруктовые деревья обильно плодоносят на размытой почве красного песчаника. И все эти реки можно было перейти по мостам под крышей, такие мосты до сих пор строят в Южном Китае. Их высочество в далеком Камбалу ежедневно получал за пользование мостами 100 золотых монет.

Отсюда по прямой на запад — 620 километров до Восточного Тибета, однако путь преграждают бесчисленные горные цепи, протянувшиеся с севера на юг. Вершины достигают здесь высоты 7700 метров. И только недавно с большим трудом была построена первая дорога, соединившая Юго-Западный Китай с Лхасой в Тибете. Можно ли поверить Поло, что он преодолевал перевалы высотой в три и четыре километра? Он пишет, для того чтобы стать хорошим альпинистом, ему потребовалось всего 20 дней. Здесь не было прямых дорог для привыкшего к удобствам императорского посланца. Предшественник Хубилая Мангу-хан[157], завоевавший эти области, разрушил бедные деревушки, примостившиеся на горных склонах или зажатые в ущельях, и теперь на много километров кругом нельзя было достать ни зерна риса.

Однако город Ячжоу-фу[158] — цель поездки Поло — оказался нетронутым. Здесь, пишет Марко Поло, существовал любопытный обычай расплачиваться кругами соли.

Предприимчивый Поло из Ячжоу-фу отправляется по реке Бричу[159], богатой золотоносным песком, в высокогорную провинцию Юго-Западного Китая Юньнань, главный город которой — Далифу (Дали) — был расположен на озере, имевшем, по рассказам Марко Поло, 100 миль в длину и очень богатом рыбой. Он подробно знакомится с этими местами и описывает любопытные обряды идолопоклонников. Но и в самых удаленных местах он встречает последователей Христа и Магомета.

За горными хребтами на юге лежало бирманское королевство Ава. И здесь кончалось огромное государство Хубилая. Отсюда по прямой до Пекина — около 2700 километров, но маршрут Поло был примерно вдвое длиннее; поэтому в пути он пробыл несколько лет. На обратном маршруте итальянский путешественник пересекает провинции Куангси, Хотан и по знакомой дороге через Великое плоскогорье возвращается с докладом к императору. Даже несколько веков спустя ни один европеец так хорошо не знал Китай, как Марко Поло.

Во второй своей поездке на юг итальянец посещает южнокитайский город Ханчжоу[160]. Некогда это была резиденция династии Син, вышедшей из Южного Китая, город был древним центром культуры, более древним и богатым традициями, чем позднее построенный Камбалу. Здесь, у моря, венецианец чувствовал себя особенно хорошо. Дворцовый квартал, 40 рынков с торговыми залами, бесчисленные улочки и переулки были заполнены пестрой толпой моряков с желтой, коричневой и черной кожей. В гавани поднимался лес мачт, плыли облака парусов. Вокруг могучих океанских фрахтеров из Индии, Персии, с Малайских островов сновали речные и морские джонки. В этой самой большой гавани Восточной Азии было много жителей — по точным подсчетам, более пяти миллионов. Посланец императора смог хорошо познакомиться с налоговой политикой государства в отношении торговли и ремесел. Только от добычи соли в провинции Кинсай[161] хан ежегодно получал шесть миллионов венецианских дукатов.

Здесь много говорили о невероятно богатом острове Чипангу (Японии), «лежавшем далеко к востоку от самых восточных берегов земли». А ведь архипелаг Японских островов вовсе не так удален! Пожалуй, Хубилаю были известны большие подробности о сказочных островах, где, как говорили, «королевский дворец покрыт золотыми пластинами, как в этой стране свинцовыми», но великий хан неохотно вспоминал о них — ведь чипангу нанесли ему единственное поражение в жизни, когда при попытке вторжения на остров тайфун разметал флот хана.

Таким образом, Марко Поло мы обязаны первым упоминанием о Японии, впоследствии мореходы начнут искать кратчайший путь к ее счастливым берегам. Интересно, что пишет итальянский путешественник о Южном море:

«Умные рыбаки да знающие мореходы, что здесь плавали и истинную правду ведают, говорят: в этом море семь тысяч четыреста сорок восемь островов, и на многих люди живут. На всех этих островах, скажу вам, нет дерева, не пахучего и не полезного так же, как алоэ, а иногда и полезнее. Всяких дорогих пряностей тут много. Родится тут перец, белый как снег, много также черного. А сколько тут золота и других драгоценностей, так это просто диво!

Острова эти далеко, истомишься плыть до них. Бойко и прибыльно торгуют тут суда из Зайтона и Кинсая (Цюаньчжоу и Ханчжоу); целый год идут они сюда, выходят зимою, возвращаются летом»[162].

Великий хан не мог представить себе, как он обойдется без семьи Поло, он и слышать не хотел об их возвращении домой, как бы часто они об этом ни упоминали. Помог случай. Для сопровождения родственницы Хубилая, которую хотел взять в жены персидский царь, нужны были опытные в морском деле люди. Уже в своей поездке в Индию, о которой, к сожалению, Марко Поло ничего не рассказывает, он проявил себя как знающий мореход. И вот в 1292 году 13 больших, груженных сокровищами джонок вышли из Зайтуна в море и, минуя Южно-Китайское море, Малаккский пролив, Цейлон и Индию, прибыли в Ормуз. После остановок на Суматре, в Калькутте и Кембее, на западном берегу Индии, прошло два года. Наконец в полном здравии принцесса прибыла в Тебриз. А в 1295 году, к неожиданности венецианцев, полагавших, что семейство Поло погибло на чужбине, они вернулись на родину.

На великолепном празднике, устроенном семейством Поло, пораженным соотечественникам были продемонстрированы сказочные сокровища, привезенные из чужих земель. Тяготы и лишения пути, казалось, пошли Поло только на пользу. Никколо, отец Марко, 40 лет своей жизни провел в пути, однако это не помешало чуть ли не семидесятилетнему моряку снова вступить в брак, от которого у него родились три сына. А Марко оставил нам свои описания, изложенные хорошим языком, с большой наблюдательностью и правдивостью, из которых современники впервые получили точные сведения о новых заморских странах. Ни один человек ни до него, ни столетиями после него не проделал по суше такого огромного путешествия.

Гёте назвал Марко Поло «вторым Геродотом»:

«…он достиг Дальнего Востока, познакомил нас с жизнью в чужих землях, жизнью столь необычной, что это наполняет нас удивлением и восторгом. И если не все представляешь себе отчетливо, то повествование этого проникшего так далеко странника возбуждает в нас чувство бесконечного и невероятного».

И в самом деле, путешествия венецианца в огромной степени расширили горизонт географических представлений Европы. Он стоял на пороге эпохи Великих открытий, которая через два века дала результаты, которые и не снились географам прошлого.

* * *

В то время как Европа была поражена эпидемией нетерпимости, суеверия, страха и охоты за ведьмами, народ, живущий на северной ее границе, пишет историю открытий. Но и соседние, южные народы тоже расширяют свой географический горизонт.

Дерзкие арабы с VII до IX века огнем и мечом покорили Испанию, Северную Африку, Египет и Иран, Индию до границ Китая. Арабские ученые немало способствовали успехам науки, делая переводы на арабский язык трудов греческих философов. Но вопросы управления огромным государством заставили их в первую очередь заняться проблемами землеведения. Таким образом, дело астронома и географа Птолемея после столетий забвения переживает возрождение…

Благодаря своему географическому положению на границе между Азией и Африкой арабские торговцы, путешественники и географы внесли много важных дополнений в уже имевшиеся сведения по географии. Впервые после Александра Великого арабы из Малой Азии проникают к Аму- и Сырдарье, к Аральскому морю. По своим торговым делам они, по-видимому, задолго до первых европейцев побывали в Китае и Индии. Отважные арабские мореплаватели достигают этих стран и через Индийский океан. Арабские труды переводятся на санскрит, что свидетельствует об очень тесных связях с Индией. Арабские торговцы открывают восточное побережье Африки до Софалы и Мадагаскара. В поисках золота и слоновой кости караваны купцов отправляются в глубь Черного континента, 'и от них арабские ученые узнают об истоках Нила. Это были первые со времен Нерона сведения о внутренних районах Черного континента, сообщения об озерах, вытекая из которых берет начало Нил. Нужно сказать, что арабские ученые черпали свои знания не только у древнегреческих авторов и путешествующих торговцев своего времени, многие из них не страшились лично отправляться в дальние поездки.

Самым значительным из этих путешественников был ибн-Идриси. Сын арабского князя, рожденный в 1100 году в Сеуте, он побывал во многих районах Азии и внутренних районах Северной Африки. Путешествие в Англию позволило ему познакомиться с культурой Севера, а так как в Англии, без сомнения, знали об освоении норманнами Винланда, то возможно, что именно он первым принес на родину удивительную весть о западных землях.

Примерно в середине IX пекл норманны проникают на юг до Гибралтарского пролива и после нескольких экспедиций оседают в Сицилии. Условия жизни на этом щедро одаренном природой острове должны были пониматься прямо райскими для не избалованных климатом скандинавов. Маленькое государство норманнов быстро укрепляет свои позиции и вскоре становится признанным и почитаемым. В благодатном духовном климате, отличавшем правление норманнского короля Рожера II (годы царствования 1130—1154), процветают на острове науки и искусства.

Как и его подданные, Рожер был христианином, но в светских вопросах он не давал церкви права говорить за себя. А ведь всего 30 лет спустя могущественный Фридрих Барбаросса вынужден был униженно целовать папскую туфлю. Здесь, в Палермо, можно было, не боясь гонений, исповедовать любые взгляды. Прекрасный остров в Средиземном море стал и в научном отношении цветущим оазисом среди пораженных мором садов европейской науки. Не удивительно, что именно здесь встречались передовые умы Севера и Юга, европейские и арабские ученые и художники. Все они последовали призыву Рожера приехать в Палермо, и одним из них был арабский географ Абу Абдалла Мохаммед ибн-Идриси.

Он оказался как раз тем человеком, который нужен был увлекавшемуся географией Рожеру. Христианский король и сын мусульманского князя сумели воедино сплавить сведения, вынесенные викингами из дальних походов, с ученостью арабского мира, знакомого с трудами Аристотеля и Птолемея. Одному был открыт горизонт почти до Северного полюса, другому — до экватора. Впервые за тысячелетие возникла идея создать общую карту мира, в которой были бы отражены все знания о населенных людьми землях. Бумага показалась им слишком непрочным и недолговечным материалом для подобной карты. Серебро — вот металл, достойный запечатлеть их великий труд. Идриси взялся за работу.

В течение 15 лет он рисует, работает молотом и штихелем — и вот на свет появляется удивительная карта, где контуры известного в то время мира изображены на серебряной пластине весом в 800 марок[163]. Потом он сделал великолепные комментарии к карте, которые были опубликованы под названием «Географические развлечения».

Королю Рожеру не выпало счастья увидеть, какое впечатление произвело это событие на современников, — он умер незадолго до окончания работы. Но потомки не забыли имен Рожера и Идриси, которым пришла в голову гениальная идея объединить все знания о Земле, доступные Востоку и Западу.

От карты Птолемея карта Рожера — Идриси отличается несколько непривычным для нас способом исполнения, характерным для арабов. Здесь впервые изображен Скандинавский полуостров, впрочем, еще в виде острова. Британские острова даны также в искаженном виде. Страны средиземноморского бассейна переданы довольно точно. Африка, как и прежде, представляется гигантским южным материком с внутренним морем — Индийским океаном, хотя за сто лет до этого араб Ал-Бируни[164] предполагал, что существует узкий морской проход к Атлантическому океану. Так что свет и тени познания тесно соседствуют на этой удивительной карте.

Безусловно, уже было известно многое из того, что на карте не нашло своего отражения. Рожер, например, мог знать о преданиях относительно Гренландии и Винланда; Идриси — о прибрежных и внутренних районах Индии, островах Малайзии. На северо-восток его географический горизонт был открыт до Енисея и Печоры. Однако составителям карты подобные сведения казались слишком неточными, и они не рискнули зафиксировать контуры далеких земель. Но какой гигантский шаг вперед сделан этой картой по сравнению с детски наивным, спеленатым христианской догмой изображением мира, нарисованным монахом Козьмой Индикопловом около 550 года![165]

Оригинал карты Рожера — Идриси, к сожалению, утерян, однако остались ее точные копии, которые показывают нам, как отражался мир в сознании этих двух гениальных ученых средневековья. До начала XVI века их карта была основным источником для всех картографов и путешественников. Подобно тому как Птолемей венчает развитие античной географии, Идриси завершает географию эпохи, предшествующей времени Великих географических открытий.

К незнакомым берегам

Рис и лимоны. Европа без пряностей. Генрих Мореплаватель. Легенда о мысе Бохадор. Серенада Жилю Эаннишу. Приведет ли Сенегал к Нилу? Кортириал в Америке, Купец изучает высшую математику. Земное яблоко Мартина Бехайма. Наконец-то Южный мыс! Папа делит земной шар. Да Гама — верный путь к настоящей Индии. В «Синем якоре» Полоса. Бунт на «Сайта-Марии». Здесь блуждал Колумб. «Дон-Кихот» океана. Почему Америка? Боги, идолы, конкистадоры. Каменные топоры против бомбард. Пирамида из 10 тысяч человеческих черепов. «Noche Triste»но победа Кортеса. Исчезнувший клад Монтесумы. Вокруг света. Корабельный журнал Антонио Пигафетты. Бесконечное «Mar pasifico». Резня в Себу. У черта на куличках. Земля стала больше!

Когда в Сицилии христианин Рожер и мусульманин ибн-Идриси трудились в поте лица, создавая новую карту Земли, крестовые походы сеяли смертельную вражду между последователями обеих религий. После первых вылазок крестоносцев стало ясно, что для большинства рыцарей освобождение гроба господня явилось лишь предлогом пограбить «этот богатый и роскошный Восток». Но фортуна изменчива. И вот завоеванные в течение двух столетий земли в Малой Азии и Сирии снова утрачены. В 1921 году Акона — Аккра, последний оплот крестоносцев, перешла в руки «неверных». В угоду вполне земным интересам святого престола и набожных феодалов погибли миллионы людей…

Но крестовые походы, конечно, не прошли для Европы бесследно. Тесное общение с восточной культурой значительно расширило кругозор европейцев. Наряду с новыми сельскохозяйственными культурами в Европу пришли и рис, и лимоны, и абрикосы, и искусство разведения шелковицы. Средиземное море, бывшее дотоле вотчиной арабских купцов, все чаще стали бороздить парусники европейцев, постепенно завязываются тесные торговые связи между портами. Впереди других шли венецианцы и генуэзцы, посылавшие свои суда в Левант[166] и в Черное море.

Арабов оттеснили и от торговли с Китаем и от торговли с Индией. Итальянские купцы стали получать шелка и пряности непосредственно в портах Черного моря, куда, как и прежде, в незапамятные времена, торговые караваны доставляют свои товары, пересекая Азиатский континент.

Увы, эта прибыльная для итальянцев торговля продолжалась недолго. В середине XIV столетия на Черном море утвердились турки-османы. В 1365 году они завоевали Адрианополь[167], закрыли Дарданеллы и полностью парализовали европейскую торговлю с Дальним Востоком. Итальянские города отчаянно отстаивали свои интересы, но это ни к чему не привело.

Состоятельные европейцы, настолько привыкшие к восточным пряностям, что для вкуса добавляли их даже в вино и пиво — кофе и чай в Европе были еще неизвестны, — платили контрабандистам бешеные деньги, если хотели отведать «душистой гастрономии». Так, в Марселе в конце XIII века 100 килограммов перца стоили 480, а в Англии — от 700 до 800 марок, причем следует принять во внимание, что покупная способность марки XIII века во много раз превосходила нынешнюю. Безумные цены на пряности, возросшие еще больше в XIV веке, означали неслыханное подорожание жизни. Это хорошо видно на кулинарных рецептах из средневековых поваренных книг, рекомендующих в числе прочего приготовление фаршированных угрей:

«Возьми свежего угря и смой с него ил золой, сними с него кожу, начиная с головы, и стащи ее к хвосту; измельчи шалфей и петрушку и добавь толченый имбирь, перец, анис и много соли. И посыпь ими угря, затем снова натяни кожу. Посыпь угря солью, хорошо прожарь на деревянной жаровне и подай к столу».

Как здесь, так и в других поваренных рецептах всегда указывалось: «Возьми перец, гвоздику, имбирь, много соли». Причиной тому было не только обжорство. Средневековая пища была однообразна и пресна. Многоотраслевое хозяйство и возделывание брюквы на корм скоту зимой еще не были известны. Поэтому с наступлением холодов животных приходилось забивать, а мясо солить. За исключением нескольких сортов капусты, никаких овощей Европа еще не знала. Так что не удивительно, если с помощью пряностей пищу старались сделать более приятной.

Турецкая блокада нанесла непоправимый удар европейским желудкам. Пряности стали недосягаемой роскошью даже для имущих слоев населения. Нужно было либо искать новые пути, либо погибнуть, пробивая дорогу к желанным пряностям. К экономическим соображениям добавились еще и религиозно-политические. Европейские государи должны были во что бы то ни стало попытаться остановить угрожающее наступление турецких и арабских полчищ. В поисках союзников еще раз вспомнили про легендарного проповедника Иоанна и его царство. Со времен Марко Поло его долго и безуспешно искали в Азии. Ходили туманные слухи, будто государство проповедника находится где-то в Африке. Действительно, там было такое государство — Абиссиния…

Эта страна в самом деле стала христианской уже в IV веке, правда, христианство здесь было несколько изменено коптской церковью[168]. По мере распространения ислама в VI—VII веках связь с этим единственным оазисом христианства в Африке была полностью прервана. Дорога туда могла пролегать только через западное побережье Африки.

С другой стороны, обратить взоры к Черному континенту заставлял еще и «золотой голод». Ввозимые из Африки главным образом перец и слоновая кость, а также затраты на торговлю с Индией оплачивались золотом и драгоценными камнями. Потребность в европейских товарах была еще очень и очень невелика. Поэтому сокровища Европы таяли, как масло на солнце. Источники золота и драгоценных камней надеялись отыскать в Африке и думали, что, овладев ими, удастся выправить свой незавидный торговый баланс.

Большие перемены намечались и в общественно-экономической жизни Европы. К новому взлету пробуждались науки. Во многих городах Европы к началу XV века появились новые университеты, здесь были знакомы с идеями античных мыслителей, живо интересовались вопросами астрономии и географии.

Цеховые объединения ремесленников стали новым шагом в развитии производства. Это сказалось и на увеличении производительности труда и на качестве изделий. Важнейшим фактором общего подъема культуры стало книгопечатание, а новые научные открытия послужили основой развития более высокой техники. Целый ряд изобретений пошел на пользу судоходству; а это сейчас особенно нас интересует. Корабли, ранее оснащавшиеся и парусами и веслами, все больше и больше вытесняются новым типом судов — каравеллами — чисто парусными сооружениями с высокими бортами. Они лучше противостояли штормам в открытом море, чем старые посудины. Изобретение «посоха Иакова» (астролябии) и применение астрономических таблиц избавили корабли от необходимости плавать вдоль берегов, а морской компас позволил мореплавателям уходить далеко в открытое море[169].

Все это позволило с большими шансами на успех обратить взоры за пределы знакомого мира и приступить к поискам легендарных сокровищ далеких стран. Пришло время, и нашлись люди, решившие новые задачи.

Одним из них был принц Энрики Португальский, которого история нарекла Генрихом Мореплавателем[170]. Впрочем, он ни разу не принял лично участия в путешествиях, организованных им же самим для открытия новых земель.

…Прелюдией послужил поход португальцев против Сеуты, мавританского плацдарма на африканской земле, блокировавшего судоходство в Гибралтарском проливе. При захвате этого города принц Генрих проявил столько отваги и энергии, что отец его, король Жуан I, тут же, на поле боя, посвятил сына в рыцари.

В свою очередь, захват одной из ключевых позиций давал принцу возможность начать разведку берегов Западной Африки. И он подошел к делу чрезвычайно осмотрительно. Выдвинутое далеко в Атлантику предгорье Сагриш в провинции Алгарви показалось ему именно тем местом, откуда лучше всего было начать осуществление планов. На этом омываемом бушующим морем клочке суши он приказал построить укрепленный замок и основал там школу мореходов. С течением времени школа стала научным центром для морских капитанов, картографов и астрономов. Тон здесь задавали генуэзские и венецианские «специалисты по морю».

В 1416 году, после овладения Сеутой — в то время принцу исполнилось 22 года, — осуществилось первое разведывательное плавание, приблизительно до широты Канарских островов, то есть немногим дальше уже известной в то время части африканского берега. Этим самым моряки португальского инфанта сдали свой экзамен на аттестат зрелости. Но не больше того!

Плавания вдоль берегов Африки не прекращались до самой смерти принца, однако пионерскую деятельность португальцев в тот период никак нельзя сравнить со смелыми устремлениями норманнов. Медленно и рассудительно, миля за милей, продвигались они вдоль западноафриканского побережья. Так два года спустя корабли принца подошли к Мадейре[171], уже обозначенной на картах семидесятилетней давности.

Канарские острова стали первым поводом для столкновения Португалии с Кастилией (Испанией тех лет) в борьбе за заморские территории. Кастилия ссылалась на то, что испанские корабли давно уже проложили дорогу к этим островам, хотя и не решались их оккупировать[172].

Но принц Генрих не отказался от поставленной перед собой задачи. До открытия его моряками в 1432 году группы Азорских островов португальским экспедициям никак не удавалось обогнуть мыс Бохадор. Суеверные моряки считали, что даже расположенный гораздо севернее мыс Нун[173] является пределом дерзаний. Они были твердо уверены, что за ним начинается сжигающая все живое зона палящего зноя. Нам не известно ни время, когда впервые был обогнут мыс Нун, ни имя отважного морехода. Быть может, чей-то корабль, даже против воли смертельно испуганной команды, был вынесен за мыс южным течением, а затем благополучно вернулся назад. Но развенчание славы столь страшного в то время мыса не помешало морякам считать непреодолимым следующий пункт побережья — мыс Бохадор. До 1434 года все экспедиции инфанта капитулировали перед этой далеко выступающей в море косой. Существовала даже поговорка: «Кто мыс Бохадор обойдет, тот никогда домой не придет»…

В течение 20 лет экспедиции поглотили уйму денег, многие храбрые моряки не вернулись домой, но сколько-нибудь заметных успехов достигнуто не было. Так же далек и недосягаем остался «западный проток Нила», который, по мнению всех специалистов, мог бы привести в легендарную страну Аксум, родину африканского золота. Естественно, что инфант, разоривший государственную казну, хотел, наконец, видеть конкретные и осязаемые результаты экспедиций. Он вызвал капитана Жиля Эанниша и высказал ему все, что он думал о «храбрых» мореходах:

«Вам не грозят столь большие опасности, которые превозмогли бы надежду на возвращение. Уповая на это, я весьма удивлен тому мнению, которое вы высказали по поводу столь недостоверных слухов. Если бы они заслуживали хоть малейшего доверия, я бы не стал вас порицать, но вы ни на что не ссылаетесь, кроме мнения четырех моряков, которые возвратились после торгового плавания из Фландрии или из других обычно посещаемых гаваней и вообще ничего не знают о рифах, показанных на морских картах. Поэтому отправляйтесь туда и не тревожьтесь по поводу их рассказов, плывите так далеко, как сможете, и божьей милостью обретете славу и выгоду!»

Получивший выговор моряк скрепя сердце согласился. Он был оруженосцем принца и надеялся, что, выполнив задание, займет лучшее место при дворе. То обстоятельство, что Генрих почти не обращал на него внимания и отдал вместе с командой на милость рифов, штормов и отвратительных чудовищ «края Земли», заставило его прийти к печальному выводу, что такие люди, как он, ценятся не слишком высоко. Когда Жиль Эанниш после многих бессонных ночей увидел выдвинувшийся на три мили в море страшный мыс и обрушивающийся на него мощный прибой, он собрал все свое мужество и, не обращая внимания на причитания команды, двинулся навстречу судьбе…

Кто может постичь изумление людей, только что ожидавших гибели, когда они вдруг увидели обычный, ничем не примечательный пейзаж! Небо было бездонно-голубым, солнце сияло ласково, как и прежде, море катило такие же бархатно-синие волны. Даже прибрежная полоса была почти такой же. Однообразный берег со скудными пятнами растительности простирался бесконечно далеко за горизонт. Дружный хохот команды разрядил обстановку. Со старым матросским суеверием было покончено, открывался путь в заманчивую бесконечность. Мир стал больше!

Миновало еще семь лет, прежде чем португальцы ступили на мыс Кабо-Бланко[174], Здесь они впервые встретились с африканцами и немало подивились их внешнему виду. Было даже высказано предположение, что эти толстогубые, с кудрявыми волосами существа — животные. Тем меньшей представляется нам вина карфагенского суфета Ганнона, который, наоборот, за две тысячи лет до этого принял гвинейских горилл за людей. Но теперь не приходилось сомневаться, что чернокожие аборигены — люди. Увы, это только ухудшило их положение. Христианский долг — обратить язычников в истинную веру — стал тем жалким предлогом, которым воспользовались, чтобы овладеть их душой, а затем и телом. Так началась работорговля, которая в последующие столетья лишила Африку 100 миллионов ее сынов и дочерей…

Мыс Кабо-Бланко был взят, была выиграна еще одна решающая позиция. Картографы в Сагришском замке-школе могли исправить ошибки старых карт, основанных больше на фантазии, чем на действительном знании. Но эти же старые карты, в большинстве своем арабского происхождения, подсказали инфанту, что возможны новые открытия. Иначе разве мог бы он давать своим капитанам такие точные инструкции, например, о том, что в 20 милях к югу от первых пальм, за бесконечной прибрежной пустыней, находится желанное, давно искомое западное устье Нила? Перспектива была заманчивой, особенно если учесть, что до сих пор на берегу на протяжении многих сотен и тысяч километров не было ничего иного, кроме песка.

Действительно, в 1445–1447 годах в означенном районе португальский мореход Лансароте обнаружил устье реки и назвал ее Сенегалом[175]. После нового открытия ожила надежда, что, следуя руслу реки (ее по ошибке принимали за западный рукав Нила), можно проникнуть в глубь Африки и найти, наконец, легендарную страну золота или даже, быть может, царство «священника Иоанна». К сожалению, среди капитанов Генриха не нашлось никого, кто мог бы выполнить такую задачу. И средневековая легенда о западном рукаве Нила продолжала жить еще несколько столетий[176].

Через год после открытия Сенегала моряки дошли до мыса Верде[177] и тем самым достигли западной точки Африканского континента. Название Зеленый Мыс напоминает о том, что моряков встретила там не адская жара, а зеленый берег. Упорно придерживаясь своего плана, инфант в разное время послал на юг не менее 50 кораблей, и все же результат экспедиций ни в какой мере не соответствовал затратам. За немногими исключениями кавалеры, которым доверялось руководство экспедициями, показали, что им не хватает ни твердости духа, ни энергии, чтобы осуществить столь далеко идущие планы и замыслы выдающегося инициатора географических открытий, каким был Генрих Мореплаватель. Сделано было на редкость мало…

Только в 1448 году на западном берегу Черного континента в бухте Арген, на одноименном острове, неподалеку от мыса Кабо-Бланко, появилось первое португальское, а значит, и европейское, поселение. И только в 1455 году генуэзец-моряк Узодимаре, бежавший от кредиторов к принцу Генриху, идя вверх по течению Гамбии, проник в глубь материка и привез оттуда в Сагриш кое-какие сведения относительно африканских караванных дорог.

Когда Генрих Мореплаватель умер, а это случилось в 1460 году, его не слишком смелые капитаны не добрались дальше островов Биссагос нынешней «португальской» Гвинеи. Они на 10 широтных градусов отстали от энергичного карфагенянина Ганнона, в своем единственном плавании дошедшего до горы Камерун. Тем не менее дело, которому Генрих Мореплаватель посвятил всю свою жизнь, позволило будущим поколениям мореходов его маленькой страны совершить поистине выдающиеся открытия в Атлантике.

* * *

Прежде чем начать рассказ об открытиях, совершенных в конце средневековья, познакомимся поближе с жизнью и условиями плавания моряков тех лет. Наиболее распространенным типом корабля в это время стала каравелла — громоздкая посудина, модели которой так часто придают скучным мещанским интерьерам модный колорит романтики и приключений.

Жизнь моряков на борту каравелл, естественно, была не столь уж романтичной, как это принято считать и как это подается в классических морских романах. У них хватало своих забот. Так, на судах водоизмещением едва ли не более 50 тонн было до невозможности тесно. Нужно себе представить: зажатые в тесном скрипящем ящике 30–40 человек, невзирая на штормы, дожди и жгучую жару, должны были выдерживать целые месяцы плавания. Но тесные каюты, где не хватало ни воздуха, ни света, матросы зачастую вынуждены были делить с солдатами или поселенцами и при всем этом выполнять еще тяжелейшие, изнурительные работы.

Служба на парусниках XV и XVI столетий делилась только на две вахты. Громадные сшивные паруса были тяжелы, громоздки и очень неудобны в обращении, а вспомогательные средства до крайности примитивны; маневрировать парусами можно было только за счет грубой физической силы. При хорошем питании это было бы еще ничего, но меню на судне не отличалось особым разнообразием. Матросы утоляли жажду дождевой водой, которую собирали в открытые бочки на палубе, ели даже в далеких плаваниях неизменные, классические сухари и солонину. Это еще не самое худшее. Вот что сообщает нам Пигафетта, хроникер экспедиции Магеллана, описавший плавание через Тихий океан:

«Мы оставались три месяца и двадцать дней совершенно без свежей пищи. Мы ели сухари, которые уже больше не были сухарями, а стали порошком, смешанным с червями, потому что те пожирали муку. Корабль невыносимо вонял нечистотами крыс. Мы пили коричневую воду, которая гнила на протяжении многих дней. Мы ели бычьи кожи, растянутые над главной палубой для защиты парусов. От солнца, дождя и ветра кожи стали ужасающе жестки. Мы вымачивали их четыре-пять дней в воде, клали на горячую золу и затем съедали… Мы ели измельченную древесину. Крыс продавали за полдуката штуку, а иной раз их нельзя было купить даже за такую цену. Но изо всех несчастий худшим было следующее: у некоторых из нас мясо верхней и нижней челюстей опухло так, что люди вообще не могли есть и умирали. Из-за этого мы потеряли 19 человек».

Это сухое повествование рассказывает, насколько трагичной иной раз была жизнь на корабле. Такие страшные условия могли выдержать только исключительно крепкие натуры. К физическим трудностям прибавлялась еще и психическая нагрузка, полуварварская феодальная дисциплина, для которой человеческая жизнь почти ничего не значила. Со всем этим мирились как с «господней волей». Кто после длительного путешествия возвращался на родину, того считали счастливчиком. Не удивительно, что очень трудно было набрать экипаж для судна.

Такими же ужасами сопровождались и африканские экспедиции Генриха Мореплавателя. Они нисколько не изменились и позже…

Несмотря на сорокалетние старания принца Генриха, важнейшие вопросы мореплавания оставались нерешенными. Водный путь в Абиссинию по-прежнему был неизвестен, как и таинственные золотые рудники «страны негров». Но чтобы закончить портрет Генриха Мореплавателя, к чести его должно упомянуть, что, несмотря на огромные финансовые трудности, принц не делал никаких попыток — хотя это было в его возможностях — исправить положение прибыльной работорговлей[178].

После смерти Генриха не только не стало идейного руководителя африканских экспедиций — португальская корона потеряла всякую охоту вкладывать новые средства в предприятия, преследовавшие только познавательные цели и не сулившие никаких барышей. И тем не менее традиции африканских путешествий сделались столь неотъемлемой частью португальской политики, что сразу их нельзя было оборвать.

В 1469 году племянник Генриха Мореплавателя король Аффонсу V заключил любопытный договор с богатым лиссабонским купцом Фернаном Гомишем. За ежегодную плату в 500 дукатов, за право поставлять казне слоновую кость по выгодной цене купец обязался ежегодно продвигать исследование побережья Африки, считая от Сьерра-Леоне, на 100 лиг (около 600 километров) на юг. Удайся это предприятие, оно значило бы больше, чем все плавания капитанов Генриха, вместе взятые. С помощью опытных моряков Гомиш добросовестно выполнял условия договора, разумеется, не без собственной пользы и выгоды. Один из его капитанов, Фернандо По, дошел в Гвинейском заливе до острова, носящего сегодня его имя, правда, в испанской интерпретации: остров Фернандо-По. Однако португальцев ждало здесь горькое разочарование: начиная с этого пункта восточное направление берега сменилось южным, а заманчивая и будто бы уже близкая Индия опять отодвинулась в неизведанную даль.

И снова все скрылось в необъятном. Но, может быть, именно это обстоятельство и заставило португальскую корону обратиться в 1474 году к флорентийскому ученому Тосканелли[179] с вопросом: нельзя ли добраться до Индии западным путем через Атлантику? Тосканелли — крупнейший географ своего времени — дал смелый и недвусмысленный ответ: Земля шарообразна, и поэтому, едучи на запад через Атлантический океан, конечно, можно добраться до берегов Восточной Азии.

Некоторые источники говорят о том, что именно тогда португальцы побудили датского короля направить экспедицию старым путем викингов и пробраться высокими северными широтами на запад. Похоже, будто в датской экспедиции на Лабрадор и Ньюфаундленд в 60-х или в 70-х годах XV века участвовал также и португалец Кортириал. Во всяком случае, достоверно известно, что за свои заслуги в открытии «Тресковой Земли» — так она называется в португальском документе — он был назначен губернатором азорского острова Терсейра, а это ни мало ни много означает, что, помимо представителей северных народов, на американскую землю раньше Колумба попал португалец. Это тем более вероятно, что сыновья Кортириала примерно в 1500 году также отправились в северные широты, где и пропали без вести.

Сообщения Кортириала, по-видимому, не воодушевили португальскую корону для дальнейших плаваний в том направлении. Несмотря на убедительное заявление Тосканелли, португальцы временно отложили проект путешествия на запад и снова вернулись к своей старой идее — добраться до Индии восточным путем; под «Индией» тогда понимали все земли за поясом мусульманских стран…

В 1482 году на Золотом берегу был заложен форт Эльмина; отныне португальские суда постоянно крейсировали в Гвинейском заливе. Этим самым Португалия совершила первый шаг к колониальному порабощению обширных территорий Черного континента. В том же году Диогу Кан поплыл дальше на юг и по другую сторону экватора открыл устье Конго. В 1485 году он уже готовился к новому путешествию, предыстория которого столь значительна, что мы хотели бы рассказать о ней.

…Едва Диогу Кан вернулся домой из своего первого путешествия, в Лиссабоне появился некий немец. Разумеется, в этом не было ничего удивительного, но он привез и показал хорошо знакомым с морем португальцам интересные вещи. Рожденный в Нюрнберге, он по традиции своей семьи воспитывался, готовясь стать купцом. Этот человек по имени Мартин Бехайм должен был в будущем вести торговые дела домов Фуггеров, Гиршфогелей, Вельзеров и разъезжать между Нюрнбергом, Любеком и Антверпеном. Но случилось так, что известный в то время кенигсбергский ученый Иоганн Региомонтан однажды, во время довольно длительного пребывания в Нюрнберге, поселился по соседству с домом Бехаймов. Совершенно естественно, что молодой любознательный Мартин стал частым гостем этого интересного человека. А Иоганн Региомонтан знал многое. Например, мог заранее на сотни лет вперед рассчитать положение звезд на небе. Это ли не было удивительным!

В составленных им таблицах все было записано, и если кто-либо хотел узнать, как высоко на горизонте будет, например, Полярная звезда, скажем, 29 июня, то по таблицам это можно было легко установить. Разве такие вещи не будоражили воображение 16-летнего мальчика?

— Но кому это интересно? — возражали его друзья. — Ночью нужно спать, а не рассматривать звезды…

Но Мартин сумел ответить.

— Так, как думаете вы, — сказал он, — можно рассуждать, сидя в маленьком Нюрнберге. Этот городишко всегда стоял на якоре и будет еще долго стоять… Но как быть судам в открытом море? Они сегодня — здесь, завтра — там. Вот для них это-то и нужно! Зря, вы думаете, таблицы северянина напечатали на бумаге?

Приятели Мартина мало что смыслили в мореходстве, но последнее замечание друга произвело на них впечатление. Если таблицы напечатаны, как напечатана библия, значит в этом что-то есть.

Еще больше заинтересовала любознательного юнца мастерская его почтенного друга. Более интересного места нельзя было найти во всем городе! На стенах мастерской висели географические карты, повсюду стояли странные приборы, и, если бы не шумные подмастерья, можно было подумать, что находишься в каюте корабля. Загадочные дали становились ближе и возбуждали в юноше желание путешествовать и открывать неизведанные земли, точно так, как это сделал Марко Поло, книгу которого, напечатанную в родном Нюрнберге, он прочел с пылающими щеками.

Семья Мартина такой чепухой не интересовалась: парню следовало бы лучше заняться дебетом и кредитом! Мартин вынужден был затаить свои мысли и заняться подсчетом тюков материи и переписыванием конторских книг в отцовской лавке. Но отложить еще не значит отказаться! (Так думал мальчик, и едва он становится совершеннолетним, мы застаем его уже в Лиссабоне.

Португальская столица в то время была воротами в мир не только для рыцарей легкой наживы, но и для серьезных ученых, которым, как и молодому нюрнбержцу, надоело ходить проторенными дедовскими дорогами. В противовес некоему Кристофоро Коломбо — тот тоже находился в Лиссабоне, хотя не мог предложить ничего, кроме фантастического, давно сданного в архив проекта плыть в Индию западным путем, — немец преподнес факты, заинтересовавшие совет математиков — морской штаб короля Жуана II[180]. Перед коллегией бородатых мужей науки отчитывались путешественники, здесь они получали новые задания и здесь же собирали все сведения, которые могли бы пойти на пользу судоходству. И вот из какого-то «сухопутного» города Нюрнберга в «столицу морей» является двадцатипятилетний парень, называющий себя учеником знаменитого Региомонтана, и привозит с собой прибор, с помощью которого можно якобы, не высаживаясь на берег, как до сих пор делали капитаны, определить свое местонахождение в открытом море. На этот раз в совете все были единодушны. «Посох Иакова»[181]. как его назвал нюрнбержец, вместе со звездными таблицами должны были открыть новую эру в мореходстве. Это хорошо поняли ученые мужи Португалии. Теперь можно было прямым курсом плыть в открытое море, уходить на далекие расстояния от берегов и все же уверенно возвращаться домой…

Философский камень, олицетворявший в разные столетия разные мечты человечества, был найден. Юношеская мечта Мартина Бехайма начала осуществляться. Несмотря на свою молодость, он уже заседал в одном из важнейших советов короля, и его слушали с уважением. Но и это, как сообщает старинная грамота, еще далеко не все.

«…1485, 18 февраля. В пятницу в португальском городе Албасавас (Алкасоваш), в церкви Сан-Сальвадор, после утренней мессы был посвящен в рыцари Мартин Бехайм из Нюрнберга рукой могущественного короля Португалии господина Жуана II, короля Альгамбры, короля Африки и короля Гвинеи. И его крестным отцом при этом был сам король, который опоясал его мечом, а герцог Бегии был вторым крестным, укрепившим правую шпору, а другим крестным был старый Кристоффел де Мело, зять короля, укрепивший левую шпору, а четвертым был граф Фернандо Мартиус Маскарини, который надел на рыцаря шлем и вооружил его, а король посвятил его в рыцари. Это свершилось в присутствии всех князей, и рыцарства, и королевы».

Мартину Бехайму, сыну немецкого купца, минуло всего 26 лет, когда ему была оказана такая необычайная честь. Теперь он должен был на деле доказать, на что пригодны его инструменты. В гавани Лиссабона снарядили две каравеллы, снабдили их провизией на три года и строго-настрого наказали обойти Африку с юга…

Командиром снова был Диогу Кан, а рыцарю Бехайму, по-видимому, надлежало стать штурманом экспедиции. Все приготовления проводились в строжайшей тайне. Никто не должен был знать о целях экспедиции, а еще меньше о человеке, который должен был в самую последнюю минуту взойти на борт флагмана. Даже очень ловкому шпиону здесь трудно было что-либо разнюхать. Быть может, поэтому вышеприведенная грамота ничего не говорит о причинах столь необыкновенного награждения немца? Страх перед конкурентами, а ими были испанцы, породил ужасную путаницу. Сохранившиеся документы о втором путешествии Кана настолько противоречивы, что, несмотря на все усилия позднейших историков, восстановить истину и полностью распутать клубок фальшивых донесений и искажений не удалось. Например, нельзя с уверенностью доказать, что Мартин Бехайм действительно был учеником Региомонтана, что он привез навигационные приборы в Португалию и, главное, что он действительно участвовал в путешествии Кана. Как полагают некоторые исследователи, посвящением в рыцари он, быть может, обязан своим коммерческим связям при дворе короля. Тем не менее многое говорит за то, что более точна версия, изложенная в нашем рассказе.

…В марте 1485 года обе каравеллы, оснащенные для того времени по последнему слову техники, покинули гавань Лиссабона и взяли курс на запад. Затем на приличном расстоянии от берега они повернули на юг и направились к Мадейре. С удивлением и боязнью команда убеждалась в том, что корабли неуклонно выдерживали курс в открытом море. Было страшно и оттого, что корабли плыли даже ночью. Ведь раньше с наступлением темноты суда, как правило, бросали якорь в какой-нибудь защищенной бухте и дожидались рассвета. А здесь во всем был виноват проклятый чужеземец, с которым носились как с писаной торбой. Вероятно, он был с самим чертом заодно, ночь за ночью колдовал он на мостике со своими дьявольскими приспособлениями. Когда свободные от вахты моряки сидели в душных каютах, у многих возникало желание попросту выбросить этого загадочного субъекта за борт. Но на это, пожалуй, не хватило бы мужества даже у самого отъявленного драчуна. Разве, посвятив иностранца в рыцари, король не взял его под свою защиту?..

Давно были пройдены Канары. На горизонте показались острова Зеленого Мыса, но ворчуны напрасно ждали, что там, наконец, будет брошен якорь. Чем все это кончится?

А время шло… Целыми днями не было видно ни одной птицы, ни малейшего намека на сушу. Рулевой шепнул матросам, что корабли постоянно держат курс на юго-восток и что так они должны дойти до самого берега.

Но прошло немало тревожных дней, прежде чем показалась земля. То были Принцевы острова, открытые лет десять назад Фернандо По, и до них корабли впервые дошли прямым курсом. Матросы, и среди них старые морские волки, знавшие каждую бухту и каждую отмель африканского берега как свой собственный дом, оценили это событие по достоинству. Не опасаясь больше за свою жизнь, они теперь почтительно говорили о чужеземце. Этот Бехайм знал о кораблевождении гораздо больше, нежели любой из самых опытных капитанов!

Начиная с 60-х годов XV столетия у португальцев укоренилась традиция устанавливать на особо примечательных пунктах побережья гербовые столбы — падраны[182]: во-первых, в качестве документа о владении вновь открытой землей, во-вторых, для обозначения достигнутой географической широты Первоначально ставили деревянные столбы, но в жарком и влажном тропическом климате они быстро сгнивали. Поэтому Кан запасся каменными столбами, и первый из них он приказал установить на одном из Принцевых островов.

Путь дальше на юг продолжался… Впервые экватор был пройден так далеко от берега. Под руководством Бехайма моряки чувствовали себя настолько уверенно, что еще дальше отошли от берега. Примерно на первом градусе южной широты впередсмотрящий увидел небольшой остров. Несмотря на то, что он уже был открыт в 1471 году, Бехайм испросил разрешения назвать остров своим именем. Сегодня этот остров называется Аннобон и принадлежит Испании… »

Между тем корабли продолжали свой путь под ярко сияющим созвездием Южного Креста. Миновали широкое устье Конго. К северу от него установили следующий гербовый столб. Начиная с 12° ю. ш., куда Кан добрался еще во время первого своего плавания, путешественникам открылся совершенно новый, неизвестный берег. Здесь до них побывали только суда фараона Нехо. Но с тех пор прошло две тысячи лет! Каравеллы достигли мыса Негру, расположенного на 15°45' ю. ш. Там, по записям Бехайма, 18 января 1486 года был установлен еще один гербовый столб…

Корабли были уже 10 месяцев в пути. За это время мореходы осмелились продвинуться далеко в неизведанное. Но нельзя было предвидеть, когда же, наконец, покажется самая южная точка континента. Послышались голоса, призывающие к возвращению. Это было вполне попятно. Нужны были отчаянная смелость и железная воля, чтобы, удалившись от родины на тысячи миль, прорываться еще дальше в чужой мир. Но Бехайм и Кан обладали этими бесценными качествами. Они не считали, что исчерпаны все возможности, и поэтому, будучи уверенными, что цель близка, снова подняли якоря.

Путь вел к мысу Кросс. Это было место, где залив Уолфиш-Бей врезается в сушу. Здесь был поставлен последний падран, самый южный гербовый столб. Он обозначил крайнюю точку, куда Кан и Бехайм успешно привели португальские корабли.

Каменный свидетель подвига первооткрывателей имеет своеобразную историю. В 1893 году, почти ровно через 400 лет, в здешних водах патрулировал немецкий крейсер «Фальке» — «Ястреб». На 21° 50' ю. ш. моряки нашли этот единственный в своем роде исторический документ, уже наполовину вросший в землю, накренившийся и сильно выветрившийся. На капители почти двухметрового столба изображен португальский герб, а под ним надпись по-латыни:

«…С сотворения мира прошло 6684 года, а с рождения Христа 148(?) лет, когда всемогущий высокочтимый король Жуан II Португальский… повелел своему рыцарю Диогу Кану поставить здесь столбы…»

Благодаря удивительному совпадению как раз земляки знаменитого нюрнбержца увезли на родину свидетельство его славной деятельности,

Этим каменным памятником первооткрыватели оставили неопровержимое доказательство своих деяний. Позже камень возвратили португальскому правительству, а копию гербового столба передали в Берлинский музей океанографии. Вторая копия была установлена точно на том самом месте, где несколько столетий простоял оригинал…

Через 19 месяцев экспедиция Кана — Бехайма возвратилась в Лиссабон, Обойти оконечность Африки так и не удалось, но зона известного мира протянулась далеко на юг.

Неписаные португальские законы запрещали капитану много раз уходить в плавание, и, закончив свой славный поход, Кан вышел в отставку[183]. Но для Бехайма это путешествие стало началом его дальнейшей научной деятельности.

Проведя несколько лет на острове Фаял (Азорские острова), где он женился на дочери губернатора, Бехайм с 1491 по 1493 год снова живет в родном Нюрнберге. Его любимым занятием становится картография, при этом, вероятно, ему пришло на ум изобразить Землю в ее естественном виде — в форме шара. В век инквизиции поистине нужна была непоколебимая вера и отвага, чтобы осуществить такой замысел. Но Бехайм не колебался. После многих предварительных эскизов он за три месяца изготовил свое знаменитое «земное яблоко», как Бехайм назвал свой глобус.

Инициатива Птолемея, направленная на создание глобусов, была, как и вся научная деятельность античных ученых, погребена в течение почти полутора тысяч лет. Бессмертная заслуга Бехайма заключается в том, что он первый изобразил Землю в виде шара[184]. Его «земное яблоко», сохранившееся до сих пор, является символом начала новой эры в человеческой истории. И не случайно это великолепное творение было создано в 1492 году, сыгравшем такую большую роль в истории открытий.

* * *

Только каких-то 800 миль, несколько дней плавания, отделяли Диогу Кана от южной оконечности Африки. Разумеется, он этого не знал. Но туземцы мыса Кросс, по-видимому, хорошо знали, что континент можно объехать и что его берег снова поворачивает к северу. Такое сенсационное сообщение экспедиция Кана, вероятно, и привезла в Лиссабон, где, как и в других европейских странах, еще не совсем отрешились от взглядов Птолемея, согласно которым юг Африки уходил на восток, превращая Индийский океан во внутреннее, закрытое море.

Через год после возвращения Кана, в 1487 году, Португалия разыграла сразу два козыря. Рыцарь Педру ди Ковильян возглавил сухопутную экспедицию, чтобы разведать сказочную страну Индию и «царство Иоанна», а Бартоломеу Диаш предпринял последнее, хорошо продуманное наступление на южный мыс. Ковильяну, переодетому обыкновенным купцом, удалось на арабском паруснике добраться до Малабарского берега. В Гоа и Калькутте он с изумлением увидел, что арабы давно уже монополизировали всю торговлю с Индией. Затем он объездил восточный берег Африки и дошел до Софалы (страны Офир древности). Здесь он тоже повсюду встречал торговые поселения арабов, в течение столетий вывозивших из Африки золото и слоновую кость.

В 1493 году Ковильян дошел до «царства Иоанна» — христианской Абиссинии. Со времен принца Генриха положение изменилось. Если тот был воодушевлен идеей найти в лице христиан союзников в борьбе с исламом, то Жуан II был озабочен уже тем, чтобы пресечь торговлю арабов с Индией. Поэтому доклады Ковильяна, до самой смерти оставшегося в Абиссинии доверенным короля, были для него чрезвычайно ценны[185].

Тем временем Диаш с двумя небольшими каравеллами и фрахтером, который он впоследствии оставил в форте Эльмина, направился на юг. На борту у пего были четверо увезенных в Португалию негритянок и два негра. Этих несчастных, одетых в европейское платье и снабженных образцами различных товаров, высаживали во многих пунктах., побережья, где они изображали из себя нечто вроде живой торговой рекламы…

Мыс Кросс был уже позади, когда налетел сильный норд. С убранными парусами неслись каравеллы на юг. Это было тяжким испытанием для команды и командира, у которого была только одна забота: не сесть на мель и держаться подальше от суши, от берега!

Почти 14 дней продолжалась эта адская гонка. Неожиданно шторм стал затихать, северный ветер сменился западным; Диаш воспринял это как знамение небес. Теперь можно было, пожалуй, снова подойти к берегу. Прозвучала команда, и корабли повернули на восток. Прошел день, но земля не показывалась. Не было видно ничего, кроме моря. Мощные волны швыряли суденышки во все стороны. Люди стали ворчать, и Диашу пришлось призвать на помощь весь свой авторитет, чтобы удержать команду в повиновении. Положение стало серьезным. Уже пять месяцев находились корабли в море. Продукты почти кончились, а то, что оставалось, так воняло, что едва можно было открыть провиантские камеры. Точно так же обстояло дело и с питьевой водой…

Прошел еще один день… С отчаянием вглядывался дозорный в море. Земли не было видно. И вдруг… Кажется, командир сообразил, в чем дело. Он приказал повернуть на север. Пузатые каравеллы неохотно совершили маневр и встали на новый курс. Солнце уже склонялось к закату третьего дня…

Отчаянный крик раздался сверху: «Tierra! — Земля!» Это волшебное слово пронеслось по судам и пробудило в команде надежду. Неуверенность как рукой сняло. Люди забегали, засуетились, полезли наверх. На горизонте действительно маячила узкая полоска суши. Значит, они выскользнули из объятий моря и снова обрели землю. Но это была чужая, неизвестная земля. Даже Диаш не имел о ней никакого представления. На лугу близ берега паслись коровы, а скоро показались и первые жители. Кожа у них была коричневого цвета, как у всех людей Южной Африки. К сожалению, переводчики не могли понять друг друга.

Но капитану нужна была твердая уверенность, что это то, что он искал, поэтому в течение нескольких дней корабли следовали в северо-восточном направлении вдоль прибрежной линии, пока команда окончательно не отказалась плыть дальше. Нехотя капитан подчинился, но он уже знал, что мечта целого столетия осуществилась. Он обогнул Африку! По другую сторону моря лежала Индия, быть может, совсем близко. С горечью Диаш понял, что дойти до нее он не сможет — слишком уж обессилели люди, а корабли нуждались в ремонте.

На полпути между нынешним Порт-Элйзабетом и Ист-Лондоном, у мыса Падропе, с торжественной церемонией был установлен гербовый столб. Затем Диаш заставил своих спутников продвинуться еще немного на восток, до Великой рыбьей реки (современной Грейт-Фиш), где скрепя сердце он отдал окончательный приказ о возвращении. С горьким чувством проследовал Диаш мимо установленного на мысе Падроне гербового столба, как бы зная, что видит его в последний раз. И в самом деле Диаш никогда больше не возвращался в эти широты. В 1500 году с эскадрой из четырех судов он погиб во время шторма у южной оконечности Африки[186].

Некоторое время камень, вероятно, служил дорожным знаком для направляющихся в Индию путешественников, затем был совершенно забыт. Не сохранился и доклад Диаша. Только в 1939 году были найдены остатки гербового столба с мыса Падроне; эта находка — важное звено в цепи умозаключений, направленных на выяснение событий этого знаменательного плавания.

Обычай мореходов того времени давать примечательным пунктам на берегу имена святых, в день которых было сделано открытие, позволяет сделать интересные выводы о том, как протекало путешествие. Например, 16 мая 1488 года корабли миновали мыс Игольный[187] в самом конце южного края Африканского континента. Вероятно, каравеллам пришлось бороться с устойчивыми западными ветрами, и путешествие прерывалось продолжительными паузами как для отдыха — команда была сильно утомлена, — так и для того, чтобы запастись провизией и водой. Лишь через 3 месяца, 16 августа, каравеллы дошли до пункта, названного Диашем из-за бушевавших здесь мощных бурь мысом Бурь (Кабу-Торментозу). Но после возвращения экспедиции в Лиссабон король Жуан II дал ему многообещающее название — мыс Доброй Надежды. Так он называется и по сей день. И по праву! Потому что после великолепного путешествия Диаша надежда добраться до Индии морским путем сменилась твердой уверенностью. Бартоломеу Диаш стал бессмертен. Португальский национальный поэт Камоэнс поставил герою мыса Бурь «литературный памятник» в своих «Лузиадах».

* * *

Короткая летняя ночь кончилась. Первые солнечные лучи укутали небо в нежную розовую дымку, отражение которой окрасило порт, реку и город в веселый наряд. «Доброе предзнаменование!» — говорили жители Риштеллу, небольшого портового города на реке Тахо.

И люди и город были празднично украшены. Поперек узких улиц свешивались гирлянды цветов, на легком утреннем ветру реяли зелено-красные знамена. Пестро разряжены были и суда, стоящие у причалов, к которым спешил народ. Толпа становилась все больше, люди приходили даже из соседнего Лиссабона и терпеливо дожидались, чтобы стать свидетелями редкого события. Но пока не произошло ничего замечательного, оставалось глазеть на корабли, путь к которым преграждали закованные в латы алебардисты.

Два корабля были только что спущены на воду; их построили под руководством Бартоломеу Диаша. Чтобы корабли могли свободно маневрировать даже на мелководье, они были не слишком велики[188], но внушали уважение своими пушками, стволы которых — по 10 с каждой стороны — выглядывали из бортовых люков. На носу вздымались позолоченные фигуры святых Гавриила и Рафаила, имена которых носили корабли — «Сан-Габриэл» и «Сан-Рафаэль». Рядом на легкой зыби покачивалась каравелла «Берриу»; со своими 50 тоннами водоизмещения она была вдвое меньше, нежели первые корабли. Завершался маленький флот тяжело груженным и поэтому глубоко сидящим в воде продовольственным судном[189]. Больше увидеть ничего не удавалось — вооруженная стража никого не подпускала к кораблям. Тесно сомкнув ряды, ощетинившись алебардами, воины выглядели так, будто бы им поручили охранять государственную тайну. Действительно, до сегодняшнего утра это и было важнейшей государственной тайной!

…Толпа пришла в движение. Все головы повернулись в сторону города, откуда донесся неясный шум церковных песнопений. А некоторое время спустя на площади появилась торжественная процессия: впереди священники в праздничных ризах, за ними офицеры в сверкающих парадных латах, с мечами на боку. И среди них герой дня Васко да Гама — король поручил ему найти истинный путь в далекую Индию. Впереди процессии в воздухе развевался белый шелковый стяг с вышитым на нем крестом ордена Христа. Днем раньше король Мануэл[190] торжественно вручил его адмиралу, и тот поклялся смело пронести символ христианства среди мавров и язычников, охранять стяг от всякой опасности и защищать его до самой своей смерти…

В конце процессии шли экипажи кораблей, 160 человек. Матросы были одеты в защитные кожаные колеты и вооружены либо арбалетами, либо секирами и пиками. И хотя участие в этой экспедиции воспринималось как высокая честь, все они понимали, что идут навстречу неизвестности и что многие из них не вернутся на родину. Последнюю ночь офицеры и команда провели в молитвах. На подходе к кораблям священник благословил их в последний раз, и тысячная толпа людей преклонила колена. Не зря этот кусочек земли в гавани называли «берегом слез»: иногда это были печальные слезы разлуки, иногда — слезы радости, если кому-либо суждено было вернуться.

Но сегодня об этом забыли, все страстно ждали этого дня с тех пор, как 10 лет назад благополучно возвратился из плавания Диаш, и не переставая говорили о том, что пора, наконец, рискнуть и сделать последний шаг в Индию. При виде людей, энергично и быстро взбегавших по трапу, умело начавших готовить суда к отплытию, толпа возликовала. Со скрипом пошли вверх якоря, на мачте флагмана взвился вымпел командора эскадры. Еще минута, и ветер с шумом наполнил паруса. Началось полное приключений путешествие в далекую Индию. Это было 18 июля 1497 года…

Васко да Гама отправился в путь через 10 лет после возвращения Бартоломеу Диаша из успешного плавания к мысу Доброй Надежды. Десять лет, в течение которых португальская корона не сделала ни единой попытки развить и закрепить свой успех, хотя вся ее политика по-прежнему исходила из идеи овладения заморскими территориями, несмотря на то, что предел всех мечтаний — Индия и дорога туда еще не были найдены.

Разве Колумб, этот фантазер и мечтатель, не добрался до Индии западным путем? Во всяком случае, он так полагал, хотя сведения, которые он сообщал о людях и о стране, вернувшись из плавания, противоречили этому. Кроме того, ведь он открыл только острова… Как бы там ни было, но, чтобы не опоздать, нужно было спешить. Между Португалией и Испанией разгоралась война, которую в открытую вели дипломатическими нотами, а тайно — средствами шпионажа. Спор, как всегда, должен был разрешить римский папа.

Папское решение не заставило себя ждать. Папа исходил из соображений, что земли, куда ведет проложенный португальцами восточный путь, следует считать принадлежащими португальской короне, а земли, куда ведет освоенный испанцами западный путь, — владениями Испании. В таком именно духе и был в июне 1494 года заключен договор в Тордесильясе, поделивший шкуру еще не убитого медведя. Демаркационная линия между португальской и испанской сферами была ничтоже сумняшеся проведена… от полюса арктического до полюса антарктического, с севера на юг, в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса, при этом имелось в виду, что никакие земли западного полушария этой линией задеты не будут. К каким последствиям приведет такой договор по другую сторону глобуса, этого не могли предвидеть самые смелые картографы, и меньше всех — отец «гениальной» идеи папа Александр VI, бывший испанский епископ Родриго Борха.

Первым сделал удивительное и в то же время счастливое для своей страны открытие португалец Кабрал. Он обнаружил, что спорная шкура выглядит совсем иначе, чем это себе представляли. Когда примерно в 1500 году Кабрал, намереваясь добраться до Индии, плыл с большим флотом на юг, ему пришлось, чтобы уйти от песчаных бурь Сахары, описать большую дугу в направлении к западу. Неожиданно показалась земля. Это вызвало немало волнений на кораблях, потому что находились корабли на шесть градусов восточнее установленной папой границы. Выходит, Португалия получит вновь открытую землю! Так как на берегу обнаружили неизвестную породу красного дерева, то вновь открытую землю назвали «Brasilia» от «brassa» — жар, угли; позже страна утвердила за собой название Бразилии и до 1822 года оставалась португальской колонией.

По другую сторону земного шара решение папы вызвало серьезные осложнения из-за известных еще в древности знаменитых своими пряностями Молуккских островов, на которые претендовали обе великие державы. На этот раз спор решился не только методами дипломатии и шпионажа. Туземцы стали свидетелями того, как пришельцы яростно нападали друг на друга. Немало погибло испанцев и португальцев, прежде чем в 1529 году обе стороны пришли ко взаимному соглашению, по которому Карл V за 350 тысяч дукатов уступил Португалии свое «право» на острова. Позже выяснилось, что Молуккский архипелаг входил в сферу господства Португалии, но свои 350 тысяч дукатов португальский король обратно так и не получил.

* * *

…Уже давно Васко да Гама оставил позади воздвигнутый Диашем на мысе Падроне гербовый столб и попал в области, куда европейским судам никогда еще не доводилось заходить. И вот его каравеллы — фрахтер за ненадобностью был сожжен в бухте Моссел-Бей[191] — 7 апреля 1498 года бросили якорь на рейде красивого островного города Момбаса.

Но, прежде чем дойти сюда, экспедиция пережила много волнующих моментов и только благодаря рассудительности командора справилась с ними и с честью вышла из многих критических положений. Так, например, в бухте Св. Елены на пути в Моссел-Бей один из членов команды, посланный установить контакт с местными жителями, вдруг в смертельном страхе помчался к берегу, преследуемый разъяренной толпой вооруженных людей. Немедленно была спущена шлюпка, но туземцы осыпали ее градом стрел. Командор и часть его спутников были ранены, но «посла» все же удалось спасти.

Осталась в памяти и драма у мыса Доброй Надежды. Эта крайняя точка континента показалась 18 ноября, но страшнейший юго-восточный ветер сводил на нет любую попытку обойти мыс. Несколько дней подряд каравеллы со спущенными парусами топтались на одном месте, заливаемые гигантскими волнами, но не смогли продвинуться вперед. Уже раздавались голоса, требовавшие повернуть назад, но командор был тверд. На пятый день ветер переменился. И как счастливы были они потом, встретив в Моссел-Бее благожелательных туземцев, отдавших за сверкающие побрякушки большого жирного быка. Первый торговый контакт завершился тем, что португальцы и африканцы пустились в пляс под монотонные звуки туземных флейт. Но и тут нужна была крайняя осторожность. Рассердившись на то, что пришельцы вычерпали до дна их скудные водоемы, туземцы внезапно перешли к нападению. Только гром нескольких бомбард сумел приостановить их атаку.

На берегу Замбези путешественники впервые встретились с арабами. Едва были брошены якоря, как вокруг появились маленькие лодочки, в которых увенчанные тюрбанами гребцы предлагали морякам свои товары. Обрадованные путешественники назвали Замбези «рекой добрых предзнаменований».

Да Гама хранил в своей шкатулке копии писем Ковильяна португальскому королю и был поэтому хорошо информирован о том, что дальнейший путь приведет его прямо во владения мусульман. На эту предстоящую встречу да Гама давно уже смотрел с некоторым опасением, но как будто все прошло лучше, чем он ожидал. За время, проведенное у «гостеприимной реки», моряки успели хорошо отремонтировать свои суда, но, когда экспедиция вышла в море, на берегу осталось несколько могил товарищей, умерших от цинги и убийственного жаркого климата.

В Мозамбике да Гаму встретили сначала дружески. Сам султан не лишил себя удовольствия побывать на борту чужеземных кораблей. Множество новых впечатлений нахлынуло на португальцев. Восток раскрывал перед ними свое пестрое сверкающее великолепие. Флотилия всегда была окружена целым роем арабских самбук, как и в незапамятные времена оснащенных плетеными парусами. Торговцы в шелковых тюрбанах и пестрых хлопчатых тканях были для португальцев наглядным доказательством того, что здесь совершенно иной мир. И до чего же он был богат! Как будто здесь собрались все сокровища Африки и Индии! У португальцев разбежались глаза. И постепенно до их сознания дошло, что, несмотря на превосходство своей военной техники, они, в сущности, нищие бродяги.

Тем временем султан понял, что имеет дело не с турками, как он полагал, а с «неверными», с христианами. К тому же он увидел, что чужеземцы прежде всего интересуются торговлей и наверняка явятся будущими конкурентами. Только благодаря счастливой случайности португальцы узнали о коварном замысле султана уничтожить их и своевременно уплыли на север.

А 7 апреля каравеллы встали на рейде Момбасы…

Изнурительная жара выгнала команды на палубы. Что их ждет здесь, в этом новом и чужом городе? Они слышали, что в Момбасе должны быть христиане, все заранее радовались этому, надеясь, что наконец-то после долгих месяцев лишений они встретят хороший прием и смогут по-настоящему отдохнуть. Очевидно, капитаны, собравшиеся в этот вечер в каюте да Гамы на военный совет, решают, в какой последовательности сходить на берег. Но когда сам командор, и брат его Паоло, командовавший другим судном, и Николо Куэлью, капитан «Берриу», показались на палубе, матросы по их серьезным лицам поняли, что надеялись напрасно. Напротив, вахты были усилены и сделано все, чтобы отбить внезапное нападение, если таковое последует…

Пока ночь в серебряном блеске Южного Креста ткала свои тайны, часовые, чтобы побороть усталость, тихо переговаривались между собой, Они вслушивались в темноту, но ничего, кроме тихого шелеста волн, не доносилось со стороны берега. А там призрачно мерцали загадочные огни, не предвещавшие ни вражды, ни дружбы. Но что-то угнетающее носилось в воздухе… Корабельный колокол отзвонил полночь, явилась смена, затем все опять стихло… Что это? Вахтенные напряженно всматриваются в ночь. Чертовское положение — чувствовать противника и не видеть его. Но вот удары весел… Блеск оружия… Тревога!

Глухо звенит колокол «Габриэля», будит спящих. Люди выскакивают на палубу. Короткие команды покрывают шум. На «Рафаэле» и «Берриу» тоже готовы к бою. Наконец-то можно распознать противника. Это большая барка — завра, на ней сотня вооруженных до зубов мавров!

Следующие секунды полны драматического напряжения. Канониры замерли с горящими факелами у бомбард, готовые в ту же минуту послать в нападающих смерть и гибель. Но приказа не последовало. Предводитель мавров дал знать, что желает всего-навсего вести переговоры. Он понял, что его замысел раскрыт, и поэтому немедленно изменил тактику, пытаясь добиться своей цели хитростью: мавр просит разрешения подняться со своими людьми на палубу. Но этот маневр был слишком неуклюж, чтобы командор не разгадал его. В ответ он дипломатично предложил подняться на судно только нескольким главарям отряда. Через два часа барка ушла обратно. Произошел только обмен любезностями, и португальцы убедились, что на этот раз осторожность избавила их от боя не на жизнь, а на смерть.

На следующее утро шейх Момбасы прислал свежие продукты, апельсины и ценный подарок командору, приглашая его войти в гавань города. Тогда да Гама отправил двух каторжников, специально предназначавшихся для подобных опасных миссий, в качестве посредников к шейху. Так как результат переговоров показался удовлетворительным, командор приказал судам войти в гавань. И вдруг один из кораблей сел на мель, и сразу же несколько арабов, оставленных на борту в качестве заложников, спрыгнули за борт. Тогда стало ясно: флотилию пытались завлечь в западню! Это признали под пытками и те мусульмане, которым не удалось бежать.

Следующей ночью, с 8 на 9 апреля, арабы снова попытались добиться своей цели. Очевидец описал эту попытку так:

«Следующей ночью в полночь подошли две набитые людьми лодки. Они остановились невдалеке, и мавры попытались добраться до «Берриу» и «Рафаэля» вплавь. Вахтенные сначала предположили, что это тунцы. Однако сигнал тревоги передали на другие корабли. И это было сделано как раз вовремя, потому что несколько вооруженных разбойников уже повисли на цепях фок-мачты «Рафаэля». Направлявшиеся к «Берриу» намеревались обрубить якорный трос. Когда их обнаружили, мавры в панике бежали».

Португальцы увидели, что установить с арабами мирные отношения им не удастся, и поплыли дальше, на север. Командор был в тревоге. Что делать? Конечно, он первый человек с запада, прошедший более 30 градусов широты вдоль восточного берега Африки. Одного этого было бы достаточно, чтобы сделать его имя бессмертным. Но какое это может иметь значение? Самое опасное еще впереди. Индия! Попадет ли он когда-нибудь в эту страну? Целый год жили они, не зная, что принесет им следующий день; плохое питание, недостаток воды, трудности и лишения уже стоили жизни некоторым морякам. А сколько больных беспомощно лежало на палубе…

Да Гама разложил перед собой карту и еще раз перечитал адресованные королю письма Ковильяна, стараясь вспомнить то немногое, что ему приходилось слышать о морском пути в Индию, о стране, о ее людях. Чем больше он об этом думал, тем дальше, казалось, отодвигалась цель его плавания. Стало ясно, что без помощи со стороны, без длительного отдыха не стоит и думать о продолжении маршрута. Судьба экспедиции зависела теперь от того, какой прием окажут им в ближайшей гавани…

Топот ног прервал размышления да Гамы. В дверь каюты постучали.

— Командор, видна барка! Капитан бросился наверх.

— Их нужно взять на борт!

Скоро на палубе сидели семнадцать мавров. Они с удивлением рассматривали странные корабли, странных людей. Им не причинили никакого зла, напротив, их пригласили в каюты и щедро угостили.

И в самом деле, португальцам повезло: шейхи Момбасы и Малинди яростно ненавидели друг друга. Путешественники бросили якорь в Малинди, и, таким образом, да Гама обрел, наконец, союзников и помощников, в которых так нуждался…

Малинди с ее приветливыми, белыми домами напоминал морякам родной Алькасар. Впрочем, расточительное изобилие здешней природы придавало местности более красочный облик, чем у них на родине. Корабли были отремонтированы, обильная свежая пища вылечила больных, и скоро офицерами и матросами снова овладел дух предприимчивости. Десятидневный отдых, полные трюмы провианта и специально приглашенный лоцман[192] вселили в да Гаму уверенность, что они, наконец, достигнут желанной цели. 24 апреля 1498 года эскадра вышла в море и взяла курс на Индию; благоприятный юго-западный муссон понес их навстречу новым берегам…

18 мая, через три с половиной недели, показавшиеся морякам после всего пережитого легкой прогулкой, снова появилась земля. Теперь моряки могли с гордостью говорить, что они обошли половину земного шара.

20 мая эскадра бросила якорь в гавани Калькутты (современный город Кожикоде в Индии) на Малабарском берегу. Самое продолжительное по тем временам путешествие европейских судов, впервые обошедших Африканский континент и связавших три части света, закончилось. Отважные мореходы добрались до страны легендарных сокровищ!

Но не только португальцы, жители Малабарского берега тоже отдавали себе отчет в неповторимости такого события. В их гавани стояли корабли с запада! Кто и когда мог подумать, что такое случится? Великолепен был и прием у могущественного правителя Калькутты.

Да Гама строго-настрого наказал своему брату Паоло и капитану Николо Куэлью: в случае, если он не вернется с приема на корабль, немедленно отправиться обратно на родину. Сам же он с 13 верными спутниками отправился во дворец, где они пережили сказку из 1001-й ночи.

В Калькутте португальцев сначала повели в церковь, и, когда им сказали, что одна из тамошних статуй изображает матерь божью, они преклонили колена и помолились. Но на самом-то деле это был индуистский храм, и статуя, вероятно, изображала Деваку, мать Кришны. Фигуры стенной росписи тоже вызывали сомнение относительно характера церкви, потому что зубы у изображенных богов на полпальца торчали изо рта, а рук у них было четыре или пять. Из церкви в сопровождении придворного вельможи да Гама проследовал затем с большой пышностью через город во дворец. Барабаны грохотали, трубы гремели, свирели пронзительно свистели, и весь этот музыкальный шум смешивался с треском выстрелов португальских аркебузов. На улицах собрались громадные толпы людей. Они так тесно обступили португальцев, что те с трудом пробивали себе дорогу. Самудрин раджа, или, как говорили португальцы, саморин, возлежал, жуя бетель, на ложе под позолоченным балдахином. В левой руке он держал золотую чашу, в которую время от времени он выплевывал бетель, и тогда слуга подавал ему новую золотую чашу со свежим бетелем. Чужеземцам были предложены отборные фрукты, после чего да Гама рассказал, что король под страхом смерти запретил ему возвращаться на родину, прежде чем он разыщет христианского монарха Индии и заверит его в том, что желает с ним дружбы. Свою речь да Гама закончил просьбой к саморину, чтобы тот, со своей стороны, тоже направил послов в Португалию…

В дальнейшем дела португальцев пошли менее удачно. Ведь впервые торговым сношениям в Индийском океане, начавшимся еще в глубокой древности, угрожали чужие интересы. Проживающие в Индии арабы и индийцы-магометане справедливо рассматривали вторгшихся в страну чужеземцев как серьезных торговых конкурентов, которых следовало бы держать от себя подальше. Поэтому экспедиция оказалась под угрозой срыва. Горько разочаровавшись, без сколько-нибудь ценных грузов — португальские товары показались избалованным индийцам слишком убогими, — покинул да Гама в конце августа эту богатую страну. Но время для плавания было выбрано неудачно: восточный муссон еще не расправил свои крылья. По этой причине португальцы, бессильные что-либо изменить, три с половиной месяца оставались во власти морских стихий, прежде чем их основательно потрепанные корабли добрались до спасительной гавани в Малинди.

После пятидневного отдыха 18 января 1499 года оставшиеся корабли — более поврежденный «Рафаэль» из-за нехватки личного состава был сожжен — направились домой. 10 июля, ровно через 2 года и два месяца после начала путешествия, Куэлыо направил свою «Берриу» в Тахо, а Васко да Гама, похоронивший своего брата Паоло на острове Терсейра, добрался до родины только 18 сентября 1499 года. Из 160 человек, вступивших на борт кораблей ясным летним утром 1497 года, только 55 снова увидели родину…

Индийский морской поход сначала повлек за собой множество войн, но затем принес Португалии большие богатства: более столетия она пользовалась правом монопольной торговли со вновь открытыми заморскими территориями.

Великий морской поход Васко да Гамы имел огромное значение и в смысле географического освоения нашей планеты. Впервые европейские корабли прошли более 20 тысяч морских миль (44,4 тысячи километров) и попали в районы, известные только по легендам, — расстояние, какого не осилил никто из предыдущих первопроходцев. Окончательно были установлены очертания Черного континента и таким образом опровергнута точка зрения древних географов, будто где-то на юге Африка сливается с Азией. Не менее важно и то, что смелый подвиг Васко да Гамы явился сильнейшим аргументом в пользу прогрессивных ученых того времени, утверждавших, что Земля — шар.

* * *

Чем-то отличался тот вечер в «Синем якоре» в Палосе. Обычно в таверне верховодил изрытый оспинами гигант Хосе. Но сегодня он был на редкость молчалив и время от времени лишь пригубливал свой стакан, хотя в другое время мог хлестать малагу с утра до вечера. Собутыльники Хосе не вызывали в нем обычного энтузиазма пить и рассказывать, а в этом с ним никто сравниться не мог. Когда Хосе спускал со стапелей свою очередную фантастическую историю, слушатели каждый раз разевали рты, несмотря на то, что давно уже знали все его рассказы. Но у Хосе была неисчерпаемая фантазия, ион каждый раз чем-либо приукрашивал свои истории или то, что он выдавал за них. А если кто-либо осмеливался усомниться в них, напоминая, что это самое приключение Хосе рассказывал когда-то иначе, то он лишь снисходительно отвечал: «Послушай, малый, то произошло на рейде в Александрии, а то, о чем я сейчас рассказываю, приключилось на Канарских островах!» Хосе в самом деле знал все моря, по которым плавали испанские суда, и все гавани, где когда-либо ступала нога христианского моряка…

В тот поздний вечерний час 16 марта 1493 года нить рассказов как бы оборвалась, а сидевшие рядом с Хосе завсегдатаи не выказывали ни малейшего желания поддерживать беседу, потому что были заняты тем, что не отрывая глаз рассматривали двух моряков, которые тихонько беседовали в углу кабачка. Все знали, что они из команды знаменитой «Ниньи», которую вчера с буйным ликованием встречали в Полосе[193]. А кто не знал, тот, взглянув на них, легко мог об этом догадаться, потому что на каких других моряках можно было увидеть такие удивительные украшения поверх изодранных колетов. Правда, завсегдатаи «Синего якоря» считали, что это выглядит несколько по-бабьи, хотя, с другой стороны, если кто и приезжает из далекой Индии, тот может себе позволить некоторые чудачества.

Интересно, что они пережили? Шторм, бунт, кораблекрушение, сражение с морскими чудовищами? Хорошо было бы расспросить их кое о чем…

Так как те двое не были палосцами, к ним требовался особый подход, и Хосе мигнул хозяину. Тот сразу сообразил, что к чему, и водрузил перед изумленными приезжими две бутылки. Скоро знакомство состоялось. Хосе сразу же взял быка за рога.

— Вы, конечно, штурман? — обратился он к старшему.

— Разумеется, — ответил тот.

— И вы в самом деле побывали так далеко?

— Разумеется. Дальше еще не ходил ни один корабль…

— Говорят, вы видели сокровища Индии?

Гости переглянулись и расхохотались во все горло.

— Индию мы, конечно, видели, но сокровища там так же редки, как и на нашей испанской земле.

Хосе хлопнул себя по колену.

— Вы меня поражаете! Разве дворцы там не крыты чистым золотом?

— Мы видели только пальмы, а то, что вы называете дворцами, оказалось всего лишь жалкими хижинами!

— Значит, венецианец Марко Поло хвастал? Штурман сделал многозначительный жест:

— Это трудно сказать. Может быть, земля больше, чем люди полагают… Но все же страна, в которой мы побывали, не такая уж нищая. Только тамошние жители не умеют пользоваться ее сокровищами.

С этими словами он достал из сумки что-то величиной с грецкий орех и положил на стол. Хосе со знанием дела взял это нечто в руки, развернул тряпицу и сказал с удивлением:

— Золото. Настоящее золото! Оно может стоить пять тысяч мараведи[194]. Как этот клад попал к вам в руки?

— Нет ничего проще. Мы сошли на берег, чтобы разведать местность, и нам повстречались несколько индийцев — так их называет адмирал. Они нас ничуть не боялись, зато были очень любопытны. Все трогали и ощупывали, а одному из них, по-видимому, понравился мой толедский кинжал. Однако все, что он предлагал за него, было слишком мало. Тогда он достал из кожаного мешка этот золотой кусочек. На том мы и сошлись. Он удалился со счастливым видом, да и я с трудом скрыл свою радость.

— Черт возьми! За толедский кинжал такую драгоценность… Удивительная страна! Ну и простаки же эти люди! — протянул с изумлением один из палосских моряков.

Хосе, все еще держа золото в руке, сказал смеясь:

— В своих путешествиях я пережил немало невероятных историй, но, к сожалению, должен признаться, мне такое еще не встречалось. Расскажите-ка нам побольше о вашем плавании. А то мы дрожим от нетерпения, как тетива арбалета!

— Как вы попали туда?

— Как выглядит страна?

— Как вам удалось одолеть водяную гору и благополучно возвратиться? Ведь господа ученые считают ее непроходимой!

Штурмана и его товарища буквально засыпали вопросами. В ожидании рассказа Хосе обратился к хозяину:

— Луис, всем по стаканчику! — Затем похлопал штурмана по плечу. — Пусть важные господа празднуют успех по-своему, а я ничего лучшего не придумаю, как только послушать вас!

Приезжий задумался: за последние месяцы было пережито больше, чем за десять предыдущих лет…

— Все, вероятно, слышали, — сказал он, — что экспедиция состоялась только благодаря упорству Христофора Колумба, которого наш король возвел сейчас в звание адмирала всех морей. Мне говорили, что такую мысль подал Колумбу его земляк, ученый Тосканелли из Флоренции. Примерно лет двадцать назад Тосканелли послал письмо португальскому королю, в котором утверждал, что в Индию можно добраться и через западный океан, Но адмирал никогда про этого ученого не упоминал…[195]

Когда Колумб много лет назад прибыл в Португалию, то оказалось, что португальский король уже не интересуется западным путем. Тогда Колумб обратился, а это случилось в 1485 году, к Кастилии. И вероятно, наш король его как-то обнадежил. Прошли годы, за это время генуэзец истомился от ожидания, прежде чем получил согласие короля.

И все чуть-чуть не сорвалось. Не удивительно! Подумайте только, он сразу хотел стать и вице-королем и правителем всех островов и земель, какие откроет. Кроме того, он потребовал десятую часть сокровищ, жемчугов, алмазов, золота и серебра, которые привезет в Испанию. Ну и многое другое… Но это меня уже не касается.

Вам, вероятно, рассказывали про то, как мы уезжали. Думаю, что вы в то время были далеко в море, иначе бы тоже приняли участие в таком путешествии.

Польщенные палосцы утвердительно кивнули.

— Так я и подумал. Нужно еще добавить, что уходили третьего августа в пятницу, а это многим моим товарищам не понравилось. И в самом деле, не успели мы и трех дней пробыть в пути, как сломался руль «Пинты»[196], а само судно дало течь. Неизвестно, случилось ли это из-за пятницы или то было дело рук матросов, не пожелавших плыть дальше. Во всяком случае, мы вынуждены были бросить якорь на Канарах и привести судно в порядок. Мы ремонтировались целых три недели. За это время наш маленький корабль «Нинья» сменил такелаж и стал более устойчивым и надежным.

Шестого сентября, как только все было готово, мы отправились дальше. Позже прошел слух, будто в канарских водах крейсировали три португальских корабля, намеревавшихся схватить нашего адмирала, и потому он так спешил. Во всяком случае, хорошо было, что из-за спешки нам пришлось как следует потрудиться, потому что многие уже сожалели, что отважились на такую авантюру.

После двух дней штиля поднялся свежий восточный ветер, и скоро последние очертания знакомого мира исчезли за горизонтом. Куда ни обрати взор — кругом ничего нет, кроме неба и воды, и казалось, наши корабли носятся по волнам, как бревна, гонимые ветром. Так продолжалось день и ночь. Признаюсь, что при взгляде на эту водную пустыню — не знаю, как ее иначе называть, — я тоже терял мужество. Но хуже всего — мы не знали, что нас ждет. А разве кто-нибудь отправился бы в путешествие, не зная куда? Раньше всякое бывало: маленькое жалованье, и корабль — старая развалина, и капитан-живодер. Но тогда заранее было известно, что в конце плавания снова будет земля. Каково же было наше положение теперь, когда мы не знали о цели путешествия? Ничего… Индия была только слово, бред ученых мудрецов, а никак не гавань с кораблями и земля с домами и людьми. Собственно, был только один человек, твердо уверенный, что доберется до Индии, — сам адмирал. Многие считали его сумасшедшим, но я был на его стороне, потому что он никогда не колебался и всегда был убежден, что мы найдем когда-нибудь эту таинственную Индию.

Однажды вечером, это было 13 сентября, случилось то, что, пожалуй, никакой моряк до нас никогда не переживал. Я стоял у руля и следил за компасом. И вдруг увидел, что он немного отклонился от северного направления. Я очень испугался. Куда мы попали, если здесь даже законы природы не действуют? Адмирал, который, сидя на шканцах, определял местонахождение корабля, испугался не меньше меня, но он тотчас же овладел собой и попытался найти объяснение такому явлению. Он сказал что-то, но очень уж запутанно… Во всяком случае, мне он приказал молчать, и тогда я окончательно убедился в том, что здесь дело нечисто.

На других кораблях тоже заметили отклонение компаса. И вот все стали заклинать адмирала повернуть обратно. Но он очень красноречиво доказал, что для беспокойства нет никаких причин. На его счастье, погода благоприятствовала нам, и команда уступила адмиралу. Воздух был мягок, а попутный ветер гнал наши корабли вперед. Черт побери! Но земли-то так и не было видно, сколько бы мы ни всматривались!

14 сентября на наш корабль спустилась птица. Один из матросов сумел ее поймать, потому что, прилетев, видимо, издалека, она очень ослабела. Адмирал заметил, что это речная птица… Все чаще стали появляться вестники близкой земли. Целые стаи птиц летели навстречу нашей эскадре: проплывали большие пучки зеленого тростника, на одном из них мы нашли даже живого сухопутного краба. Все это снова подняло настроение матросов, появилась надежда увидеть землю. Но опять прошло несколько дней, и ничего не случилось. Горизонт по-прежнему был кругл, как большая оловянная тарелка, посредине которой плыли наши суда. Куда? Эта мысль вызывала головокружение.

По совету Алонсо Пинсона, командовавшего «Пинтой», мы взяли курс на юго-запад, потому что и птицы прилетали оттуда. По-прежнему дул восточный ветер. Люди на палубе ворчали, что с такими ветрами они уже никогда не вернутся на родину. Но вдруг ветер переменился. Адмирал принял это за небесное знамение, а ворчуны вынуждены были замолчать. Мы медленно продвигались вперед. Когда море — хотите верьте, хотите нет — густо, как ковром, покрылось растительностью, маловеры сочли, что мы в нем завязнем, и мне показалось, что дело тут опять нечисто, коль скоро посреди океана ты вдруг оказываешься на зеленом лугу…[197]

Если добавить к этому историю с компасом и странное поведение ветра, то вы поймете, почему мы решили, что давно уже не живем на этом свете… Налейте-ка мне вина!

Ну, а дальше дело было так… Однажды вечером мы поужинали опять одним заплесневелым хлебом и солониной. Я поднялся на шканцы. Царил полный штиль, а под обвисшими парусами мы едва продвигались вперед. Вокруг было темным-темно. Только огни наших кораблей слабо мерцали, словно утешение, что мы не совсем одиноки на этом свете. На баке сидели и о чем-то тихо переговаривались свободные от вахты матросы. Увидев меня, они замолчали. «В чем дело, ребята?» — спросил я. «В чем дело», — передразнил кто-то меня, и тогда все они возбужденно заговорили, перебивая друг друга. «Разве не обманули нас приметы, будто бы указывающие на близкую землю? Разве не те здесь места, куда еще ни один умный христианин не забирался? Разве можно кого-либо упрекнуть в трусости, если он сам не знает, когда будет земля?» Адмирала ругали и обвиняли в том, что из-за алчности и честолюбия он готов погубить всех и в первую очередь самого себя. «Если он и впредь будет заглядываться на звезды, вместо того чтобы принимать меры к спасению, мы выбросим его ночью за борт», — грозились они.

Я пытался успокоить взволнованных матросов, но они не дали мне и слова вымолвить. А под конец стали кричать, что завтра, во время утренней мессы, будет веселее: я могу, мол, пойти и доложить об этом адмиралу.

…Я нашел Колумба в каюте склонившимся над расчетами. «Итак, Фернандо, что новенького в столь поздний час?» — спросил он меня. Я рассказал о случившемся и попросил его на этот раз согласиться с командой, иначе ему придется опасаться за свою жизнь. Колумб грустно слушал меня, но затем лицо его снова приняло обычное, фанатичное и суровое, выражение. Он сказал мне, что, по его расчетам, уже пройдено 800 морских миль и что мы близки к цели[198]. «А если мы повернем обратно, — сказал он, — то эта трусливая банда, возвратясь на родину, растрезвонит по всей Испании такие небылицы, что в другой раз никто на подобное путешествие уже не отважится». И дрожащим от гнева голосом добавил, что даже бунт команды не заставит его отказаться от задуманного, а что касается жизни, то она в руке божией. С тем он меня и отпустил…

Когда на следующее утро колокол на «Санта-Марии» призвал к утренней мессе, адмирал принял меры против возможного мятежа. Он ждал, стоя на шканцах. Рядом с ним были капитан де Ла-Коса[199] и его верный, преданный друг, первый штурман Джакомэ, а позади стоял со своими солдатами Диего де Арана, судья флота, как бы подтверждая, что адмирал готов ко всему.

Чтобы внести полную ясность, Колумб приказал явиться всем капитанам и лоцманам других судов, потому что и на «Пинте» тоже начинались волнения. Вожаком там был не кто иной, как сам хозяин корабля — Мартин Алонсо Пинсон, которого вы, конечно, хорошо знаете…

Удивленные слушатели закивали в знак согласия.

— Разумеется, мы знаем его, — сказал один из них, — но мы бы никогда не подумали, что он на это способен. Мартин считается у нас прекрасным и надежным моряком.

— Моряк-то он надежный, — подтвердил рассказчик, — да истинная суть человека познается лишь в беде…

На улице стемнело.

— Эй, хозяин, подай-ка сюда свет! — приказал Хосе.

Толстяк послушно поставил на стол масляную лампу.

— Пожалуйста, рассказывайте дальше. Чем закончилась заварушка в то утро? — поторопил рассказчика Хосе.

Фернандес еще раз основательно глотнул вина и продолжал:

— Представьте себе, стоит этакая громадная пороховая бочка с горящим фитилем, и в любую минуту все может разлететься в щепки. Так я подумал, когда увидел хмурые лица людей, стоявших внизу перед мостиком. Капитан приготовился — будто бы ничего особенного не замечает — приступить к утренней молитве, как Мартин Алонсо закричал: «Мы хотим домой!»

«Домой, домой!» — хором поддержали его матросы.

Судья уже готов был броситься со своими солдатами на бунтовщиков, но Колумб удержал его. Голос адмирала задрожал от возмущения, когда он обратился к мятежникам: «Значит, вы хотите обратно? Мне кажется, ваши головы ничего не соображают и не видят дальше бушприта! Вы знаете, что вы хотите?»

И тут Колумб объяснил, почему возвращаться нельзя. Ведь понадобилось целых 35 дней, чтобы при хорошем попутном ветре дойти до этих мест, обратно ветер будет встречный, и обратный путь займет несколько месяцев. К тому времени все давно погибнут от голода и жажды. Только полный вперед! Кто хочет жить, тот должен двигаться дальше на запад. Другого пути нет…

Растерянно смотрели все на заводилу Пинсона. Прислонившись к фок-мачте, он стоял как громом пораженный и не был способен вымолвить ни слова. А когда адмирал к тому же признался, что для поддержания духа он скрывал от всех, какое расстояние прошел корабль на самом деле — я-то давно это понял, — все начали браниться, орать и размахивать руками. Куда завел, дескать, нас, проклятый генуэзец!..

А Колумб повернулся и ушел в свою каюту. Чтобы утешить вас, хочу сказать, что брат Алонсо, Винсенте Пинсон, который командовал «Деткой», принадлежал к тем немногим, кто твердо держал сторону адмирала. Вот это парень! Он, как и некоторые другие, старался образумить людей. После долгого крика договорились, наконец, что Винсенте пойдет и доложит адмиралу о согласии команды плыть западным курсом еще три дня. Но потом… И в это время с «Пинты» прогремел пушечный выстрел. Выяснилось, что один из ее матросов выудил из воды украшенный резьбою деревянный жезл. Несомненно, это было делом рук человеческих. А вскоре после того другой матрос выловил зеленую ветку шиповника со свежими красными ягодами…

Сомнения кончились: впереди была цветущая населенная земля! Никто больше не думал о мятеже, недавние бунтовщики потеряли от радости рассудок и превратились в кротких овечек. С той минуты никто уже не покидал палуб кораблей, ведь тот, кто первым увидит землю, получит королевскую премию в 10 тысяч мараведи. Можете себе представить, как все вглядывались в даль!

Мы подняли все вымпелы и все, какие можно, паруса и быстро пошли по волнам. Они уже перестали казаться нам предвестниками гибели. Напротив, мы чувствовали себя как на веселых гонках в родных широтах. Впереди мчалась «Пинта» — наш самый быстрый корабль. Наступила ночь, и нам следовало бы убрать паруса, но адмирал не захотел разочаровывать матросов. Он только приказал быть внимательнее. Надежда сделала нас отчаянно смелыми. И так вот лунной ночью неслись мы вперед, не думая об опасностях. Все стояли у борта и жадно вдыхали ставший близким аромат чужой земли.

Трудно сказать, кто первый увидел берег. Рано на рассвете с «Пинты» сообщили, что кто-то из матросов увидел землю. Как я потом узнал, то был Родриго де Триана. Еще раньше или в то же самое время будто бы сам адмирал заметил какой-то движущийся огонек. Все равно! Какое мне дело до того, кто из них получит премию! Мы увидели землю, можете себе представить, как у меня отлегло от сердца.

«Пинта», опередившая нас на полмили, дала залп с одного борта. Это был условный сигнал. В утренних сумерках мы увидели низкий берег. Перед нами была земля. Земля!

Это совершилось 12 октября 1492 года[200].

Долгие четыре недели мы не видели ничего, кроме неба и воды. А теперь опять почувствовали твердую почву под ногами. На ласковом, усеянном пальмами песчаном пляже толпа голых туземцев рассматривала нас с почтительным изумлением, как будто мы свалились с неба. Новый свет предстал перед нами совершенно иным, нежели мы себе его представляли. Ведь мы рассчитывали с ходу попасть в сказочно богатое царство Великого хана, а это значит — нужно было его найти, это царство, и вручить хану послание короля. Но, что для всех нас было гораздо важнее, мы жаждали золота. Ведь Колумб обещал нас озолотить…

Мы плыли дальше и, высаживаясь на многих мелких и крупных островах, доплыли, наконец, до острова, который туземцы называли Гаити[201]. Здесь по крайней мере были дома и улицы и люди были не так дики и голы, правда, так же доверчивы, как и на островах Гаунахани, где мы высадились впервые…

Было весело, как на ярмарке. Мы распродали свои запасы побрякушек, которым туземцы радовались, как дети. (Они охотно брали колокольчики, бубенцы, баскские барабаны, сладкий сироп. И что, вы думаете, они давали нам за это? — Фернандес победоносно осмотрелся, — Золото, ребята, чистое золото!

К сожалению, нам было запрещено оставлять золото у себя. Все полагалось сложить в большой сундук, чтобы король получил свою законную долю. Но, конечно, вы сами понимаете, как в таких случаях бывает!..

Мы совсем ошалели и не могли думать ни о чем другом, как о золоте. Золото и еще раз золото! Часто вспыхивали ссоры, но адмирал всегда умел их улаживать и вообще постоянно внушал нам, чтобы мы не смели раздражать туземцев. На это у него были веские основания. Он хотел узнать, где находится источник этого чудесного металла. Ведь на базарах нельзя было собрать столько золота, чтобы им можно было набить трюмы нашего корабля, как мы мечтали раньше. Но сколько бы мы ни расспрашивали о происхождении «нукай», как туземцы называли золото, краснокожие пройдохи показывали нам далеко-далеко на юг. И вот, когда адмирал как раз собрался туда, произошло большое несчастье.

— Несчастье? — вскричали слушатели в один голос.

— Ну да, разве вы не обратили внимание, что «Санта-Мария» не возвратилась на родину? — И, грустно покачав головой, штурман добавил: — Она уже никогда не придет в Палос…

Однажды вечером, я как раз укладывался в каюте спать, корабль содрогнулся от глухого удара. Я сразу подумал, что мы сели на мель, и бросился на палубу. Там царила дикая неразбериха. Адмирал кричал, чтобы вывозили кормовой якорь. Но трусливые молодчики думали только о собственной шкуре, они бросились к шлюпкам…

Кормовой якорь мог бы спасти судно, но, когда Хуан де Ла-Коса образумил, наконец, команду и заставил людей возвратиться на корабль, было уже поздно. Прибой швырял трещавшее по всем швам судно, и мы с трудом успели вынести груз на берег. В этом нам очень помогли туземцы. И вот наш славный корабль пропал. Выброшенные волнами доски мы использовали потом для постройки небольшого форта[202]. Вот так. И все потому, что легкомысленный рулевой понадеялся на то, что море было спокойно, как суп в кастрюле, и поэтому доверил руль юнге. Но кто не знает коварства моря? Это было ужасно! Наш корабль мог принять на борт не больше тридцати человек, а теперь нас было шестьдесят пять. А до родины тысяча миль…

Нужно сказать, что еще раньше, когда мы только плавали среди островов, с «Пинты» сбежал Мартин Алонсо. Он хотел найти золото раньше нас… С тех пор миновали недели. Несчастье с «Санта-Марией» лишило нас возможности продолжать путешествие, и мы вынуждены были готовиться к возвращению на родину. Около сорока добровольцев остались на острове ждать нашего возвращения. Бог знает, увидим ли мы их когда-нибудь?..

Третьего января мы оставили берег, который наш адмирал считал индийским, хотя я сильно сомневаюсь в этом, потому что никакого намека на царство Великого хана, о котором рассказывал Поло, мы там не обнаружили[203].

Плавание через океан было очень тяжелым. Высокие, как дом, волны угрожали поглотить наш корабль, и, если бы «Детка» не была таким прекрасным судном, мы не сидели бы здесь и ничего бы вам не рассказывали…

Слушатели задумчиво молчали. Штурман поднялся с места.

— Служба зовет, пробило восемь склянок. Пойдемте, Диего, мы должны спешить на вахту. — И с многозначительной улыбкой добавил: — Нас немного осталось на борту. Адмирал почти всех взял с собой в Барселону, чтобы предстать пред королевским двором с достойной свитой… Спасибо, ребята, за хорошее угощение!

Моряки направились к двери.

— Еще словечко, Фернандес! — вскричал Хосе, прервав молчание. — Когда адмирал собирается снова плыть в Индию?

— Днем раньше, днем позже — сказать не могу. По скоро — это точно. Подумайте, ведь сорок товарищей ждут нашей помощи.

— Верно! На этот раз и я с вами, не будь я честным моряком Хосе. И мы уж основательно пощиплем язычников, глупость должна быть наказана…

Взрыв хохота огласил помещение, когда штурман с товарищем покидали таверну.

* * *

…Колумб наслаждался своим триумфом, как актер, игравший всю свою жизнь маленькие роли и вдруг получивший возможность выступить перед публикой в главной. Уже по дороге в Барселону пышный кортеж встретило множество дворян и именитых представителей купеческой гильдии.

Впереди шли вооруженные матросы. За ними — экзотические группы индейцев в живописных головных уборах, украшенных птичьими перьями и увешанных золотыми подвесками. В руках у них были копья или резные разрисованные жезлы и весла, у некоторых на плечах сидели пестрые попугаи. Бедняги совершенно растерялись в сутолоке вопящей и орущей толпы, провожавшей их целый день начиная от самого Палоса. Позади, сверкая оружием, восседал на коне роскошно одетый герой дня, сопровождаемый двумя своими сыновьями — Диего и Фернандесом. Шествие замыкали вооруженные солдаты, эскортировавшие 14 тяжелых сундуков, хранивших якобы сокровища сказочной Индии.

«Адмирал всех морей!» — это звучит великолепно. Но, несмотря на столь пышный титул, Колумб, совершая свое дерзкое плавание, мог рассчитывать только на одно: либо добиться успеха, либо погибнуть, как самый обыкновенный матрос. Теперь же, когда победитель подошел к трону, ему стало ясно, какого могущества он достиг. Даже король и королева поднялись с места и не позволили ему, преклонив колено, целовать им руки. Его приветствовали как признанного вице-короля индийских земель…

Затаив дыхание слушали придворные сообщение Колумба. Все заранее догадывались, что узнают нечто такое, что совершенно опрокинет незыблемо утвердившиеся каноны и догмы о строении Земли. И Колумб широко открыл шлюзы своего столь же прославленного, сколь и ославленного красноречия. Богатство языка должно было компенсировать скудость трофеев его экспедиции. Это удалось! Как маг и волшебник, он очаровывал своих слушателей.

Все права Колумба на сделанное им открытие были утверждены[204], и, что для него было особенно важно, ему обещали, что он поведет через океан следующую экспедицию.

…В сентябре 1493 года в Атлантику под начальством Колумба ушла эскадра в составе 17 кораблей с двумя тысячами человек экипажа. Спустившись еще больше на юг, чем в первый раз, экспедиция открыла Малые Антильские острова. 22 ноября эскадра бросила якорь возле построенного на Гаити-Эспаньоле форта Навидад. Но вместо цветущего поселка здесь были лишь груды развалин. Как потом выяснилось, алчные испанцы показали себя во всей своей красе, и туземцы, наконец, поняли, что они собой представляют. Естественно, никто из захватчиков не уцелел. Хорошие взаимоотношения с когда-то добрыми и мирными жителями острова были навсегда испорчены… Новое селение уже было построено как самая настоящая крепость, и ее комендантом Колумб назначил своего младшего сына Диего.

Затем, в ходе разведывательных рейсов, был открыт остров Ямайка. Все еще придерживаясь своего старого представления, Колумб счел этот остров частью великого Азиатского материка, что он недвусмысленно и подтвердил нотариальным документом, под которым подписалась вся команда[205].

Но где же обещанное золото? На это адмирал не мог дать удовлетворительного ответа, а так как он вообще не умел ладить с людьми, то недовольство собранных с бору по сосенке, надеявшихся на легкую наживу людей возрастало все больше и больше. Возвратись на родину, они добились отмены всех привилегий Колумба. Когда в марте 1496 года адмирал возвратился в Испанию, ему стоило большого труда реабилитировать себя в глазах короля и королевы[206].

В 1498 году Колумб предпринял свое третье путешествие. На этот раз ему было выделено всего шесть небольших кораблей: король стал охладевать к затеям своего адмирала. Он снова держался южного курса и открыл остров Тринидад (Троица). Однако Колумб не понял, какое открытие он совершил. Лежащий за Тринидадом равнинный берег он тоже принял за остров, хотя мощное устье реки Ориноко должно было бы подсказать ему, что перед ним находится материк. Затем он направил флот к Санто-Доминго на Гаити, где находился основанный им опорный пункт.

Колумбу было не до управления открытыми землями. Эта задача осложнялась еще и тем, что испанские чиновники на каждом шагу ставили палки в колеса не в меру удачливому чужеземцу. На Гаити царили беззаконие и произвол. Туземцы расплачивались жизнью за то, что в Новый Свет пришли не трудолюбивые поселенцы, а рыцари удачи, авантюристы и прочий преступный сброд.

Колумба, старавшегося нормализовать положение, новый присланный королем наместник Бовадилья заковал в кандалы и отправил на родину. Правда, перед королем Колумбу удалось оправдаться, но звезда адмирала уже закатилась. Король, добившись своей цели, задумал устранить приставшего к нему с непомерными требованиями назойливого иностранца.

А оскорбленного и униженного Колумба по-прежнему влекла к себе страна его мечты, страна его триумфа. И он настоял на четвертом путешествии…

С четырьмя маленькими старыми посудинами, вдобавок еще плохо оснащенными, Колумб тронулся в свое последнее плавание. После трудного перехода через бурную Атлантику хотелось отдохнуть и отремонтировать полуразвалившиеся корабли в основанной им самим гавани Санто-Доминго. Но Колумбу суждено было пережить еще одно унижение: перед ним, знаменитым адмиралом островов и материков, вице-королем страны, гавань была закрыта. С изломанными реями, с изодранными парусами, с дырявыми корабельными днищами он вынужден был искать приюта у океана. В самом жалком состоянии доплыли отважные моряки к берегам нынешнего Гондураса[207]. Отсюда, восстановив свои силы и отремонтировав корабли, они добрались до узкого перешейка, соединяющего Южную и Северную Америку. Колумб все еще продолжал верить, что достигнет царства Великого хана…

Узнав от индейцев об огромном море, простирающемся совсем близко на западе, за перешейком, всего в нескольких днях пути, он опять не сумел или не захотел сделать надлежащего вывода о том, что перед ним новый континент. Некоторые исследователи считают, что он до конца был верен идее Тосканелли, согласно которой Азиатский материк находился всего в 3000 километрах от Старого Света.

Первооткрыватель Америки, будучи не в ладах с самим собой и со своими современниками, умер в 1506 году. Не соответствуют действительности часто высказываемые соображения, будто Колумб под конец своей жизни нищенствовал. Вообще вся жизнь этого человека обросла бесчисленными легендами. Известно, что последние годы Колумб был занят тем, что старался закрепить за своими наследниками права на открытые им земли.

…Великий генуэзец был дитя своего века, он наивно, но твердо верил в то, что сам бог избрал его свершать нечто необычайное. Поэтому последние годы его жизни прошли под знаком религиозной мистики. Однако это не мешало ему убежденно и энергично добиваться решения поставленной перед собой задачи.

Когда, например, во время своего третьего путешествия великий мореплаватель увидел устье Ориноко, он не сумел понять, что перед ним новый материк. В докладе королю он написал:

«После того как я оставил устье, морское течение стало настолько сильным, что при слабом ветре за время от утренней мессы до вечерней молитвы было пройдено 65 миль, из чего следует, что в южном направлении путь ведет в гору, а в северном — в горы».

В дальнейшем Колумб отошел от правильного представления о шарообразности Земли. Вместо этого он пытался свои географические и космологические познания привести в соответствие с христианской догмой.

«Рай находится в таком месте, куда никто не может прийти, разве только по божьему велению. Рай имеет форму горы и находится на вершине, схожей с концом груши у черенка или с соском на женской груди. У этого соска земля набухает и приближается к небу. Это надежные признаки рая, в точности совпадающие с описанием в библии и трудах ученых теологов».

Писатель Якоб Вассерман, основательно изучивший жизнь великого генуэзца, назвал Колумба Дон-Кихотом океана. Это, вероятно, преувеличение. Но ясно одно: современники недостаточно ценили знаменитого мореплавателя, который со страстью фанатика, пренебрегая жизнью и здоровьем, рвался к неизвестному. Еще при жизни Колумба у некоторых его современников зародилась мысль, что им открыт новый материк.

Это великолепно доказал его земляк Америго Веспуччи, который между 1498 и 1502 годами совершил свои путешествия[208] и главным образом исследовал берега Бразилии. Так как Веспуччи при поддержке именитого покровителя Лоренцо де Медичи сумел опубликовать письма о своих плаваниях, то распространилось мнение, что он, именно он, открыл новый континент[209]. И получилось так, что простоватый немецкий ректор Мартин Вальдземюллер на составленной им в 1507 году карте мира предложил назвать новый континент Америго, или Америкой. Другие европейские картографы переняли название и, таким образом, умалили славу действительного первооткрывателя новой земли. Говорят, когда Вальдземюллер узнал о своей ошибке, он заменил всюду имя Веспуччи на имя Колумба. Увы, было слишком поздно!.. Но вопреки всем оговоркам, направленным против личности Колумба и его деяний, величайшая заслуга этого человека состоит в том, что в эпоху крупных общественных преобразований в Европе он подхватил идею о необходимости обновить отжившую картину мироздания и доказал на деле, что западный морской путь непременно должен привести в населенный мир. Этим Колумб, наконец, сорвал завесу, хранившую великую тайну планеты.

* * *

Открытие новой части света совершенно непредвиденным образом сказалось на судьбах старой Европы. Вначале благодаря Колумбу колоссально возросло политическое влияние Испании. Карл V мог по праву гордиться тем, что в его государстве никогда не заходит солнце. Однако лично за ним, как и за принцем Генрихом Мореплавателем, не числится ровно никаких заслуг в судьбе новых открытий: большинство из них было результатом частных предприятий. Государство только следило за ними и если считало стоящими, то иной раз материально поддерживало. Кое-кто, соблазнившись высокими процентами, рисковал при этом всем своим достоянием. Правительство утверждало открытия, если за ними стояли политические и коммерческие выгоды. Оно прежде всего рассчитывало на то, что право поднять в новых владениях испанский флаг обеспечит казне «королевскую» пятую часть добычи.

К концу XVI века Испания стала гигантским колониальным государством-спрутом. Раздавая документы и охранные грамоты, свидетельствующие о высоких назначениях, король щедро переуступал свои «права» на земли, которых он никогда не видел и об истинных размерах которых нередко не догадывались даже и те, кто их открывал. Этим самым король и церковь санкционировали бесчинства, бесчеловечную эксплуатацию и беспощадное уничтожение местного индейского населения, которое из-за жестокости захватчиков сильно сокращалось, а в некоторых местах даже полностью истреблялось[210]. Какие ужасные последствия имела колонизация, например, на острове Гаити! Когда Колумб в 1492 году высадился на остров, там в условиях первобытно-общинного строя проживало более ста тысяч человек. Через 18 лет испанского господства на острове оставалось всего 46 тысяч человек, а еще через 7 лет, в 1517 году, здесь сохранилась только жалкая кучка индейцев в тысячу человек. Причины для этого были разные. Прежде всего с индейцами зверски обращались — их просто-напросто отдавали испанским поселенцам в качестве невольников. На острове долгое время царил мрачнейший религиозный фанатизм, такой же, как и у инквизиторов метрополии. Тысячи невинных людей, которые не только что следовать, но и понять не могли христианской религии, подвергались пыткам и сжигались заживо. И в довершение всего испанцы занесли на остров эпидемии тяжелых болезней, таких, как, например, оспа. В некоторых местностях от болезней вымерло все местное индейское население.

Новый Свет как магнит притягивал к себе авантюристов всех рангов и калибров, мечтавших обрести на новом месте богатство и славу. Охотники за синекурой, надеявшиеся получить доходное местечко, или обедневшие «благородные гидальго», мечтавшие с помощью индейских сокровищ подновить позолоту своих потускневших гербов, — все они, продав последнее имущество, уходили в манящую даль. И каждый из них ради выгоды готов был бродить по колено в чужой крови. Глава о конкистадорах-колонизаторах[211] стала первой написанной кровью главой в истории колониализма. Но оказалось, что дряхлая европейская феодальная система была не способна экономически развить вновь открытые земли. Варварское уничтожение коренного населения Нового Света сразу же поставило вопрос о рабочей силе. Чтобы решить эту проблему, начался массовый ввоз рабов-африканцев, жителей Черного континента, продолжавшийся в некоторых местах вплоть до XIX века.

Не думая ни о чем другом, кроме легкой наживы, завоеватели бороздили воды Гаити и Кубы, оккупировали в 1508 году остров Пуэрто-Рико и постепенно открыли все острова в Карибском море.

О близком материке в то время имелись весьма туманные сведения. Когда некий рубака Понсе де Леон в 1513 году случайно обнаружил в районе Багамских островов землю, названную им за пышную растительность «Ля Флорида» — «Цветущая», он не знал, что вступил на край южной части Североамериканского материка. Индейцы прогнали его, а так как он не привез оттуда никаких сокровищ, то король не придал его открытию особого значения.

Больше преуспел Алонсо де Охеда[212], участвовавший в третьем путешествии Колумба — к устью Ориноко — и позже разведывавший этот район на собственный страх и риск. Он проплыл вдоль берегов нынешней Венесуэлы, где за дешевые побрякушки и соль пытался выменять у индейцев золото и жемчуг. Так он объездил берег от 66° до 72° западной долготы, вплоть до Венесуэльского залива и «озера» (лагуны) Маракайбо. В 1509 году король, ублаготворенный ценными подарками, отдал Охеде эту область. Она стала называться «Новая Андалузия».

Земляк Охеды, некто Никуэса, объехал берег Центральной Америки дальше к северу, до северного края Гондураса, и король назначил его наместником «Золотой Кастилии». Его владения охватывали нынешнюю Панаму, Коста-Рику и Никарагуа. Так проходила гонка за властью и наживой во вновь открытых землях, по территории равных европейским державам.

Другой завоеватель Нового Света, Васко Нуньес Бальбоа, бродил в поисках легендарного Эльдорадо по прибрежной полосе Дарьенского залива, забираясь все дальше и дальше в глубь Центральной Америки. В одном из своих походов он пришел с отрядом в хорошо обжитую местность, населенную племенами с высокой культурой. Касик — вождь племени— одарил чужеземцев золотыми плитками и жемчугом. Пораженные испанцы узнали, что всего в шести днях пути отсюда на юге лежит страна, где золота в избытке[213]. Однако Бальбоа не рискнул отправиться в захватнический поход, его отряд был слишком мал для этого.

Но он не преминул немедленно последовать другому ценному указанию индейцев о громадном море, что находится совсем рядом, на западе. Заслуга Бальбоа заключается в том, что с отрядом в две сотни человек он прошел девственные леса и болота Панамского перешейка и добрался до берега Тихого океана. Так как океан здесь превращался в большой залив (Панамский) и простирался далеко на юг, Бальбоа назвал его Южным морем. Открытие Южного моря было ознаменовано торжественным, но наивным актом. С кастильским знаменем в руках Бальбоа по грудь вошел в воду и призвал бога и своих спутников в свидетели того, что он принимает во владение испанской короны «и это море и все прилегающие к нему земли, берега, гавани и острова со всем, что в них содержится…».

Таким образом, дата 29 сентября 1513 года (ровно 21 год спустя после того, как Колумб открыл Новый Свет) тоже стала знаменательным днем в истории открытия Америки.

Но дни Бальбеа были уже сочтены. В ходе междоусобной войны конкистадоров за власть этот не в меру удачливый соперник вскоре кончил свою жизнь на плахе[214].

Итак, очертания Центральной Америки вплоть до Гондураса стали известны. Дальше на юг простирались таинственно соблазнительные и вместе с тем опасные области. Удивительно, что испанские моряки еще не открыли далеко выдвинувшийся в Карибское море полуостров Юкатан. Лишь в 1517 году отряд конкистадоров под предводительством Эрнандеса де Кордобы, выйдя в море с западного побережья Кубы, открыл сказочную страну майя[215]. То, что здесь увидели испанцы, никогда еще в Новом Свете не встречалось. Среди возделанных полей стояли деревни с прочно построенными домами; светлокожие люди были одеты в крашеные одежды из хлопка, а в величественном городе с высокими ступенчатыми пирамидами испанцы увидели фигуры грозных богов, выполненные с необычайным изяществом и мастерством. Но что более всего удивило и испугало испанцев — индейцы оказались опытными и искусными воинами, сумевшими быстро прогнать отряд Кордобы. Правда, это недолго сдерживало испанцев. Удивительные изделия из золота еще больше разожгли страсть многочисленных искателей приключений, и вот новый наместник Кубы Диего Веласкес послал другую, более сильную и оснащенную экспедицию под командой Хуана де Грихальвы. Начались столь невероятные события, каких не мог бы придумать самый изощренный любитель приключений. События, которые привели к гибели великолепную культуру ацтеков. Жестокая и кровавая история!

Как майя на полуострове Юкатан и инки в Перу, так и ацтеки на Мексиканском плато к тому времени, когда на их страны обрушились испанцы, были цивилизованными народами и имели уже хорошо организованные государственные системы, где процветали высокоразвитые культуры, земледелие и ремесла.

Полагают, что вершины человеческого творчества и образованности, подобные тем, каких достигли, например, ацтеки, могли быть результатом только очень длительного развития. Но это противоречит теории, что древнейшие следы человека в Америке значительно более позднего происхождения: в Северной Америке — не старше 40 тысяч лет, в Южной Америке — только 5 тысяч[216]. Культуры же Центральной Америки развились лишь к началу нашей эры, а в Перу — и того позже.

Сейчас можно быть почти уверенным в том, что первые люди Американского континента, предки современных индейцев, пришли в Америку из Азии через Берингов пролив, долгое время бывший соединительным мостом, связывающим два континента, и произошло это действительно 20–30 тысячелетий назад.

Легенды ацтеков говорят, что предки их некогда пришли с севера. Они застали здесь древнюю культуру теотихуаканских тольтеков, проживающих в этой местности примерно с 700 года н. э.[217] Но и эта культура, в свою очередь, развивалась из еще более древней. К сожалению, ранняя история Мексики дошла до нас только в виде отрывочных сведений, потому что ценные письмена на бумаге, сделанной из волокон агавы, были в фанатичном исступлении уничтожены первым архиепископом Мексики. Из иероглифических рукописных документов еще более древней и более высокой культуры майя на полуострове Юкатан после массового уничтожения «дьявольских письмен» уцелело всего лишь три документа[218].

Здесь следует упомянуть советского историка-американиста Ю. В. Кнорозова, которому удалось много сделать в области дешифровки письменности майя. Ранее были известны только календарные символы и числовые знаки этой древней письменности. Они дошли до нас по эскизам, воспроизведенным в сочинении, опубликованном в 1566 году фанатичным испанским епископом Диего де Ландой[219]. Он яростнее других уничтожал все без исключения попадавшие ему в руки документы майя. Но он же по странной прихоти либо случайности написал и первую их историю. Кнорозову удалось путем сравнения с ранее изученными египетскими и китайскими иероглифами не только расшифровать каждый отдельный знак, но и прочесть несколько целых предложений. Это имеет громадное значение для дальнейшего изучения культуры майя и их ныне проживающих на полуострове Юкатан потомков…[220]

В цветущей долине Анауак, в западной части озера Тескоко, ацтеки основали город Теночтитлан, по стратегическим соображениям построив его на сваях соленого Тескоко. Ацтеки, или теночки (отсюда Теночтитлан — «город теночков»), были воинственным племенем и в течение нескольких десятилетий подчинили себе соседей тольтеков и распространили свою власть на огромной территории от восточных до западных морских берегов.

Сказочные богатства стекались в столицу воинственных ацтеков: это была дань их покоренных соседей. Повелитель ацтеков Монтесума II Шокойоцин (Младший) соединял в себе блеск владыки и жестокость тирана. Ведь он правил территорией, равной по величине чуть ли не Франции. Лежащая на разных высотах страна охватывала целые климатические зоны. От соленых озер Анауака до сверкающих снегами вулканов, меж горных круч и бездонных пропастей мексиканской Сьерры, на всей вечнозеленой плодородной земле до жарких прибрежных равнин — всюду шныряли сборщики податей Монтесумы, и всюду правили его жестокие наместники. На склонах гор шумели дубовые и хвойные леса, на необозримых полях зрели злаки, богатые хлопковые плантации давали бесценное волокно. В тропическом поясе росли бобы какао (скоро ставшие желанным продуктом в Европе), а по стволам деревьев вились побеги ванили. Ананасы, райские яблоки, разного рода фрукты в изобилии поступали из тенистых садов на столы знатных ацтекских вельмож. Лакомые кокосовые орехи, сладкий картофель — батат, коренья ямса, маниоки, тыквы, бобы и дыни, да мало ли что еще росло в садах и огородах умелых ацтекских земледельцев. Старатели и рудокопы добывали золото и серебро, искусные мастера превращали металл в изящные украшения или в великолепно оформленные предметы быта. Медь в чистом виде или же переплавленная в бронзу шла на инструменты и оружие. Железа ацтеки еще не знали — обстоятельство, обеспечившее испанцам военное превосходство…

Треть любого дохода принадлежала верховному правителю ацтеков и поступала в его сокровищницы и склады; сильная регулярная армия была готова подавить возможный мятеж. Но еще более жестоко угнетали суеверный и невежественный народ жрецы. Вплоть до испанского нашествия существовал у ацтеков культ человеческих жертвоприношений. Жестоких богов можно было умилостивить только кровью, и жрецы исправно служили своим богам. Повсюду в стране возвышались мощные ступенчатые пирамиды храмов, на верхних площадках которых причудливому, измазанному кровью идолу приносили в жертву еще живое пульсирующее человеческое сердце жертвы.

Однако наряду с такой каннибальской, варварской религией, навязанной запуганному народу расчетливыми жрецами, больших высот достигли науки, искусства и ремесла. Из пестрых птичьих перьев ацтеки умели создавать искусную художественную мозаику и даже делать из них плащи. Прекрасны были и шедевры архитектуры, ваяния и живописи. Образованные писцы добросовестно вырисовывали иероглифы на бумаге, сделанной из агавы, а календарь ацтеков до сих пор поражает ученых своей необыкновенной точностью…

Такова была страна ацтеков, когда в 1518 году в нее вступили испанцы под командой Грихальвы. Вначале они были приняты дружески и богато одарены, но, когда выяснилось, что чужеземцы намерены продвинуться дальше в глубь страны, индейцы стали проявлять недовольство. Конечно, разведывательная служба могущественного Монтесумы немедленно сообщила о высадке белокожих бородатых пришельцев, но он почему-то не счел нужным мобилизовать армию. Это удачное для испанцев обстоятельство объясняется, пожалуй, удивительной легендой, предсказавшей возвращение кроткого бога Кецалькоатля — покровителя этой страны: он должен был прийти с востока…[221]

«Кецалькоатль, бог ветров, возвратился снова. Он в бурю приплыл с востока на больших белокрылых кораблях. Люди на них белолицы, их мечи и кольчуги серебряны. Они извергают смертельные молнии из гремящих облаков. С ними страшная стая четвероногих, быстрых, как ветер, чудовищ, и устоять против них не может никто!»

Такую весть несли быстроногие гонцы далеко в глубь страны. Среди угнетенных народов, веровавших в возвращение светлого бога Кецалькоатля и в счастье, которое он несет с собой, вспыхнула надежда. Властителя же, опасавшегося за свою богоподобную власть, охватило смятение. Мистический страх, нерешительность сковали его действия, и он боялся открыто выступить против «белых богов». День и ночь на вершинах пирамид жрецы Теночтитлана всматривались в судороги жертвенных сердец, пытаясь определить волю богов или отыскать среди созвездий какое-нибудь знамение.

Грихальва узнал то, что ему было нужно, и повернул обратно. Знамя похода поднял на Кубе новый человек…

* * *

Эрнандо Кортесу минуло 34 года, когда Диего Веласкес, наместник короля на Кубе, обратил внимание на неуемную энергию молодого пехотного капитана и поручил ему возглавить поход в сказочные и далекие новые земли. И Кортес выполнил свою задачу, покрывшую его славой и позором. Вот эта история.

…В начале века Кортес, студент права в Саламанке, после каких-то неблаговидных проделок вынужден был наняться в солдаты. Жажда приключений и страсть к наживе погнали его в 1504 году за славой и богатством в Вест-Индию, затем он, находясь под началом Веласкеса, отличился в ряде военных операций на Кубе, стал владельцем имения, был назначен судьей — алькальдом, затем не поладил с властями и едва избежал суда, женившись на племяннице наместника. Одним словом, он являл собой типичный образец авантюриста, каких было в то время на Кубе хоть пруд пруди. Среднего роста, статный, умело владевший оружием, хорошо разбиравшийся в людях, он не раз имел случай проявить Отвагу и силу воли: ни кровь, ни закон не могли остановить его.

Кортес оказался как раз тем человеком, который мог собрать под свои знамена пеструю толпу ландскнехтов — обнищавших гидальго, матросов и колонистов, чтобы, следуя маршрутом Грихальвы, попасть в страну ацтеков.

Когда Веласкес увидел, с какой быстротой Кортес собрал готовую к отплытию боеспособную эскадру, оснащенную огнестрельным оружием, амуницией и провиантом, и как все больше и больше людей стекается под его знамена, интриган-наместник пожалел о своем выборе. Но было уже поздно. Приказ о разжаловании настиг Кортеса, когда корабли тронулись в путь.

Итак, 18 февраля 1519 года от берегов Кубы навстречу своему темному будущему ушла в море флотилия авантюриста-конкистадора. Он был вожаком шайки проходимцев, которых могла сцементировать и сдержать в повиновении только непреклонная воля атамана.

На одиннадцати кораблях было 110 моряков, 553 добровольца (из них 32 арбалетчика и 15 мушкетеров), 16 всадников и 10 небольших пушек. Первая стычка с индейцами произошла в районе устья реки Табаско. Здесь испанцы со своей превосходящей военной техникой одержали первую победу над многотысячным войском противника.

В знак подчинения индейцы подарили испанцам, помимо золота и провианта, еще и 20 женщин, среди которых выделялась своим умом и красотой знатная ацтекская девушка Малиналь. Проданная матерью в рабство к индейцам табаско, донья Марина, как ее назвали при крещении испанцы, испытывала жгучую ненависть к своему племени. И Кортес сумел это использовать. Ее советы и услуги в качестве переводчицы в самых щекотливых ситуациях были просто неоценимы. Помогли Кортесу, хотя он этого и не подозревал, также и легенда о Кецалькоатле и пророчества жрецов.

Сообщение о легкой победе белых людей над сильной армией табаско вызвало смятение в столице ацтеков Теночтитлане (Мехико). Больше сомневаться было нельзя: стало ясно, что на извергающих огонь «домах» вдоль берега плыл не кто иной, как сам разгневанный бог Кецалькоатль. Да ведь и в старых пророчествах тоже было записано, что этот бог должен возвратиться в определенный год ацтекского календаря, и этот год уже наступил. В пророчестве якобы был даже указан день, когда произойдет это страшное событие. И вот владыка и его жрецы, ежечасно получавшие сообщения о действиях таинственных чужеземцев, ждали, когда сбудется эго древнее пророчество.

В страстной четверг 1519 года испанские суда бросили якорь у небольшого прибрежного острова в районе, где расположен нынешний город Веракрус. На следующий день, в страстную пятницу, небольшой отряд испанцев уже высадился на материк. И тогда последние маловеры из окружения Монтесумы окончательно убедились в том, что имеют дело с Кецалькоатлем, потому что страстная пятница совпала с упоминаемым в легенде календарным днем. Это последнее окончательно вывело из равновесия запутавшихся в мистических представлениях ацтеков. Будучи убежденным, что любое сопротивление бессмысленно, Монтесума попытался подарками убедить разгневанного «бога» уйти.

В то время когда испанцы плотничали под палящими лучами солнца, сооружая свое первое пристанище, в их лагере появился сопровождаемый пышной свитой наместник Монтесумы Теутиле — правитель приморской провинции, где высадились испанцы. Кортес представился как посол великого государя, страна которого лежит по другую сторону океана. Ему, «послу», велено было передать повелителю ацтеков какое-то важное сообщение. В ответ губернатор попросил испанцев доверить сообщение ему, а самим возвратиться назад. Свое требование губернатор мотивировал тем, что дорога в столицу якобы далека и опасна. Но богатые дары Монтесумы, переданные с правителем приморской области, только распалили жадную солдатню. Решившись во что бы то ни стало пошарить в сокровищницах Монтесумы, Кортес отослал посла обратно.

Несмотря на страшную жару, Кортес сумел заставить своих спутников взяться за строительство города-крепости и заложил ряд важнейших зданий. Так был основан город Веракрус, город «Истинного Креста». Тогда же Кортес сочинил оптимистический доклад королю. Свое донесение вместе с образцами добычи — двумя блюдами из золота и серебра величиной с каретное колесо — Кортес отправил прямо в Испанию, сознательно обойдя Веласкеса. Затем он заставил своих людей присвоить ему титул губернатора и верховного судьи Новой Испании. Новой Испанией он назвал свои будущие владения…

Следующая попытка ацтеков избавиться от пришельцев, подарив им три тысячи унций золота, провалилась. Безуспешной осталась и попытка испанцев обратить туземцев в христиан. Словом, отношения между обозленными ацтеками и упрямыми пришельцами не улучшались. Местные индейцы, еще кое-как кормившие маленький отряд и деятельно помогавшие строить город, бежали. Кортесу нужно было опасаться нового нападения противника. Тем более что сторонники Веласкеса, видя, как высоко вознесся бывший пехотный капитан, стали открыто выражать свое недовольство.

Они считали безумным намерение Кортеса с горсточкой людей завоевать хорошо организованное государство с миллионным населением. Но Кортес был настороже. Группу заговорщиков, намеревавшихся захватить корабли и удрать на Кубу, изловили, а их вожаков недолго думая повесили во вновь отстроенном городе. Затем «железный капитан» сделал нечто такое, подобное чему случалось лишь в античной истории. Он приказал сиять с кораблей такелаж, а корабли посадить на мель. Тем самым всем колеблющимся и сомневающимся путь обратно был отрезан.

Это была неслыханная игра ва-банк, но счастье продолжало улыбаться Кортесу. Недовольные игом ацтеков, индейцы-тотонаки предложили испанцам свою помощь против Монтесумы и обеспечили, таким образом, Кортесу надежный тыл для похода на Теночтитлан. 16 августа 1519 года Кортес с отрядом в 515 человек[222], покинув столицу тотонаков город Семпоалу, выступил в поход к столице Мексики.

Одиннадцать недель продолжался марш в Мехико[223] — так испанцы назвали столицу ацтеков, по имени их верховного бога войны Мекситла. Прибрежный район был пройден сравнительно быстро, но через четыре дня тропы пошли в гору, климат стал прохладнее. Первый горный пояс с его огнедышащими вулканами, крутыми склонами и непроходимыми кручами, казалось, хотел преградить им путь к таинственной стране по ту сторону гор. Испанские солдаты, привыкшие к солнечному теплу, страдали от холода, а почти голые носильщики умирали один за другим.

Предстояло преодолеть две нелегкие преграды — города Чолула и Тлашкала. По совету своих союзников, опасавшихся лукавых жителей Чолулы, Кортес направился сначала к расположенной примерно в 115 километрах от берега Тлашкале. Эта небольшая недоступная горная страна оставалась единственной, сумевшей устоять против могущественных ацтеков. Подобно древним спартанцам, весь народ был воспитан так, что мог с оружием в руках защищать свою свободу и независимость. Почти в течение двух столетий они были изолированы ацтеками в своем горном гнезде и лишены многих жизненно необходимых вещей, в том числе и соли. Их ненависть к Мехико была беспредельна.

Кортес продвигался к свободолюбивой Тлашкале, будучи уверенным в том, что в лице непримиримых врагов ацтеков он встретит хороших союзников. Но маленький гордый народ, не желавший жертвовать своей свободой ради чужих богов, ответил на мирное предложение Кортеса дерзким вызовом: «Мы убьем ваших богов и съедим их мясо!»

И вот навстречу испанцам неожиданно вышла 30-тысячная армия, яростно напавшая на бородатых чужеземцев, закованных в броню. Не обращая внимания на ужасающие выстрелы, они храбро вступили в бой. Испанцам помог, как ни странно, военный обычай тлашкаланцев — вынос убитых и раненых с поля боя сразу же после битвы. Воспользовавшись этим, испанцы стали сеять в их тесных рядах беспорядок и замешательство. А кроме того, многим испанцам спасло жизнь то обстоятельство, что индейцы старались не убивать своих противников, а схватить их живьем, чтобы принести в жертву богам. Наконец появились закованные в броню всадники. Это и решило исход битвы: между противниками было заключено перемирие.

Но до окончательного мира еще было далеко. Под знаменем с изображением летящей цапли, к ужасу измученных испанцев, на них надвинулись пять подразделений (по 10 тысяч человек в каждом), мгновенно зажавшие испанцев со всех сторон. Только мобилизовав все свое воинское искусство и прибегнув к огню пушек, смогли испанцы вырваться из окружения.

Отсутствие единства у тлашкаланских военачальников, обвинявших друг друга за понесенное поражение, в конце концов облегчило Кортесу победу.

В дальнейшем тлашкаланцы отнеслись к заключенному миру и дружественному союзу со своими победителями с такой же серьезностью и добросовестностью, с какой раньше защищали свою родину. Без союза с этим храбрым народом горцев Кортес вряд ли бы победил ацтеков.

Наконец-то изнуренным испанцам представилась возможность отдохнуть в гостеприимном городе Тлашкале. Они снова могли поражаться образованности и морали народа, которого считали диким. Через три недели отдыха Кортес собрался двинуться дальше, на его пути лежал город Чолула. Союзники предостерегли его, что могущественный Монтесума хитростью и насилием готовится погубить «белых богов». 50 тысяч ацтекских воинов уже стоят готовыми к бою у Чолулы; они перегородили обычную дорогу, а вместо нее проложили другую — с засадами и разного рода препятствиями. Но Кортес не стал долго раздумывать и двинулся к городу.

Неожиданно Чолула выслала небольшому отряду испанцев, усиленному шестью тысячами отборных воинов Тлашкалы, богатые дары. Таким образом жители города надеялись заманить испанцев за крепостные стены Чолулы. Но, предупрежденный союзниками, Кортес разгадал хитрость Монтесумы и принял защитные меры.

…Чолула была Меккой ацтеков[224]. Здесь жил когда-то добрый бог Кецалькоатль, принесший своими мудрыми законами счастье стране ацтеков. Издавна приходили сюда паломники, чтобы поклониться ласковому богу у подножия самой мощной и высокой храмовой пирамиды. Постепенно город приобрел славу и богатство. Более сотни храмов, окруженных обширными парками, соперничали друг с другом своими архитектурными украшениями, каменными скульптурами и высокими башнями. Все это придавало городу торжественный и величественный вид. Роскошные дворцы аристократов, зеленые улицы и крытые рынки напоминали испанцам родные города Кастилии. Если верить Кортесу, в Чолуле в 20 тысячах домов проживали 150 тысяч человек[225].

Жители города намеревались завлечь пришельцев в лабиринт улиц, где их ждали сотни ловушек и засад, а затем уничтожить. Расположившиеся лагерем за городом основные силы ацтеков должны были довершить разгром противника.

И снова Кортес действовал дерзко и решительно, не считаясь ни с чем, отвечая на хитрость хитростью. Он пригласил жрецов и верховных сановников города к себе на пир и там приказал их убить. В это же время в город ворвались тлашкаланцы, которые безжалостно расправились с ошеломленными жителями. Страшное избиение длилось на протяжении двух дней и ночей. Чолула превратилась в развалины…

Охваченный ужасом, Монтесума, несмотря на свою огромную армию, не рискнул выступить против испанцев. Он изменил тактику и снова отправил к испанцам послов, надеясь, что те уговорят их уйти. Однако, обобрав послов до нитки, их отослали обратно.

Кортес знал только одну цель: столицу!

Преодолевая множество препятствий, перейдя через холодное плоскогорье, мимо подножья обледеневших вулканов Попокатепетля и Истаксиуатля, отряд вступил в солнечную долину Анауак. За величественными кронами лесов среди широкой плодородной долины сверкала кудрявая зыбь озера. Вдали, как бы у самого подножья мощной горной цепи Сьерры, отражая солнце, сверкали бесчисленные крыши домов сказочного города Теночтитлана — Мехико, главного города Нового Света — средоточия сказочных сокровищ и конечной цели жаждущих добычи завоевателей.

На следующий день отряд Кортеса, находясь в состоянии боевой готовности, вступил на широкую плотину, ведущую в Истпалапан, в восьми километрах от столицы. Капитан Диас[226], неподкупный хроникер тех событий, рассказывает об этом следующее:

«…Когда мы увидели так много построенных на воде городов и эту дамбу, прямиком ведущую через воду в Мехико, мы были поражены и не переставали повторять, что это похоже на колдовство, ибо высочайшие башни, храмы и здания — все они были построены из камня. Некоторые наши солдаты спрашивали, не во сне ли они все это видят…

Из этого города мы двинулись дальше по плотине, достаточно широкой, чтобы по ней могли рядом проехать восемь всадников. Однако в прочной каменной кладке оставались перекрытые деревянными мостами глубокие бреши, заставившие нас призадуматься. Впереди поблескивало белое море домов столицы, на рыночной площади которой могли бы уместиться две Саламанки. Но вот мы увидели приближавшуюся к нам процессию невиданной роскоши. На золотых носилках, несомых четырьмя босоногими князьями, в сопровождении 400 знатных горожан, близился к нам всемогущий Монтесума… Серым и нищим выглядел в сравнении с ним наш храбрый командир. Эти два столь различных человека обменялись приветствиями и подарками, причем сеньор Кортес мог предложить Монтесуме только хрустальную цепочку. Это произошло 8 ноября 1519 года… Мимо громадной толпы людей, теснившихся на крышах домов и на широких улицах, нас провели к дворцу, где все мы свободно разместились. Монтесума щедро позаботился о нас. Для каждого солдата были приготовлены две длинные тяжелые золотые цепи, какие у нас носят только князья. Поэтому Монтесума всем нам очень понравился…»

И в самом деле, двор повелителя ацтеков оставлял далеко позади хваленые чудеса 1001-й ночи. В его свите постоянно находилась тысяча знатных людей государства, опускавших глаза, когда приближались к владыке. Его оружейные палаты и кладовые, птичьи вольеры и зверинцы, полные цветов сады — все бесконечно изумляло испанцев.

Как и во всех городах ацтеков, сплетение улиц венчалось гигантской храмовой пирамидой, на вершине которой обитали боги. Войдя в святилище, испанцы увидели засохшие лужи свернувшейся человеческой крови и окровавленных, страшных с виду жрецов. Диас рассказывает об одной из пирамид, сложенной из 10 тысяч человеческих черепов.

Хотя испанцы недурно чувствовали себя в обстановке непривычной роскоши, но такие свидетельства страшной, кровавой религии постоянно напоминали им о собственной судьбе в этом укрепленном и густонаселенном городе. Они чувствовали себя как бы пойманными в ловушку, и поэтому Кортес опять пошел на неслыханный риск. Воспользовавшись сообщением о том, что вассал Монтесумы напал на Веракрус и перебил гарнизон города, Кортес обвинил Монтесуму в измене и, явившись во дворец ацтекского правителя, арестовал его на глазах вооруженной свиты. Правители других городов, родственники высокого пленника не пожелали мириться с дерзостью испанцев. Но, прежде чем они успели что-либо предпринять, Кортес приказал заковать пленника в кандалы, а вождей, сохранивших верность Монтесуме, вместе с виновниками нападения на Веракрус схватить и отдать под суд как бунтовщиков.

Поневоле Монтесума подчинился посланцу далекого могущественного монарха и приказал собирать по всей стране для него дань. Испанцы уже ранее присвоили себе найденное во дворце золото Монтесумы (по нынешней оценке стоимостью в 6,3 миллиона долларов). Правда, своим подчиненным командир отряда разрешил взять только пятую часть добычи, остальное пошло королю (еще одна пятая часть), Кортесу (две пятых части) и на покрытие расходов по экспедиции, то есть опять Кортесу и его приближенным…

Больше, чем дележом добычи, Кортес и его люди были заняты подготовкой к отражению мятежа, если таковой случится в городе. Неожиданно от индейцев поступило известие, что на берегу высадился новый отряд испанцев. Двуличный Веласкес послал на 18 кораблях около 1500 человек, которым было приказано схватить строптивого Кортеса. И снова командующий сделал нечто необычайное. Он отважился ослабить свой и без того небольшой гарнизон в столице и с кучкой приверженцев бросился навстречу людям Веласкеса. В непогожую летнюю ночь 1520 года он врасплох напал на лагерь противника у Семпоалы. Весь десант сразу же перешел на его сторону, так что число его солдат увеличилось в четыре раза.

Тем временем положение в столице накалилось до предела. Альварадо, который командовал оставшейся в городе группой, позволил себе неслыханные насилия. Во время традиционного летнего праздника в честь бога Уицилопочтли, проводившегося с его разрешения безоружным населением и без обычных человеческих жертвоприношений, испанцы, увидев блеск золотых украшений, словно обезумели, они напали на толпу беззащитных граждан и устроили кровавое побоище. Как потом объяснял Альварадо, он таким образом хотел «пресечь заговор», существование которого, однако, никогда доказано не было. Но это послужило сигналом к восстанию.

Ускоренным маршем Кортес возвратился в восставший город и снял осаду с гарнизона. Однако вскоре последовало новое нападение на сильно укрепленную резиденцию испанцев. Кортес испробовал последнее средство успокоить толпу. В качестве посредника в полном царском облачении народу показался Монтесума. Но он упал, смертельно раненный стрелами и камнями, пущенными из пращи[227].

Испанцам не оставалось ничего иного, как временно отказаться от того, что было достигнуто ранее. В ночь на 1 июля 1520 года Кортес со своим ослабленным отрядом попытался уйти по западной плотине. Та страшная для испанцев ночь вошла в историю под названием «Noche Triste» — «Ночь печали».

Переносный мост помог беглецам форсировать первую водную преграду у внешней плотины. Но когда голова отряда достигла берега, мост под тяжестью тяжеловооруженных солдат, под тяжестью пушек, груженых лошадей, индейцев-носильщиков рухнул. И в это время озеро внезапно покрылось бесчисленными лодками и плотами. Град дротиков и стрел со свистом посыпался в сгрудившихся на плотине людей, началась дикая паника. Жалкие кучки оставшихся в живых испанцев спасались бегством по мосту из трупов. Погибло около 500 испанцев и 4000 индейских союзников; люди Кортеса потеряли весь свой багаж, все свое вооружение, всех своих лошадей и все награбленное золото…

И тем не менее счастье улыбнулось побежденным испанцам. Им посчастливилось разбить, как утверждают испанские историки, 200-тысячную армию ацтеков, пытавшуюся возле Отумбы преградить отступление Кортеса к союзной Тлашкале. Из такого безнадежного положения мог выручить только неслыханно дерзкий и смелый поступок. Поставив все на карту, Эрнандо Кортес с несколькими всадниками прорвался в центр неприятельского войска и вырвал знамя из рук ацтекского полководца. В суеверном ужасе бежали ацтеки, уверившись в том, что любое сопротивление бессмысленно. И в этот момент Мехико для ацтеков был потерян навсегда!

Такой небывало счастливый случай вселил в испанцев новые надежды. С подкреплением, прибывшим из Кубы, Кортес преобразовал свою армию для нового наступления на столицу ацтеков. Беда научила его, и он приказал построить 13 больших плоскодонок, сыгравших огромную роль при повторном захвате островного города.

Новый правитель ацтеков Куаутемок, племянник Монтесумы, не успел предпринять действенных мер против вражеского нашествия, так что усиленному 10 тысячами тлашкаланских воинов Кортесу удалось после 65-дневной осады и огромных потерь снова овладеть столицей.

«Таким образом, красивейший город на свете сровняли с землей. Бедствие, равного которому не было со времен разрушения Карфагена».

Так горевал Берналь Диас, чье свидетельство очевидца воссоздает живую картину трагической гибели государства ацтеков.

Кортес приказал расчистить руины города. Напрасно испанская солдатня перевернула все кругом в поисках исчезнувшего сокровища, напрасно конкистадоры пытали пленного главу ацтеков. Он не выдал тайны, да и была ли она?.. Этот несчастный, обвиненный в заговоре, умер под топором палача.

Получивший титул наместника Новой Испании, Кортес кое-как разведал Центральную Америку. Двое его военачальников разными путями дошли до Тихого океана[228], а в это время сам Кортес совершил трудный поход, пройдя через девственные леса до Гондураса. В 1528 году, после 24-летнего отсутствия, противники заставили его вернуться в Испанию. Его приняли с большим почетом, однако Карл V не рискнул доверить этому властному и неуравновешенному человеку управление новой колонией. Поэтому Кортес был вынужден искать себе поле деятельности вне Мексики. В 1532 году он вернулся в Новую Испанию и принялся одну за другой организовывать экспедиции на поиски «Молукки или Катая». Так в 1533 году он добрался до жаркой Калифорнии, которой он якобы дал имя Caliente fornalla — «горячий горн, жаркая печь».

Благодаря походам Кортеса и его помощников было разведано три тысячи километров атлантического и 3750 километров тихоокеанского берега. Этому столь же беспощадному, сколь и решительному конкистадору Испания обязана своими колоссальными владениями на севере Центральной Америки. А великий конкистадор, лишившись благосклонности Карла V, всеми оставленный и забытый, умер в Испании в 1547 году…

Путями Кортеса пошли и другие захватчики. В числе их был Франсиско Писарро. Насильник, вероломный и безудержный грабитель, он, преследуя свои цели, тоже не гнушался ничем. В 1532–1533 годах он овладел расположенной в Перу страной инков, использовав в своих целях династические споры между сыновьями умершего правителя.

Диего де Альмагро, товарищ Писарро по оружию, постарался обеспечить себе наместничество дальше к югу и в 1535–1537 годах вышел на высокогорья Боливии. Группа этой экспедиции дошла до реки Мауле под 35° ю. ш. Другому конкистадору, Франсиско де Орельяне, удалось в 1541 году перейти Анды и проникнуть к истокам великой реки Амазонки, а затем в 8-месячном путешествии по этой гигантской реке пересечь Южноамериканский континент в самом его широком месте. Бесполезно перечислять имена всех испанцев и португальцев, бродивших по Южной Америке в поисках добычи. Их вклад в научно-географическое освоение этой половины континента существенного значения не имеет. Вообще же немногие научные экспедиции, которые были проведены за время 300-летнего колониального владычества Испании в Америке, предпринимались не испанцами.

Действительно, настоящее изучение Южноамериканского континента началось только в 1799–1804 годах путешествием Александра фон Гумбольдта вместе с французским ботаником Эме Бонланом. Они объездили Венесуэлу, Колумбию, Эквадор, Перу, Мексику и Кубу. В результате этих путешествий Гумбольдт не только положил начало научному исследованию Южной и Центральной Америки, но и наметил новые пути для целей и методов научного исследования в области географии и естественных наук вообще. Этого всесторонне образованного ученого и следует признать создателем подлинно научной географии.

После Гумбольдта Южная и Центральная Америка со своими непроходимыми девственными лесами и вздымающимися к небу горными вершинами привлекла к себе многие другие исследовательские экспедиции. А в первую половину нашего века Южная Америка даже представляла собой главное поле деятельности географов, ботаников и зоологов. Но и по сей день огромные неисследованные области этой части мира ждут своих исследователей. Районов для этого вполне достаточно — Амазонка, Гран-Чако, Анды…

Открытие же Северной Америки длилось более четырех столетий. Там тоже вначале появились испанцы; опираясь на свои мексиканские колонии, они обошли и объездили большие пространства на юге Североамериканского континента. В первой половине XVI века они побывали на Флориде, проникли в прерии Аризоны, дошли до нынешнего Арканзаса, разведали бассейны крупных рек и в общих чертах нанесли на карту тихоокеанское побережье до 50° с. ш. Но так как ни золота, ни других сокровищ нигде найдено не было, интерес испанцев к новым районам постепенно исчез, и они предоставили поле деятельности своим усилившимся европейским соперникам — голландцам, французам, англичанам. Но и последним только в начале XVII века удалось основать поселения на тихоокеанском берегу и уже оттуда исследовать и населить континент.

Освоение северных районов Азиатского и Американского континентов в XVII—XIX веках было главным образом заслугой русских исследователей[229]. Служилые люди — казаки, охотники и моряки по заданию Российско-Американской компании на Аляске (основана в 1798 году) много содействовали разведке берегов Азии и Америки в высоких северных широтах. Но русский царь, не понявший экономической ценности Аляски, продал этот богатейший край в 1867 году Соединенным Штатам Америки всего за 7,2 миллиона долларов.

* * *

После беглого экскурса в недавнее прошлое мы снова продолжим нашу историю…

Несмотря на энергичные поиски, испанцы не нашли предполагаемого прохода из Атлантики в Южное море. Не была также доказана гипотеза о шарообразной форме Земли (хотя именно ею и руководствовался Колумб). Это удалось сделать другому исследователю— португальцу Фернандо де Магальяншу, которого испанцы называли на свой манер — Фернан Магеллан. Сын обедневшего дворянина, Магеллан, воспитанный при дворе португальского короля Мануэля, получил хорошее образование, благодаря которому ему стали доступны география, навигация, математика и, естественно, военное искусство. В возрасте 25 лет Магеллан начал свою службу в Ост-Индском флоте, куда его привели любовь к морю, жажда славы и богатства. Он хорошо зарекомендовал себя во вновь приобретенных колониях, но стал жертвой интриг и попал в немилость к начальству. В 1517 году он подал в отставку, а затем, разочаровавшись в своем короле, принял испанское подданство. В Севилье энергичного и опытного моряка приняли с распростертыми объятиями.

В испанском «доме Индии» — Индийской торговой палате — Магеллан изложил перед королевским советом ученых свой фантастический план: добраться до только что открытых португальцами, сказочно богатых пряностями Молуккских островов западным морским путем. Их географическое положение не было тогда еще точно известно.

Еще раньше из сообщений своего друга Серрана, проделавшего однажды на португальском судне путь из Индии к островам пряностей, Магеллан заключил, что эти острова следует искать дальше к востоку, нежели считалось до сих пор, и если это так, то они принадлежат к колониальным владениям Испании. Такое предположение и было причиной того, что экспедиция Магеллана была утверждена удивительно быстро.

Свой план Магеллан строил на том, что на юге Американского континента должен существовать морской проход, открывающий дорогу на запад. Некоторые торопливые картографы даже нанесли этот теоретический водный путь из Атлантики в Южное море, которое видел Бальбоа, на свои карты и глобусы[230]. Но это были лишь шаткие предположения. Магеллану предстояло на деле доказать, что такой проход действительно существует. Экспедиция состояла из пяти плохо оснащенных маленьких кораблей; но и для такого скромного предприятия Карлу V пришлось сделать денежный заем. «Сан-Антонио» со своими 120 тоннами водоизмещения при длине в 30 метров и ширине 10 метров был самым большим судном экспедиции. «Консепсьон», «Виктория», «Сант-Яго» и адмиральское судно «Тринидад» были на 5–10 метров короче. Для сравнения можно сказать, что водоизмещение нынешней речной баржи больше, чем водоизмещение любого судна экспедиции Магеллана.

С 265 смелыми моряками, большей частью испанцами, маленькая эскадра, гордо именовавшаяся армадой, 20 сентября 1519 года вышла из севильскои гавани Сан-Лукар де Баррамеда и взяла курс в Атлантику. Корабли дошли до места, близ которого в наше время находится Рио-де-Жанейро, и продолжили путь на юг, вдоль берегов Южной Америки.

10 января 1520 года эскадра подошла под 34°40' ю. ш. к устью Ла-Платы, которое многие из мореходов не раз ошибочно принимали за проход в Южный океан. Но Магеллан первый доказал, что это только громадное устье реки, потому что обнаружил место, где пресная вода смешивалась с соленой водой из моря.

Продолжая путь на юг, корабли достигли, наконец, совершенно незнакомых вод и собирались плыть все дальше и дальше, пока 31 марта холод не заставил путешественников зазимовать у берегов Патагонии; то была первая зимовка в истории исследования Земли…

Сыны солнечной Испании очень страдали от непривычно сурового климата, и их недовольство вскоре обратилось против самого Магеллана; этого чужеземца — тем более португальца! — они ненавидели за то, что он позволял себе повелевать всеми высокородными испанцами и, как они считали, обрекал их на верную гибель в этом суровом краю. С большим трудом удалось Магеллану подавить вспыхнувший мятеж; двум взбунтовавшимся вожакам он приказал отрубить головы, а третьего — королевского инспектора — высадил на пустынном берегу Патагонии[231]. Не заставило Магеллана повернуть обратно и кораблекрушение «Сант-Яго». По прошествии пяти суровых зимних месяцев он приказал двигаться дальше. Корабли продолжили путь на юг, вдоль уходящего на запад берега. Осторожно, ощупью, Магеллан дошел, наконец, до пролива, чьи опасные воды и по сей день страшат моряков своими штормами и рифами. Команды радовались этому открытию, не подозревая о том, какие ужасы ожидают их в ближайшие недели. Скоро с обеих сторон корабли обступили угрюмые, грозные скалы. Круто поползли вверх ледовые глетчеры. По серому, хмурому небу стремительно понеслись облака, а буря погнала беспомощные корабли на опасные отмели и подводные рифы. Магеллан правильно предположил, что справа по борту остался материк, а слева — лишь лабиринт островов, об этом красноречиво свидетельствовал рев прибоя. Так как ночью на чужих неприветливых горах часто вспыхивали отблески загадочных огней, он назвал их Огненной Землей…

Пролив сужался все больше и больше, нависшие скалы уже поднимались на высоту 2000 метров. Казалось, из этого тупика нет выхода. Высланные вперед шлюпки нашли, наконец, проход в лабиринте протоков и ущелий, и, когда капитан-генералу доложили, что с горы видно безбрежное море, он заплакал от радости.

Не все вынесли трудности плавания — посланный в разведку «Сан-Антонио», обильно снабженный провиантом, воспользовался случаем и дезертировал в Испанию.

27 ноября скалы окончательно отступили, и глазам моряков открылась необозримая, спокойная водная гладь, которую Магеллан позже назвал М#г Pasifico — Тихим океаном[232].

Описание дальнейших событий этого смелого кругосветного рейда мы позаимствуем из корабельного журнала итальянца Антонио Пигафетты[233]. Он участвовал в экспедиции и был одним из тех немногих, кто благополучно возвратился на родину. Пигафетта без особых эмоций, как объективный репортер, регистрировал все драматические перипетии плавания. Он поставил себе задачу увидеть как можно больше и рассказать обо всем интересном своим современникам. Этот документ поучителен и в наши дни не только потому, что рассказывает о давно минувших событиях, но и потому, что он наглядно раскрывает духовный мир людей того времени. Возвещая христианское учение, они мнили себя неизмеримо выше туземцев и в то же время без всякого зазрения совести зверски уничтожали целые народы.

28 ноября 1520. «…мы выбрались из этого пролива и погрузились в просторы Тихого моря. В продолжение трех месяцев и двадцати дней мы были совершенно лишены свежей пищи. Мы питались сухарями, но то уже не были сухари, а сухарная пыль, смешанная с червями, которые сожрали самые лучшие сухари. Она сильно воняла крысиной мочой. Мы пили желтую воду, которая гнила уже много дней. Мы ели также воловью кожу, покрывающую грот-грей, чтобы ванты не перетирались; от действия солнца, дождей и ветра она сделалась неимоверно твердой. Мы замачивали ее в морской воде в продолжение четырех-пяти дней, после чего клали на несколько минут на горячие уголья и съедали ее. Мы часто питались древесными опилками. Крысы продавались по полдуката за штуку, но и за такую цену их невозможно было достать.

Однако хуже всех этих бед была вот какая. У некоторых из экипажа верхние и нижние десны распухли до такой степени, что они не в состоянии были принимать какую бы то ни было пищу, вследствие чего и умерли. От этой болезни умерли 19 человек…»

Январь 1521. «За эти три месяца и двадцать дней мы прошли четыре тысячи лиг (12 800 морских миль), не останавливаясь, поэтому Тихому морю. Поистине оно было весьма мирным, ибо за все это время мы не выдержали ни одной бури. Кроме двух пустынных островков, на которых мы нашли одних только птиц да деревья и потому назвали их Несчастными Островами (Isola Infortunata), мы никакой земли не видели. Мы не находили места, куда бы бросить якоря, и видели около них множество акул. Первый из островов лежит под 15° ю. ш., а другой под 9° (остров получил названием Isola de Tiburones — «остров Акул», его открыли 4 февраля 1521 года. — Прим. ред.). Я глубоко уверен, что путешествие, подобное этому, вряд ли может быть предпринято когда-нибудь в будущем!»

Март 1521. «…Мы нашли под 12° широты и 146° долготы в среду, 6 марта, небольшой остров в северо-западном направлении и два других — в юго-западном (первый из островов был остров Гуам. — Прим. ред.). Капитан-генерал намеревался было сделать стоянку около большого острова, чтобы запастись свежей водой, но не мог выполнить своего намерения потому, что жители этого острова забирались на корабли и крали там все, что было под руками, мы же не могли защититься от них. Наши решили было уже спустить паруса и высадиться на берег, но туземцы весьма ловко похитили у нас небольшую лодку, прикрепленную к корме флагманского судна. Тогда капитан-генерал в гневе высадился на берег с 40 или 50 вооруженными людьми, которые сожгли 40–50 хижин вместе с большим числом лодок и убили семерых туземцев. Он забрал свою лодку, и мы тотчас же пустились в путь, следуя по тому же направлению…»[234]

16 марта. «В субботу, 16 марта 1521 года, поутру, мы подошли к возвышенной местности на расстоянии 300 лиг (960 морских миль) от Разбойничьих островов, то был остров Самаль (Самар Филиппинских островов). На следующий день капитан-генерал решил для большей безопасности высадиться на другом необитаемом острове, расположенном справа от вышеупомянутого, и там запастись водой и отдохнуть немного…

В понедельник, 8 марта, под вечер мы заметили приближающуюся к нам лодку с 9 туземцами… Поэтому капитан-генерал приказал повернуть на запад, где тоже виднелся небольшой остров. Этот не был населен…»

4 апреля. «Мы пробыли тут семь дней, по истечении коих взяли курс на северо-запад, миновав пять островов, а именно: Сейлани, Бохол, Каниган, Байбэй, Гатиган»[235].

7 апреля. «…мы вступили в гавань Себу. Более двух тысяч вооруженных копьями и щитами туземцев прибежали на берег, чтобы Посмотреть на наши корабли; очевидно, они никогда ничего подобного не видели. Главнокомандующий послал одного из наших молодых людей с переводчиком послами к королю Себу. Король через своего министра спросил переводчика, с какой целью мы прибыли. Тот ответил, что господин командующий флотилией состоит капитаном на службе могущественнейшего монарха на земле, а целью путешествия является Молукку. Тогда король пригласил нашего командующего к себе, но велел предупредить его, что все входящие в гавань в торговых целях суда должны сначала платить королю пошлину»[236].

9 апреля. «Во вторник утром властитель Масавы (соседнего острова) пришел на корабль в сопровождении мавра. Он приветствовал капитана от имени властителя (Себу) и сообщил, что тот занят сбором продовольствия в таком количестве, в каком только его возможно собрать, чтобы дать ему, и что после обеда он пришлет сюда своих племянников и двух других из своих начальников на предмет заключения мира.

После обеда племянник властителя, его наследник, пришел на корабль вместе с властителем Масавы, мавром, правителем, начальником охраны и восемью другими начальниками для заключения с нами мира. Капитан-генерал принял их…»

12 апреля. «В пятницу мы показали им нашу лавку, полную товаров, что привело их в крайнее изумление. Они давали нам золото в обмен на чугун и прочий крупный товар. За другие товары они давали нам рис, свиней, коз и прочие предметы продовольствия. За 14 фунтов железа они давали нам 10 слитков золота, причем каждый слиток был ценою в 11/2 дуката. Капитан-генерал отказывался от большого количества золота, так как среди нас находились такие, которые готовы были отдать все, что у них было, за небольшое количество золота и тем самым могли бы погубить навсегда нашу торговлю».

14 апреля. «Так как король обещал нашему главнокомандующему принять христианскую религию, то эту церемонию назначили на 14 апреля… После многих благочестивых приготовлений главнокомандующий взял короля за руку и повел его на помост. Вместе с ним там же окрестили правителя с Мацауа, принца-племянпика, мавританского купца и еще 500 человек. После обеда мы снова сошли с нашим священником на берег, чтобы окрестить королеву и других женщин». (Здесь и далее в целях сокращения следуют выдержки из «Дневника» Антонио Пигафетты. — Г. Е.)

15–21 апреля. «До конца недели были крещены все жители Себу и соседних островов. Но на одном из них оказалась деревня, жители которой не пожелали подчиниться ни нам, ни королю. Они были язычниками, и мы сожгли эту деревню, а на том месте водрузили крест».

22–26 апреля. «Остров Мактан, на котором стояла сожженная нами деревня Булайя, находится недалеко от острова Себу. Магеллан предупредил короля Мактана, что сожжет все его селения, если тот немедленно не признает верховную власть короля Себу, подчиниться которому он до сих пор отказывается. Кроме того, Магеллан потребовал дань в свою пользу: три козы, три свиньи, три клади риса и три клади гречихи».

26 апреля. «Зула, один из вождей на Мактане, прислал сегодня со своим сыном две козы и велел передать, что он не виноват в том, что посылает не все. Виноват другой вождь, Силапулапу, не признающий короля Испании…»

27 апреля. «…Мы отправились в полночь. Нас было 60 человек в латах и шлемах. За нами следовали недавно окрещенные король, принц и несколько вождей с Себу. Когда мы приплыли к Мактану, до рассвета оставалось еще три часа. Наш главнокомандующий решил наступления еще не начинать. Он высадил на берег мавританского купца и велел ему передать Силапулапу, что если тот признает верховную власть Испании и подчинится христианскому королю острова Себу, а также уплатит дань, то его будут считать другом. В противном случае он почувствует силу наших копий. Однако островитяне не дали себя запугать угрозами. Они ответили, что у них тоже имеются копья, если даже это только заостренные трубки тростника и закаленные в огне палки. Мы дождались наступления дня. Наши шлюпки не могли из-за рифов и отмелей подойти к самому берегу. И поэтому 49 наших людей вошли по пояс в воду; остальные же 11 человек остались прикрывать шлюпки.

Против нас тремя группами стояло более 1500 островитян. Со страшным криком все они одновременно набросились на нас. Наш главнокомандующий разделил свой маленький отряд на две части. Начался бой. Мушкетеры и арбалетчики около получаса стреляли издалека, не причиняя, однако, противнику существенного урона. Генерал-капитан кричал: «Не стрелять!» Но напрасно. Когда островитяне увидели, что наша стрельба безрезультатна, они решили не уступать и подняли страшный рев.

Чтобы рассеять их и внушить страх, Магеллан приказал некоторым из нас поджечь хижины. Но при виде огня они еще более рассвирепели и стали еще более кровожадны. Ярость, с какой они нападали на нас, возросла; нам показалось, будто их стало больше. Отравленная стрела пронзила ногу генерал-капитана; он тотчас приказал нам медленно и осторожно отступать. Но большинство наших людей обратились в беспорядочное бегство, так что рядом с Магелланом нас осталось всего семь или восемь человек. Продолжая непрерывно сражаться, мы отступали, и скоро, отойдя на расстояние арбалетного выстрела, оказались по колено в воде. Преследовавшие нас по пятам островитяне целились главным образом в главнокомандующего и два раза сшибли у него шлем с головы. Но, как настоящий рыцарь, он продолжал сражаться. Этот неравный бой продолжался больше часа, и так как Магеллан не пожелал дальше отступать, то одному островитянину удалось кончиком копья ранить его в лицо. Главнокомандующий тотчас пронзил противника своим копьем и сделал попытку обнажить меч. Но, так как правая рука была сильно поранена, он смог вытащить меч из ножен только до половины. Тогда островитяне все вместе набросились на него. Капитан получил такой сильный удар саблей по ноге, что упал навзничь. В ту же минуту противники ринулись на него с копьями и саблями. Так он погиб, наш верный вождь, наш светоч, наша опора. Мы увидели, что он умер, но гак как все были тоже изранены, мы бросились к шлюпкам, которые были уже готовы отчалить. Своим спасением мы тоже обязаны нашему главнокомандующему, потому что в последний момент все островитяне скопились возле него. Слава Магеллана переживет его смерть. Его украшали все добродетели. В минуту величайшей опасности он проявлял непоколебимую стойкость. На море он добровольно подвергал себя большим ограничениям, нежели матросы. Он владел искусством судовождения и разбирался в морских картах лучше, чем кто-либо. Это подтверждается тем, что ни у кого не хватило столько ума и отваги, чтобы обойти вокруг почти всю землю, как это сделал он».

28–30 апреля. «Четыре человека, находившиеся по торговым делам в городе, как только услыхали о смерти главнокомандующего, немедленно заставили вернуть все товары на корабли. Вместо погибшего вождя мы избрали двух начальников, а именно португальца Дуарте Барбозу, командовавшего «Тринидадом», и испанца Жуана Серрано — капитана «Консепсьона».

1 мая. «Сегодня христианский король дал знать обоим командирам, что он приготовил подарки для короля Испании. Он пригласил их с несколькими провожатыми отобедать у него, чтобы вручить им подарки. Барбоза принял приглашение, хотя капитан Серрано обратил его внимание на то, что в настоящее время рискованно покидать корабли. Но Барбоза решил идти, и Серрано, чтобы не показаться трусом, первым прыгнул в шлюпку. Таким образом, приглашение приняли 24 человека. Меня не было с ними, потому что из-за ранения копьем сильно опухло лицо. Едва наши люди вошли в хижины, как мы услышали крики и стоны. Мы немедленно подняли якоря и, подойдя ближе, открыли по хижинам огонь из пушек. Но товарищей уже нельзя было спасти…»

1 мая. «Нас осталось слишком мало, чтобы укомплектовать экипажи всех трех кораблей. Так что главным образом по этой причине, а не только потому, что мы потеряли вождя и так много товарищей, мы решили сжечь «Консепсьон». Мы избрали верховным главнокомандующим флотилии Жуана Лопеша Карвалью,онже остался капитаном «Тринидада» (с экипажем из 65 человек). А капитаном «Виктории» (с командой из 48 человек) мы избрали главного альгвасила (судью флота) — Гонсало де Эспиноза…»[237]

29 июня. «Пройдя 10 лиг (32 морские мили) к юго-западу от острова Пулаоана, мы увидели остров Борнео…»

1 августа. «После разных приключений как на этом богатом острове, так и при роскошном дворе мавританского короля мы повернули обратно, чтобы отыскать подходящее место для ремонта кораблей. На «Виктории» образовалась сильная течь, а «Тринидад» едва не затонул во время шторма».

15 августа. «Наконец мы нашли удобную гавань для ремонта кораблей и назвали ее гавань Св. Марии Августовской…»

Сентябрь 1521. «Когда на кораблях все было готово к отплытию, мы решили лишить Жуана де Карвалью звания, потому что он не соблюдал королевских инструкций. Вместо него генерал-капитаном всей армады был единодушно избран Гомес де Эспиноза (капитан «Тринидада»). Капитаном «Виктории» был назначен баск Хуан Себастьян Эль-Кано…»

После двухмесячного плавания вокруг Малайского архипелага оба корабля, наконец, дошли до вожделенных островов пряностей.

6 ноября. «Сегодня мы увидели четыре сравнительно высоких острова. Лоцман сказал, что это Молуккские острова. Тут мы все возблагодарили господа и от радости дали залп из всех наших пушек. Можно понять нашу огромную радость, если принять во внимание, что из-за этих островов мы целых 27 месяцев без двух дней кружили по морям и объездили бесчисленное множество островов»,

8 ноября. «Мы вошли в гавань молуккского острова Тадоре».

Этот остров показался испанцам наиболее богатым пряной гвоздикой — самой дорогой специей тогдашнего цивилизованного мира. Да и раджа острова слыл самым гуманным и мудрым на всем архипелаге.

9 ноября. «На следующий день на корабль прибыл в пироге с визитом раджа. Он сидел под шелковым зонтиком, и возле него стоял один из его сыновей со скипетром в руках и двое слуг, каждый с золотым сосудом, наполненным водой, в которой король мыл руки… Раджа заявил, что он и его подданные желают навеки быть верными друзьями и вассалами короля Испании…»[238]

12 ноября. «Раджа приказал соорудить сарай для наших товаров. Мы доставили туда все наши предназначенные для обмена товары и выставили охрану из четырех человек. Было установлено определенное соотношение между стоимостью наших товаров и стоимостью пряной гвоздики. В дальнейшем обмен должен был производиться следующим образом: за каждый бахар (406 фунтов) гвоздики мы обязаны были давать

10 локтей красного сукна, или

15 локтей желтого сукна, или

35 стаканов, или

50 ножниц, или

40 шапок, или

3 барабана».

25 ноября. «И в самом деле, уже в понедельник нам принесли 791 гатхил (около 900 килограммов пряностей). Так как гвоздика — самый ценный продукт этого острова — в тот год была очень урожайной и, кроме того, занимала мало места, то мы загрузили наши корабли главным образом гвоздикой».

18–19 декабря. «Уже с утра все было готово к отъезду. «Виктория» первая подняла якорь и скоро вышла в открытое море, где она остановилась, поджидая «Тринидад». Но на «Тринидаде» возникли серьезные затруднения при подъеме якоря. К тому же матросы обнаружили в днище корабля сильную течь. Тогда «Виктория» возвратилась и снова бросила якорь на старом месте».

20 декабря. «Мы договорились о том, что капитан Себастьян Эль-Кано[239] поведет в Испанию одну только «Викторию», в обход Индии (то есть подальше от португальских берегов) и Далее мимо мыса Каттигара и мыса Доброй Надежды. Было также решено, что, как только «Тринидад» будет проконопачен, Гонсало де Эспиноза поведет судно назад, к Панамскому перешейку, там разгрузит его, посуху перевезет груз в Северное море (Атлантический океан) и таким путем доставит его в Испанию», 

21 декабря. «Виктория» под командой Эль-Кано оставила Молуккские острова с экипажем в 47 человек, 13 индийцами и ценным грузом, состоявшим из 600 центнеров пряной гвоздики, корицы и мускатного ореха».

11 февраля 1522. «Сегодня ночью мы отошли от острова Тимер и, опасаясь португальцев, миновали Суматру, оставив ее справа от нас».

18–19 мая. «Чтобы обойти мыс Доброй Надежды, мы поднялись до 22° на стороне Южного полюса. Во время этого плавания постоянные западные и северо-западные штормовые ветры со страшной силой дули нам навстречу так, что мы вынуждены были на целых девять недель приспустить паруса…»

2–8 июля. «Полных два месяца, без отдыха, мы непрерывно плыли на север, и за это время 21 человек скончался от голода. С тех пор как мы пять месяцев назад отплыли из Тимора, мы, опасаясь короля Португалии, нигде не сходили на берег. Во всех его владениях были приняты меры, чтобы захватить нашу армаду и, таким образом, лишить его величество нашего короля возможности когда-либо о ней что-либо услышать. Но крайняя нужда в провианте в конце концов заставила нас пристать к островам Зеленого Мыса».

9 июля. «Мы дошли до островов Зеленого Мыса и бросили якорь у острова Святого Якова. Так как мы находились там на враждебной территории, то осторожности ради дали знать через людей, ушедших в шлюпке на берег за провизией, будто бы мы ошибочно уклонились от курса…»

10 июля. «Чтобы проверить, правильно ли мы вели наши дневники, мы запросили на берегу, какой нынче день недели. Нам ответили: четверг. Это показалось нам странным, потому что по нашим расчетам была только среда. Позже мы узнали, что разница возникла из-за того, что мы все время шли на запад вслед за солнцем и обошли всю Землю».

6 сентября. «В субботу, 6 сентября, мы, наконец, вошли в бухту Сан-Лукар. Из 60 человек, составлявших команду в день отъезда с Молуккских островов, остались в живых только 18 человек, и они были большей частью больны».

7–8 сентября. «Высланная нам навстречу баржа доставила хлеб, мясо, дыни, а также 15 человек, чтобы привести судно в гавань Севильи, потому что команда и капитан Эль-Кано были больны и совершенно обессилены. В понедельник мы бросили якорь в Севилье и дали залп из всей нашей артиллерии. Со дня нашего отъезда из залива Сан-Лукар до нашего возвращения мы прошли по нашим расчетам 14 460 лиг (40 270 морских миль) и, таким образом, совершили путешествие вокруг света, плывя с востока на запад.

Антонио Пигафетта»

На этом записи итальянского летописца экспедиции Магеллана заканчиваются. 54 человека из команды оставшегося у Молуккских островов «Тринидада» пытались добраться до Испании восточным путем через Тихий океан. Но, несмотря на упорные попытки, этот план не удался из-за непрерывных встречных ветров и течений, которые в свое время так помогли Магеллану. Только четырем с этого корабля суждено было после долгих приключений добраться до Испании через Индию. Вместе с 60 членами команды дезертировавшего «Сан-Антонио» из экспедиции возвратились только 94 человека. Остальные 171 человек так никогда и не увидели родных берегов. Не удивительно, что оставшихся в живых на «Виктории» в Испании встретили как героев.

Капитану Эль-Кано, закончившему первое кругосветное путешествие, современники приписали такую же заслугу, как и самому Магеллану. Но это ни в малейшей степени не умаляет славы инициатора и организатора великого плавания. Высадкой на уже известном европейцам, по крайней мере португальцам, острове Себу Магеллан замкнул кольцо вокруг земного шара.

Бальбоа, впервые увидевший Южный (Тихий) океан, полагал, что перед ним часть Индийского океана. Но Магеллан блестяще доказал, что открыт новый водный простор, значительно больший всех известных на земном шаре. Благодаря этому все античные и средневековые представления о величине Земли рухнули как карточный домик. Людям стали известны ее истинные размеры!

Магеллан превзошел всех своих предшественников как образованием, так и искусством кораблевождения. Трезвый мыслитель, человек железной воли, вопреки всем препятствиям он осуществил им же самим разработанный план. Магелланом закончился век крупных открытий на земном шаре. Все, кто после него отправлялся в дальние путешествия, только дополняли и углубляли то, что в общих чертах было уже известно до них.

…Наш мир стал больше. Были установлены новые, неизвестные еще транспортные связи. И это совершило революционный переворот в политической и экономической структуре Европы. Вполне естественно, что именно такие государства, как Испания и Португалия, в которых еще прочно коренился феодализм, были ходом событий оттеснены на задний план. Они утратили свое господствующее политическое положение и потеряли большую часть своих колоний.

В поисках Южной земли

Завещание праотца Адама… Корсары, флибустьеры, пираты. Денежные мешки в своей стихии. Ошибка Абеля Тасмана. Приказ Кука: искать Южный материк! С витаминами на цингу. В первый раз за Южным полярным кругом. Каждый день — кислая капуста. Три гвоздя за человеческую голову. Есть ли за айсбергами земля? Чудища острова Пасхи. Откуда пришли белые боги? Тур Хейердал по следам Кон-Тики. Исчезнувшие идолы Рапа-Нуи. Залив Сан-Себастьяно, который так и не удалось найти. Географические карты взамен золота. В трюмах поселенцы для пятого континента. Лейхгардт: «Честно зарабатывай свой хлеб» — приемлю! «Не покидай свой край родной» не приемлю! В стране, где исчезают озера и реки. 5200 километров пути в ожидании будущих походов. Австралийские деликатесы — змеи, ящерицы, коренья. Прыжок в неизвестность. Пропавшие без вести. Австралийский Робинзон.

Кругосветное плавание Магеллана было последним великим путешествием, совершенным под испанским флагом. После него мы знаем лишь разбойничьи набеги таких конкистадоров, как Писарро, Альмагро[240], и других, завоевавших обширные области в Южной и Центральной Америке. Затем Испания теряет свое могущество, перестает быть страной-первооткрывательницей. Даже огромные богатства, выкачиваемые испанцами из колоний, не могли задержать упадка этого феодально-абсолютистского государства. Скорее наоборот, поток золота и серебра, устремлявшийся из Нового Света в Испанию, ускорял этот процесс. То же самое относилось и к Португалии. Франц Меринг[241] сформулировал причины такого явления в немногих метких словах:

«Феодально-абсолютистская власть в Испании и Португалии не понимала, что единственным источником благосостояния страны может быть труд. Она подавляла свободу испанских городов и уничтожала мавров, умелых земледельцев и искусных ремесленников. Все это происходило под знаком идеологической розни, под знаком религиозной нетерпимости, но в действительности объяснялось стремлением деспотов и их приближенных из числа феодалов и церковников уничтожить все то, что производили прилежные руки независимых, а следовательно, и непокорных людей вопреки воле правительства тунеядцев».

Узколобая политика Испании и Португалии привела к тому, что даже необходимые предметы широкого потребления стали ввозить в эти страны из-за границы. А между тем благодаря постоянному притоку драгоценных металлов, которые добывались в Новом Свете с помощью рабского труда, стоимость товаров в Европе все время росла. Естественно, богатели те государства, в которых хорошо были развиты ремесла и торговля, иными словами, в то время — Англия и Голландия. Экономика этих стран, рано вступивших на путь капиталистического развития, получила новый мощный стимул. Амстердам стал центром европейской торговли, и голландские купцы уже не хотели мириться с тем, что им приходилось покупать пользующиеся огромным спросом заморские товары, особенно пряности, у португальцев, то есть из вторых рук и потому втридорога. Теперь они сами начали снаряжать корабли и посылать их в Ост-Индию. И моряки на этих кораблях, возглавляемые опытными и энергичными капитанами, стали предъявлять свои права на португальские колонии. Все пришло в движение.

В 1581 году Утрехтский союз[242], во главе которого стоял герцог Вильгельм Оранский, объявил себя независимым, сбросив испанское иго. А семь лет спустя сыновья Альбиона, обладавшие техническим и военно-тактическим превосходством, разбили в Ла-Манше испанскую армаду, которая была послана специально для того, чтобы проучить английских и голландских выскочек. Испания и Португалия перестали быть владычицами морей. Магнитный полюс мировой истории неуклонно перемещался к северу…

Реформация подорвала политическое господство Ватикана, правда, Франция осталась католической страной, но и она освободилась от опеки папы и, когда испанец Карл V[243] пожаловался Франциску I[244] на то, что французские корсары захватили корабль Кортеса с награбленным добром, Франциск I весьма самоуверенно ответил:

«Покажите мне завещание нашего праотца Адама, согласно которому все заморские страны были якобы отданы вашему величеству!»[245]

От такой дерзости у Карла V отнялся язык.

В почетном списке великих мореплавателей все реже и реже можно было встретить иберийские фамилии. Вместо них появились другие имена. Теперь моря были отданы на откуп пиратам. В незнакомые дали их гнала не любознательность, а жажда наживы, алчность. К авторитету папы они относились с презрением. Открытия и набеги совершали на собственный страх и риск при поддержке богатых негоциантов. Правительства в Лондоне, Париже и Амстердаме официально не имели с пиратами ничего общего, но втайне покровительствовали им. Однако, если дело кончалось открытым скандалом, новым завоевателям нередко приходилось сменять вольное морское житье на душную темницу.

Одним из таких необузданных молодцов — морских разбойников — был англичанин Френсис Дрейк[246]. В 1570–1572 годах он совершил три успешных пиратских набега на испанские владения в Вест-Индии. После этого королева Елизавета дала ему секретное поручение — подорвать испанскую торговлю в районе Тихого океана. В 1577 году пять его кораблей отплыли из Плимута; впервые после Магеллана Дрейк прошел пролив между Южной Америкой и Огненной Землей. Буря отрезала корабль Дрейка от остальных судов эскадры, тем не менее он продолжил свое плавание и достиг реки Колумбия (примерно 48 северной широты), опустошая и сжигая на своем пути гавани западного американского побережья. Затем Дрейк вошел в совсем еще не изведанные воды. У него возник дерзкий план — обогнуть Американский континент с севера, но тут наступили холода, и Дрейк отказался от своего намерения. Ему повезло: север Американского материка был в то время «белым пятном», и ни Дрейк, ни другие его современники не представляли себе, какие трудности уготовила враждебная природа каждому, кто вторгнется в ее ледяные пределы.

Путь на юг был закрыт испанскими кораблями, и теперь Дрейку, чтобы вернуться в Англию, ничего иного не оставалось, как пересечь Тихий океан. Путешествие оказалось успешным. Сделав всего лишь одну краткую остановку на острове Тернате — одном из группы Молуккских островов, Дрейк в ноябре 1580 года доплыл до родины. Это было не первое путешествие через Тихий океан, однако со времени плавания Магеллана должно было пройти почти шестьдесят лет, прежде чем другой моряк совершил новое кругосветное путешествие. Путешествие принесло Френсису Дрейку у него на родине неувядаемую славу. Сын матроса, он стал вице-адмиралом и сыграл большую роль в уничтожении испанской армады…

Если экспансия англичан и французов была направлена главным образом на Новый Свет и особенно на тамошние испанские владения, то голландцы совершали набеги на дальневосточные колонии португальцев. Флибустьеры — голландская разновидность морских разбойников[247] — обосновались в Индонезии, захватив и наскоро укрепив прибрежные районы. Следом за ними шли купцы, основывавшие торговые поселения. В 1602 году была основана Нидерландская Ост-Индская компания, и с тех пор мировая торговля пряностями сосредоточилась в руках голландских толстосумов.

Голландским морякам, постоянно рыскавшим в поисках новых земель, удалось совершить в этих краях немало великих открытий. Несмотря на то, что Френсис Дрейк во время плавания к Тихому океану достиг 56° ю. ш. и не обнаружил там никаких следов земли, в головах картографов и моряков того времени упорно держалась старая легенда, согласно которой в южном полушарии существовала некая Terra Australis. Эта загадочная Южная земля занимала еще воображение Птолемея и была обозначена на его картах в виде длинной полосы земли[248].

Однако в действительности все оказалось гораздо сложнее и непонятнее, чем на картах. В 1545 году испанец Иньиго Ортис де Ретес[249], отправившись в плаванье с Молуккских островов в Мексику, отклонился от обычного курса к югу и прошел вдоль длинного берега, который и до него уже видели некоторые испанские и португальские моряки. Жители этой прибрежной полосы были очень похожи на обитателей Гвинеи, поэтому де Ретес назвал обнаруженную им землю Новой Гвинеей и предположил, что это выступ легендарной Южной земли. Однако в дальнейшем открытую землю никак не удавалось увидеть снова, хотя испанские мореплаватели на протяжении 50 лет усердно искали ее. Конечно, указания де Ретеса могли быть и неточными, тем не менее в истории географических открытий этот факт поистине вызывает удивление — как можно было не заметить огромный, находящийся прямо перед входом на Молукки остров?

Голландцам повезло больше. Шел год 1605-й, когда голландское парусное судно «Дейфкен» («Голубок») под командованием Виллема Янсзона[250], посланное для того, чтобы попытаться найти землю, обнаруженную в свое время испанцами, достигло соответствующих широт и вошло в залив, который, судя по его размерам, вдавался в очень большой остров. Кроме того, голландцы открыли следующее: чтобы кратчайшим путем достичь Явы, надо плыть от мыса Доброй Надежды в восточном направлении, все время придерживаясь сферы действия благоприятных западных ветров. Если мы взглянем на карту, то убедимся, что корабль, идущий этим курсом, непременно натолкнется на Австралийский материк[251].

И вот в один прекрасный день 1616 года голландец Дирк Хартог, естественно, причалил к западному берегу Австралии в районе сегодняшнего залива Шарк, не подозревая, впрочем, что открытая им земля имеет какое-то отношение к суше, обнаруженной Янсзоном. Однако поскольку берега, увиденные Хартогом, были на редкость неприветливые, он, так же как и другие более поздние мореплаватели, после краткой стоянки без сожаления покинул их.

Вывод, однако, напрашивался сам: Янсзон открыл северную часть, а Хартог — западную часть нового континента (Земля Эндрахт — в честь судна Хартога), который был назван Новой Голландией[252].

У наиболее рьяных сторонников теории Южной земли возникли новые надежды…

В 1642 году губернатор Батавии[253] Ван-Димен снарядил в плавание Абеля Тасмана[254], с тем чтобы тот поближе познакомился с южным берегом Новой Голландии. Тасман дошел до 49° южной широты, иными словами, проник на юг дальше, чем любой другой мореплаватель до него. Свой курс он избрал не случайно — в те времена продолжали свято верить, что где-то на крайнем юге должен находиться огромный континент. Современники Тасмана считали, впрочем, так считали и античные ученые, что земной шар может сохранить равновесие только в том случае, если в южном полушарии окажется своего рода «противовес» планеты. Тасману явно повезло: он своевременно изменил курс, поплыл к северу и достиг южной оконечности Тасмании. Иначе он на всем протяжении своего путешествия не увидел бы ничего, кроме безбрежной океанской глади, если не считать уже известной южной оконечности Американского континента и нескольких крохотных островков на пути к нему.

Правда, Тасман так и не понял, что Тасмания — остров; он считал, что дошел до южного берега Новой Голландии. Ошибка вполне допустимая для моряка и географа того времени. Теперь новую землю, казалось бы, обозрели с трех сторон. Таким образом, легендарный Южный материк должен был, так сказать, сильно уменьшиться в размерах. Однако ложные представления, которые передаются из поколения в поколение, чрезвычайно живучи — за короткое время их не преодолеешь.

…После того как Абель Тасман по пути в Тасманию открыл Новую Зеландию, острова Фиджи и другие южные острова, он благополучно вернулся в Батавию, описав, таким образом, гигантский круг, обойдя Австралийский континент и при этом так и не коснувшись его ни разу и не обнаружив нового материка. Вывод, который Тасман сделал из своего путешествия, прямо-таки поражает своей нелепостью. И вот почему.

…Дело в том, что земляк Тасмана Ле Мер[255] в 1616 году увидел перед крайней оконечностью Южной Америки неизвестную землю и назвал ее Землей Штатов. Ле Мер был глубоко убежден, что им открыт Южный материк, хотя при более внимательном наблюдении можно было без труда убедиться, что речь идет всего лишь об острове площадью 50 на 10 километров. Однако Тасман не видел причин усомниться в показаниях своего земляка, тем более что Южный материк был обозначен на всех старых картах. Того, кто первым вступит на эту землю, ждала невиданная слава. И когда Тасман узрел вздымающиеся посреди бескрайнего океана скалы Новой Зеландии, он, равно как и вся его команда, сразу уверовал, что эти скалы в южной части Тихого океана имеют непосредственное отношение к той земле, которую нанес на свою карту Ле Мер. Традиционные представления о географии нашей планеты были настолько прочными, что люди, ни секунды не колеблясь, мысленно соединили два клочка суши, находившиеся друг от друга на расстоянии 10 тысяч километров, в единое целое; таким образом они хотели привести свои домыслы в соответствие с реальной действительностью…

Только столетие спустя подобного рода умозрительные построения потеряли свою убедительность, и их место заняло научное познание окружающего мира. И вместе с веком Великих географических открытий канул в Лету и старый тип мореплавателя — конкистадора и пирата, жестокого, но храброго завоевателя. Моряк этих дней — нечто среднее между морским разбойником и рубахой-парнем — уже не мог справиться со все более сложными задачами нового времени: он уступил место человеку науки и колонизатору. Люди совсем иного плана снаряжали в плавание куда более технически совершенные корабли, люди, которые не уступали своим предшественникам ни в смелости, ни в ловкости, ни в энергии, но которые прекрасно понимали потребности новой эпохи.

* * *

…На рассвете 13 июля 1772 года в Плимуте подняли якоря два корабля: «Резолюшн» и «Адвенчер». Инструкция, которую получил от британского адмиралтейства начальник экспедиции Джемс Кук[256], была краткой и выразительной: или найти Южную землю, или стереть все «белые пятна» в южной части Тихого океана.

В первой половине плавания — это было второе кругосветное путешествие Кука — корабли прокладывали себе путь (его можно изобразить в виде огромной дуги) через Тихий океан к Капштадту, порту в южной оконечности Африки, в то время принадлежавшему Голландской Ост-Индской компании.

В Капштадте экспедиция должна была закончить все приготовления для броска в неведомую южную часть Тихого океана. Корабли запаслись здесь свежим провиантом, и вот они уже покидают Капштадтскуго гавань: весь экипаж высыпал на палубу и не спускал глаз с африканского берега до тех пор, пока последняя полоска земли не скрылась за горизонтом. Какое грустное прощание! Кто знает, что сулит им будущее? Южный материк? Но ведь Южный материк — всего-навсего плод фантазии. Удастся ли Куку разгадать загадку, которая занимала воображение человечества целых полтора тысячелетия, и можно ли вообще ее разгадать? Ведь эту тайну Земля хранила так ревниво… А может, Южный материк всего лишь фантом?

…Джемс Кук сидел в каюте. Этот человек не знал колебаний. Разве он уже не избороздил все моря и океаны, доступные мореплавателю? Разве не сохранил хладнокровие и присутствие духа в невероятно опасных ситуациях? Теперь ему предстоит решить самую сложную задачу своей жизни. И он это сделает во что бы то ни стало…

Интендант передал Куку список взятого на борт продовольствия.

— Здесь все отмечено?

— Да, капитан, все. И то, что мы взяли на борт в Капштадте, тоже…

Оставшись в одиночестве, Кук углубился в список, еще раз мысленно представив себе набитые трюмы своих кораблей. Еле заметная улыбка промелькнула на его худощавом лице. Немалых трудов стоило Куку убедить этих жирных господ с провиантских складов, что треска и черствый хлеб не сохраняют моряку здоровье и трудоспособность. «Разве это санаторий? — спрашивали у него — И зачем загружать судно кислой капустой, солодом, джемом, изюмом, апельсинами, лимонным соком и прочими деликатесами? Какое нахальство требовать все эти продукты!» Но он им показал! Неужели человеческая жизнь для них ничего не значит? Неужели они готовы торговаться из-за каждого фунта стерлингов? Бормоча сквозь зубы проклятия, эти господа согласились, зная, что спорить с Куком бесполезно. Дело в том, что в вопросе о продовольствии знаменитого мореплавателя поддержали высшие инстанции, которые, хоть и нехотя, признали его правоту. В этом их убедил Джон Прингль, врач и специалист по лечебным растениям, который долгие годы исследовал причины возникновения цинги, ужасного бича моряков тех времен…

Наконец Кук отложил списки в сторону — он был доволен. Да, они приняли все меры: надо надеяться, что на сей раз им не страшна эта изнурительная болезнь, которая до тех пор считалась неизбежной.

Начало путешествия было малообнадеживающим. На 42° ю. ш. корабли попали в тяжелейший шторм. Огромные волны обрушивались на палубу. Потоки воды смыли на «Резолюшн» крышку одного из люков. Казалось, все кончено. Стиснув зубы, моряки боролись с разбушевавшейся стихией. Заметно похолодало, хотя корабли доплыли всего лишь до тех широт, где в северном полушарии находятся солнечные Азорские острова. Кук понял, что в южном полушарии климат куда более суровый. Не успела экспедиция пройти 50° ю. ш., как показался первый айсберг. Перед изумленными взорами моряков открылся совершенно незнакомый мир. Нет, на севере они не видели ничего подобного: ледяные великаны целыми стаями плыли им навстречу. Некоторые айсберги походили на гигантские башни и были высотою в 30 метров над водой, об их серо-зеленые отвесные стены разбивались волны, закипая белой пеной. Еще ни один корабль не проникал так далеко на юг.

Ученые, принимавшие участие в экспедиции Кука[257], из-за сильных холодов почти не показывались на палубе, зато закаленный капитан день и ночь проводил либо на носу корабля, либо в рулевом отделении; он собственной рукой вел судно по опасному фарватеру, часто в густом тумане, вел его все дальше и дальше на юг. Как хорошо, что в свое время Кук оказался таким упрямым и в вопросе экипировки команды — благодаря его настойчивости все моряки получили теплую зимнюю одежду. Но вот странность: чем дальше проникали корабли Кука на юг, чем ниже падала ртуть в градусниках, тем все большее оживление царило в природе. В небе кружили птицы, причем некоторые породы пернатых были совершенно незнакомы морякам. Киты разгуливали по морю целыми стадами. Но больше всего занимали моряков диковинные смешные создания — не то рыбы, не то птицы. Казалось, они выстраивались целыми подразделениями на ледяных скалах, чтобы приветствовать мореплавателей. Так люди впервые познакомились с пингвинами. Один из забавных «джентльменов во фраке» сразу же поплатился жизнью за свое любопытство. Что касается моряков, то они скоро убедились, что мясо этих птиц почти несъедобно.

…14 декабря путешественники внезапно оказались перед неодолимой преградой из пакового льда[258]. Определили местонахождение: 55° ю. ш. Повсюду, куда ни кинь взгляд, простирались огромные ледяные поля, кое-где прорезанные узкими щелями. Плыть дальше было немыслимо. Неужели на этом все кончится? Кук приказал кораблям двигаться вперед вдоль кромки льда — быть может, где-нибудь все же найдется проход!

Туманы, чередующиеся с морозами, покрыли корабли толстым слоем льда. Даже паруса и те сковало холодом — они совершенно заледенели, управляться с ними стало адски трудно. В кубриках стоял влажный и промозглый воздух. Единственным уютным местечком оставалась большая кухня, отапливаемая каменным углем. Здесь после тяжелой службы собирались моряки, чтобы погреться и отдохнуть. Несмотря на то, что в ежедневный рацион всех членов экспедиции входила кислая капуста, появились первые признаки цинги. Больным давали сгущенное пивное сусло — совершенно чудодейственное средство.

Кук не сходил с палубы. Родина возлагает на него великие надежды. Он должен открыть новую землю — Южный материк! Но разве в этих широтах можно что-то открыть, кроме бесприютных ледяных пустынь? Пусть так, но от него ожидают, что он выполнит свой долг до конца. И вот парусные корабли, утлые деревянные суденышки, пробираются все дальше на юг, используя буквально каждую лазейку, с трудом лавируя среди льдов; второе судно, «Адвенчер», все время шло в кильватере флагманского корабля. Когда из-за туманов исчезала видимость, команды поддерживали связь друг с другом пушечными выстрелами.

17 января 1773 года экспедиция Кука поставила новый географический рекорд. Впервые в истории люди пересекли Южный полярный круг. Однако дальше 67° 15' парусные суденышки, совершенно не оснащенные для длительного плавания в полярных широтах, идти не могли. Сплошная стена из пакового льда высотою в несколько метров преградила путь мореплавателям; казалось, за этой недоступной стеной хранятся тайны Южной земли. Впервые люди увидели ледяные сполохи, которые, подобно блуждающим огням, освещали мертвенные просторы. Сполохи показывали, что недалеко от кораблей находились обширные ледяные поля. Но никто на борту не смог объяснить это странное явление природы. Для моряков Кука все было загадочным и непонятным. Сам Кук так и не узнал, что он находился всего в 200 километрах от огромного, покрытого льдом материка[259].

Наконец Кук принял твердое решение — повернуть к северу. Услышав о его намерении, матросы и ученые, находившиеся на борту, вздохнули с облегчением. Команда была измотана, корабли нуждались в ремонте. Короткая остановка в более теплых водах была просто необходима. Только один человек из экспедиции запротестовал. Это был немецкий естествоиспытатель Иоганн Рейнгольд Форстер, один из немногих иностранцев, взятых в плавание Куком вместе с сыном Георгом. Но Кук не переменил своего решения. Он должен был считаться с интересами всей экспедиции в целом, а не только с интересами ученых. Ведь на нем лежала ответственность за жизнь ста человек! Форстеру волей-неволей пришлось подчиниться. Лишь позже он понял, что решение Кука было единственно правильным.

Теперь корабли на всех парусах двинулись к 50° южной широты. С каждым днем солнце поднималось все выше, и с каждым днем люди и корабли сбрасывали с себя оцепенение, в которое их поверг холод. Больные выздоравливали. Прилежные руки матросов лечили раны, которые нанес кораблям лед.

Незадолго до того, как Кук покинул Капштадт, он узнал, что французы открыли Землю Кергелена[260]. Теперь корабли Кука, будто ищейки, прочесывали океан. Но, несмотря на все их старания, они так и не нашли в указанном месте признаков суши. Куку надо было пройти еще 10 градусов к востоку, тогда его затея удалась бы. Неужели француз Тремарек сознательно дал неправильные координаты? А может, он просто ошибся? На всякий случай Кук все тщательно проверил. Безуспешно! Следовательно, Земля Кергелена не могла быть не чем иным, как островом…

В густом тумане потерялось второе судно «Адвенчер». Двое суток его разыскивал флагманский корабль. Но так и не нашел. Теперь оставалась одна надежда — встретиться с ним в Новой Зеландии, куда капитану Фюрно было приказано пробиваться в том случае, если он потеряет связь с Куком. Да, с капитаном «Адвенчера» экспедиции явно не повезло, из-за его осторожности страдали оба корабля…

Оставшись без прикрытия, Кук тем не менее еще раз сделал рывок на юг, но на 61° 21' ю. ш. опять оказался перед сплошной ледяной стеной, которую нельзя было преодолеть.

Экспедиция находилась в плавании уже более полугода. Если не считать короткой стоянки в Капштадте, люди за все это время ни разу не ступали на сушу. Шесть с лишним месяцев перед глазами у них не было ничего, кроме воды и айсбергов, да время от времени тюленей, китов и пингвинов. Не мудрено, что настроение команды упало. Из-за необычайно тяжелой работы во время штормов и непривычных холодов люди выбились из сил. Теперь они мечтали отдохнуть и прийти в себя в более теплых широтах.

До южной оконечности Африки было не так уж далеко, но Кук поставил себе целью закончить изучение восточного полушария за антарктическое лето 1772/73 года. Зима была уже не за горами, морякам, следовательно, предстояло проделать еще значительный путь. Кук велел команде собраться с силами, и его корабль примерно на широте 58–60° прошел по южной части Тихого океана до 150° в. д. Вслед за этим экспедиция повернула на северо-восток, к Новой Зеландии, где она благополучно высадилась 26 марта.

Этот неслыханно дерзкий рейд со всей убедительностью показал, что на крайнем юге восточного полушария не существует никакой земли. Таким образом, миф о Южном материке, который пылкая фантазия картографов Европы наделила прелестными долинами, озерами и реками, растаял как дым.

Что касается Кука, то он заслуженно мог гордиться большим успехом. За многомесячное морское путешествие, к тому же еще в небывало тяжелых условиях Антарктики, на корабле не было ни одного случая цинги в тяжелой форме.

Вначале моряки втайне смеялись над профилактическими мерами начальника экспедиции. Кто-то в шутку назвал плавание Кука походом «имени кислой капусты». Но Кук знал, как обращаться с матросами; сам выходец из простых матросов, прошедший суровую школу на судах-угольщиках, он понимал, что делать. Вот что Кук писал в своем дневнике.

«В списке больных оказалось очень немного фамилий, да и заболевания были совсем пустячные. Вначале никто не желал есть кислую капусту, но потом я принял меры, которые, как я знал, непременно должны увенчаться успехом в среде моряков. Я велел ежедневно ставить кислую капусту на капитанский стол, приказал офицерам ее есть, а всей остальной команде разрешил поступать по ее усмотрению: хочешь — ешь, хочешь — не ешь. Уже через несколько дней мне пришлось точно определить размер порции для каждого. Дело в том, что моряк испытывает инстинктивное отвращение к тому, что его заставляют делать в принудительном порядке, даже если это приносит ему пользу; ничего, кроме воркотни, такие обязательные мероприятия у него не вызывают. Но как только моряк видит, что сами начальники поступают именно так, он немедленно говорит: «Вот это самое правильное».

Постепенно команда Кука приучилась проветривать каюты, скрести их и чистить, хотя никто вначале не видел смысла в этих процедурах.

Однако матросы все поняли после того, как встретились в Новой Зеландии с «Адвенчером». Радость этой встречи была омрачена плачевным состоянием путешественников со второго корабля. На судне почти не осталось здоровых людей. Двадцать два несчастных лежали в невыносимо душных каютах с тяжелейшей цингой. Выяснилось, что, как только оба корабля расстались, Фюрно тут же перестал выполнять предписания Кука и установил у себя на судне старые, традиционные морские порядки. Теперь Кук ежедневно отправлялся на «Адвенчер» и следил за тем, чтобы больным давали противоцинготные средства и чтобы на корабле соблюдалась чистота. И он добился своего — почти все больные выздоровели. Не удалось спасти только повара. С тех пор матросы стали буквально молиться на начальника экспедиции.

Фюрно оказался несостоятельным во всех отношениях. Потеряв в тумане связь с флагманским кораблем, он, как было условлено, взял курс на Тасманию. Со времени открытия этой земли прошло почти два столетия, тем не менее вопрос о том, связана ли Тасмания с Новой Голландией, был до той поры окончательно не решен, Фюрно мог бы прославить свое имя, выяснив это. Однако он, видимо, отнесся и к этой своей задаче спустя рукава. Его ввели в заблуждение находящиеся в проливе острова, поэтому он решил, что Тасмания — часть Новой Голландии, и только лишь 25 лет спустя голландец Басе[261] установил, что Тасмания — остров.

Зиму экспедиция провела в солнечных районах южной части Тихого океана. Естествоиспытатели имели полную возможность изучать островную флору и фауну, а также заниматься этнографическими исследованиями. Как выяснилось, население этой части земного шара находилось еще на стадии первобытнообщинного строя. Туземцы не знали железа, но благодаря природной смекалке очень быстро оценили преимущества железных ножей, топоров и гвоздей и с охотой покупали их за довольно высокую цену. С этим фактом столкнулся еще предшественник Кука — англичанин Уоллис[262], первый белый, высадившийся в 1767 году на Таити. Уоллису пришлось жестоко поплатиться за тягу таитян к железу — его матросы, одержимые жаждой наживы, сняли с корабля все железные предметы, которые только можно было снять, и продали их туземцам. Уоллису с большим трудом удалось привести судно в порядок, чтобы оно могло отправиться в обратный путь…

Кук принял соответствующие меры еще до того, как на горизонте показались райские кущи сказочных южных островов. Он издал нижеследующий приказ:

«Приказываю для торговли с туземцами, для покупки всех видов продовольствия, фруктов и других сельскохозяйственных продуктов выделить ответственных лиц (одно лицо или несколько). Никто другой на корабле — ни офицеры, ни матросы, ни прочие участники экспедиции — не имеет права без специального на то разрешения торговать продовольствием, фруктами и другими товарами.

Каждый, кто будет изобличен в попытке присвоить себе и использовать для обмена какой-либо предмет, принадлежащий к судовому имуществу, подвергнется жестокому наказанию. Железо, железные изделия и одежду нельзя обменивать ни на что, кроме продовольствия»[263].

Этот приказ возымел свое действие. Прежде всего благодаря ему железо не упало в цене — ведь торговать на черном рынке было запрещено…

…Кук изучил южную часть Тихого океана еще во время своей первой экспедиции — его путешествие на «Индевре» в 1768–1771 годах можно считать первым путешествием, предпринятым со строго научной целью[264]. Кук должен был наблюдать за ожидавшимся в 1769 году прохождением планеты Венеры через солнечный диск. Однако экспедиция Кука оказалась весьма плодотворной и для географов. Проходя через пролив, который с тех пор носит его имя, Кук установил, что Новая Зеландия состоит из двух островов. Кроме того, он первый прошел вдоль восточного берега Новой Голландии (Австралии) — от района, где ныне находится город Сидней, до Торресова пролива, который был обнаружен в начале XVII века испанцем Торресом, но ко времени Кука оказался забытым. Теперь наконец-то было окончательно доказано, что между Новой Голландией и Новой Гвинеей нет никаких перешейков[265].

В нездоровом тропическом климате Торресова пролива, потом в Батавии на «Индевре» начался великий мор. В декабре — феврале 1770–1771 годов, когда корабль, покинувший Батавию и находившийся на пути домой, дошел до мыса Доброй Надежды, из 94 человек команды, которые были на борту в начале плавания, в живых осталось всего лишь 66.

По тогдашним представлениям, такая потеря в людях за время кругосветного путешествия считалась неизбежной, но Кук принадлежал к тем, кто не хотел мириться с отжившими представлениями о море. Всеми силами он пытался предотвратить гибель людей. Уже тогда Куку стало ясно, что самый ужасный бич моряков — цингу — можно будет побороть, если удастся провести ряд профилактических мер и решительно поломать старые корабельные порядки.

…После двух месяцев спокойного отдыха, который мореплаватели провели главным образом на Таити и Хуахине, корабли опять взяли курс на юг. Однако к востоку от Новой Зеландии, которая была избрана плацдармом для нового наступления на южные широты, на экспедицию обрушился ураган. Корабли подняли штормовые паруса и много дней подряд носились по океану наперегонки со штормом, борясь с безжалостными волнами, которые день и ночь захлестывали палубы. Все это время Кук почти не покидал своего поста. Не успевал корабль вырваться из очередной схватки со стихией, как он уже искал глазами «Адвенчер». Только бы вновь не потерять его из виду. Но вот однажды ночью — буря все еще бушевала с неослабевающей силой — огни «Адвенчера» внезапно пропали. Лишь только наступил рассвет и шторм несколько стих, «Резолюшн» обыскал весь район, в котором шли корабли. Тщетно! Теперь у Кука не оставалось иного выхода. Надо было самим пускаться в опасный путь, уповая на то, что второй корабль не погибнет этой ночью.

Но прежде всего необходимо было найти защищенную от непогоды бухту в проливе, отделяющем один остров Новой Зеландии от другого, чтобы устранить повреждения, причиненные штормом, и дождаться в этом условленном месте «Адвенчера». Кроме того, воспользовавшись случаем, пополнить запасы продовольствия. Несколько дней шла бойкая торговля с туземцами — гвозди обменивались на рыбу. Но вдруг все способные носить оружие мужчины исчезли. Потом они вновь как ни в чем не бывало появились, причем их каноэ доверху были загружены рыбой. Меновая торговля опять пошла полным ходом, в ее разгар к «Резолюшн» причалила шлюпка. Один из матросов поднялся на борт и показал Форстерам, отцу и сыну, человеческую голову, которую он обменял на три гвоздя. Голова была сварена! Все пришли в ужас, особенно молодой полинезиец по имени Ойдиди, взятый Куком на борт корабля на острове Таити[266]. Оказалось, что таитяне напали на своих соседей, чтобы захватить места их рыбной ловли. Вот почему они так внезапно исчезли. Они были людоеды![267]

— Эти люди голодают, голодают! — жалобно воскликнул Кук. — Только муки голода могут заставить человека съесть себе подобного. Да и как им не голодать? Ведь у них нет ни коз, ни свиней, ни коров, ни хлеба, ни фруктовых деревьев — только рыба да дикие коренья!

На следующее утро начальник экспедиции велел собрать вождей племени — он показал им, как сажать картофель. Кук пожертвовал двумя последними мешками картофеля, которые оставались на корабле. Уже во время своего первого путешествия Кук подарил жителям Новой Зеландии свиней, овец и коз, чтобы отучить их от людоедства. Правда, эксперимент не дал желаемого результата: маори, незнакомые с животноводством, так и не могли понять, чего же хотят от них белые…

Наконец 26 ноября 1773 года «Резолюшн» отправился в путь. Месяц спустя у 138° западной долготы экспедиция во второй раз пересекла Южный полярный круг. Нелегко доставалась морякам каждая миля пути — все время приходилось бороться со сплошными льдами и злыми морозами, от которых снасти превращались в ледяные прутья, а паруса в ледяные плиты. Казалось, все живое вокруг тоже заледенело.

В этом враждебном мире людей на корабле охватило чувство полной беспомощности. Еще совсем недавно кончились средние века с их предрассудками и суевериями. Как могли понять матросы незнакомые явления чужой природы, которые встречались им на каждом шагу? Ведь даже ученые терялись в догадках. Разве мы вправе осуждать простых моряков за то, что они с тревогой и ужасом взирали на мерцающие пучки стрел южного полярного сияния, которые, извиваясь, как змеи, кружили по небу? Или за то, что их охватывала жуть при мысли, что полярное солнце не заходит даже ночью? Тут уж ничто не могло помочь, кроме изрядного глотка спиртного, которое, кстати сказать, кроме всего прочего, и спасало от холода.

Кук не терял голову. Лишь только стало теплее и лед пришел в движение, экспедиция опять вернулась к северу, чтобы немного передохнуть.

Даже если бы Кук знал, что он случайно наткнулся на ахиллесову пяту Антарктики — вошел в район, где море Росса глубоко вдается в Антарктический материк[268], о существовании которого он мог лишь догадываться, — даже в этом случае английский мореплаватель не сумел бы извлечь из своего знания никакой пользы. А ведь именно здесь пролегал путь на юг! Полвека спустя по этому пути с гигантским трудом прошел его соотечественник Джемс Росс[269] на судах, покрытых броневыми плитами. Для Кука и его деревянного корабля дальнейшее продвижение к югу было бы равносильно самоубийству…

Не успела экспедиция пройти и 50° южной широты, не успели растаять последние сосульки на мачтах, как энергичный капитан опять стал готовиться к новому броску и приказал повернуть корабль в полярные воды. Осторожно, умело вел он судно через ледяные поля. Все дальше на юг! На 71°10' южной широты был поставлен новый мировой рекорд. Но тут путь вновь преградило необозримое ледяное поле. Из людей, да и из самого корабля было выжато все, что можно. Подзорные трубы, как по команде, обратились к горизонту. Что скрывается в этой исчезающей дали за гигантскими ледяными горами? Быть может, горная цепь? А может, плато? Что же это за земля? Остров или большой материк? Никто не мог ответить на эти вопросы! Ясно было одно: даже если на юге и существует неведомый материк, эту застывшую мертвую ледяную пустыню никак нельзя использовать. Тут же возникла первая робкая гипотеза о происхождении гигантских ледяных массивов в районе Южного полюса. Наверное, и здесь, на юге, имели место явления, сходные с теми, какие наблюдались в Гренландии. Только здесь все происходило в неизмеримо больших масштабах, куда грандиозней и страшней.

Примерно у 106° западной долготы «Резолюшн» действительно отделяло от Антарктиды всего лишь 200–300 километров; тем не менее маловероятно, чтобы Кук разглядел расположенный в этом районе

Антарктики огромный горный кряж, хотя некоторые горные вершины здесь и достигают 4670 метров… Прошло еще полтора столетия, люди изобрели самолет, и американец Элсуэрт[270], облетевший эти области Антарктики, впервые получил более точные данные о горной цепи Колета, в районе которой корабль Кука подходил к ледовому материку.

«Резолюшн» и его команде давно пришла пора выбираться из необитаемых и холодных антарктических просторов. Каждый день морякам приходилось потуже затягивать пояса; жалкие остатки продовольствия стали почти несъедобными. Кук лежал с тяжелой болезнью печени. Пришлось расплачиваться за долгие штормовые и морозные ночи, проведенные на палубе.

Итак, корабль взял курс на север: согласно планам Кука он должен был преодолеть много тысяч миль, пройти по почти неизученным океанским трассам и причалить в конце концов к крохотному, богом забытому островку, который был открыт всего лишь в 1722 году голландцем Роггевеном[271], к клочку земли под названием остров Пасхи. Моряки давно нуждались в свежих продуктах, в родниковой воде. Но на бедном острове, большая часть которого была покрыта лавой, можно было найти только самое необходимое, да и то с большим трудом. Для Кука все это не являлось секретом. Однако у него были свои причины — пройти от Антарктики почти до экватора прямым ходом именно к этой точке в безбрежном океане. Считалось, что голландцы увидели на острове Пасхи странные каменные изваяния, происхождение которых они не сумели объяснить. И вот ученые на борту «Резолюшн» горели желанием узнать, правдивы ли рассказы голландских моряков. Ждать пришлось недолго. Еще не сойдя с корабля, люди увидели на безлесной равнине множество высоких каменных изваяний. Оказалось, что на острове существуют сотни таких фигур, многие из которых были высотою с дом, с огромными и уродливыми лицами. Было совершенно ясно, что фигуры эти созданы неизвестными ваятелями.

Происхождение идолов — а это, конечно, были идолы — было совершенно непонятно ученым из экспедиции Кука. Особенно потому, что туземцы на острове Пасхи влачили жалкое существование и находились на самой примитивной ступени развития. Нельзя было предположить, что они могли проделать подобный труд. Изваяния были высечены из одного куска лавы, подвезены каждое на свое место и установлены на соответствующие основания. И весь этот гигантский труд был проделан несмотря на то, что вес скульптур колебался от 10 до 12 тонн, а в отдельных случаях достигал даже 50 тонн. Кто же мог создать эти чудища? И какой техникой должны были обладать неизвестные скульпторы? Откуда они явились и что заставило их создателей совершить поистине геркулесов подвиг на этом богом забытом островке, на котором могло найти себе пропитание только ограниченное число людей? Туземцы тоже не в силах были ответить на все эти вопросы…[272]

И еще одно удивительное явление на острове Пасхи и других островах не могли объяснить европейцы. Здесь обитали не только темнокожие туземцы, но и другие, явно отличавшиеся внешним видом от своих темных собратьев. Вот что Кук записал в своем дневнике:

«Мы увидели сотни настоящих европейских лиц, и даже немало подлинно римских носов»[273],

Георг Форстер, например, в следующих словах описал короля Таити:

«Он был светлее всех своих подданных, и у него были прямые длинные каштановые волосы, рыжевато-золотистые на концах».

Для европейцев с корабля «Резолюши» это было чудо, да и только! Чудо, не поддающееся никакому научному объяснению. Впрочем, ничего постыдного в этом факте для ученых мужей из свиты Джемса Кука не было. На нашей планете существует мало загадок, которые принесли бы столько хлопот ученым, сколько принесла им загадка острова Пасхи. Для объяснения ее возникало великое множество теорий, которые потом отвергались и заменялись новыми. Целые поколения исследователей пытались разгрызть этот твердый орешек, но лица-маски огромных идолов на берегу острова Пасхи были по-прежнему непроницаемы и равнодушны — изваяния хранили свою тайну.

Только в наши дни густой туман, который окутал остров Пасхи, несколько рассеялся. Дело в том, что вопрос о происхождении шестисот с лишним изваяний на этом острове нельзя отделять от коренного вопроса — генезиса населения многих тысяч островков Полинезии. Каким образом на этих островках очутились люди? Как удалось им преодолеть на примитивных суденышках морские просторы, равные целым континентам? От острова Пасхи до Южной Америки четыре тысячи километров — безбрежная океанская ширь. А до ближайшего полинезийского кораллового острова — острова Питкэрн, ставшего знаменитым благодаря бунту «Баунти»[274] (на Питкэрне, кстати сказать, до сих пор встречаются потомки бунтовщиков), — ни много ни мало 1600 километров.

Долгое время считалось, что островитяне в южной части Тихого океана могли появиться только из Азии, скорее всего из Южной Индии, Цейлона и с Малайского архипелага. Так откуда же в Полинезии белокожие, иногда даже голубоглазые люди?

…В нашем веке этим вопросом занимались многие известные этнографы. Они обнаружили ряд фактов, свидетельствующих о поразительном сходстве материальных культур жителей Полинезии и жителей Перу. В Перу существуют каменные изваяния, которые прямо-таки не отличишь от изваяний на острове Пасхи! И тут и там были найдены одни и те же грубо обтесанные деревянные палицы, примитивные духовые ружья, очень сходные мотивы в украшениях. Лодки перуанцев и полинезийцев с характерными треугольными парусами имеют тоже явное родство.

Какие здесь могут существовать гипотезы? Можно предположить, что обе культуры соприкоснулись случайно и ненадолго в результате того, что лодку или плот из Южной Америки ненароком прибило к одному из полинезийских островов. Однако такого рода случай должен был послужить всего лишь отправной точкой для более глубокого проникновения культуры Южной Америки в полинезийскую культуру. Посмотрим, есть ли доказательства этого. И в Перу и в Полинезии вода называется «уми», тыква — «кими», а топор — «токи». Чистая случайность! Но вот еще пример: в Полинезии было распространено письмо кипу — знаменитое узелковое письмо, которым пользовались еще инки. И наконец, и тут и там поклонялись одним и тем же богам. Более того, в перуанском мифе о Вирокоче говорится, что светлокожий бог раскинул однажды свою мантию по Западному морю и, пройдя по ней, исчез в океане. А в полинезийском мифе о белом боге Кон-Тики рассказывалось, что этот бог — по-видимому, все тот же бог Вирокоча — явился однажды с востока, пройдя через даль океана,

Будем считать эти факты убедительными[275]. Но остается еще один вопрос: как могло произойти такое значительное переселение народов? Ведь жители Южной Америки пользовались в то время утлыми и примитивными суденышками. Мы знаем, что в безбрежных просторах Тихого океана в век Великих географических открытий зачастую гибли значительно лучше оснащенные суда. Даже в XVII веке испанские мореплаватели, направлявшиеся в испанские владения на Филиппинах, боялись хотя бы на дюйм отклониться от уже освоенных морских трасс. И здесь было свое «колумбово яйцо». Один из родственников Колумба, испанский капитан Бартоломе Руис, стремившийся опередить экспедицию Писарро, прошел внутренние области Южной Америки и в 1525 году добрался до берега океана в Эквадоре. Подобно своему предшественнику Бальбоа, он вперил восхищенный взгляд в океанский простор и вдруг заметил на горизонте большой парус. В первую минуту Руис очень испугался: он подумал, что на подходах к сказочному Эльдорадо его опередил кто-то из конкистадоров. Однако вскоре испанец понял, что видит перед собой индейцев, которые плывут на своеобразном плоту: на связанных между собой древесных стволах. Несмотря на примитивность этого суденышка, оно казалось на диво приспособленным к морским путешествиям.

Однако вскоре после того, как подавляющее большинство индейцев было истреблено, а их великолепная культура уничтожена, плоты, очень низко оцененные испанцами, перестали играть в тех широтах роль транспортных средств, их предали забвению и уже больше не строили…

Но вот не так давно было высказано предположение, что в те далекие времена переселенцы вверяли свою жизнь и свое будущее нескольким древесным стволам и что именно на плотах они пускались в плавание по безбрежным океанским просторам, чтобы обрести новую родину. Любопытно, что морских дел специалисты сразу же отвергли это предположение как совершенно смехотворное.

* * *

«Попытка не пытка», — сказал молодой норвежский этнограф Тур Хейердал. Прежде чем составить свой план, Хейердал прожил несколько лет на Маркизских островах, занимался раскопками в Перу и сверх того всерьез изучил морские течения в Тихом океане, перерыв с этой целью целую гору специальной литературы.

…В один прекрасный день Хейердал и его спутники оказались во влажном тропическом лесу Эквадора — здесь они облюбовали гигантский ствол бальсового дерева. Для того чтобы соорудить плот, им понадобилось 12 таких стволов — ровно столько же, сколько и древним инкам. Через некоторое время друзья переправили связанные стволы по реке Гуаяс к Тихому океану. В Кальяо, портовом пригороде Лимы, они построили точно такой же плот, какой видел в свое время Бартоломе Руис. Ни на йоту не отступил Хейердал от старых образцов: бревна он стягивал канатами, поверх клал расщепленные бамбуковые стволы, соорудил на плоту низкую, крытую банановыми листьями хижину из бамбука и, наконец, установил мачту с парусом, а на корме примитивного суденышка — руль. Все это было построено и сколочено без единого гвоздя и без какой бы то ни было современной техники — из материалов, которыми обладали и древние перуанские мастера.

28 апреля 1947 года Хейердал и пять его спутников — так же, как и он, родом из Скандинавии — спустили плот на воду. После того как были перерублены канаты, соединяющие бальсовый «Кон-Тики» с буксиром, путешественники, что называется, сожгли за собой все корабли — потеряли последнюю связь с цивилизованным миром. Северо-восточный ветер надул парус, на котором красовалось изображение бородатого бога Кон-Тики, и погнал утлый, весьма ненадежный кораблик навстречу судьбе.

Хейердал не пожелал слушать советы благоразумных. Он был твердо убежден, что древние перуанцы именно таким способом переплывали океан, вручая свои жизни морским течениям, и что именно на таких плотах они причаливали в конце концов к своей новой родине Полинезии, где и ваяли из камня странные статуи, такие же, какие они уже создали у подножья Анд[276].

Специалисты не дали бы и гроша ломаного за жизнь этих смельчаков. При первом же шторме их смоет с плота, а стволы разбросает в разные стороны. В лучшем случае эти сухопутные крысы попадут на завтрак акулам. Но о каких, собственно, специалистах по строительству и вождению бальсового плота могла идти речь? Ведь специалисты подобного рода были эдак лет пятьсот назад истреблены конкистадорами и все секреты унесли с собой в могилу…

Вскоре экипаж «Кон-Тики» понял, что в открытом море плот повинуется только своим собственным законам. Хочешь постичь их — работай не покладая рук и не бойся опасностей! Ничто, кроме воды и неба и еще акул и дельфинов, которые день и ночь резвились вокруг странной посудины, не отвлекало наших новоявленных викингов от их занятий. Не мудрено, что они достигли в своем древнем, ныне возрожденном мастерстве таких вершин, что, наверное, смогли бы помериться силами с самим народом Кон-Тики, столь искусным в морском деле.

Двенадцать связанных воедино бальсовых стволов оказались необычайно устойчивыми. Плот плыл по океану, легкий, как пробка, и беззаботный, как блестка жира в супе, самые высокие волны были ему нипочем. Что касается сухопутных крыс, то они так акклиматизировались, что начали понимать каждый вздох океана. Если акулы внушали им раньше большое почтение, то потом они развлекались с ними следующим способом: молниеносным движением хватали зазевавшегося и подплывшего к плоту хищника за хвост и бросали его на палубу, где он яростно вскидывался и извивался, пытаясь вернуться в родную стихию.

Много месяцев плот дрейфовал между 10 и 15° ю. ш.; экваториальное течение несло его на запад с весьма солидной скоростью — за 24 часа он проходил от 60 до 80 морских миль. И вот через 93 дня храбрецы вновь увидели землю, и примерно там, где они и ожидали ее увидеть. Земля была маленьким островком Пук-Пука, расположенным прямо перед островами архипелага Туамоту. Однако плот оказался недостаточно маневренным для того, чтобы путешественники могли пристать к острову. Как ни печально было это для изголодавшихся по суше людей, да и для удивленных жителей островов, плот, несмотря на все старания его обитателей, проскочил мимо цели. Напрасно пассажиры бросали тоскливые взгляды на песчаный берег, поросший пальмами…

Прошла еще неделя, и плот очутился перед растянувшимся на 40 километров рифом Рароира, который как бы опоясывал множество крохотных островков.

Таким образом, Хейердал и его спутники, пройдя от Перу 7 тысяч километров, оказались в самом сердце Полинезии. Уже одно это являлось серьезным доказательством того, что предположения молодого этнографа отнюдь не были построены на песке.

Именно здесь, на этих последних сотнях метров, перед самым концом их плавания, полного приключений и опасностей, когда Экваториальное течение и течение Гумбольдта несли плот по бескрайнему океану, именно здесь, у этого кораллового рифа, где бушевал прибой, решался вопрос — останутся ли они в живых. В этом коралловом барьере не было ни одного окошка. Следовательно, через рифы надо было перескочить. Каждый из путешественников ухватился за какой-либо плавучий предмет, все важные инструменты были заранее привязаны. И тут гигантская волна всей своей тяжестью обрушилась на плот и на впавших в полуобморочное состояние людей, бросаемых во все стороны. Но инстинкт самосохранения удесятерил силы Хейердала и его друзей. Волны накатили в последний раз, закружили плот, подбросили его кверху и с глухим шумом опустили на риф. Измученные, совершенно оглушенные путешественники, продравшись сквозь колючие заросли кораллов, оказались в мелкой бухточке — они были спасены!

А два дня спустя, 9 августа 1947 года, маленький пустынный коралловый остров передал в эфир сообщение о том, что плот «Кон-Тики» достиг своей цели. Переплыв Тихий океан, отважные скандинавы повторили незабываемый подвиг викингов. Кроме того, они оказали большую услугу науке. Дрейф Хейердала пролил новый свет на необъяснимое до тех пор сходство между древней перуанской и полинезийской культурами. Теперь ухмыляющиеся каменные гиганты на острове Пасхи, которые Кук и еще многие мореплаватели, посетившие после него этот далекий остров, принимали за обломки какой-то сказочной, исчезнувшей культуры потонувшего континента, уже не казались такими загадочными.

И все же был сделан лишь первый шаг. О создателях каменных скульптур Рапа-Нуи (так туземцы именовали свой остров) еще никто ничего не знал. А между тем простой подсчет показывал нижеследующее: чтобы изваять из вулканической породы 600 гигантских фигур, перевезти их и поставить вертикально, потребовалось бы 40 тысяч человек. Однако на острове Пасхи могут одновременно прокормиться лишь три тысячи человек. Если принять, что продолжительность жизни одного поколения 20 лет, то жителям Рапа-Нуи, чтобы соорудить свои скульптуры, понадобилось бы целых 400 лет нечеловеческого труда. Такого труда, перед которым померк бы даже труд строителей египетских пирамид!

Так какой же неизвестный нам мощный стимул заставил исчезнувших ваятелей Рапа-Нуи посвятить свою жизнь этой задаче?.. Исчезнувших? Да, те люди, люди неуемной энергии и таланта, бесследно исчезли, поистине канули в Лету. И произошло это буквально в одно мгновение — когда ученые впервые проникли в мастерские древних скульпторов, в кратер потухшего вулкана Раио-Рараку, им показалось, будто сами скульпторы только что ушли в ближайшую деревню перекусить и вот-вот вернутся к прерванной работе. Можно было подумать, что мастера всего за секунду до этого выпустили из рук свои орудия производства — примитивные ножи из вулканического стекла. А вокруг безмолвствовали еще 150 изваяний разной величины и разной степени готовности. Некоторые из них были уже совсем закончены — они лежали на каменных катках и ждали, когда их вывезут из мастерской. И наверное, будут ждать этого до дня страшного суда.

…В 1955 году на остров Пасхи высадилась норвежская экспедиция во главе с Туром Хейердалом. Одной из ее задач было вести раскопки, с тем чтобы научно обосновать высказанные гипотезы.

Несмотря на то, что к острову всего лишь раз в год причаливало чилийское судно, 200 его обитателей слышали о путешествии Хейердала и были твердо убеждены, что сеньор Кон-Тики — так они звали норвежца — полинезиец. Это сильно облегчило дело. Туземцы вот уже 100 лет, как приняли христианство. Население острова во второй половине прошлого века не раз почти полностью становилось добычей североамериканских и южноамериканских работорговцев. Тем не менее на острове, как ни странно, оказались семьи, которые тайно хранили старые предания, передавая их из поколения в поколение. Таким образом, экспедиция Хейердала получила совершенно новые, дотоле неизвестные сведения.

…Раскопки обнаружили террасообразные сооружения, которые с большим мастерством были сложены почти без зазоров из хорошо обтесанных глыб плитняка, да к тому же без всякого связующего материала; характер построек и их техническое исполнение напоминали древнемексиканские и перуанские образцы. К этому времени относились и каменные изваяния, выполненные несравненно более примитивно, чем обычные скульптуры, характерные для острова Пасхи.

По преданию, создателями классических каменных статуй считаются «длинноухие» люди, которые пришли когда-то из-за моря с запада. На них напали «короткоухие» — выходцы из Полинезии, которые высадились на острове позже; в результате кровавой междоусобицы «длинноухие» были истреблены, за исключением одного человека. Предания помогли Хейердалу обнаружить ров, за которым, по-видимому, пытались укрепиться хозяева острова Пасхи, согнанные своими преследователями на полуостров. Толстый слой пепла подтверждал версию о том, что «длинноухие» создали огненную завесу, чтобы задержать атакующих врагов.

Возраст пепла определили радиоактивным способом, и оказалось, что трагедия Рапа-Нуи произошла лет триста назад — примерно за 70 лет до 1722 года, когда европейцы впервые бросили якорь у острова Пасхи. В этом свете внезапное исчезновение «культуры каменотесов» не вызывает особого удивления…

Экспедиции Хейердала удалось, кроме того, раскрыть секрет создания, перевозки и установки огромных «аку» — так туземцы именуют каменные изваяния. Дело в том, что на острове оказались потомки единственного уцелевшего «длинноухого», правда, потомки в одиннадцатом поколении. За соответствующую плату они согласились под руководством старейшины попробовать свои силы в каменоломне. И вот в мастерской каменотесов в кратере Рано-Рараку после трехсотлетнего перерыва опять закипела работа. В одно прекрасное утро группа туземцев, вооруженных примитивными орудиями своих предков — каменными ручными клиньями, принялась доделывать статую, наполовину высеченную из скалы.

Выяснилось, что человек шесть-восемь примерно за 15 месяцев могут создать изваяние средней величины. Дальнейшие наблюдения показали, что с помощью канатов каменные колоссы перетаскиваются в любое место. С этой работой без труда справлялись 180 туземцев.

Наконец потомки «длинноухих» показали, что они в силах поставить «аку» в вертикальное положение. Этот опыт был проделан со статуей примерно в 30 тонн весом, которая лежала, повергнутая на землю, неподалеку от лагеря норвежцев. Правда, когда европейцы увидели однажды утром старейшину и его 12 помощников, которые должны были выполнить эту задачу, их обуяли тяжелые сомнения: вся «техническая оснащенность» туземцев сводилась к нескольким бревнам и канатам. Но вскоре скептики должны были признать свою ошибку. Используя бревна в качестве рычагов, аборигены подсовывали под изваяния камни, сперва совсем маленькие, потом все более крупные. В конце концов вся статуя оказалась на каменной подушке высотою в два метра. Затем туземные рабочие осторожно убрали камни из-под подножья статуи и с помощью канатов водрузили ее на тот же цоколь, где она стояла раньше, — на гигантскую каменную плиту.

Всю эту поразительную работу «бригада» проделала за 18 дней, проявив массу предусмотрительности и изобретательности.

Оказалось, таким образом, что вопреки всем прежним предположениям техника и мастерство древних каменотесов не были забыты. Их заботливо и любовно передавали из поколения в поколение. Своими исследованиями Тур Хейердал разрешил многие неясные проблемы, связанные со столь загадочной до той поры культурой острова Пасхи, и оказал немалую услугу науке…[277]

Долгое время никто не мог расшифровать священные письмена острова Пасхи на деревянных табличках ронго-ронго, которые также принадлежали некогда к золотому фонду островной культуры. Почтя все сохранившиеся таблички, за редкими исключениями, стали жертвой фанатизма некоего католического священника по имени Эйрауд — миссионера, который прожил на острове с 1864 по 1868 год.

Наконец советский этнограф Б. Кудрявцев проделал большую предварительную работу по расшифровке табличек, а его ленинградский коллега Ю. Кнорозов успешно продолжил исследования в этой области. Некоторое время назад гамбургский этнограф доктор Бартель также, кажется, нашел ключ к «говорящим табличкам», и скоро они, по-видимому, расскажут свою историю[278].

Все попытки толкования текста «говорящих табличек», сделанные до сей поры, сходятся на том, что таблички являлись своего рода библией для обитателей острова. В них излагались главным образом мифологические сюжеты, причем в тексте, несомненно, встречались имена полинезийских богов.

Однако еще один вопрос остается до сих пор открытым — вопрос о прапрародине людей, которые по неизвестным причинам покинули — а это произошло, вероятно, между пятым и десятым веками нашей эры — Южную Америку и устремились на запад. Не бежали ли они от кого-то, кто пришел на их исконные земли? И откуда вообще взялись эти люди?

Ответ на этот вопрос можно почерпнуть из старых хроник. Когда первый испанец высадился в Мексике, ацтеки решили, что сбылось древнее пророчество. А инки в Перу приняли первого испанца за самого Виракоча, возвращение которого на землю предсказывали старые индейские мифы. Как возникли подобные легенды? По-видимому, здесь может быть только одно объяснение: еще в незапамятные времена между Европой и Америкой существовали прочные связи. Правда, в памяти народов не сохранилось никаких данных о тех далеких днях, неизвестны они и историкам[279]. Будем надеяться, что науке удастся окончательно рассеять таинственный полумрак, все еще окутывающий происхождение каменных колоссов на острове Пасхи.

* * *

Джемс Кук и его спутники в лучшем случае могли только отметить существование загадки в экваториальной части Тихого океана; что скрывается за нею, они даже не подозревали. Однако путешествие Кука натолкнуло исследователей на непонятные факты, связанные с тихоокеанскими островами. Факты, которые еще сегодня ждут своего окончательного объяснения…

А пока что «Резолюшн» покинул суровые берега острова Пасхи и взял курс на северо-запад; дойдя почти до экватора и не обнаружив ни клочка неизвестной суши, он все же открыл в более южных водах множество мелких островов. Сначала Кук увидел острова Тонга, потом, проплыв на запад примерно до 20° ю. ш. еще тысячу миль, он открыл острова Новые Гебриды. И наконец, экспедиция Кука открыла Новую Каледонию.

Жители этих обеих групп островов, принадлежавших к Меланезии[280], отличались от полинезийцев даже своим внешним видом, кроме того, они ке расставались с оружием. Несмотря на то, что Кук избегал всего, что могло бы восстановить туземцев против команды корабля, на Новых Гебридах аборигены напали на пришельцев. Дело дошло до ружейных залпов, и англичанам, убившим нескольких островитян, пришлось срочно спасаться бегством, иначе им бы несдобровать…

До прихода в Меланезию Рейнгольд Форстер свято верил в то, что жители южной части Тихого океана явились из колыбели человечества — Азии, переплывая от острова к острову. Экспедиция Кука посетила 37 островов этого района Океании, и на всех островах туземцы были настолько похожи друг на друга и телосложением, и антропологическим типом, и языком, и своей духовной и материальной культурами, что вывод Форстера, ученого конца XVIII века, напрашивался как бы сам собой. Однако, ознакомившись с обитателями Новых Гебрид и Новой Каледонии, Форстер понял, что дело обстоит гораздо сложней, чем это могло показаться на первый взгляд…[281]

«Резолюшн» снова взял курс на юг. После Новой Зеландии надо было опять приступать к поискам — здесь начинался последний, еще не исследованный сектор южной части Тихого океана. Правда, энтузиазма обнаружить Южную землю сильно поубавилось. Ведь за год до этого Кук не нашел по ту сторону 60-й параллели ни следа земли. На сей раз он сразу же направился примерно к 55° ю. ш., взяв курс прямо на мыс Горн.

Вот уже два с половиной года, как экспедиция находилась в пути, причем большую часть времени она провела в совершенно незнакомых и еще никем не исследованных частях океана. Моряки не на шутку устали за долгие месяцы плавания по пустынным морским просторам. Даже сам корабль, который все это время был для них единственным домом и клочком суши в этом чужом, безбрежном краю, казался им теперь тюрьмой. Это понимал начальник экспедиции, и все же в случае необходимости он готов был продлить плавание еще на год — только бы выполнить свою задачу до конца. К сожалению, этот последний отрезок пути никак не мог подбодрить упавших духом матросов. Но как бы то ни было, донельзя потрепанный корабль, подгоняемый западным ветром, продолжал свое плавание. Океан казался вымершим, на горизонте давно уже не появлялось ни одной птицы; можно было подумать, что все живое покинуло этот богом забытый уголок планеты. Покажись на волнах кусок дерева, все восприняли бы это как маленькое чудо. Казалось, судно действительно пришло на край света.

В последний день 1774 года моряки увидели, наконец, землю. Земля эта была уже им известна — южная оконечность Америки. Голые, необитаемые, мрачно-серые скалы — и все же при виде их люди воспрянули духом. Как-никак под ногами была твердая суша. Корабль зашел в защищенную бухту и бросил якорь. И вот уже нашлась и свежая питьевая вода, да и охотники вернулись с богатой добычей. На корабле раскупорили последний бочонок мадеры — вином и вкусным жарким отметили наступление нового, 1775 года!

С тех пор как Магеллан впервые посетил эти места, то есть с 1520 года, немало судов прошло через извилистый и опасный Магелланов пролив и обогнуло не менее опасный мыс Горн, но капитаны этих судов не дали себе труда нанести на карту сильно изрезанный берег и измерить лотом глубину моря. Кук и его помощники с удовольствием воспользовались представившейся возможностью и проделали этот нелегкий труд. Что касается Форстеров, они пополнили свой гербарий новыми, неизвестными растениями.

На морских картах, которыми располагал Кук, был обозначен залив под названием Саи-Себастьяно. Однако ни один человек не видел его: таких сообщений не было. Это показалось странным трезвому Куку, который верил только в то, что можно измерить и подсчитать. Теперь «Резолюшн» плыл вдоль восточного берега Южной Америки; как и предполагал Кук, на указанной широте залива не оказалось. Да и как могли его найти моряки, если он существовал только на бумаге…

С давних пор у картографов вошло в обычай, не жалея фантазии, изображать на карте со всеми подробностями земли, о которых они знали только понаслышке или вообще не знали ничего. Так было еще во времена Птолемея, тех же традиций придерживался спустя тысячу четыреста лет и Герхард Меркатор. По воле судьбы Куку пришлось исправить ошибки этих двух столь заслуженных мужей. Впрочем, давайте оставим в покое картографов древности и средневековья: не будем слишком поспешны в своих суждениях. Круг еще не замкнулся, англичане еще не обследовали участок от мыса Горн до мыса Доброй Надежды, по ту сторону 50-й параллели; этот участок океана по-прежнему оставался Terra incognita. Туда и направился сейчас Кук.

Прошло уже несколько дней, и вдруг на горизонте показались три снежные вершины. Неужели Птолемей был прав? Ничего подобного! Перед путешественниками оказался довольно большой остров. В 1675 году его впервые увидел Ларош, но потом остров позабыли, и только за 20 лет до экспедиции Кука он был открыт заново[282]. По совету Форстеров Кук взял на себя смелость переименовать остров в Южную Георгию.

Но вот англичане, вновь повернув на юг, опять вступили в борьбу с холодом и обледенением. Кук заметил, что дрейфующий лед продвинулся в этих местах очень далеко на север. Из этого он сделал следующий правильный вывод: коль скоро за стенами пакового льда, опоясывающими весь район Южного полюса, существует твердая земля, то в этих краях она особенно сильно выдается на север. У 60-й параллели на судне вдруг раздался отчаянный крик: «Впереди земля!» Но радость Кука оказалась недолгой. Перед экспедицией опять был всего лишь остров!

Остров отнюдь не привел английского мореплавателя в восторг. Вот что он писал:

«Эта новая земля ужасна. Очень высокие отвесные скалы испещряли зияющие пещеры. У их подножья бушевали волны, а их вершины скрывались за тучами; мы видели только один-единственный снежный пик. Насколько нам удалось установить, пустынным и страшным был весь этот остров, равно как и прилегающие к нему маленькие островки. Мы так и не узнали бы, что находится перед нами — земля или льдина, — если бы не черные проталины и пещеры. Единственными обитателями этих мест были большие бакланы, гнездившиеся в скалах. Мы не обнаружили здесь даже бесформенных амфибий и морских слонов, которые встречаются на острове Южная Георгия».

Этим голым скалам[283] было присвоено имя весьма непопулярного начальника британского адмиралтейства — лорда Сандвича, о котором злые языки говорили, что у него есть только одна хорошая черта—он ничего не смыслит в мореходстве…

Уже теперь стало ясно, что в этих широтах путешественников не ждут никакие неожиданности. Тем не менее «Резолюшн» продолжал плыть за кромкой дрейфующего льда. Примерно у 20° в. д. корабль пересек то место, откуда он начал свой путь. Таким образом, когда круг замкнулся, экспедиция Кука обошла весь район, прилегающий к Южному полюсу. В марте 1775 года после трехлетнего плавания, главным образом по малоисследованным районам Тихого океана, путешественники подошли к Капштадту, первому форпосту цивилизованного мира. Вот что написал Кук в своем отчете:

«Я обошел Южный океан в высоких широтах, исколесил его вдоль и поперек и с полным правом могу утверждать, что в этом районе не существует большого континента. А если в еще более южных широтах даже и есть твердая земля, не считая уже открытых мною на последнем этапе путешествия островов, то она должна находиться, очевидно, за пределами Полярного круга, в местах, недоступных для плавания, и вся покрыта льдом. Исследование этого полярного района чревато столь большими опасностями, что после меня вряд ли кто-нибудь решится снова продвинуться так далеко на юг. Надо думать, что земли вблизи полюса останутся неизведанными. А если кто-либо обнаружит решимость и упорство, чтобы разрешить этот вопрос, и проникнет дальше меня на юг, я не буду завидовать славе его открытий. Должен сказать, что миру его открытия принесут не много пользы…

Льщу себя надеждой — и, возможно, с некоторыми основаниями, — что я выполнил поставленные передо мной задачи: добросовестно изучил южное полушарие и положил конец тщетным поискам Южной земли…

Командный состав и матросы «Резолюшн» проявили в этом длительном плавании, протяженность которого втрое превышала протяженность экватора, столь же большую стойкость, что и сам корабль. Самочувствие экипажа за время всего плавания, за исключением одного короткого периода после второго вторжения в Антарктику, можно считать хорошим. Мы потеряли четырех человек — трех из них в результате несчастных случаев, которые на море, к сожалению, неизбежны. Боевой дух экипажа заслуживает всяческих похвал. Даже тот факт, что «Резолюшн» разминулся со вторым кораблем экспедиции, не отразился на людях, они сохранили отвагу и бодрость духа…»

Итак, тысячелетняя мечта человечества — Южная земля — рассеялась как дым или, если можно так сказать, превратилась в лед, что весьма огорчило европейские морские державы, которые надеялись приобрести на этой земле новые прибыльные владения.

С какими же трофеями вернулся Кук? Авантюристы и пираты прежних дней, пускавшиеся в опасный путь ради несметных сокровищ легендарной страны Офир или сказочного Эльдорадо, подняли бы англичанина на смех, для них он был бы достойным сожаления простофилей. Кук не награбил ни золота, ни драгоценных камней, ни пряностей, ни ценной слоновой кости, зато он привез целую кипу географических карт, чужеземные растения и животных, а также множество сведений о вновь открытых землях, которые давали представление об их богатствах и быте их обитателей. Как мы уже говорили, беспринципный морской волк прежних времен уступил место исследователю и ученому. Молодой европейский капитализм, медленно набиравший силы, ставил перед мореплавателями новые задачи. И происходило это потому, что методы наживы стали на новом историческом этапе более изощренными. Правнуки конкистадоров надели на себя фраки солидных коммерсантов и, сидя в своих конторах в Амстердаме, Лондоне и Париже, с важным видом распоряжались землями, которых они в глаза не видели, и тысячами людей, к которым не питали ни малейших симпатий.

А Кук не оправдал надежд купцов и адмиралтейства. Какое дело им было до географических, этнографических и ботанических открытий, если эти открытия нельзя было обратить в звонкую монету?

Лордам и так казалось, что они осыпали Кука милостями, — шутка ли, его, сына батрака, за неоспоримые заслуги произвели в довольно-таки скромный чин пост-капитана. На самого Кука это повышение в чинах не произвело впечатления.

Люди науки лучше сумели оценить поистине великий вклад английского мореплавателя — они избрали его членом Королевского общества. Позже он был награжден медалью Коплея — высшим знаком отличия Королевского общества. Однако медаль, присвоенная Куку за его географические и медико-профилактические открытия, уже не застала в живых этого скромного человека и великого труженика. Джемс Кук отправился в свое третье, и последнее, путешествие, в ходе которого был открыт северо-западный вход в Берингово море… Всю свою жизнь Кук сочувствовал той грустной судьбе, которая выпадала на долю туземцев, пытавшихся защитить свои маленькие островки от белых пришельцев. И вот в 1778 году он убит на Гавайских островах туземцами. Какая печальная ирония судьбы!

* * *

…В первые осенние дни 1841 года на письменный стол учителя музыки и художника из прусского города Котбуса опустилось письмо, объемистое письмо с чужеземными сургучными печатями и марками. Послания такого рода уже никого не удивляли в доме Шмальфуса, ибо шурин хозяина, молодой врач Людвиг Лейхгардт[284], был страстным путешественником и искателем приключений.

Учитель музыки задумчиво взвесил в руке письмо, мысленно вернувшись в прошлое. Интерес к дальним странам проявился у Людвига уже давно, еще тогда, когда он был гимназистом и жил у Шмальфуса. Бывало, мальчика нельзя было оторвать от желанного гостя в доме Шмальфусов — князя Пюклер-Мускау, повидавшего немало стран; Людвиг боялся пропустить в его рассказах хоть одно словечко.

Отец Людвига, мелкий чиновник на торфоразработках, не мог помочь исключительно одаренному юноше; доходы у него были более чем скромные. И Людвиг никогда не смог бы осуществить свою мечту, если бы не его друг, богатый англичанин Уильям Николсон, который уговорил геттингенского студента филологии переехать в Берлин и перейти на естественный факультет. Людвиг и Уильям потом побывали во многих странах: бродили по Франции и Италии, жили в Англии.

Казалось бы, молодому человеку уже надоело скитаться по чужим странам. Ничего подобного! Шурин знал, что Людвиг уже давно носится с совершенно фантастическими планами. С помощью Николсона, который должен был финансировать все предприятие, он задумал исследовать неизведанные области в Африке, в Индии или — не дай бог! — в далекой колонии для преступников, Новой Голландии. В те времена считалось, что Terra Australis[285] просто-таки совершенно непонятная земля, где произрастают неизвестные растения и водятся животные, каких не сыщешь даже в музеях. Говорили также, что Австралия покрыта нескончаемыми пустынями, что там царит постоянная засуха и что только кое-где на побережье встречается скудная растительность, а еще реже люди. Во внутренние районы нового континента будто бы еще не ступала нога человека.

И странное дело! Этот неприветливый, отделенный от всего остального мира континент словно магнит притягивал к себе Людвига. Шмальфус укоризненно покачал головой. Почему именно Новая Голландия? И добро бы мальчик был здоров. Нет, Людвиг отнюдь не походил на атлета. Наоборот, с детства он отличался слабым здоровьем, восприимчивостью к болезням. Вся эта затея добром не кончится. Вскрывая конверт, старый учитель не мог отделаться от дурных предчувствий.

Лондон, 27 сентября 1841 г.

«Дражайший свояк!

Сие письмо — последнее послание из Европы. Ныне закончился один из этапов моей жизни, преисполненный трудов и забот, и начался новый этап в дальних краях, возможно столь же трудный, но уж, во всяком случае, захватывающе интересный. Цель моих странствий — далекая Новая Голландия…»

Покачав головой, Шмальфус отложил письмо. Все его старания, стало быть, пропали зря. Так пусть же этот неисправимый идеалист воюет с «дикарями». И взгляд его, как всегда, когда он бывал выбит из колеи, скользнул по надписи, которая висела над письменным столом: «Не покидай родного края и ешь свой честно заработанный хлеб».

…Что знали в то время о Новой Голландии? Как только Новая Голландия стала известна Европе, начиная с ее официально зарегистрированного открытия в 1606 году до того, как картографы нанесли на карту точные очертания береговой линии нового материка, — а картографы в общем и целом проработали до 1802 года, — ни один из многочисленных мореплавателей и ученых, привлеченных в эти края мечтой о Южной земле, не испытывал желания обосноваться на пустынных берегах. В 1770 году, когда Кук впервые обнаружил восточную часть Австралии, он нашел, что она гораздо более гостеприимна на вид, чем уже известные западная часть, северная и южная.

Давно следовало ожидать, что британский лев предъявит свои права на новый континент, но английские колонизаторы вначале предпочли наложить лапу на Северную Америку, благо она была ближе, да и климат в ней был куда лучше. Эти господа обратили свои взоры к Австралии только после того, как североамериканские колонии оказались потерянными в результате войны за независимость[286], но не так-то легко было найти людей, которые захотели бы освоить Австралию. Тогда и возник проект сделать этот богом забытый континент местом ссылки заключенных. Таким путем англичане убивали сразу двух зайцев: во-первых, они получили возможность разгрузить свои тюрьмы; во-вторых, британская корона могла еще извлечь в будущем немалую пользу из депортированных преступников.

И вот девять отслуживших свой век грузовых парусников, до отказа забитых людьми и грузом, отправились в далекий и трудный путь. На кораблях было 1500 человек переселенцев, в том числе 192 женщины и 13 детей, а также племенной скот, зерно и молодые деревца для посадок — ни дать ни взять Ноев ковчег, но только охраняемый стражниками.

Восемь месяцев спустя, 26 января 1788 года, корабли бросили якорь у берегов Австралии, неподалеку от нынешнего города Сиднея[287]. Первый шаг для освоения Австралии был сделан. И надо сразу сказать, что коренное население страны пострадало в еще большей степени, чем в Америке. Жестокие убийства, бесчеловечное обращение, а также болезни, завезенные из Европы, привели к тому, что первоначальное население континента[288] сократилось во много раз и было загнано в глубь страны, в пустыни, где влачило с тех пор самое жалкое существование.

Предпосылки для заселения Австралии в более широких масштабах и уже свободными людьми были созданы отчасти в 1813 году, когда после многих неудачных попыток удалось впервые перейти через дотоле недоступные Голубые горы западнее Сиднея и обнаружить подступы к плодородным Ливерпульским равнинам по ту сторону Водораздельного хребта.

С течением времени в Австралии возникло несколько колоний, важнейшими городами которых стали Сидней — он начал строиться уже после первой высадки европейцев, — Аделаида и Мельбурн, заложенный в 1835 году и ко времени Лейхгардта насчитывавший девять тысяч жителей. Однако внутренние районы континента по-прежнему оставались неосвоенными.

В письме к Шмальфусу Лейхгардт писал:

«Эти-то глубинные районы, это ядро континента и есть цель моего путешествия — и я не успокоюсь до тех пор, пока не достигну ее!..»

И вот 28-летний ученый, преисполненный самых дерзких планов, с 200 фунтами в кармане, одолженными ему Николсоном, ступил на землю своей мечты, как он ее называл, на землю, где потом так трагически оборвалась его жизнь.

«Долгое время я бороздил океан, — пишет он своим близким, — солнце проплывало над моей головой с юга на север. Теперь между мною и вами пролегло полмира; все у нас с вами разное— и время суток и время года; на юге здесь царит холод, на севере — жара, и тень, которую отбрасывает мое тело в полдень, падает на север».

И далее: «Каждый идет своей дорогой. Изречение: «Не покидай родного края и ешь свой честно заработанный хлеб» — не годится для меня. Вернее, слова «ешь честно заработанный хлеб» я признаю, зато слова «не покидай родного края» никогда не признаю».

В среде английских колонистов, которые вели тяжкую борьбу за существование, у скромного молодого исследователя, который явился в Австралию почти без денег и без всяких связей, скоро нашлись и друзья и помощники. Лейхгардт стал надеждой поселенцев, человеком, который прокладывает путь в будущее. Оснащенный только самым необходимым, в полном одиночестве, он верхом преодолевает тысячи миль, изучает почти не изученные территории на юго-западе страны, находит новые пастбища и целинные земли, где потом заколосятся нивы, открывает ценные минералы, собирает образцы флоры и фауны, которые на этом отдаленном континенте столь своеобразны. Вскоре исследования и коллекции молодого ученого обратили на себя внимание. Ему предлагают принять участие в экспедиции, направляющейся в неизведанные северо-западные области континента. Но Лейхгардт предпочел снарядить собственную экспедицию на свой страх и риск.

За время своих долгих, одиноких странствии Лейхгардт, преодолевая всевозможные трудности, готовился к путешествию в незнаемое, подобно тому, как бегун готовится к марафонскому бегу. В Австралии Лейхгардт освоил трудную науку: он научился находить себе еду и кров в колючих зарослях, научился, так же как и туземцы, питаться кореньями, личинками и даже змеями, нашел общий язык с аборигенами, изучил своеобразие австралийской природы.

Что делало столь тяжким, почти невозможным исследование Австралии?

…Англичанин Дампир[289], обозревший во время путешествия на парусном судне часть северо-западного побережья Австралии, записал в своем дневнике:

«Безводная пустыня, песок или густой кустарник, почти нет ни животных, ни людей».

В период засухи австралийские озера превращаются в соленые болотца, стремительные реки мелеют, и в конце концов на их месте остаются солоноватые лужи. Объясняется все это неравномерным выпадением осадков на континенте. Только в восточной части Австралии есть несколько достойных упоминания горных районов, больше их на материке нет. Таким образом, в стране недостает горных областей, необходимых для поддержания нормального водного режима. Очень немногие реки судоходны з своих низовьях. По этой причине реки в Австралии никогда не играли роль ворот, ведущих в глубь континента.

Не удивительно, что только самые отчаянные смельчаки пытались вторгнуться в неизведанные внутренние области страны.

Лишь после многих тщетных попыток удалось перейти в районе Сиднея Голубые горы[290]. А после того как позади этого горного хребта были открыты обширные пастбища, Стерт[291] и Митчелл[292] в 1825 году продвинулись еще дальше на северо-запад и на юг Австралии, в бассейны рек Муррея и Дарлинга[293].

В 1839 году Эйр[294] совершил вылазку к южной окраине внутренних пустынь — в район озер. Он добрался до озера Торренс[295], но уже на следующий год обнаружил на месте озера всего лишь солоноватую топь.

На севере Эйр не пошел дальше большого соленого озера в 400 километрах от побережья, озера, которое носит сейчас его имя. А намеченный Эйром план на 1841 год — пройти по суше из Аделаиды в Перт — он так и не сумел осуществить до конца. Три спутника Эйра погибли в пути, и экспедиции пришлось повернуть назад на весьма и весьма почтительном расстоянии от Перта.

Английский землемер Томас Митчелл изучал Австралию с 1831 по 1847 год на территории нынешних штатов Новый Южный Уэльс и Квинсленд. Открыв области с благоприятным климатом в нынешнем штате Виктория, он прозвал их «Счастливой Австралией».

Однако, несмотря на все перечисленные экспедиции, внутренние районы континента все еще оставались неизученными. Немало исследователей мечтали добраться до самого сердца Австралии, пройти ее от океана до океана. Но слишком велика была цена — ведь путешественнику пришлось бы много месяцев подряд, а то и целые годы, пробираться по мертвым пустыням, где нет ни еды, ни питья. Кто мог решиться на столь рискованное предприятие? Даже люди, готовые на самопожертвование, готовые взвалить на себя невероятные трудности, и те не хотели браться за столь безнадежное дело.

Лейхгардт хорошо знал условия жизни в Австралии. Поэтому на первых порах его план был довольно прост — изучить вначале лишь небольшую часть континента, чтобы накопить соответствующий опыт и отправиться в более основательное путешествие. Экспедиция Лейхгардта для начала должна была пересечь северо-восточные области Австралии; выйдя из Брисбена, пройти мимо залива Карпентария к самой северной точке страны — Порт-Эссингтону[296].

Снаряжение для этой экспедиции собрали с миру по нитке друзья Лейхгардта. Оно было в общем-то довольно бедное. Зато нашлось множество предприимчивых людей, горящих желанием сопровождать молодого ученого. Но Лейхгардт тщательно отбирал себе спутников, беря за основу не только выносливость, но и характер людей. Ведь путешественникам предстояло идти по непроходимым зарослям и по безводным пустыням, взбираться на крутые горы — и все это под палящим тропическим солнцем; кто знал, будет ли у них каждый день хоть по глотку воды. В экспедиции люди смогут рассчитывать только на себя и на своих товарищей, на их готовность прийти на помощь, пожертвовать собой во имя других.

Совершенно необходимы были в экспедиции местные жители — аборигены: они отличались особым инстинктом отыскивать даже в незнакомой местности воду и, кроме того, отлично ориентировались в любой сложной обстановке. Кроме того, они были и переводчиками — без них никак не объяснишься с аборигенами…

1 октября 1844 года небольшой отряд, состоящий из восьми белых — двоим из них вскоре пришлось вернуться из-за катастрофической нехватки продовольствия, — одного африканца и двух местных жителей-австралийцев, вышел из последнего поселения Джимбур, неподалеку от нынешнего города Брисбена, и направился к северу. Вначале экспедиция следовала верхним течением реки Кондамаин, потом пошла по тропе, на которую еще ни разу не ступала нога белого человека.

Лейхгардт хоть и осознавал рискованность своей затеи, не имел представления ни о реальных трудностях путешествия, ни о его продолжительности. К поселению на северном побережье Австралии он добрался не через пять-шесть месяцев, как предполагал раньше, а лишь 17 декабря 1845 года, иными словами, через четырнадцать с половиной месяцев, проделав поистине небывало трудный путь.

Из своего первого путешествия Лейхгардт привез не только ценные географические и естественнонаучные данные, но и подробное описание маршрута экспедиции. Дорога почти на всем пути пролегала приблизительно в 200 километрах от береговой линии, шла по южной части гористого Квинсленда; пересекала реки Доусон, Макензи и Айзеке; далее шла вниз по Бельяндо, а потом от Бердекина[297] — вверх, к полуострову Кейп-Йорк; затем сворачивала от долины реки Митчелл к заливу Карпентария. Обогнув этот залив, экспедиция оказалась перед множеством рек, которые ей пришлось либо форсировать вброд, либо с большим трудом обходить. Наконец путешественники вышли к реке Ропер и двинулись вдоль нее на запад, пересекли область Арнем и 17 декабря 1845 года очутились в Порт-Эссингтоне на северном побережье континента.

Когда путешественники, которых все уже давно считали погибшими, сели на корабль в Порт-Эссингтоне, чтобы плыть к Сиднею, исходной точке своего маршрута, среди поселенцев царило ликование. Да и не мудрено, ведь Лейхгардт доказал, что недавно открытая Стертом каменистая пустыня не так далеко, как казалось, простирается на север и что эту пустыню можно обойти с севера и продвинуться дальше на запад. С огромным интересом слушали колонисты сообщение Лейхгардта о встреченных им пастбищах и землях, пригодных для хлебопашества. Именно с этого путешествия и началось заселение Квинсленда…

Однако Лейхгардт отнюдь не был склонен преувеличивать свои успехи, а уж тем более почивать на лаврах. Он по-прежнему рассматривал свою первую экспедицию как некую подготовительную ступень к давно задуманному путешествию, целью которого было пересечь Австралийский континент с востока на запад.

Не успел молодой ученый отдохнуть от трудного пути, как уже начал готовиться к новой экспедиции. К тому времени имя Лейхгардта приобрело в Австралии громкую известность, отчасти поэтому жертвователи на сей раз оказались щедрей.

Своими безрассудно смелыми планами насчет второго путешествия Лейхгардт поделился с близкими на родине, и Шмальфус из Котбуса, получивший в июне 1846 года письмо от свояка, пережил немалый испуг.

«…Надеюсь через два года вернуться от Суон-Ривер, ибо я намерен идти к тропикам и на широте 22–23° пробиваться к северо-западному побережью Австралии, чтобы потом, следуя по этому побережью к югу, дойти до устья Суон-Ривер»[298].

Кроме всего прочего, Лейхгардт задумал изучить, как меняются флора и фауна по мере продвижения от восточной части Австралийского континента к западной.

Однако на этот раз Лейхгардт неудачно отобрал себе спутников среди той массы претендентов, которая хотела погреться в лучах его славы. После первых же испытаний в экспедиции возникли ссоры и недоразумения. И Лейхгардту стало ясно, что с людьми, которые сразу же капитулируют перед трудностями, ему никогда не достичь поставленной цели. Ко всему прочему молодой ученый тяжело заболел. И он решил вернуться назад, пройдя 500 километров.

Но, несмотря на неудачу своего второго путешествия, Лейхгардт не сдается — он снаряжает свою третью, и последнюю, экспедицию. На сей раз исследователь собирается в путь долго и тщательно. За 850 фунтов, оставшихся у него от второй экспедиции, Лейхгардт приобрел снаряжение на 7 человек, а также 20 вьючных мулов, 7 лошадей и 50 голов рогатого скота, который предполагал забивать в пути, чтобы обеспечивать участников экспедиции продовольствием. Спутников Лейхгардт выбирал себе на этот раз особенно придирчиво. Кроме него, в отряде были еще четыре европейца и два аборигена, один из которых показал себя с наилучшей стороны еще в предыдущей экспедиции.

* * *

…Прошло два года. Для Лейхгардта это были годы, целиком и полностью отданные высокой цели. Наступила бурная весна 1848 года. В долине реки Дарлинг, в районе необозримых овечьих пастбищ Брисбена, после многомесячной засухи прошли на редкость сильные и холодные ливни, они затопили все окрестности и уничтожили 100 тысяч овец. Обмелевшие реки и давно высохшие русла наполнились водой и превратились в бушующие потоки, желтые сухие равнины, где не росло ни кусточка, ни деревца, покрылись пышной свежей зеленью. Однако Лейхгардту пришлось ждать, пока не спадет вода, ведь реки превращались в непроходимые болота, которые нельзя было перейти вброд.

Но вот настал заветный день — экспедиция отлично снаряжена, скот собран, каждый участник похода знает свое место. Леихгардт и его люди трогаются в путь к северо-западу, навстречу своей полной приключениями судьбе.

В верхнем течении реки Фицрой, одного из многочисленных правых притоков Дарлинга, находилась ферма овцевода Макферсона. То был последний форпост цивилизации перед бескрайними, враждебно-таинственными территориями внутренней части континента.

Людвиг Леихгардт написал здесь прощальное письмо, адресованное одному из своих друзей в Сиднее:

«…Спешу воспользоваться последней оказией и сообщить вам о моих успехах. За 11 дней мы добрались от фермы Бейреллса до фермы Макферсона на реке Фицрой. Несмотря на то, что дорога была временами очень и очень трудная, все шло хорошо. Мои вьючные животные в отличной форме, а спутники полны энтузиазма. Долина реки Фицрой, вдоль которой мы прошли около 22 миль, направляясь с востока на запад, представляет собой воистину очаровательный уголок; описывая ее красоты, сэр Томас Митчелл ничуть не преувеличил. Земля здесь жирная, хоть и каменистая, вся поросшая густой, сочной травой.

На моем пути выросла гора Абундан, но наш отряд прошел сквозь нее по ущелью. Координаты, которые я устанавливаю, в точности совпадают с координатами Митчелла.

Боюсь, что недостаток воды в реке Фицрой существенно затруднит освоение этой прекрасной местности.

Температуру воздуха я измеряю в 6 часов утра и в 6 часов после полудня — для меня это самые удобные часы. Пытаюсь также наблюдать за приборами для измерения влажности воздуха, но боюсь, что этих моих наблюдений будет недостаточно. Впрочем, если я буду продолжать их и впредь, то постараюсь несколько усовершенствовать…

Дни все еще очень жаркие, но ночи удивительно ясные и прохладные, так что москиты впали в оцепенение и перестали нас терзать. Единственное наше мученье — мириады мух. Когда я думаю о том, сколь счастливо мы до сей поры продвигались вперед, во мне просыпается надежда на то, что всевышний даст мне возможность довести до благополучного конца дело всей моей жизни.

Когон, 3 апреля 1848 г.»

…Над обширными равнинами забрезжил рассвет. Наступило 4 апреля. Худощавый человек среднего роста сложил карту Австралии, над которой он просидел полночи при мерцающем свете свечи. На этой карте, однако, кроме очертаний Австралийского материка и нескольких прибрежных районов, ничего не было изображено: собственно, это была даже не карта, а гигантское белое пятно с ровной сеткой меридианов и параллелей. Людвиг Лейхгардт хорошо понимал, как трудно первыми проложить путь через эту неисследованную Terra Australis, сознавал, что ему предстоит борьба не на жизнь, а на смерть, но не тщеславие, не желание опередить соперников, а совсем иные причины толкали его на трудное путешествие.

Вот что он написал Шмальфусу в далекую Германию:

«Я имел удовольствие узнать, что Географическое общество в Лондоне наградило меня почетной медалью, а Географическое общество в Париже отметило аналогичным образом.

Разумеется, мне приятно узнать, что столь умные люди сочли меня достойным такой чести. Но я работал и продолжаю работать не ради наград, а только ради науки, единой науки ради; по мне, пусть никто не обращает на меня ни малейшего внимания. Опасаюсь только одного — бог может отвернуться от меня, если я дам волю своей суетности и если к стремлению достичь чистых, труднодоступных вершин истинной науки примешаются тщеславие, жажда признания и славы…»

Лейхгардт вышел на воздух, взглянул на ясное небо. Еще довольно холодно, но день обещает быть ослепительно солнечным и жарким, слишком жарким для многочасового перехода. Ведь решено, что вначале всех лошадей используют только для перевозки клади.

Из загона рысцой выбежала верная лошадка Лейхгардта, он ласково потрепал ее по шее. Все. Кончились последние спокойные сутки и для людей и для животных — отныне путешественникам придется претерпевать неимоверные трудности. Смогут ли они их перенести?

Лейхгардт разбудил своих спутников. Пора! …Два часа спустя девять человек, окруженных стадом скота, над которым подымался пар, двинулись в путь. Люди шли на северо-запад. Единственный обитатель фермы Макферсона, расположенной буквально на краю света, среди дикой и первозданной природы, проводил отряд до ближайшего холма. Но вот караван уже скрылся в густых зарослях. На горизонте, там, где он исчез, еще долго держалось облако пыли. А потом рассеялось и оно. Первобытная природа поглотила и людей и животных. Появятся ли они снова на другом конце континента? Кто знает!..

Слава Людвига Лейхгардта давным-давно докатилась до Европы. Два самых влиятельных географических общества в Лондоне и Париже наградили его золотыми медалями. Известность Лейхгардту принесли, в частности, опубликованные им дневники, очень поучительные и в то же время написанные с присущей этому ученому скромностью. В дневниках молодой исследователь рассказывал о своем первом путешествии по северо-востоку Австралии.

Только из скупых замечаний можно было понять, какие неимоверные лишения преодолевали люди во время экспедиции из Брисбена в Порт-Эссингтон.

Самым сложным было находить каждый день питьевую воду. Ведь большинство австралийских рек наполняются водой только в период дождей. В период засухи путешественник может считать, что ему повезло, если он обнаружил несколько лужиц в пересохших руслах. Лейхгардт все это, разумеется, знал и по возможности держался бассейнов рек… Но влага — первоисточник жизни — и в австралийских болотцах кишмя кишела всякой нечистью от насекомых до пресмыкающихся, — у водоемов было полным-полно москитов, мух, скорпионов, ядовитых змей. Сплошное мучение для людей и животных!

Каждый день на рассвете, до того как наступала невыносимая жара, небольшой конный отряд высылался на поиски воды, поиски, которые продолжались иногда много часов подряд. В большинстве случаев Лейхгардт сам участвовал в этом трудном деле. Если разведка находила воду на предполагаемой трассе, то подтягивались тылы, если же воды не оказывалось, экспедиции приходилось делать большой крюк.

Как-то раз, во время подобной вылазки в горах Квинсленда, Лейхгардт и его белый спутник чуть было не погибли от жажды. Лейхгардт так описал этот эпизод в своем дневнике:

«Все русла, которые мы обследовали и которые спускались к юго-западу, совершенно высохли, и, так как на западных склонах воды не было, я перешел на восточные. Эти склоны овевал морской ветер; на них скорее могла задержаться влага. Однако все наши старания оказались тщетными. И мы сами и лошади устали, изнемогли от жажды и нуждались в срочном отдыхе. Поэтому мы решили спешиться и привязать лошадей. Не успел я расседлать лошадь, как сразу же уснул. Только свежий ночной воздух и яркий лунный свет разбудили меня. Бедняга Колверт, мой спутник, страдал от жажды еще больше, чем я. Но наши злоключения на этом не кончились — утром мы обнаружили исчезновение лошадей. Колверту пришлось гоняться за ними целых четыре часа. Несчастные животные разбежались кто куда. Они тоже искали воду, но так ничего и не нашли.

Спутник мой был настолько измучен, что я решил вернуться в лагерь. Во время перехода по раскаленной равнине лошади еле плелись — ни кнут, ни шпоры не могли вывести их из состояния апатии. Буквально около каждого дерева они останавливались, и только с величайшим трудом можно было заставить их идти дальше. Жара была поистине нестерпимая. Продвигаясь вперед, мы ловили ртом каждое дуновение воздуха. Губы и гортань у нас пересохли, голоса охрипли, язык еле ворочался. Я попробовал было спешиться, чтобы хоть немного поберечь лошадей, но, пройдя несколько шагов, понял, что это предприятие мне не по силам — я был слишком измучен. В эти ужасные часы мы наконец-то напали на след нашей экспедиции; теперь мы знали, что находимся поблизости от лагеря. И действительно, к нашей радости, вскоре показался лагерь.

Но и здесь нас постигло большое разочарование. Один из крохотных водоемов высох, второй затянулся тиной. И пришлось нам тащиться на юго-восток еще километра три, прежде чем мы нашли воду…»

Экспедиция пережила немало трудностей и из-за нехватки пищи; животный мир Австралии был необычайно беден. Уже в начале путешествия пришлось урезать рационы, с каждым днем они становились все меньше и меньше. Как только съедался очередной тюк с продовольствием, какой-нибудь из мулов расставался с жизнью. Тушу животного разрезали на тонкие ломти и вялили на солнце: мясо мулов должно было пополнить скудные запасы провизии. Однако путешествие продолжалось в три раза дольше, чем предполагал Лейхгардт, и участники экспедиции долгие месяцы не видели в глаза ни сахара, ни муки, ни соли, а напоследок и чая. Люди не погибли голодной смертью только потому, что нужда заставила их перейти на австралийское меню. Теперь европейцы употребляли в пищу то же самое, что и аборигены, утоляя голод такими сомнительными деликатесами, как ящерицы, змеи, вороны, летучие мыши, а также коренья, молодые побеги и сердцевина некоторых пород деревьев. В случае крайней необходимости они ели даже твердую как камень шкуру мулов. Правда, иногда богиня охоты Диана была к ним благосклонна, и им удавалось подстрелить либо страуса эму, либо кенгуру, либо жирного броненосца. Диких кроликов, которые впоследствии стали бичом Австралии, тогда еще не было и в помине.

Аборигены, которые никогда в жизни не видели белого человека, вели себя скорее робко и миролюбиво. Но однажды ночью на лагерь было совершено нападение. Жертвой этого случая стал английский ботаник Джон Гилберт. Он был убит, еще троих участников его экспедиции аборигены ранили копьями…

Свои впечатления об австралийцах Лейхгардт изложил в письме к матери:

«Во время моей поездки я часто встречал их и много раз соприкасался с ними. К европейцам они всегда относились дружелюбно. На моей памяти было только одно-единственное исключение. Правда, это исключение стоило жизни Гилберту… Если мы натыкались на туземцев, будучи в пути, они так пугались лошадей и вьючных животных, что никакая сила в мире не могла удержать их на месте. И они убегали от нас с громким криком и визгом. Затем мы делали длительный привал, чтобы вялить мясо. И тогда туземцы, наблюдая за нами, убеждались, что мы так же, как и они, ходим на двух ногах и вообще, несмотря на свой диковинный вид, очень похожи на людей. И вот они уже сбивались в кучу около нашего лагеря, а в толпе даже трус становится храбрецом. Долгое время они следили за нами издали, кое-кто влезал на дерево, и в конце концов несколько смельчаков воинов подходили ближе и знаками показывали нам свое расположение. Тогда я доверчиво шел к ним и преподносил заранее захваченные с собой железные изделия, кольца и так далее. Они не оставались в долгу и немедленно одаривали меня копьями, боевыми дубинками и различными предметами, которые служат им либо как украшения, либо как знаки, удостоверяющие определенные привилегии, например привилегии возраста…»

Одно несколько жутковатое приключение случилось с исследователями на полуострове Йорк. Произошло оно примерно в то время, когда участники экспедиции увидели первую реку с соленой водой и несказанно обрадовались, поскольку река предвещала близость моря, а стало быть, и конец путешествия.

Вот что писал об этом Лейхгардт:

«Гарри и Чарли (крещеные аборигены, участники экспедиции), посланные на рекогносцировку в окрестности лагеря, обнаружили там несколько женщин и стариков. Все остальные австралийцы, побросав оружие и запасы кореньев, убежали и зажгли траву, чтобы задержать странных всадников.

Но вот с наступлением темноты в наш лагерь проскользнул бесшумный, как призрак, австралиец и прямым ходом направился к костру. Первым увидел его Гарри и закричал: «Австралиец, австралиец!» Через минуту ружья были взяты наизготовку. Но незнакомец был безоружен и, казалось, сам не понимал каким образом очутился он в лагере. Увидев, что мы окружили его со всех сторон, он быстро вскарабкался на самую вершину ближайшего дерева. Примостившись среди нескольких сухих ветвей, он сидел не шевелясь, буквально превратился в каменное изваяние. Напрасно мы окликали его и знаками предлагали сойти. Незнакомец по-прежнему был безмолвен и неподвижен. Тогда мы выстрелили из ружья, но и это не возымело нужного действия, В конце концов я велел Чарли влезть на соседнее дерево — мы хотели показать австралийцу, что можем без труда добраться до него. Этим мы добились большего эффекта, чем хотели, — наш непрошеный гость начал громко кричать. Он кричал по-разному: «Пу-у-бир-р-ку-у» — словом, изо всех сил старался разбудить своими дикими воплями эхо в безмолвном лесу. Мы встревожились не на шутку — не ровен час сюда явится вся компания, привлеченная криками. Каждый начал давать свои советы, как спасти положение. Чарли хотел застрелить австралийца. «Иначе всех нас перебьют!» — уверял он. Другие рекомендовали отойти от дерева и дать австралийцу возможность скрыться. Так мы и поступили и услышали вскоре легкий шелест в кустах — австралиец исчез».

Австралийский пейзаж определяет так называемый скреб — колючий, почти сросшийся кустарник[299], через который чрезвычайно трудно прокладывать дорогу. Леса здесь встречаются не часто, да и те — реденькие рощицы с диковинными породами деревьев. Между стволами растет трава с колючками, которые цепляются буквально за все — проходят через одежду и одеяла, впиваются в кожу. Кроме того, пробираясь сквозь заросли скреба, путешественники часто разрушали гнезда шершней, и тогда огромные шершни нападали и на людей и на животных, отчаянно жаля их.

Упрямые мулы, и без того замученные трудной дорогой, с натертыми до крови спинами и с пересохшими, потрескавшимися глотками, в панике бросались врассыпную. При этом часто рвались или вовсе пропадали драгоценные мешки с мукой и чаем.

Вдобавок ко всем бедам на экспедицию обрушился еще один тяжелый удар. Утонули в реке три самые сильные лошади. Лейхгардт впал в отчаянье.

«Эта злосчастная история почти доконала меня. На секунду у меня потемнело в глазах. Что делать? Мулам никак нельзя увеличить поклажу. Скрепя сердце пришлось уничтожить часть моих гербариев. Со слезами на глазах наблюдал я за тем, как горели интереснейшие экспонаты — плоды наших трудов. Маленькую ботаническую коллекцию покойного Гилберта, которую я до той поры тщательно берег, постигла та же судьба…»

Преодолев Большой Водораздельный хребет — Кордильеры Австралии, Лейхгардт очутился в бассейне рек, незадолго до этого открытых Митчеллом на побережье залива Карпентария, в дальнейшем он старался держаться береговой полосы. Этот наименее трудный отрезок пути представлял собой саванну, кое-где поросшую пальмами, саванну с влажным тропическим климатом — ныне здесь расположены тучные пастбища, на которых пасутся огромные стада крупного рогатого скота.

Сам того не ведая, Лейхгардт в этом месте перешел через границу, которая отделяла территорию, заселенную старыми южно-австралийскими племенами, от территории, заселенной молодыми северо-австралийскими племенами[300].

Встречи с представителями «молодых» племен были весьма дружескими, иногда путешественники даже обменивались с ними фруктами и кореньями.

В этой части Австралии было множество впадающих в Индийский океан рек с солоноватой и потому непригодной для питья водой — реки либо переходили, либо обходили.

У реки Южный Аллигатор экспедиция впервые обнаружила туземцев, которые уже соприкасались с европейцами или с малайцами, — у них были железные изделия. Австралийцы оказались на редкость доверчивыми и услужливыми людьми: один из них знал даже несколько слов по-английски. Путешественники использовали австралийцев из этих племен в качестве проводников.

И вот 17 декабря 1845 года в маленькой колонии на берегу Тиморского моря, омывающего на северо-востоке берега Арнхемленда, откуда ни возьмись вдруг появились Лейхгардт и его спутники и не просто восстали из мертвых, но и преподнесли людям множество гор, рек и равнин…

Лейхгардт и его спутники прошли около 4,5 тысячи километров по совершенно неизведанной земле и собрали обширный научный материал. Гигантское «белое пятно» на карте Австралии значительно уменьшилось. В поле зрения людей появились совершенно новые области с новыми пахотными землями и пастбищами. Кто бы мог подумать, что хилый паренек из бранденбургской деревни совершит нечто столь грандиозное!

* * *

Вот уже почти три года прошло с того апрельского утра 1848 года, когда экспедиция Лейхгардта покинула ферму Макферсона и отправилась в неизвестные края. Но до сих пор о путешественниках не было ни слуху ни духу, они так и не появились ни на западном побережье, ни в какой-либо иной населенной точке континента. Однако в стране с такими необъятными просторами люди привыкли мыслить большими числами, да и сам Лейхгардт считал, что его экспедиция продлится года два с половиной — три. Словом, до поры до времени никого не беспокоила судьба исследователя. Но прошло еще несколько месяцев, экспедиция по-прежнему не подавала о себе вестей, и людям стало ясно: со смельчаками что-то случилось. Ведь в этой стране, которая все еще оставалась книгой за семью печатями, путешественника на каждом шагу подстерегали опасности. Возникли сотни проектов, как помочь пропявшим без вести людям, но шансы разыскать Лейхгардта и его спутников равнялись нулю: с тем же успехом можно было найти иголку в стоге сена…

Согласно плану Лейхгардта экспедиция должна была идти на север, к каменистой пустыне, обогнуть ее с севера, а потом примерно на широте тропика Козерога[301] направиться к западу. Кто знал, какие непреодолимые препятствия встретили на своем пути исследователи? Быть может, дорогу им преградили отвесные горы или огромное озеро, непроходимые заросли скреба или огромная пустыня? Последнее казалось наиболее вероятным…[302]

Незаметно пролетело еще два года. И только тогда — шел уже 1852 год — в Сиднее снарядили первую спасательную экспедицию. Из Сиднея экспедиция перешла через горы к реке Кондамаин, но Лейхгардта и его спутников нигде не обнаружила. К сожалению, участники экспедиции приняли на веру распространившиеся среди аборигенов весьма неясные слухи об умерщвлении целой группы белых. Из-за этих слухов они отклонились от намеченного пути, который должен был привести их к реке Алис. Некоторое время спасательная экспедиция бесцельно металась из стороны в сторону, так и не обнаружив следов немецкого ученого, потом довольно быстро повернула назад.

Как раз в это время в Австралии разнеслась весть о находке первых золотых россыпей. Из-за знаменитой «золотой лихорадки», охватившей страну, все другие дела и заботы отошли на задний план. Только в 1855 году снова вспомнили, что долг людей — искать пропавших без вести путешественников.

За эту задачу взялся А. Грегори[303] — один из самых известных исследователей Австралии. Грегори снарядил свою спасательную экспедицию на противоположном конце континента. Он морем доехал до северного побережья Австралии и там, в устье реки Виктория, устроил себе базу; после этого Грегори двинулся вверх по реке к ее истокам, а потом переправился через реку Стерт-Крик. На 20° ю. ш. и 128° в. д. Грегори подошел к Большой Песчаной пустыне, но был вынужден повернуть назад из-за нехватки воды. Вскоре после этого Грегори снова пустился в путь. На этот раз он решил пройти между рекой Виктория и заливом Карпентария. Его маршрут приблизительно совпадал с маршрутом первой экспедиции Лейхгардта. В конце 1856 года Грегори и его спутники, пройдя по рекам Альберт[304], Флиндерс и Гилберт, вышли к восточному побережью Австралии.

Экспедиция Грегори, равно как и другие спасательные экспедиции, дала очень много для изучения страны, однако своей основной задачи ома не выполнила — Лейхгардт и его спутники словно канули в воду… С того дня, как они вышли из Брисбена, промелькнуло уже целых десять лет. Оставалась только одна надежда — путешественников взяли в плен, и они влачат свои дни где-нибудь в племени аборигенов. Но и на это было очень трудно надеяться. Скорее всего участники экспедиции погибли в результате какой-нибудь катастрофы. Тем не менее поиски Лейхгардта и его спутников продолжались…

В 1860 году англичанину О' Хара Берку[305] удалось первому пройти через весь материк с севера на юг приблизительно по 141-му меридиану. Однако на обратном пути Берк умер от голода…

На поиски Берка была послана экспедиция во главе с Мак-Кинлеем[306]— она прошла от Аделаиды до залива Карпентария, а потом через Квинсленд, но спасти ей удалось только одного из спутников Берка — англичанина Кинга.

С 1860 по 1862 год ученый Макдуал Стюарт[307], предпринявший три поисковые экспедиции, шесть раз пересек центральную часть страны. Вскоре после этого он умер от тех ужасных лишений, которые ему пришлось пережить.

Все эти экспедиции показали, что Лейхгардт, по всей вероятности, продвинулся не так уж далеко на запад.

В 1870–1872 годах из Порт-Огасты, на юге страны, в Дарвин, на севере, протянули телеграфную линию. На этой трассе, длиной в три тысячи километров, возникло множество населенных пунктов, из которых исследователи предпринимали вылазки и на восток и на запад.

Так, в 1872 году Джайлс[308] открыл озеро Амадеус и преодолел четыре тысячи километров от Перта до залива Спенсера.

И наконец, в 1874 году Джон Форрест[309] первый предпринял экспедицию в обратном направлении: выйдя с востока, он дошел до телеграфной линии на западе. Теперь оказалась изученной и часть огромных пустынных территорий Австралии, которые тянутся с севера на юг и, подобно неодолимой стене, перерезают весь континент.

Стало совершенно очевидным, что при том снаряжении, которое было у Лейхгардта, он ни в коем случае не смог бы выполнить поставленную перед собой задачу. Ученые потеряли всякую надежду напасть на след его экспедиции, как вдруг в том же 1874 году в колонии Квчнсленд появился бродяга по имени Андре Хум, который много лет болтался в самых глухих уголках страны. Сообщение бродяги было поистине сенсационным — по его словам, недалеко от реки Муллиган он встретился с одним из спутников Лейхгардта, Адольфом Классеном, и прожил с ним много месяцев. Рассказ Хума был, впрочем, более чем странным. Трудно было предположить, что один из пропавших без вести людей все еще жив четверть века спустя. Однако одно обстоятельство заставляло задуматься — дело в том, что Хум встретил Классена как раз в тех местах, где, исходя из зрелых размышлений ученых, видимо, и погибла экспедиция Лейхгардта. По этой версии, выдвинутой немецким ученым из Мельбурна Г. Неймейером[310], катастрофа произошла севернее реки Муллиган, примерно в точке пересечения 139-го меридиана с тропиком Козерога.

Хум, который только сейчас осознал, какое сенсационное открытие он сделал, снова собрался в путь; получив поддержку одного мецената, он решил разыскать Классена и, если это удастся, привезти его с собой. Однако с тех пор, как Хум расстался со спутником Лейхгардта, прошло семь лет.

Вылазка Хума окончилась неудачей. В той местности, где предполагалось проводить поиски, наступила ужасная засуха, и Хум умер в пути.

Но много лет спустя в тех краях действительно обнаружили следы почти тридцатилетнего пребывания Адольфа Классена среди дикарей. В туземном поселении оказалось несколько метисов, говорящих по-немецки, — детей Классена. Сам Классен, которого туземцы насильно удерживали у себя, видимо, погиб в 1876 году при попытке к бегству. Очевидно, он хотел примкнуть к одной из экспедиций, которая находилась в то время в 20 милях от него.

…Так окончился последний акт трагедии, которая долгое время занимала мировое общественное мнение. Лейхгардт и его спутники оказались в длинном списке жертв, которых потребовало освоение неприступного континента. Но другие продолжили их дело, и исследование Австралии по-прежнему шло семимильными шагами. В 1879 году Александер Форрест[311] изучил почти неизвестные дотоле северо-западные области страны, обнаружив там гигантские территории, пригодные для земледелия. Правда, центральная часть Австралии и огромная пустыня на западе все еще оставались «белым пятном». Только после того как Давид Линдсен[312] в 1887 и 1892–1893 годах дважды прошел через всю Австралию, исследование этого открытого так поздно обитаемого континента можно было считать в общем и целом законченным.

Эта таинственная Африка

Но следам двух землепроходцев. Унтер-ден-Линден, 1849 год. Откуда Гомер знал о пигмеях? Течет ли Нигер вспять? Конрад Хорнеман — «правоверный мусульманин» и исследователь. Тысяча опасностей на пути европейца. Безумный бег Кайе в Тимбукту. «Королева Сахары» нищее место. Генрих Барт: «Исследование важнее выгоды!» Римские руины в пустыне. «Говорящие скалы» Тель-Исарджена. Цветущий мир, исчезнувший в песках. Роковая вылазка к «оплоту призраков». Лжемессия. Ибн-Баттута знал об Африке больше. Торговля черными рабами. Интриги вокруг Абд эль-Керима. С фисгармонией через пустыню. Кандидат в смертники становится первооткрывателем. Швейнфурт находит «карликов фараона». Решение загадки нильских истоков. Репортерский конек Стэнли: «Найдите Ливингстона!» 19 тысяч рабов в год через озеро Ньяса. «Мотсе оа Каримо» — «божьи жезлы» водопадов Виктории. Бизнес становится важнее исследований.

Как мы уже говорили выше (глава первая, «Ранние путешествия»), Геродот, названный потомками отцом истории, пришел однажды в солнечный день 445 года до нашей эры в Афины, в эту древнюю блестящую столицу. Но если сегодня попытаться отыскать в Афинах хотя бы малейший след Геродота, то с большим успехом можно было бы найти утерянный в пустыне драгоценный камень. И ничего удивительного в этом нет. Больше 2400 раз сменили друг друга лето и зима, и то, что не уничтожило время, погубили бесчисленные войны.

Что же заставило нас вспомнить о Геродоте?

Подобно ему, бродил по свету другой человек. Но жил он не в Афинах, а в Берлине и умер не более ста лет назад, так что пройти по его следам менее трудно и безнадежно.

Мы начнем прогулкой от университета имени Гумбольдта, вдоль по Унтер-ден-Линден, в направлении Бранденбургских ворот. Бомбы последней войны пощадили единственного уцелевшего в этом районе свидетеля былого, и, как раньше, высится над воротами квадрига. Наш путь поведет нас по Нойе Вильгельмштрассе и дальше через Луизенбрюке.

От дома № 22 по Луизенштрассе, куда мы, собственно, и направляемся, не сохранилось ничего. Очень жаль! Потому что то, что можно увидеть своими глазами, лучше воскрешает прошлое. Впрочем, вот ступенька, заделанная в асфальт. Это все…

Но почему нас интересует этот дом? В нем в середине прошлого века жил доктор Генрих Барт — один из крупнейших исследователей Африки; его холостяцкая квартира находилась в первом этаже.

Барту не исполнилось еще и 25 лет, когда он удостоился в 1845 году ученой степени доктора философии и магистра искусств; к тому времени он успел уже многое повидать. Об этом молчаливо свидетельствовали собранные им коллекции: турецкие ковры, медные сосуды из Марокко и драгоценности из Египта. В 1845–1847 годах Барт совершил свою первую большую научную экспедицию — побывал в Испании, североафриканских странах, Египте, Малой Азии, Греции. Он буквально следовал путями Геродота, кстати сказать, Барт всегда возил с собой сочинения отца истории.

Собственно говоря, в юности Генриху Барту предназначалась совсем другая карьера. Отец, крупный гамбургский торговец, прочил Генриха своим наследником, но мальчика не прельщал уравновешенный, оседлый образ жизни за отцовским гроссбухом. Он предпочел другие книги. И когда его сверстники проводили время в играх, Генрих зачитывался сочинениями старых географов и естествоиспытателей (нередко слишком пространных и малопонятных). Скоро он познакомился со Страбоном[313], Плинием[314], Павсанием[315] и Геродотом, которых читал в оригинале. Наряду с этим Барт пламенно упивался описанием приключений Мунго Парка[316]; этот шотландец один-одинешенек пробрался внутрь незнакомого в то время континента и был первым белым, плававшим по Нигеру. После неимоверных лишений ему удалось возвратиться на родину. Второе путешествие в Африку Мунго Парк совершил в 1805 году. Но на этот раз судьба не осталась милостивой к бесстрашному путешественнику. В одной из стычек с местными жителями он утонул в Нигере, у порогов Буса. История отважного шотландца произвела большое впечатление на молодого Барта. Таинственная, неизвестная Африка очаровала его. Но кто же в юности не полон приключенческой романтики, кто не видел себя в мечтах героем смелых путешествий в неизведанные края? У Генриха Барта это было иначе. Для него тяга к дальним странам была не только заветной мечтой, какую люди в пожилом возрасте продолжают тихо хранить в сердце. Этот мальчик готовился к тому, чтобы осуществить свою мечту. Легко усваивая языки, он наряду с английским, греческим и латынью изучил еще и язык Магомета — арабский. Барт понимал, что этот язык поможет ему подобрать ключи к Черному континенту. Кроме того, опыт Мунго Парка, Хорнемана[317] и Рене Кайе[318] научил его: чтобы выстоять в Африке, нужно железное здоровье. И учителя Гамбургской гимназии только качали головами, видя, как Барт занимался гимнастикой, вместо того чтобы шалить с товарищами на школьном дворе. Такой целеустремленный фанатизм мальчика казался учителям чуть ли не зловещим. Но оснований жаловаться у них не было: хотя Генрих и был замкнутым одиночкой, учился он хорошо.

Барт не упускает свою цель из виду и в университетские годы. Избрав предметом изучения археологию и филологию, он исподволь готовит себя к занятию географией — молодой для того времени наукой, которая совсем недавно выделилась из общей дисциплины естествознания и специализировалась как самостоятельная отрасль знания. Подготовленный таким образом, Барт впоследствии мог полнее осмыслить прошлое и настоящее своей мечты.

Как мы уже говорили, Барт, окончив университет, предпринял свое первое в жизни путешествие по Северной Африке и другим странам Средиземноморья. Затем, получив звание приват-доцента в 1849 году, он стал преподавателем Берлинского университета и начал читать лекции о почвах Северной Африки. Но слушателей оказалось слишком мало. Революция 1848 года направила интересы студентов в сторону других событий, они не очень-то интересовались столь отвлеченной темой. Неудача тяжко ударила по честолюбию Барта. Чрезвычайно требовательный к себе, он не находит оправдания своей несостоятельности, ему становится ясно: чтобы проявить себя и вновь обрести уверенность, нужно другое, более широкое поле деятельности.

Однажды октябрьским вечером 1849 года Генрих Барт обнаружил дома письмо профессора Карла Риттера — друга отца и своего учителя, благодаря которому он в свое время познакомился с географией. Как благодарен был Барт этому 70-летнему ученому! (Риттер вместе со знаменитым Александром фон Гумбольдтом был одним из творцов сравнительной географии и много способствовал тому, чтобы она развилась в самостоятельную дисциплину.) Барта охватило предчувствие, что письмо содержит нечто чрезвычайно важное; только несколько дней назад он навестил Риттера, но ведь ни о чем особенном тогда разговора не было. Торопливо он вскрыл конверт. В письме Риттер сообщал, что английское правительство намерено послать в Центральную Африку известного своей смелостью путешественника Джемса Ричардсона[319]. Бунзен, прусский посол в Лондоне, давал понять, что кто-либо из немецких ученых может присоединиться к этой экспедиции при условии, если внесет 200 фунтов стерлингов на покрытие дорожных расходов. Барт быстро взглянул на последние строки письма: в качестве участника экспедиции предлагали именно его!

Такая возможность бывает только раз. И он ее не упустит!

Генрих Барт зажег керосиновую лампу на своем письменном столе и осмотрелся. Как здесь было тепло и уютно и как каждый предмет в этой комнате ему дорог и мил! Задумчиво он раскурил трубку и откинулся в кресле, следя за колечками дыма. Что же он получит взамен?

Африку!

Раскаленная пустыня, непроходимые девственные леса, дикие звери — таковы были в то время обычные представления об Африке. Но как мало, в сущности, знали об этом гигантском материке! Разве не удивительно? Ведь еще на заре истории северные районы этого континента были хорошо известны. Более того, в глубокой древности существовали прочные связи с далекими районами гигантского материка. Царица Хатшепсут[320], дочь фараона Тутмоса I, уже за 1500 лет до нашей эры снарядила суда на юг, в страну Пунт, чтобы привезти оттуда ладан, мирру и прежде всего золото. Но кто может теперь уверенно сказать, где расположена эта страна? Многие признаки указывали на то, что Пунт царицы Хатшепсут находится в районе Замбези. Если так, то египтяне плыли морем целых восемь тысяч километров. Нужно, однако, заметить, что инициатива такой экспедиции зародилась не в голове царицы. Она лишь вспомнила древнюю традицию, насчитывающую, как теперь доказано, тысячу лет и возникшую еще раньше. Заслугой Хатшепсут было только то, что она вспомнила об этих выгодных экспедициях. Так или иначе, но подвиг древних египетских моряков, преодолевших такое громадное расстояние на своих утлых суденышках, достоин всяческого уважения.

Не менее примечательна совместная экспедиция финикиян и египтян (596–594 гг. до н. э.) при фараоне Нехо, объехавшая за три года весь Африканский континент от Красного моря до устья Нила. Это путешествие следует считать вполне достоверным, ибо о нем сообщает Геродот.

Примерно через 70 лет, около 525 года до нашей эры, карфагенский адмирал Ганнон доказал своим плаванием в Гвинейский залив, что подобного рода дальние походы были доступны античному мореплаванию. К сожалению, Геродоту, более молодому современнику Ганиона, эта экспедиция из-за строгой секретности карфагенского «адмиралтейства» осталась неизвестной. В противном случае он, вероятно, менее сдержанно описал бы и путешествие, совершенное в царствование фараона Нехо.

Прошло еще две тысячи лет, прежде чем в XV веке португальцы рискнули поплыть путем Ганонона. Им удалось довольно подробно нанести на карту очертания побережья. Несомненно, что за столь долгий период времени предпринимались и другие смелые походы. Но как мало об этом известно! Твердо установлено лишь, что финикияне па протяжении веков не страшились Геркулесовых столбов, долгое время слывших краем Земли, и объезжали на своих парусниках западное побережье вплоть до Канарских островов. Арабские моряки тоже долгое время поддерживали торговлю с обитателями восточного побережья Африки и Передней Индии.

Уже исследование одного только побережья Африки было результатом бесконечно длительного процесса. Тем более книгой за семью печатями в течение целых эпох человеческой истории оставался самый континент. Загадочная, как сфинкс, неприступная Сахара, подобно бесконечному морскому простору, легла непреодолимым барьером на пути к неизведанному миру. Скудные сведения о нем возмещались фантастическими россказнями. Этот мир населяли всевозможными диковинными и страшными существами: там жили и бесчинствовали полулюди, невиданные звери, циклопы, карлики… Кстати, о карликах. Удивительно, что по их поводу написал в своей «Илиаде» старик Гомер:

С криком таким журавли пролетают над небом
высоким,
Прочь убегая от грозной зимы и дождей
бесконечных,
С криком несутся они к океановым быстрым
теченьям,
Смерть и погибель готовя мужам низкорослым,
пигмеям;
В утренних сумерках злую войну они с ними
заводят[321].

При всем уважении к гению слепого поэта едва ли он сам придумал карликов. Достоверно известно, что еще за три или четыре тысячелетия до нашей эры египтяне посылали на юг военные и торговые экспедиции, задачей которых в числе прочего было привозить чернокожих карликов для царского двора и именитых семейств. В числе прочих доказательств это подтверждается надписью эпохи Рамсеса II Великого[322], откуда становится известно, что область Больших Нильских болот была известна египтянам за 1250 лет до нашей эры[323].

Итак, Черный материк в глубокой древности не был покрыт мраком неизвестности, но сведения о нем затерялись в глубине веков, и в античном мире никто о нем больше ничего не знал. Так, например, бравые центурионы Нерона полагали, что, продвинувшись до 5° северной широты в бассейн Нила, они будто бы стали первооткрывателями этой страны. Несколько больше оснований для этого было у римской воинской части под командованием Светония Павлина, дошедшей в 42 году новой эры до гор Атласа. Но и это достижение было перекрыто другой воинской частью под командованием Юлия Матерна, которая 58 годами позже, в 100 году нашей эры, добралась до озера Чад[324].

Более значительными в смысле научного исследования континента (начавшегося лишь в конце XX века) были средневековые экспедиции арабов. До нас дошло имя марокканца Идриси, объездившего и описавшего в XII пеке крупные районы Северной Африки; позже вместе с норманнским королем Роджером он составил знаменитую «серебряную жарту мира». Двумястами годами позже бродил по свету араб Ибн-Баттута[325], зарабатывая себе на жизнь службой у многочисленных владык тогдашнего мусульманского мира. Более чем за 30 лет он объездил почти всю населенную землю. В 1352 году, примкнув к марокканскому посольству в Судане, он прошел через Западную Сахару до Сенегала и далее до Тимбукту — крупного торгового и культурного центра бассейна реки Нигер. Это был замечательный поход, который лишь через 500 лет повторил англичанин Ленг[326], а вслед за ним француз Кайе.

Сочинения обоих арабских путешественников, Идриси и Ибн-Баттуты, были, наконец, в середине прошлого века переведены на европейские языки и с тех пор стали бесценным кладом для сравнительного изучения. Но как бы отважны пи были эти путешествия, они совершались в такое время, когда еще не могли дать каких-либо реальных результатов.

Ситуация быстро изменилась, когда в результате второго путешествия Кука надежда англичан на многообещавшую Terra Australis погибла окончательно. Это было сильным ударом для Англии, в то время державы мира номер один. Она вынуждена была признать, что в южном полушарии не было сколько-нибудь равноценной замены утраченным колониям в Америке. Англия поняла, наконец, что, гоняясь за отдаленным фантомом, упустила добычу у собственного порога. Тогда она обратила свой взор к Африке.

С открытием Черного континента началась одна из самых больших трагедий человеческой истории. В 1441 году португальцы доставили в Лиссабон первый транспорт рабов. За людьми начали охотиться, как за животными, и продавать их в рабство на американские плантации. Жестокая торговля продолжалась целые столетия.

Видный негритянский ученый и общественный деятель профессор Уильям Б. Дюбуа определяет число жертв работорговли в 100 миллионов человек. Многие африканские пароды понесли громадный урон, их хозяйственная и культурная жизнь была подорвана в корне. Карл Маркс писал по этому поводу, что «…без рабства Северная Америка, страна наиболее быстрого прогресса, превратилась бы в патриархальную страну»[327].

Только когда торговля рабами перестала быть выгодной, некоторые государства, и среди них первая Англия, под личиной якобы человечности выступили против торговли рабами. Население Африки начали эксплуатировать на месте, на африканских плантациях и рудниках. Африка превращалась в колониальный материк.

В 1778 году в Лондоне было основано Общество поощрения исследований внутренних районов Африки, так называемая британская «Африканская ассоциация»[328].

Сообщение, составленное при открытии общества Джозефом Банксом — он принимал участие в экспедициях Кука, — было малоутешительным: «Вся Африка до сих пор остается почти непосещаемой и неизвестной. Карта внутренних районов — большое «белое пятно», на которое географ неуверенной рукой нанес названия нескольких неисследованных рек и народностей».

Действительно, на пороге XIX века Африка все еще хранила свои сокровенные тайны, но скоро такое положение вещей должно было измениться. Была поставлена задача «раскрыть» неизведанную территорию и сделать ее такой же доступной, как и другие земли. За подлинными исследователями двинулись представители куда более «земных» интересов. Закладывались торговые фактории — форпосты будущих колоний. Но, прежде чем строить фактории, сооружались военные форты, дабы впредь никто не сомневался в том, кто будет господствовать в стране. «Африканской ассоциации» предстояло первой зондировать почву. Таким образом, она способствовала поглощению обширных территорий Африки английским капиталом.

Когда Генрих Барт получил приглашение присоединиться к экспедиции Ричардсона, «Африканская ассоциация», с 1830 года переименованная в Лондонское географическое общество, насчитывала уже полувековую историю исследовательской деятельности. Но Черный континент от этого не становился «светлее»…

Одним из первых исследователей Африки был посланный ассоциацией в 1795 году шотландский врач и ботаник Мунго Парк. Еще в древности носились слухи о том, будто у Нила есть рукав, текущий на запад. На пороге XIX века знали об этом столько же. Мунго Парк решил разгадать загадку Нила. Преодолевая трудности, он пробился вверх по реке Гамбии, пересек область истоков Сенегала и, испытывая несказанные лишения, наконец, добрался до реки Нигер, которую африканцы называли «Большой водой»[329]. Он сделал попытку спуститься вниз по течению до Тимбукту, но, лишившись почти всех средств, вынужден был от этой затеи отказаться.

Однако того, чего все-таки Мунго Парк достиг, было не так уж мало. Он окончательно установил, что реки Гамбия и Сенегал ни с Нилом, ни с Нигером не связаны. Нигер приготовил ему особый сюрприз. Волны этой реки катились в северо-восточном направлении, как раз туда, откуда Нил питал свои воды. И у всех, с кем сталкивался Мунго Парк, он получал одну и ту же справку: Нигер всегда течет навстречу восходящему солнцу.

Если бы у Парка хватило сил добраться до Тимбукту и еще далее, то он установил бы, что знает только полправды, а именно, что, описав большую петлю, Нигер течет снова к югу и впадает в Атлантический океан на несколько тысяч километров юго-восточнее того места, где находятся его истоки. Но и без точных данных о Нигере все остальное, о чем сообщил Мунго Парк в Лондоне, когда, ограбленный и больной, он возвратился после двухлетнего пребывания из африканской глуши, было настолько сенсационно, что молодой ученый, едва достигший 26-летнего возраста, стал сразу знаменит.

В 1805 году Мунго Парк начал свое второе путешествие, на этот раз с твердым намерением окончательно установить течение Нигера. Но река, исследование которой стало задачей его жизни, взяла эту жизнь. В 1806 году Мунго Парк утонул в стремнине возле Буса в теперешней северной Нигерии во время атаки его маленького отряда местным кочевым племенем.

В 1797 году, в том самом году, когда Мунго Парк возвратился из своего первого путешествия, в Каире заканчивал свои приготовления к разгадке тайны Нигера Фридрих Конрад Хорнеман из Хильдесгейма. Он тоже не устоял перед чарами Черного континента и, отказавшись от занятия теологией, предложил свои услуги Африканскому обществу.

Чем же особенным отличился Хорнеман, что его сочли достойным доверия? Быть может, не чем иным, как только громадным воодушевлением и неукротимой энергией, побудившими лондонских господ послать в экспедицию именно этого молодого человека. В Каире терпение Хорнемана подверглось длительному испытанию. Дело в том, что в это время в Египте по стопам Александра Македонского шел Наполеон, и Хорнеман не мог двинуться дальше, не заручившись предварительно его поддержкой и не выправив необходимые документы. Правда, сразу же за первыми песчаными дюнами самоуверенное генеральское «Н», открывшее в Европе многие двери, стоило здесь не больше ржавого гвоздя; но форма была соблюдена — Хорнеман был представлен Наполеону, и тот милостиво «разрешил» ему трогаться в путь.

Итак, едва ли предвидя, что ему предстоит, молодой немец со своим небольшим караваном, покачиваясь на горбе верблюда, взял курс на Мурзук в области Феццан. Путь лежал через наиболее опасную и неприветливую часть пустыни, в которой караванные тропы отмечались лишь множеством скелетов людей и животных.

Хорнеман дошел до Мурзука и стал первым европейцем, последовавшим дорогой, которую и сегодня еще едва одолевает автомобиль. Но если бы он лучше знал географию Северной Африки, то мог бы дойти до Мурзука и с меньшим трудом. Хорнеман ориентировался по карте французского географа и картографа д'Анвиля (1749 года), согласно которой Мурзук был так же далек от Триполи, как и от Каира. Правда, старые волки пустыни говорили Хорнеману, что из египетской столицы путь будет более долгим и трудным. Но молодой исследователь не мог предположить, что предписанный ассоциацией маршрут в самом деле вдвое длиннее. И он решил придерживаться полученной инструкции.

Уже в самом начале своего путешествия Хорнеман едва не поплатился головой. Это случилось в оазисе Сива[330], где до него только два раза побывали европейцы: Александр Македонский и англичанин В. Г. Браун. Арабы обратили внимание на некоторые противоречия в действиях и поведении немца, выдававшего себя за мусульманина. Поставленный перед священным советом, он спасся только благодаря тому, что сумел, не задумываясь, бегло прочесть любую суру из корана. А спутник Хорнемана, какой-то подобранный им в Каире немецкий авантюрист, тот знал коран даже наизусть, ведь он 12 лет назад принял мусульманство и совершил целых три хаджа в Мекку. Такая ученость рассеяла все подозрения высоких судей, и оба путешественника могли спокойно продолжать свой путь.

Из столицы Феццана — Мурзука — Хорнеман направился в Триполи, чтобы доложить английскому консулу о результатах путешествия и прежде всего о своих деловых наблюдениях, которыми «Африканская ассоциация» интересовалась более всего.

Муса бен-Юсуф, как именовал себя наш хильдесгеймец, стал осторожнее. После занятия Каира французами разоблачение христианина в Северной Африке было бы для того равносильно смертному приговору. Поэтому, прежде чем начать свое новое путешествие, Хорнеман заклинал консула не начинать никаких поисков, разве только в том случае, если в течение трех лет он ничего не даст о себе знать; любые запросы неминуемо вызвали бы подозрение мусульман. Сначала англичанин не соглашался дать такое обещание. Но в конце концов признал, что так, пожалуй, будет лучше. Этот разговор происходил в декабре 1799 года.

…Три условленных года миновали, а Хорнеман не вернулся. За это время Наполеон прошел всю Европу, на полях сражения люди гибли тысячами. Так чего же стоила жизнь одиночки, затерявшегося где-то в далекой, незнакомой Африке! Только через 20 лет Лондонское географическое общество начало систематические поиски. Выяснилось, что Хорнеман, пройдя торговые города Кацину и Сокото, пробился до среднего течения Нигера и был, возможно, первым белым, увидевшим город Тимбукту, сказочную «царицу Сахары». Быть может, он даже добрался до озера Чад, но все эти сведения основывались лишь на показаниях туземцев, которые, как ни странно, а все еще по истечении такого долгого времени помнили удивительного светлокожего Муса бен-Юсуфа. Сам же исследователь не оставил после себя ни следа, ни строчки, которые могли бы пролить свет на его судьбу.

После этого на целых 20 лет исследование Африки почти совершенно заглохло, и только в 1822 году в путь отправились англичане Клаппертои, Аудни и Денхем[331], первыми заглянувшие в магометанский Судан.

Денхем и Аудни направились к озеру Чад, Клаппертои же попытался разведать течение Нигера. Спустившись из Сокото вниз по течению, он увидел то, о чем Мунго Парк мог только догадываться, а именно: Нигер течет на юг!

Следующая экспедиция, предпринятая Клаппертоном в 1825 году вверх по течению от устья Нигера (Невольничий берег Гвинейского залива) до Сокото, окончательно удостоверила, что река, текущая у Тимбукту на восток, изливает свои воды в Гвинейский залив. Таким образом, тайна Нигера была окончательно разгадана. Но Клаппертои погиб в Сокото от лихорадки. Известие о его триумфе доставил в Лондон сопровождавший его молодой слуга Ричард Лендер[332] — единственный из европейцев оставшийся в живых; позже Лендер исследовал верхнее течение Нигера.

Клаппертон, Денхем и Аудни на собственном опыте испытали, что европейцев в Африке подстерегают тысячи опасностей. В 1828 году, через шесть лет после того, как они впервые ступили на ее землю, никого из них уже не было в живых.

И все же недостатка в людях, готовых вновь начать борьбу, не было. Но среди них выделялся один, кого, пожалуй, можно было назвать одержимым самым настоящим африканским амоком[333], — француз Рене Кайе. Он вырос в маленькой деревне в департаменте Дё-Севр среди людей, у которых при слове «Африка» пробегал холодок по спине. Но именно Африка стала страстной мечтой Рене. Он вбил себе в голову, что непременно увидит когда-нибудь таинственную «царицу пустыни» Тимбукту. Впервые он попал в Африку в 1816 году в возрасте всего 17 лет. Он приехал на грузовом судне «Луара», перевозившем переселенцев в Сенегамбию[334]. Здесь он узнал, что англичане снаряжают экспедицию внутрь страны под начальством майора Грея. Кайе отправился туда. Придерживаясь морского берега, он прошел пешком по раскаленному песку 300 километров, прежде чем его взял на борт пароход, направляющийся в Горе. Но здесь ему сказали, что до Сьерра-Леоне, исходного пункта экспедиции Грея, ему придется идти еще несколько недель. Заболев в результате такого отчаянного марша лихорадкой, Рене возвратился на родину. Значит, он отказался от своего сумасшедшего плана? Ничего подобного! Едва оправившись, он нарисовал жителям деревни «свою» Африку такими яркими красками, что те согласились помочь ему. И вот с жалкими 300 франками в кармане Рене опять отправился в путь. На этот раз ему больше посчастливилось. В Сен-Луи на реке Сенегал ему удалось на собственный риск и страх примкнуть к вспомогательному каравану Грея. Колонна двигалась на лошадях, а Рене высунув язык бежал сзади. И все же он охотнее дал бы разорвать себя на куски, нежели согласиться упустить такую оказию. Сумасшедший? Нет. Просто фанатически одержимый человек, незнающий на избранном пути никаких преград. Колонна разыскала Грея, захваченного одним из негритянских племен, и выкупила его из плена, после чего отряд, однако, счел за благоразумное укрыться во французском форту. Кайе, заболев лихорадкой, остался один. Наступила пора дождей, все превратилось в топь, а ручьи стали бурными реками. В такой обстановке молодой француз оказался без средств и попутчиков. Однако, несмотря на жестокие лишения, он сумел пробиться к побережью и уехать обратно домой. Здесь он поступил на службу к крупному виноторговцу и по делам фирмы объезжал Антиллы, хорошо при этом зарабатывая. Так прошли четыре года. Кто поверхностно знал Кайе, мог бы предположить, что от Африки тот излечился окончательно. На самом же деле, все время упорно откладывая франк за франком, он скопил нужную, как полагал, сумму и в один прекрасный день был уже снова в Сенегамбии. На этот раз он твердо решил: либо добраться до Тимбукту, либо погибнуть…

Французский губернатор, к которому обратился Кайе, не знал толком, что ему делать с этим удивительным молодым человеком, представившим ему проект экспедиции в Тимбукту. Ведь научно он совершенно неподготовлен, а это тогда считалось необходимейшим атрибутом подобного предприятия. Но зато, по-видимому, у него есть другие достоинства: решимость, энергия и удивительное знание местных условий; наконец, что не менее важно, он знает наизусть весь коран. И так как этого 25-летнего парня с кожей почти такой же черной, как и его фанатически горящие глаза, нельзя было заставить отказаться от своего отчаянного плана, то губернатор и отпустил его. снабдив небольшим запасом товаров, легко уместившихся в кожаной сумке. Эта скудная помощь родины показалась нетребовательному Рене, до сих пор путешествовавшему с пустыми карманами, щедрым даром, способным устранить любые препятствия.

Но скоро он понял, что с таким более чем скромным багажом он никогда не достигнет цели. Любой из вождей, если даже ему подвластны всего лишь несколько хижин и тявкающих дворняжек, требует «законную» дань. А содержимое кожаной сумки тает гораздо быстрее, чем ее владелец подвигается вперед. Кайе меняет тактику. Чтобы лучше изучить страну и людей, он подвергает себя весьма тягостному допросу вождей племени бракна и, к всеобщему удовольствию, твердо произносит формулу веры: «Нет бога, кроме аллаха, и Магомет — пророк его». Он обещает быть верным слугой аллаха и впредь превыше всего любить свою новую родину — мавританскую пустыню. Впрочем, чужеземцу доверяют не во всем, он ведет себя довольно подозрительно. Заметили, что не раз, уткнувшись для вида в коран, он скрытно что-то пишет. Тогда с ним стали обращаться как с последним рабом. Вместе с рабами он должен был бегом следовать за кочующими номадами, когда те меняли стоянку, и выпрашивать каждую каплю воды.

Через полгода под предлогом паломничества в Мекку Кайе удалось бежать. Он возвратился в Сен-Луи, но, вместо того чтобы оказать ему помощь и поддержку, заместитель губернатора грубо его выпроводил.

Чего только не достигло бы титаническое упорство и энергия этого удивительного человека, если… да, если бы он не был беден, как церковная мышь!

Разочаровавшись в соотечественниках, Кайе пошел к англичанам. Те сразу сообразили, что в этом парне что-то есть. Но так как Лондонское географическое общество недавно назначило четыре тысячи фунтов стерлингов вознаграждения первому европейцу, сумеющему добраться до Тимбукту, то англичане, не желавшие лишать майора Ленга чести первым добраться до «королевы», назначили этого неудобного француза директором местной фабрики индиго и положили ему жалованье 3600 франков в год. Они полагали, что поставят таким образом конкурента, имеющего столь большие шансы на премию, вне игры.

В апреле 1827 года наш француз отказывается от своей доходной должности и с довольно значительной суммой денег в кармане — он упорно откладывал каждый франк — идет в Каконди. Там он, чтобы примкнуть к направляющемуся на восток каравану, превращается в чистокровного мусульманского купца и запасается порохом, табаком, кораллами и, в виде особой сенсации, зонтиком.

Все это вполне в духе Кайе, этого маленького бродяги с великими идеалами, нищего мечтателя и прожектера, кому никто не дает ни единого франка. Но он докажет свету, что, полагаясь исключительно только на себя, без связей с внешним миром, даже без какой-нибудь жалкой охранной грамоты, он все же будет в Тимбукту!

Пустыня сменяется болотами, бурные реки преграждают путь, но Кайе непоколебимо идет вперед…

Каждое утро и каждый вечер вместе с другими раскладывает Абд-Аллахи — так теперь он себя называет — свой молитвенный коврик и славословит господа: «Алла иль алла!» Его проводник знает, что служить выгоднее знатному господину. Поэтому всюду, где бы они ни проходили, он рассказывает трогательную историю, поведанную ему хозяином под печатью строжайшего молчания. В этой истории Абд-Аллахи фигурирует как сын египетских родителей, украденный оккупировавшими Каир французами. Но вот, наконец, через много лет рабства у белых гяуров[335] его отпустили, и теперь он находится на пути в Египет. Эта небылица всюду пользовалась успехом, не без выгоды для автора и для посредника. Скоро начали поговаривать, что Абд-Аллахи великий святой.

11 июня караван дошел до верховьев Нигера близ Курусы. К тому времени Кайе был уже в пути целых восемь недель, полных трудностей и лишений, а ушел он от побережья едва ли дальше чем на 400 километров. До Тимбукту все еще очень далеко — тысяча километров. Но это ничего не меняет. Вперед! Однако счастье изменчиво. Заболев лихорадкой и поранив ноги, Кайе вынужден остановиться в какой-то деревне. Когда же подарки кончились, бедного «араба» постигает всеобщее презрение. И лежит он здесь жалкий, нищий, больной, жертва жаркого, влажного и нездорового климата, и все имущество его свободно размещается в носовом платке.

Многие хорошо снаряженные экспедиции потерпели крушение, пропали без вести, рассеялись на все четыре стороны. Но у Кайе энергия титана. Он не капитулирует. В декабре, когда утихли дожди, к нему возвращаются силы. Он опять присоединяется к какому-то каравану и через некоторое время плывет на попутной барже вниз по Нигеру. Путешествовать по воде истинное наслаждение. Какая жизнь развертывается здесь! С удивлением смотрит европеец в центре Африки на засеянные, хорошо ухоженные поля и пастбища со стадами коз и верблюдов. Это новая, совершенно другая Африка. «Царица пустыни» по праву носит свой титул.

Предвестники Тимбукту появляются в образе горных туарегов, которые, как и в незапамятные времена, предъявляют свои права на дань. Они поднимаются на борт и берут все, что понравится. Светлокожие мавры слывут здесь богачами, и из предосторожности Абд-Аллахи прячется под ящиками и циновками. Но и это последнее испытание остается позади, и баржа причаливает к Кабра — порту города Тимбукту.

Это было 20 апреля 1828 года. Как во сне бредет Кайе по песчаной, заросшей колючим кустарником равнине, отделяющей Кабра от города. Наконец он у цели, за которую уплатил своей молодостью и здоровьем. Теперь он не замечает ни верблюдов, пасущихся в скудной поросли под присмотром негритянских мальчишек, ни караванов, идущих к городу со всех сторон в дымке красноватой пыли. Его взгляд устремлен туда, где обрубленными конусами неуклюже вздымаются степы двух мечетей из глины. Город вырастает из ландшафта внезапно, сразу. У него нет городских стен. Зачем они? Далекая безмолвная пустыня защищает его лучше любых стен.

Кайе идет вдоль узких улиц, заставленных ветхими глинобитными домишками. Тут и там они освобождают место площадям, заполненным пестрой рыночной толпой. Внешний вид города беден и неимоверно грязен. Вот какова она, «царица пустыни», о которой еще мечтали, не сумев до нее добраться, старые португальские моряки. Разочарованно отмечает Кайе в своей записной книжке:

«Немного успокоившись, я понял, что открывшееся передо мной зрелище не соответствовало моим ожиданиям. Я совсем иначе представлял себе этот великолепный и богатый город. На первый взгляд Тимбукту — просто скопление плохо построенных глинобитных домов. В какую сторону ни взглянешь, только и видишь, что огромную равнину, покрытую сыпучими песками, желтовато-белую и совершенно бесплодную. Небо на горизонте светло-красное, в природе разлита печаль, царит тишина; не слышно птичьего пения. Но все-таки есть что-то внушительное в этом городе, возникшем среди песков, и невольно восхищаешься трудом тех, кто его основал…»

Опекаемый старым мусульманином, на которого произвела впечатление «набожность» мнимого араба, прожил Кайе в Тимбукту четыре дня. Он узнал, что был не первым европейцем в этом городе. Два года назад сюда с севера пришел англичанин Ленг[336]. Но бывший на нем английский мундир не только не уберег его, а, напротив, стал роковым. В нем заподозрили английского шпиона, и, едва он оставил город, как на него напали то ли туареги, то ли люди из племени берабиши с требованием, чтобы он отрекся от своей веры. Но Ленг повторял одно только: «Бог велик!» И ничто не могло заставить его добавить еще, как требовали: «…и Магомет — пророк его». Задушенный, он остался лежать на дороге. Судьба Ленга призывала к осторожности. Удастся ли Кайе стать первым европейцем, сумевшим благополучно уйти отсюда? Тревожный вопрос. Задача предстояла трудная: дорога в Марокко пролегает по самой опасной части пустыни и может стать роковой даже для более опытных людей.

В начале 1828 года оставшийся без средств Кайе примкнул к направлявшемуся на север каравану. Жара, жажда, голод и редко стихающие песчаные бури совершенно подорвали его здоровье. Но с железной энергией Кайе продолжает вести свои ежедневные записи…

…Через 3 месяца перед домом французского консула в Танжере остановился человек в лохмотьях. Трудно узнать в этом испитом, изможденном бродяге европейца. Но сомненья нет — это Кайе, тот самый Кайе, который 538 дней тому назад начал на западном побережье свой полный злоключений поход, тот самый человек, за жизнь которого никто не дал бы ни гроша. Но он видел Тимбукту, далекую легендарную столицу Сахары, и живым возвратился оттуда!

Если раньше этого чудака встречали пожиманием плеч, насмешками или пустыми обещаниями, то теперь его одолевают почестями. Он получил 10 тысяч франков премии Парижского географического общества, его наградили орденом Почетного легиона, ему назначили государственную пенсию. Короче, теперь ему предоставили те средства и связи, которых так недоставало раньше. Кое-чего он, однако, лишился: крепкого здоровья, непоколебимого оптимизма и молодости, позволивших ему в одиночку свершить то, что было под силу разве что большой, хорошо оснащенной экспедиции.

Но не было недостатка и в попытках умалить заслугу Кайе. Чванные, кичащиеся своими научными привилегиями кабинетные ученые не могли стерпеть, что сын «только» пекаря дерзнул…

Кайе менее всего был дерзким. Вежливо, но твердо он ответил своим недоброжелателям:

«Я выполнил задачу без научной подготовки, нищий, не получая никакой помощи. Но я рассказал Европе, что такое Тимбукту. Единственное достоинство моего сообщения — правдивость. Пусть у меня не отнимают того, что добыто столькими страданиями. Несовершенство стиля и мое невежество пусть критикуют те, кто не бывал в Тимбукту, а совершенствовался в науках и искусствах дома».

Едва достигший 30-летнего возраста, разочарованный и уставший от постоянных враждебных нападок, Кайе удалился в деревню и там в 1838 году умер от болезней, приобретенных в Африке, — жертва своей страсти.

Таковы были сведения и события, связанные с Черным континентом. Все это знал Генрих Барт.

Еще более 60 лет назад Джозеф Банкс заявил: «…карта Внутренней Африки — большое «белое пятно…» И с тех пор почти ничего не изменилось. Через Сахару проложили несколько узеньких тропок, определили течение Нигера и кое-что узнали о людях и странах на территории между озером Чад и Тимбукту. Но все это было поверхностно и неполно. По-прежнему карта Африки, за исключением нескольких прибрежных районов, оставалась большим «белым пятном».

День, когда наш молодой ученый получил письмо профессора Риттера, означал для него перелом в жизни. Барт поставил одно условие. Дело в том, что организаторы настаивали, чтобы экспедиция прежде всего стремилась завязать торговые сношения с вождями, шейхами и королями Сахары и Судана; Барт же, напротив, хотел посвятить себя научной стороне дела. С этим согласились.

…В декабре 1849 года Барт вместе с другим участником экспедиции, естествоиспытателем доктором Адольфом Офервегом[337], прибыли в Тунис, а затем направились в Триполи, откуда их караван должен был начать свой путь. После того как прибыл английский руководитель экспедиции Ричардсон, 23 марта 1850 года кафла (караван) из 20 верблюдов двинулась в направлении на Мурзук.

Был, однако, избран не обычный караванный маршрут. Чтобы увидеть действительно нечто новое, направились через боязливо всеми избегаемую безводную Хамада-эль-Хамра, пустынное каменистое высокогорное плато без малейших признаков жизни. Риск оправдал себя. Экспедиция обнаружила множество следов, оставленных римлянами, — руины домов, храмов и гробниц. Тут и там сохранились даже придорожные столбы, надписи, которые за две тысячи лет стерли безжалостное время и песок. Особое внимание Барта привлек хорошо сохранившийся монумент — 15-метровый обелиск. Барт записал в своем дневнике:

«Я нашел один из красивейших памятников, оставленных нам древностью, который неопровержимо доказывает, что когда-то эта местность далеко не была такой скудной, как теперь, и что, напротив, она кормила население достаточно культурное, чтобы отдавать должное подобным произведениям искусства и величию человека!»

Ученый хорошо чувствовал неповторимость встречи с таким одиноким свидетелем давно погибшей культуры:

«Не раз, срисовывая в альбом его искусное убранство, я останавливался, чтобы внимательно оглядеться. Но нигде ни человека, ни вообще чего-либо живого не видел. Так зачем же воздвигли здесь римляне этот чудесный памятник? Разве могли они предполагать, что через много веков один из потомков тех самых германцев, которых они презирали точно так, как презирали гарамантов[338], вновь откроет восхищенному миру это произведение искусства?»[339]

Если бы Барт мог видеть этот кран с высоты птичьего полета, как это легко осуществимо в наше время, то он повсюду увидел бы следы былой деятельной жизни. Здесь когда-то цвели сады, всюду зеленели пастбища и рощи, а к ним льнули деревни и города. А затем под защитой своих легионов сюда пришли римские завоеватели, надменно присвоившие себе право господства над местным свободолюбивым населением, С тех пор миновало 20 веков, но мир не изменился. В то время как Барт, сидя перед гробницей, пытался проникнуть в прошлое, в нескольких сотнях километров к западу французские войска вели лютую захватническую войну против героически оборонявшихся алжирцев[340].

Немилосердно наступавшая пустыня погребла под собой эту древнюю, заботливо обрабатываемую, плодоносную страну. Только изредка тут и там, как немая жалоба, пробивается из-под песка какой-нибудь обломок.

Наконец караван прибыл в Мурзук — первый крупный пункт в этом путешествии. Управлял там шейх по имени Боро. Боро придерживался турецкой ориентации — в то время страной еще владели турки. Кроме того, в Мурзуке стояла воинская часть оккупационной армии, состоявшая из 400 человек. Там же имел свою резиденцию английский консул. Туземное население, насчитывавшее около 2800 душ, занималось торговлей. А так как в невыносимо жарком пустынном захолустье едва ли имелись подходящие товары для легальной торговли, то занимались здесь, как испокон веку, покупкой и продажей негров-рабов. Хотя этот промысел был запрещен, но не так-то просто заставить сынов аллаха отказаться от прибыльного дела.

13 июня караван, заручившись рекомендательными письмами шейха Боро, отправился дальше (как позже выяснилось, письма оказались весьма сомнительного достоинства). Опять сознательно был избран маршрут в стороне от большой караванной дороги, ведущей в Борну на территории Судана. В долине Тель-Исарджен, обрамленной крутыми скалами, Барт сделал сенсационное открытие: отвесы скал были покрыты различными изображениями животных! Сделанные иногда очень примитивно, а иногда с высоким искусством — свидетельством прекрасной наблюдательности: прежние обитатели этой местности глубоко врубали в скалы то, что им представлялось стоящим изображения. Здесь были, например, человекоподобные фигуры с удивительными головами газелей; вооруженные копьем и щитом, они охотились за быком. Рядом — изумительно живые силуэты жирафов, львов, страусов и слонов. Стадо скота на водопое вызвало особый интерес Барта, тем более что изображения скота он встречал на скалах очень часто. Несомненно, художники, создавшие эти рисунки, отразили свои наиболее живые впечатления, то есть именно то, что ближе всего было связано с их образом жизни. А таким, разумеется, был животный мир, населявший пустыню и степи. Но как же в таком случае мог в безводной местности существовать скот? На этот счет у Барта были свои соображения:

«…Если принять во внимание, что сцена здесь изображает водопой у большой дороги в центре страны, то есть все основания полагать, что в свое время скот был здесь не только обычным явлением, но использовался как единственное вьючное животное вместо нынешнего верблюда. Верблюда — незаменимого в наши дни посредника между далеко разрозненными пустыней пунктами жилья и отдыха, — этого верблюда напрасно было бы искать в наскальных рисунках».

Барт видел во всем дальнейшее подтверждение гипотезы, что эта область Сахары была когда-то, очень давно, богата водой и растительностью, и понимал, что рисунки были очень значительной давности. Римского влияния на них он не заметил. Скорее можно было допустить влияние культуры Карфагена. Только в начале XX века наскальные рисунки Тель-Исарджена были исследованы более подробно. В общих чертах Барт был прав, хотя самые древние насечки принадлежали эпохе раннего каменного века, то есть были на 2500 лет старше, нежели он предположил[341]. Рисунки этого раннего периода заметно отличаются от более поздних примитивностью изображения. В них отражены типичные представители африканского животного мира: львы, слоны, страусы, бегемоты и главным образом скот. По-видимому, художники принадлежали к охотничьему племени.

Позднейшие скульпторы, по-видимому, не очень ценили произведения своих коллег из каменного века. Сознавая свое художественное превосходство, они вырубали удивительно реалистичные произведения, попросту игнорируя старые рисунки, так что те и другие нередко перекрывают друг друга. Более поздние рисунки тоже изображают диких животных, иногда целыми стаями. Еще позже появляется лошадь, которая около 1700 лет до нашей эры попала в Африку из Азии (через Египет)[342], Но животные, нуждавшиеся в обильной воде, такие, как бегемот или слон, в рисунках больше не встречаются. Это признак того, что естественные водные ресурсы к этому времени иссякли. Плодоносный край превращается в степь, а затем с течением тысячелетий степь оттеснила пустыня.

Таким образом, в «говорящих скалах», как в старой книге истории, можно прочесть о том, как менялась жизнь человека в связи с постепенным изменением климатических условий. Охотникам унаследовали пастушьи племена, которых, в свою очередь, сменили кочевые номады, а последние здесь, в краю воинственных гарамантов, около 500 лет до нашей эры достигли последнего расцвета культуры[343]. Об этом также рассказывают скалы — на них изображены воинственные сцены, воины на боевых колесницах, размахивающие копьями.

К этому времени пастбища, по-видимому, уже оскудели, и поэтому изображения скота встречаются все реже и реже и, наконец, исчезают совсем. Та же участь постигает позже лошадь. Когда же пустыня победила окончательно, древние художники увековечили это последнее изменение природы по-своему: на скалах появляется овладевший новыми просторами «корабль пустыни» — неприхотливый верблюд[344].

Иссякли реки, высохли озера, колодцы занесло песком, и цветущие города превратились в жалкие деревушки, а плодоносный и деятельный край утонул в море песка: Северная Африка и Сахара превратились в пустыню…

…Приблизительно через 10 дней после того, как караван покинул художественную галерею на скалах Тель-Исарджена, путешественники подошли к замку Идинен. Издали его можно было принять за груду руин, но проводники-туареги рассказали о нем так много удивительного, что Барт решился побывать там. Никто из проводников не соглашался проводить его. Напротив, они решительно предостерегали не ходить в это всеми строго избегаемое место. Даже перспектива щедрого вознаграждения не смогла изменить настроения мусульман. Тем более заинтриговал Барта этот «оплот призраков».

Ранним утром следующего дня с небольшим запасом воды, фиников и луковиц он отправился в путь один. В прозрачном воздухе руины казались осязаемо близкими. Но после того как он целых два часа добирался до них по песку пустыни, Барт убедился, что до цели еще очень далеко. Пусть, однако, исследователь сам расскажет о своем приключении, которое едва не стало последним для него.

«Я поднимался вверх, пока не дошел до большого ущелья на западной стороне горы. Так как я очень устал, то такое разочаровывающее препятствие едва не обезоружило меня, и потребовалась вся сила воли, чтобы спуститься и вновь подняться на другой стороне пропасти. Было уже около 10 часов, и солнце сияло во всю мощь. Я очень устал, когда, наконец, добрался до тесного гребня, похожего на стену. Ни надписей или скульптур, ни призрачных волшебных пальмовых рощ, возникших в мозгу наших приятелей туарегов, не было видно. Я спустился в голое ущелье, надеясь отыскать колодец. Было очень жарко; и так как мне нестерпимо хотелось пить, то я сразу выпил остававшийся у меня еще небольшой запас воды. Это было примерно в полдень. Наконец я добрался до широкой равнинной подошвы горы, чтобы немного передохнуть. Напрасно осматривался я по сторонам. Подавая сигнал, я выстрелил из пистолета. Но ответа не последовало. Вдруг с невыразимой радостью я увидел в некотором отдалении маленькие круглые хижины. В восторге я бросился к ним, но хижины оказались заброшенными. Ни живого существа, ни капли воды. Теперь силы окончательно оставили меня. На одно мгновение мне почудилось, будто вдали проходит караван верблюдов. Но видение было обманчиво. Ничто так не полно обманчивых видений, как нагретые палящим солнцем равнины и просторы пустыни. Это издавна известно опытным арабам, и выражают они свои чувства тем, что населяют пустыню духами, смущающими одинокого путника и уводящими его в сторону. Я снова поднялся, чтобы осмотреться, но был уже так слаб, что едва держался на ногах. Солнце склонилось к закату, и мне нужно было где-то провести ночь.

После примерно двухчасового отдыха я поднялся и опять осмотрелся вокруг. С величайшей радостью я увидел в юго-западном направлении большое пламя. Это мог быть только сигнал ищущих меня спутников. Приподнявшись, я опять выстрелил из пистолета. Но кругом была мертвая тишина, и только пламя сигнала подымалось к небу, отказывая в помощи. Меня сильно лихорадило; я метался, с тоской и страхом дожидаясь следующего дня.

Но на следующее утро мое состояние стало еще более невыносимым. Я ползал, каждую минуту меняя положение, чтобы использовать слабую тень какого-то оголенного, без листьев, дерева. В полдень исчезла и эта последняя тень. Ее не осталось даже столько, чтобы защитить хотя бы голову. Я страдал от невыразимой жажды и сосал собственную кровь. Наконец я потерял сознание и снова пришел в себя, только когда солнце ушло за горы. Вдруг я услышал крик верблюда, самый приятный звук, какой я когда-либо слышал в своей жизни. С трудом поднявшись, я увидел в некотором отдалении медленно ехавшего верхом, озиравшегося по сторонам тарги (туарега).

Разжав высохшие губы, я слабым голосом произнес: «Аман, аман! — Воды, воды!» Как счастлив я был, услышав в ответ ободряющее «Byа, ивуа!». Через несколько мгновений тарги присел возле меня и обрызгал мою голову водой. Лишь после этого мой спаситель дал мне напиться… Радость свидания после того, как меня не надеялись больше увидеть живым, была велика. Говорить я мог первое время очень мало и невнятно и в течение первых дней, прежде чем восстановил силы, ничего не ел».

Жители пустыни считают, что чужеземец, оставшись в течение 12 часов без воды, умирает. Барт был еще жив через 27 часов, а на следующее утро окреп настолько, что мог продолжить путь вместе с караваном. Но этот эпизод стал для него серьезным предупреждением; ведь через несколько часов после того, как он выпил последнюю воду, он не был больше хозяином своей судьбы.

…Ежедневно продвигаясь вперед на 40 километров, караван пришел, наконец, в страну туарегов Хоггар (нагорье Ахаггар). Часто трое белых вынуждены были покупать себе право двигаться дальше только ценой большой дани. И тем не менее на каждом шагу их преследовали жадные на добычу кочевники.

В конце августа ситуация для европейцев стала еще более напряженной. Кафла все более разрасталась, Уже в Мурзуке к ней присоединились разные направлявшиеся на юг торговцы, а в пути к ней постоянно примыкали все новые группы.

Однажды в полдень один из заправил увел верблюда-вожака в сторону от дороги, и, как бы безмолвно сговорившись, за ним последовала вся колонна. Протестующим белым было указано поставить палатку и ни в коем случае ее не оставлять. Начались бесконечные переговоры между группами мусульман; но можно было понять, что на этот раз речь шла о чем-то большем, нежели только о вымогательстве.

В конце концов европейцам было предъявлено требование отказаться от своей веры. Когда это было решительно отвергнуто, несколько проводников, сохранивших верность своим подопечным, попросили их письменно засвидетельствовать, что в их смерти они не виновны. В палатке стояла напряженная тишина, но скоро европейцы взяли себя в руки. Нужно было быстро на что-то решиться, прежде чем возбужденная шайка не перешла к нападению.

В конце концов вымогатели согласились отказаться от своего намерения в обмен на товары стоимостью в 50 фунтов стерлингов. Это было чувствительной потерей, потому что предназначенные для обмена товары, какими располагала экспедиция, стоили всего 200 фунтов стерлингов. Но злой рок был предотвращен.

Поход через пустыню длился уже полгода, и все же исследователи едва перешагнули 20° широты. Утром в семь часов караван пускался в путь и двигался безостановочно до после полудня. Затем разбивали лагерь, разгружали верблюдов и отпускали их на свободу. Животным трудно было находить жалкие стебельки. Нередко они удалялись от лагеря на целые километры, и собрать их перед наступлением темноты было трудной, требующей много времени обязанностью коричневых проводников.

Вечером после еды верный «оруженосец» Барта Мохаммед сдвигал перед палаткой несколько ящиков и досок, и рабочий стол молодого исследователя был готов. Все то, что в течение дня с помощью компаса, хронометра и секстанта наблюдал Барт с колеблющейся высоты своего «корабля пустыни» и отмечал беглыми заметками, все это теперь подробно прорабатывалось. Здесь он закладывал основу будущего пятитомного (более 3000 страниц) сочинения[345].

Таким же образом создавалась и карта маршрута, на которой регистрировались все географические особенности пути и ландшафта, поскольку их можно было видеть примерно на милю справа и слева от дороги. На карте отмечались также горы, которых, к удивлению исследователей, оказалось в Сахаре немало. Но названия имели лишь наиболее значительные возвышенности. Барт выходил из положения, давая безымянным объектам описательные названия, вроде «Скалистый хребет» или «Каменистая равнина». Только у колодцев были свои имена, а стало быть, своя история. Они дарили жизнь; без них в пустыне нельзя было бы сделать ни единого шага. Любое продвижение по песку и скалам напоминает бегство от одного колодца к другому… Наряду с географическими заметками на карте отмечались данные о животном мире и о скудной растительности.

Энергия Барта казалась неисчерпаемой. В маленьком поселке, в совершенно неизвестных горах Аира, или Азбена, он услышал удивительные вещи про город Агадес, будто бы расположенный недалеко от караванной дороги. Не задумываясь, Барт с несколькими проводниками оставил кафлу и своих товарищей и направился туда. После шестидневного марша 10 октября 1850 года маленькая группа вошла в этот город в пустыне. Раньше когда-то Агадес регулировал всю торговлю севера с югом; теперь же город производил впечатление дряхлого старика. Все же султан Агадеса играл еще очень большую роль в жизни обитателей пустыни. Барту удалось добиться доверия султана, и благодаря этому он узнал интересные детали из истории города, основанного в 1460 году.

В лице султана Барт обрел могущественного покровителя.

Не обошлось, однако, без приключений, и об одном из них стоит рассказать. На этот раз виноваты были не мужчины. Султан со всей своей свитой отправился на охоту. И тогда произошло следующее:

«Пять девушек и женщин пришли ко мне в дом, чтобы нанести визит. С милой непосредственностью они предложили развлечься с ними и дали понять, что в отсутствие султана сдержанность не обязательна.

Две из них были довольно привлекательны, хорошо сложены, стройны, с живыми глазами и светлыми, приятными чертами лица. Эти агадесянки резвились несколько более вольно, чем следовало бы. Но я был убежден, что европеец, желающий остаться достойным уважения и с незапятнанной репутацией пройти по этим землям, должен вести себя очень осторожно и сдержанно в отношении женщин и не поддаваться искушению этих шаловливых и никак не отталкивающих созданий».

А в конце ноября 1852 года небольшой караван, состоявший из нескольких верблюдов и четырех лошадей, оставил Куку, или Кукаву, — резиденцию властителя Борну, шейха Омара, у озера Чад, — и направился в Тимбукту[346]. В этом не было ничего необыкновенного для резиденции шейха Омара; случалось довольно часто, что караваны отправлялись отсюда в Тимбукту. Неожиданным было, однако, что кафла вопреки всем предостережениям направлялась прямым путем на запад. Это был более короткий, но намного более опасный путь. И поэтому спокон веков все караваны избегали его. Если кто-либо рисковал проходить через эту жуткую местность, то наверняка делался желанной добычей промышлявших здесь разбойничьих племен и пропадал без вести.

Поэтому издавна было принято обходить опасность, забираясь далеко на север, и направляться в Тимбукту через оазис Туат и негостеприимную, безводную пустыню. Этот маршрут был намного длиннее, но временем здесь никто не дорожил, только бы ценный груз благополучно доходил до места назначения.

Целью нашей кафлы не была, однако, доставка в торговую столицу пустыни каких-либо товаров; она лишь сопровождала человека, которого опережала слава шерифа[347], мужа великой святости, мудреца, везущего с Востока несколько благочестивых писаний. Мало того, когда караван отошел от Куки на изрядное расстояние, то распространилась молва, будто этот мудрый человек не кто иной, как воплощение самого мессии, давно и страстно ожидаемый мусульманами избавитель.

Так нужно ли святому, пред которым все благоговейно склоняются, опасаться нападения? Такое предположение совершенно абсурдно; поэтому у него не было надобности идти окольным путем через пустыню, затратив много лишнего времени и усилий. Но путешествие через эти заклятые, неизведанные районы Южного Судана могло бы стать неслыханно опасным, если бы мусульмане дознались, что объект их почитания явился не с неба, а из страны ненавистных им гяуров и что зовется он не Абд эль-Керим, а носит трудно выговариваемое имя Генрих Барт. Это была игра с огнем; но у Барта не было никакой другой возможности остаться в этих широтах нетронутым.

Он уже тогда оставался единственным живым из участников экспедиции. Ее руководитель Ричардсон умер еще в 1851 году — он не перенес влажно-жаркого климата Судана. А доктор Офервег — первый европеец, объехавший озеро Чад, — умер от лихорадки. После таких несчастий любой другой человек закончил бы путешествие, но Барт, возглавивший экспедицию после смерти Ричардсона, даже и не думал об этом. Между тем исследователь уже выполнил большой объем научной работы и сделал множество интересных открытий за те два с половиной года, в течение которых он вдоль и поперек изъездил Сахару и страны Судана. Он был первым европейцем, который посетил в пустыне город Агадес, изучив и записав его изменчивую историю. До него довольствовались преданиями Льва Африканца[348], арабского путешественника, который 400 лет назад скупо сообщил об этой соляной метрополии в пустыне.

При поддержке Офервега Генрих Барт решил даже загадку озера Чад. Относительно этого расположенного в центре континента озера ходили фантастические слухи; говорили, будто по величине оно не уступает океану и что из него вытекают все реки Африки. Ему приписывали даже связь с морем. Было трудным делом установить истину. Целыми днями исследователи прокладывали дорогу через гигантские прибрежные болота, прежде чем добрались, наконец, до открытой воды. При этом выяснилось, что из озера Чад вообще никакие реки не вытекают и что озеро имеет одни только притоки. Барт установил также, что в прежние эпохи озеро имело неизмеримо большие размеры, чем ныне, однако никогда оно не было связано с морем.

Точную картографическую съемку осуществить не удалось. За два с половиной года, проведенных Бартом в окрестностях озера, оно вследствие испарения и из-за непостоянства притоков непрерывно меняло свои берега. Неоднократно путешественник отмечал, что целые районы, недавно проходимые на многие мили посуху, вдруг покрывались водой. И может быть, Барту принадлежит меткое определение Чада — озеро с кочующими берегами…

Из Куки Барт предпринял поход на юг. Он проник на территории, не имевшие еще даже названий, и открыл Африку болот, девственных лесов и необузданных, бурно текущих рек. То была Африка чернокожих, которых он до сих пор встречал как рабов мусульман. Все было здесь странно и иначе, чем он видел на этом континенте раньше.

После шестинедельного марша усилия Барта были вознаграждены великолепным открытием; покоренный величием реки, стоял он на берегу мощного Бенуэ, воды которого текут в Атлантический океан через Нигер. Барт догадывался об этой связи[349].

Но понадобились годы, нужно было пройти тысячи километров и вынести неимоверные лишения, чтобы обнаружить, наконец, в центре гигантского континента самой природой проложенную дорогу. Она открывала почти без всяких трудностей доступ в глубь страны. В тот памятный день, вспоминая прошлое, Барт записал в свой дневник:

«Кто предавался безудержной фантазии юношеской мечты и позже осуществил задуманное, тот легко может представить себе одолевавшие меня чувства, когда я с берега смотрел на раскрывшийся предо мной речной пейзаж. Охваченный безмолвным восхищением, смотрел я на этот богатейший край. Таким, каким создала его природа, еще не тронутый искушенной рукой человека, простирался он предо мной — поле деятельности будущих поколений.

То было одно из счастливейших мгновений моей жизни. Будучи рожденным на берегу большой судоходной реки, в торговом центре, полном деятельной энергии и жизненной силы, я с детства полюбил речной ландшафт[350]. Для меня было наслаждением наблюдать течение вод и видеть, как они в истоках превращаются в ручьи, следить, как ручьи вздуваются в реки и исчезают, наконец, в океане».

Через три года, проведенных в девственных лесах Нигерии, исследователь окончательно решил возвратиться на родину. Сообщение Барта об этом походе после множества приключений дошло, наконец, до Лондона и вызвало там соответствующую реакцию: англичане немедля снарядили винтовой пароход «Плеяда», чтобы изведать предложенный Бартом маршрут.

…До Барта очень мало было известно о том, как народы Центральной Африки представляют себе географию своего континента, его очертания и расположение. У Барта были широкие возможности изучить взгляды и обычаи арабов Центральной Африки. В одной из деревень он воспользовался добрым отношением к нему вождя этого поселка Маллема.

«Это был почтенный, приветливый старик, в старой, полинявшей рубахе и с тесно облегавшей голову зеленой «львиной пастью» — баки-н-саки, которая старикам очень к лицу. Маллем и его окружение были не только поражены моими инструментами, но проявили большое любопытство и по поводу разложенной перед ними карты Африки. Существование гигантских просторов континента на юге, о чем они не имели ни малейшего представления, было для них совершенно ново».

Арабы этого передового форпоста арабской культуры знали о своей части света несравненно меньше, чем знал когда-то их земляк Ибн-Баттута. Они считали себя стоящими бесконечно выше негров. Торговля рабами была их важнейшей профессией. Арабы Борну, чьим гостеприимством долго пользовался Барт, тоже занимались отвратительным промыслом похищения людей, предпринимая большими вооруженными отрядами разбойничьи набеги на южные районы страны.

Чтобы лучше узнать край, Барт примкнул к одному из отрядов. Во время одной из схваток, когда негры издевательски смеялись, отражая пули старинных мушкетов арабов своими щитами, взбешенные мусульмане потребовали, чтобы Барт сразил насмешников своим дальнобойным орудием. Решительно отказавшись от этого, он тем самым развенчал себя в глазах немудрствующих мусульман. Они стали называть его «Феда-нсе-баго» — «бесполезный человек» — и, конечно, не подозревали, как Барт расценивал их жестокое поведение:

«Незадолго до полудня мы, захватив довольно скромную добычу, повернули обратно; в руки моих друзей попало всего около 15 человек, большей частью несчастных старух, не сумевших или не пожелавших оставить родные хижины. На этих-то хижинах арабы и выместили свою ярость. Всюду, где бы мы ни проходили, богатые уютные селения негров стали жертвой огня. Сжигались также зерновые склады, и это было особенно жестоко.

Таким образом, перечисляя печальные последствия охоты за людьми, нельзя забывать о том, что, кроме угона рабов и убийства пожилых пленных, после набегов наступал голод, уносивший множество жертв».

Из двух тысяч пленных, захваченных правоверными в походе против язычников, до Куки дошли только 400 человек, которые и были там проданы на невольничьем рынке. Остальные погибли во время марша из-за нечеловеческих лишений и жестокого обращения.

Возвратившись в Куку, Барт напомнил шейху Омару о заключенном с ним договоре, согласно которому Англия обязывалась покупать у шейха местные продукты, если он прекратит торговлю людьми. Но, чтобы осуществить это, нужно было время. Помимо того, шейх понимал, что у медали есть еще и обратная сторона.

Барт повсюду, где бы он ни был, старался бороться с работорговлей. Но что мог сделать одиночка против множества похитителей людей!

И он вынужден был примириться с тем, что в ближайшем будущем все останется по-старому.

Ему предстояла опасная дорога до Тимбукту, и нужно было заручиться чьим-либо покровительством. Шейх мог его оказать.

«Мессия близится!» Этот клич, опережая маленький караван, словно волшебное заклинание, сдерживает всякую враждебность против чужеземцев. Недоверчивых скептиков не слушали. Угнетенный народ не хотел утратить веру в близкое избавление. Барт использовал эту веру. Его не трогали.

В Зиндере некий араб вручил ему 1000 талеров, спрятанных и доставленных доверенными людьми в ящиках с сахаром.

Лишенный в течение многих месяцев всяких средств, Барт снова обрел бодрость духа: значит, его не забыли в далекой Европе.

От Зиндера дошли до Катсены. Здесь на две тысячи каури он купил женскую одежду, шали, шелковые юбки и много других пользующихся спросом товаров, привезенных через пустыню с севера на вьючных верблюдах. Барт уже три месяца в пути, но пройдена едва половина дороги до Тимбукту…

Наконец в середине июня 1853 года он стоит на берегу Нигера[351]; эту реку видели лишь немногие европейцы. Встает вопрос: может быть, отсюда до Тимбукту лучше добираться водным путем? Барт почти поддается искушению избавиться от изнурительных сухопутных маршей. Но, как видение, встает перед его глазами ужасная участь Мунго Парка, загнанного рыскавшими на берегах туарегами и утонувшего в реке. Поэтому он решает пересечь излучину Нигера и пойти через владения могущественного племени фульбе.

Здесь еще не ступала нога белого. С точностью часового механизма Барт каждые пять минут отмечает по компасу пройденный путь, делает зарисовки; вечером он садится за дневник… Все это очень уж подозрительно в глазах примкнувших к каравану туарегов (как обычно в этих широтах, не спросивших на то разрешения). Они опасные попутчики. Не зря в этих местах в ходу поговорка: «Слово тарги — вода, пролитая на песок: ее больше не найдешь». Барт вынужден быть начеку.

Наконец снова Нигер! Караван грузится на баржи. Скоро перед ним предстанет силуэт легендарного города, до которого добрались всего лишь двое белых: англичанин Ленг и француз Кайе. Но живым оттуда ушел только один из них — француз. С тех пор минуло 25 лет; за это время сюда не отважился проникнуть ни один европеец. Не станет ли «царица пустыни» и для Барта роковой? Сколько он ни думает об этом в часы, когда его судно плывет по мелководью в Кабра (порт Тимбукту), ответа он не находит.

Утром 7 сентября 1853 года, погрузив вьюки на спины ослов, двинулась кафла по улицам Тимбукту. Барт застал все таким, каким описал Кайе: поникшие глинобитные хижины без окон, невообразимая грязь, насыщенный пылью горячий, душный воздух. Ничего хорошего прибытие не предвещает. Сиди Алауте, проводник, ведший караван начиная от Кукавы, уже успел разузнать, что его брата, шейха Эль-Бакай, в городе нет. А именно на его содействие больше всего рассчитывал Барт. Все же он расположился в доме шейха и сразу же принялся за изучение запутанной истории народов этого древнего центра торговли и науки.

…Целыми столетиями владели пришедшие некогда из страны фараонов сонгаи южной окраиной Сахары, от побережья до далекого Борну. Затем султан Марокко послал через пустыню своих вооруженных мушкетами всадников на верблюдах. После первой же стычки огонь из мушкетов привел сонгаи в панический ужас, и. не сопротивляясь, они погибали тысячами. Затем с юго-востока на страну надвинулись племена фульбе, а с севера — туареги[352]. Последним даже не пришлось сражаться. Взяв под контроль дороги, оба могущественных племени с тех пор держали жизненные нити города в своих руках. В Тимбукту мог властвовать только тот, кто был в хороших отношениях с этими хозяевами пустыни. Так было уже во времена Кайе, так оно и осталось, когда в Тимбукту пришел Барт, И очень скоро он должен был это почувствовать…

В то время как ученый беспечно рылся в толстых фолиантах, беда уже нарастала. Служба связи а пустыне функционировала безотказно. Скоро стало известно, что Барт христианин, «неверующая собака» — неслыханная сенсация в этих хранимых господом стенах! Днем и ночью осаждали Барта жители, непрерывно вынуждая его принимать подозрительно относящихся к нему гостей.

Христианин в Тимбукту! Пусть его схватит шайтан! Чем он занимается? Что он постоянно записывает? Он шпион гяуров; чтобы не погибла страна, его необходимо убить. Так перешептывались в узких улочках и хижинах города.

Время было очень тревожное. С севера пришло известие, что французы все дальше продвигаются в пустыню. Скоро христиане будут на Нигере! Эти события, разумеется, еще более ухудшили положение ученого, который один-одинешенек очутился в чужом мире. Ему приходилось вести бесконечные религиозные диспуты, и вел он их хорошо. Святые старцы, всю жизнь просидевшие над кораном, были поражены, встретив в этом чужеземце достойного противника в ученом споре о том, как надлежит толковать слова Магомета. Его мужественное поведение и смелые умозаключения заставили их высоко уважать этого христианина. Но осе же многие тайно выступали против него, опасаясь, как бы чужеземец не навлек на них беду.

Барт узнал, что могущественная партия фульбе решила убрать его с дороги. Постоянные лишения и волнения подточили его здоровье; заболев лихорадкой, он слег как раз тогда, когда прошел слух о готовящемся нападении. Сиди Алауте оказался предателем, постоянно поддерживавшим конспиративную связь с недоброжелателями Барта. Даже ночью ему не давали покоя. Барт и немногие, кто оставался ему верен, в том числе слуга Мохаммед, сопровождавший исследователя с самого начала экспедиции, круглосуточно несли вахту.

К счастью, были у немца не только враги, но и друзья. В числе их — Эль-Бакай. В конце концов Барт переселился в его палатку — вне черты города. Прошли месяцы…

Оправившись от болезни, Барт, охраняемый лейб-гвардией шейха, стал предпринимать дальние экскурсии в пустыню с целью изучения жизни кочевников и их истории.

Но не мог же он вечно оставаться под защитой шейха, не говоря уже о том, что с тех пор, как он начал в Триполи свое путешествие, прошло более четырех лет — четырех долгих лет в чужом мире. Нужно было подумать о возвращении. Значит, снова предстоял долгий путь, полный опасностей, приключений, лишений. Хорошо, если бы можно было из Тимбукту направиться прямо в Триполи! К сожалению, этого сделать нельзя, ибо предварительно нужно снова побывать в Куке. Там остались багаж Барта и записи. И кроме того, на пути от Куки до Триполи он опять будет под защитой шейха Омара. Итак, в путь! Но, прежде чем тронуться из Тимбукту, Барт решает сделать нечто необычное, такое, что отпугнет его недоброжелателей, только и ожидающих случая схватить его. И вот однажды Барт собрал всех в лагере я продемонстрировал им стрельбу из своего шестизарядного кольта. Арабы, знавшие только неудобные кремневые ружья, были глубоко потрясены. Никто и ранее не отваживался усомниться в храбрости Абд эль-Керима; теперь же все убедились еще и в том, что ему подвластны сверхъестественные силы.

Удовлетворенный этой демонстрацией, Барт отметил в своих путевых записках:

«Это оказало громадное влияние на мою дальнейшую безопасность. Люди думали, что я ношу с собой много оружия и могу стрелять столько раз, сколько заблагорассудится».

Вскоре после этого в лагере появилась группа вооруженных людей. Их вожаком был Али Хамед — араб, сын шейха Хамеда, которому приписывали участие в убийстве майора Ленга[353]. Как-то распространился слух, будто Барт сын убитого англичанина. Совершенно ясно, стало быть, зачем Али Хамед появился в лагере: он ищет повода к немедленной ссоре с ненавистным европейцем. Проходят дни, полные драматического напряжения. Но внезапно Али заболевает. В палатках начинают шептаться, а на следующий день араб Али Хамед лежит мертвым. Теперь всем ясно: Абд эль-Керима защищает непобедимое волшебство, он неуязвим, и лучше отпустить его невредимым, чем навлечь на себя несчастье.

Так оно и было. 8 апреля 1854 года, после 7 месяцев пребывания в Тимбукту, Барт начал марш обратно в Куку; несколько недель его сопровождал Эль-Бакай.

…Европа долго ничего не слыхала про Генриха Барта. Его считали пропавшим без вести; некоторые газеты даже поспешили опубликовать некролог. Когда Барт возвратился в Средний Судан, до него дошли слухи, будто бы на его розыск направлена спасательная экспедиция. Но он не придал особого значения этой болтовне. Однако случилось нечто невероятное. В конце 1854 года караван вошел в глушь девственных лесов Буиди, расположенных в нескольких сотнях километров от Куки, и тогда произошло следующее:

«В сопровождении моего верного слуги Мохаммеда я, едучи верхом, опередил караван примерно на три мили, когда вдруг увидел приближавшегося ко мне необыкновенно выглядевшего молодого человека. У него был белый как снег цвет лица, показавшийся мне после долгих лет, проведенных в Африке, почти болезненным. Я увидел, как один из сопровождавших его чернокожих, мой бывший слуга Мади, очень растерянный, бросился к белому и шепнул ему несколько слов. Европеец — это был посланный искать меня доктор Фогель[354] — немедленно пришпорил коня и быстро подъехал ко мне. Ошеломленные неожиданностью, мы приветствовали друг друга, не сходя с лошадей. Никто из нас не мог предположить, что мы встретимся здесь, в девственном лесу. Тут же, в гуще дикого леса, мы спешились. Из седельного вьюка я достал небольшой мешок с запасом еды и приказал сварить кофе. Все было совсем как дома! Более двух лет я не слыхал ни немецкого, ни вообще какого-либо европейского слова, и для меня было величайшим наслаждением побеседовать на родном языке. Но скоро наш разговор коснулся темы, которую никак нельзя было считать радостной. С величайшим огорчением я узнал, что в Куке для меня ничего не приготовлено и то, что привез с собой доктор Фогель, уже израсходовано.

Впрочем, это сообщение не было так неприятно, как другое, а именно, что у Фогеля не оказалось ни одной бутылки вина. Уже более трех лет я оставался без капли какого-нибудь тонизирующего средства, кроме кофе, и, часто страдая от лихорадки и дизентерии, чувствовал непреодолимую потребность в укрепляющем, живительном виноградном соке, благотворное влияние которого я уже раньше, во время длительных путешествий, испытал самым приятным образом.

После двухчасовой беседы мы вынуждены были расстаться. Отыскав меня, доктор Фогель снова занялся порученным ему заданием, а я должен был спешить, чтобы догнать опередивших меня спутников».

Для Фогеля это была последняя встреча с европейцем — он никогда не вернулся на родину…

Тысяча, две тысячи километров марша в пустыне; обжигающее солнце, пылевые бури, жажда; ежедневно в течение месяца все тот же терзающий нервы вопрос, удастся ли дойти до следующего пункта; час за часом пребывание в постоянной готовности, чтобы на финише не стать жертвой бродящих вокруг номадов… И все же в августе 1855 года Барт, наконец, прибыл в Триполи. Глубоко взволнованный, он записывает в своем дневнике:

«Когда мы приближались к оставленному пять с половиной лет назад Триполи, город показался мне воротами к покою и безопасности, и сердце преисполнилось радости. После долгого путешествия по глухим пустыням впечатление, произведенное богатой растительностью садов, было необыкновенным, и я стремился к ним, потрясенный до глубины души».

Через Лондон, где исследователя осыпали почестями, Барт проехал в свой родной город Гамбург, а оттуда в Берлин.

…Луизенштрассе, 22. Круг замкнулся. Прошло почти шесть лет с тех пор, как доктор Барт оставил этот дом. Здесь ничего не изменилось, и все же все ему кажется странно чужим. Даже всегда приветливо кланявшийся портье не узнал его. Но когда он очутился у дверей своей квартиры, все вдруг стало опять близким и привычным: скрипящие половицы, эмалированная табличка с надписью: «Доктор Генрих Барт»… Он снова дома!

Скоро ученый будет сидеть при свете хорошо знакомой керосиновой лампы у своего письменного стола, в стакане заискрится золотистый мозель — как часто вспоминал он о нем! — и, потягивая вино, он возьмется за перо:

«Когда, сраженный неимоверными трудностями поставленной задачи, умер руководитель нашей экспедиции, я не стал предаваться отчаянью. Я продолжал путь и, оставшись почти без всяких средств, исследовал громадные неизвестные еще пространства. После того как руководство экспедицией было поручено мне, я решил предпринять путешествие на далекий запад. Сверх всякого ожидания мне удалось не только извлечь из тьмы неизвестности огромный район от Кано до Тимбукту, который даже арабским купцам был меньше известен, чем другие части Африки, но и завязать дружеские сношения с наиболее могущественными вождями на территории от Нигера до мистического Тимбукту. Все это, включая оплату долгов, оставленных предыдущей экспедицией, я выполнил, затратив приблизительно 10 тысяч талеров».

Такими неприкрашенными, простыми словами заканчивается обширный научный труд, ставший образцом для следующих поколений исследователей Африки.

Трагично, что этот замечательный человек должен был провести немногие оставшиеся ему годы в одиночестве и безвестности. Узколобые кабинетные ученые упрекали Барта — слушайте, слушайте! — будто, выдавая себя за мусульманина, он отрекся от христианства. Академия наук отклонила его кандидатуру. Реакционное лицемерие победило.

В 1865 году Генрих Барт в возрасте 44 лет умер от болезни, начавшейся еще в Африке. Его могила в Хазенхайде в Берлине несправедливо забыта. Повторяя слова Александра фон Гумбольдта, можно сказать, что он «открыл новый мир»[355].

Барт доказал, что безводные Сахара и Судан проходимы. Последовавший за ним Эдуард Фогель, тоже дошедший до озера Чад, погиб, пытаясь пробиться к востоку от озера, в фанатически враждебный всему чужому край Вадаи. Такая же участь постигла в 1863 году на границе Вадаи исследователя Африки Морица фон Бойрмана[356].

Лишь в 1872 году блокаду Восточного Судана удалось пробить врачу Густаву Нахтигалю[357], сыну священника из Альтмарка, приехавшему лечить свое легочное заболевание в Тунис. Здесь он случайно познакомился с бременским студентом медицины Герхардом Рольфсом[358] — первым европейцем, прошедшим горы Атласа. От него Нахтигаль получил необычное задание.

…Мы уже знаем, что глава суданского государства Борну — шейх Омар, резиденцией которого была Кука, или Кукава, всегда проявлял гостеприимство. После Барта и Офервега у него гостили Фогель и Бойрман; Рольфе также прибег к его помощи в конце своего путешествия по Сахаре. Король Вильгельм прусский вздумал использовать такую благожелательность и заключить дружеское соглашение с суданским владыкой. Осуществление такого важного задания король доверил не кому иному, как сорвиголове Рольфсу. Этот авантюрист — к тому времени он был уже в звании главного врача марокканской армии — вбил себе в голову первым из белых вступить в оазис Куфра в Ливийской пустыне (Куфра — 24° с. ш. — была резиденцией «папы Сахары», верховного вождя сенуситов[359]). Нужно было спешить, чтобы никто его не опередил! Поэтому Рольфе лихорадочно искал кого-нибудь, кому мог бы он сплавить неприятное королевское поручение. И вот в Триполи он встретил Нахтигаля. Именно такой человек нужен был Рольфсу. Хорошо зная арабский язык и коран, молодой немецкий врач был заражен страстью своего века к открытиям. И теперь ему представилась возможность изучить Внутреннюю Африку.

Миссия Нахтигаля была не совсем обычной. Чтобы заручиться симпатией шейха Омара к прусскому королю, нужны были, разумеется, подарки. Задача Нахтигаля заключалась в том, чтобы в целости доставить через раскаленные солнцем пески дешевые и безвкусные портреты королевской пары в натуральную величину, тронное кресло красного бархата, стоячие часы и… фисгармонию. И все это на качающихся горбах верблюдов! В январе 1869 года Нахтигаль двинулся из Триполи в Мурзук — первый этап на подступах к Сахаре. Ему и не мерещилось, что он пробудет в пути целых пять труднейших лет и что здесь, на Черном континенте, он найдет себе славу замечательного первопроходца и исследователя.

Вынужденное ожидание попутного каравана в Мурзуке Нахтигаль использовал для рискованной экскурсии. В сердце Восточной Сахары возвышаются враждебные и непокоренные горы Тибести, которых избегали даже смелые сыны пустыни — туареги. Племя тиббу[360], обитавшее в пещерах этих гор, сеяло страх и ужас далеко вокруг. Но именно поэтому горы Тибести и привлекли внимание молодого Нахти-галя. Он едва не погиб от жажды на пустынной, усеянной скелетами людей и животных дороге, но обратно не повернул. Черные зубчатые скалы вдали влекли его в это царство шайтана: в полдень — 50 градусов в тени, ночью — мороз, высохшие водоемы и враждебные каждому вторгшемуся сюда чужеземцу люди. Тем не менее Нахтигалю удалось подняться на трехтысячеметровый горный массив, после чего на небольшую, совершенно обессиленную группу напали, конечно, грабители — тиббу. Потеряв все свое снаряжение, Нахтигаль и его спутники едва спаслись бегством. Полумертвый от голода и лихорадки, но еще полный неуемной энергии, он через четыре месяца снова объявился в Мурзуке.

Здесь он был вынужден присоединиться к единственному в ту пору каравану, направлявшемуся на юг. То была группа турецких путешественников, ехавшая в Борну. Путь пролегал на юг, но в противоположность походу Барта через Сахару дорога прошла без особых происшествий. Только за последним оазисом Бильма — столицей тиббу, — перед тем как пустыня переходит в саванну Судана, путникам пришлось преодолеть последнюю преграду — широкую, 120-километровую полосу дюн.

Верный шейх Омар не столько был тронут бесполезными и давно испортившимися подарками, сколько несколькими подаренными ружьями. Но так или иначе, а поручение Нахтигаль выполнил. Однако он не возвратился в Триполи, а целых три года, используя резиденцию Омара в качестве опорного пункта, совершал дальние экскурсии в окрестности Борну. Больше всего его интересовало опасное Вадаи, где он надеялся разузнать о судьбе пропавших там Фогеля и Бойрмана,

В 1872 году Нахтигаль предпринимает поход в Багирми — крупное государство по обе стороны реки Шари, текущей в Чад с востока. Здесь, на границе области исламистского влияния, христианское вероисповедание Нахтигаля не вызывает возмущения. По дороге на юг он встречается с первыми африканскими языческими племенами, которые встречают его миролюбиво. Сделав обстоятельные научные записи, он через несколько месяцев снова возвращается в Куку.

Там он узнает, что фанатичный султан Вадаи умер и что сын его более благожелательно относится к чужеземцам. Итак, в марте 1875 года Нахтигаль прощается с Кукой. Расстояние до Абеше — в это время главного города Вадаи — составляет около тысячи километров. Дорога вьется через прибрежные болота озера Чад, мимо ныне высохшего озера Фиттри и вдоль русла реки Бетт, но всегда среди враждебного населения.

Правитель края шейх Али вначале встретил немца довольно сдержанно, но все же предоставил Нах-тигалю возможность целый год беспрепятственно путешествовать по этому неизведанному краю; Нахтигаль установил, что Фогеля и Бойрмана убили именно здесь.

10 августа 1874 года, через пять лет после отъезда из Триполи, Нахтигаль добрался до Эль-Обейд в Египетском Судане, почти разучившись разговаривать на каком-либо европейском языке. В 1875 году его торжественно чествовали в Германии, куда он возвратился после того, как 13 лет назад оставил ее.

Путешествие Нахтигаля вышло далеко за рамки визита вежливости. Оно превратилось в научную экспедицию, обогатившую Европу первым увлекательно и точно написанным сообщением о географии, этнографии и геологии южной окраины североафриканских пустынь, а также степей и саванн Восточного Судана. Путь Нахтигаля пролегал между маршрутами его п