Очерки о проклятых науках. У порога тайны. Храм Сатаны (fb2)


Настройки текста:





Станислас де ГУАЙТА ОЧЕРКИ О ПРОКЛЯТЫХ НАУКАХ У ПОРОГА ТАЙНЫ ЗМЕИ КНИГИ БЫТИЯ ПЕРВЫЙ СЕПТЕНЕР (Книга I) ХРАМ САТАНЫ ТОМ I

Часть i ОЧЕРКИ О ПРОКЛЯТЫХ НАУКАХ У ПОРОГА ТАЙНЫ

ШЕПОТ ЧЕРНОЙ МУЗЫ

«Храм Сатаны», «Ключ к черной магии», «Очерки о проклятых науках» — кем мог быть автор произведений со столь грозными, «инфернальными» названиями? Злокозненным чернокнижником, таинственным каббалистом, колдуном в пурпурной мантии, управляющим целой армией низших духов (или, в крайнем случае, одним домашним бесом, что обитает в стенном шкафу), мастером убийственных энвольтаций, обезумевшим от сатанинской злобы отравителем и некромантом? На излете «трезвого» девятнадцатого столетия? Помилуйте! И откуда столь диковинное имя — маркиз Станислас де Гуайта? Быть может, это псевдоним? В самом титуле уже сквозит нечто извращенное и в то же время притягательное — в диапазоне от пресловутого маркиза де Сада до… Карабаса-Барабаса. Добавьте к этому славянское имя, итальянскую фамилию и лотарингское происхождение, и перед чарами этого необычайного персонажа не устоит ни один любитель тайного и сокровенного — или «оккультного», как повелось говорить со времен знаменитого Элифаса Леви.

Жизнь и творчество французского аристократа, действительно, давали и по-прежнему дают обильную пищу для самых невероятных слухов и домыслов. Имелись ли для них реальные основания?

Станислас де Гуайта родился 6 апреля 1861 г. в своем фамильном замке д’Альтевиль в аннексированной Лотарингии. Его род вел свое происхождение от некоего вождя из долины Менаджио, боровшегося против ломбардцев. На местном диалекте guaita означает «засада», вождя так и прозвали — Гуайта. В 772 г. один из франкских вождей по имени Макко женился на наследнице Гуайта. Так появилась фамилия Maccoguaita, которая затем путем перестановки превратилась в Гуайта-макко и была сокращена до Гуайта. Фридрих Барбаросса пожаловал одному из Гуайта, герою осады Милана, титул маркграфа, и к трем лазурным шевронам вольных сеньоров долины Менаджио добавился императорский орел. В 1189 г. Пьетро Гуайта вместе со своими сыновьями освободил город Комо. При этом погибли двое представителей рода. Соперничество вынудило Гуайта покинуть Комо. Их замки Прано и Порлецца были разрушены. Третий замок, Кадонья, пал в 1515 г. под натиском швейцарцев. Гуайта недолюбливали Австрию, но храбро сражались против турок. По совету императрицы Марии-Терезии, Франциск де Гуайта открыл ткацкую фабрику рядом с Комо, и швабского орла на его родовом гербе сменил двуглавый орел Габсбургов. Иннокентий Гуайта уехал во Франкфурт в 1712 г. Антон Гуайта женился там на Катрин-Кларе Резель, стал тайным советником принца Лёвенштейнского и умер в 1808 г. Его сын Георг, родившийся в 1750 г., умер в Сен-Кирене в 1831 г. Сын Георга, Антон, служил капитаном кавалерии во Франции и умер в Иври в 1834 г. Его сын Франц, родившийся в Сире в апреле 1825 г., стал генеральным советником Мерта. Он жил в Нанси и Альтевиле и умер в Нанси в 1880 г. от лимфатического расстройства. От его брака с Мари-Амели, дочерью барона Гранжана д'Альтевиля, родились Антуан де Гуайта, офицер кавалерий, скончавшийся в Аннаме в 1887 г., и Станислас. Род Гуайта был издавна связан с литературой. Его франкфуртский представитель женился в 1809 г. на Марии-Магдалене-Франциске Брентано. Их дочь Беттина поддерживала пылкую переписку со стариком Гёте. Что же касается предков Станисласа де Гуайта по материнской линии, то польский король Станислав (не в память ли о нем родители нарекли нашего героя?) пожаловал им дворянство, вступая на лотарингский престол.

«Воспитание чувств» юного Станисласа проходило в лицее Нанси, где он учился с 1878 г. вместе с Морисом Барресом — другом всей жизни. «Какой благородный товарищ, восхищавший своей верностью и богатым воображением! — писал Баррес о Гуайта, — Позднее мы видели его полным, немного церемонным, с властным взглядом: но тогда это был милейший ребенок, опьяненный сочувствием ко всему живому и к самой жизни, невероятно подвижный, среднего роста, со светлым лицом, белокурыми волосами и очень красивыми руками». Портрет будущего колдуна? Друзья-лицеисты ночами напролет декламируют друг другу стихи вошедшего в моду Бодлера или вирши собственного сочинения и умиляются всем на свете. Гуайта считает себя поэтом. Его строфы проникнуты глубоким религиозным чувством. Он дебютирует тремя стихотворными сборниками: «Перелетные птицы» (1881), «Черная муза» (1883) и «Rosa Mystica» (1885). Большинство критиков согласно в том, что поэтом он был посредственным. Принадлежал к парнасской школе, по мнению Анри Боклера — к декадентам. В предисловии к сборнику «Упадок Адоре Флупет» читаем: «Какая разница? — сказал, растянувшись на диване, очень молодой человек с невероятно умным и интересным лицом, который до этого хранил молчание. — Какая разница? Что толку? Разве всё не тщетно? Созерцание и экстаз навсегда заменили для нас тоскливую реальность. Не лучше ли воображать, нежели знать? Истинны только Ангелы, потому что их нет. И, возможно, нас самих тоже нет. Возможно, нас никогда и не было. Поистине, всё тщетно». Молодой провинциал Гуайта уже приехал в Париж, окунулся в столичную жизнь и успел перенять броские штампы будущих фельетонистов и «сочинителей водевилей»… Но поэзия, равно как и женщины, были лишь мимолетным увлечением.

Всё началось с того, что в 1883 г. Гуайта познакомился с Катуллом Мендесом, который предложил ему прочитать «Догму и ритуал высшей магии» Элифаса Леви. Книга явилась откровением. Поэзия автоматически отошла на задний план, точнее, сошла на нет. Отныне и на всю жизнь самыми авторитетными учителями и источником вдохновения стали для него Леви, Фабр д’Оливе и Сент-Ив д’Альвейдр. В 1884 г. Гуайта уже писал своему другу Барресу — «величайшему уму, отравленному неизлечимым скептицизмом»: «Почитай книги Элифаса Леви (аббата Констана) и увидишь, что нет ничего прекраснее каббалы. Я довольно хорошо подкован в химии и с удивлением вижу, что алхимики были истинными учеными; вне всякого сомнения, философский камень — это не обман. Самая современная и просвещенная наука склонна подтверждать сегодня гениальные гипотезы магов, выдвинутые шесть тысяч лет назад. Разве это не удивительно? Они предсказали, что всё происходит от света. И что же говорит наука? Свет, тепло, движение (вибрация), магнетизм, электричество, мышление… всё это одно и то же! А еще маги предсказали единство материи, которое наука тоже недавно подтвердила».


Книга «У порога Тайны», первый том «Очерков о проклятых науках», впервые вышла в 1886 г. В 1890 г. Гуайта опубликовал второе, расширенное издание, с двумя пантаклями лейпцигского теософа Генриха Кунрата. А в сентябре 1894 г. появилось третье издание.

«Высшая Магия — вовсе не компендиум более или менее связанных со спиритизмом бредней, произвольно возведенных в абсолютную догму; это общий синтез — гипотетический, но рациональный — основанный как на позитивном наблюдении, так и на индукции по аналогии», — пишет Гуайта во вступлении к первому тому. Основа Высшей Магии — еврейская каббала, провозглашающая единство бытия. В «Инициатической речи для приема в мартинистскую ложу с присуждением 3-й степени» Гуайта кратко излагает философскую основу своей доктрины: «В начале, в основе Бытия, лежит Абсолют. Абсолют, который религии называют Богом, не может быть постигнут, и тот, кто пытается дать ему определение, искажает представление о нем, приписывая ему границы: «Определенный Бог — это конечный Бог»[1], — писал Элифас Леви. Но из этого непостижимого Абсолюта вечно эманирует андрогинная Диада, образованная двумя неразрывно связанными принципами: животворящим Духом и вселенской живой Душой. Тайна их союза представляет собой Великий Аркан Слова. Итак, Слово — это коллективный Человек, рассматриваемый в его божественном синтезе, до его распада. Это Небесный Адам до его грехопадения; до того, как это Универсальное Существо модализировалось, перейдя от Единства к Числу, от Абсолютного к Относительному, от Коллективности к Индивидуализму, от Бесконечности к Пространству и от Вечности ко Времени. О грехопадении Адама традиция учит, что большое количество фрагментарных Слов, побуждаемое эгоистической жаждой индивидуального существования, отделилось от заключавшего их в себе Слова. Они оторвались от породившей их Матери-единства и до бесконечности устремляли во тьму свою зарождающуюся индивидуальность, которую желали сделать независимой от любого предшествующего принципа. Но эти относительные Слова померкли по мере своего удаления от абсолютного Слова. Они пали в материю, этот обман субстанции в бреду объективности; в материю, которая для Небытия то же, что Дух — для Бытия; они опустились до самого элементарного существования: животного, растительного и минерального. Но конкретная Вселенная получила восходящую жизнь, которая поднимается от камня, подверженного кристаллизации, до человека. Это чувственное отражение плененного Духа Наука изучает под названием Эволюции. Эволюция — вселенское Искупление Духа. Эволюционируя, Дух возвышается. Но каким образом он остановился в одной из точек падения? Традиционное учение этого не объясняет. Это тайна».

Свое учение Гуайта называет «каббалистическим», хотя данное обозначение можно применять к нему лишь с существенными оговорками. Как видим, в основе доктрины лежит Евангелие от Иоанна, и она несет на себе явственный отпечаток христианского Гнозиса. Автором учения о «реинтеграции существ», которое проповедовали мартинисты и развивал в своих произведениях Станислас де Гуайта, был человек по имени Мартинес де Паскуалли. Эта таинственная личность появилась во Франции в 1754 г. и основала Орден Рыцарей-Каменщиков, Избранных Жрецов Вселенной. Членами его были «неизвестный философ» и фактический основатель Ордена мартинистов Л.-К. де Сен-Мартен, Ж.-Б. Виллермоз, П. Фурнье и др. С тех пор мартинистская концепция играла и продолжает играть огромную роль в эзотерической жизни Франции. Станислас де Гуайта стремился очистить ее оттого, что считал «извращениями» истинного учения, в частности, от вентрасизма, позднее развитого и доведенного до «логического абсурда» аббатом Ж.-А. Булланом — главным оппонентом маркиза. По мнению Гуайта, Буллан был опасной пародией на знакового персонажа французской эзотерической литературы — графа де Габалиса, вышедшего из-под пера Монфокона де Виллара.

Основой магического Синтеза Гуайта считал Свет — уникальную субстанцию, обусловливающую движение, неувядаемую и вечную, которая породила всё и в которую всё возвращается. Одновременно божественный и интеллектуальный, в феноменальном мире Свет служит «спермой» материи и «маткой» форм, андрогинным агентом Вечного Становления. Это универсальный, невесомый флюид, который проявляется в тепле, ясности, электричестве и магнетизме: Апаша индусов, Аор древних евреев, Говорящий флюид Зороастра, Телесм Гермеса, Азот алхимиков, Астральный Свет Мартинеса де Паскуалли и Элифаса Леви, Спектральный Свет доктора Пассавана и Психическая Сила английского химика Крукса.


«Храм Сатаны» (1891) — первый том «Змея Книги Бытия». Когда этот монументальный труд вышел в свет, Гуайта было тридцать лет. Свое произведение он посвятил концепции Дьявола, или Сатаны, разоблачению манихейской ереси, а также старых и новых приспешников Князя Тьмы, четко отличая их от «лжеколдунов», то есть магов, ложно обвиняемых в колдовстве. К последним он относит Альберта Великого, аббата Тритемия, Корнелия Агриппу, Фому Аквинского, РаймундаЛуллия… Имя самого Станисласаде Гуайта органично вписывается в этот ряд.

Итак, что же такое колдовство? — Использование во зло оккультных, или сокровенных, сил природы. У колдовства есть свои негативные догматы, ложные символы, мерзостные обряды и таинства. Его материя — осязаемый предмет, а форма — знак, выражающий дьявольское влияние. Теоретическая основа религии, черной и высшей магии одинакова. При порче, или энвольтации, материя получает название вольт (от лат. vultus, изображение), а форма называется магическим проклятием. Вольт классической энвольтации — вылепленная из воска фигурка жертвы. При изготовлении вольта колдун использует священный елей или кусочки освященной гостии, обрезки ногтей, зуб (отсюда просторечное выражение: иметь па кого-нибудь зуб) или волосы своей будущей жертвы, а также обрывки ее старой одежды. По традиции куклу посвящают во все таинства, которые прошла жертва: крещение, евхаристия, конфирмация, рукоположение, миропомазание. Затем объект колют отравленными булавками, осыпают градом ругательств и царапают в предначертанные часы осколками стекла или ядовитыми шипами, покрытыми разложившейся кровью. Вольт иногда заменяет жаба, которую связывают волосами жертвы и зарывают под порогом ее дома… Гуайта с повышенным интересом и отвращением, смешанным с удовольствием (или с удовольствием, смешанным с отвращением), перечисляет различные колдовские рецепты. Чем омерзительнее, тем лучше, но главное — эффективнее. В заключение он приводит пространную алфавитную опись — «Арсенал колдуна». Предостережение или… руководство к действию? На одной из страниц Гуайта воспроизводит «самые откровенно сатанинские и богохульные иероглифы» из «Гримуара Гонория», которые видел в своей жизни. Произведя анализ красящего вещества красно-коричневого цвета, с помощью которого они нарисованы, автор установил, что это кровь. «Бумага вокруг пожелтела или, скорее, опалилась, словно от пламени свечи. Воздерживаясь от дальнейших выводов, я заключил, что этот Гримуар принадлежал адепту колдовства». Подобные образцы «двусмысленного мистицизма» вызывают у Гуайта жгучее (научное или все-таки нездоровое?) любопытство.


Такова теория, а практика?

В 1887 г. Гуайта познакомился с Освальдом Виртом, изучавшим масонскую символику и таро. В том же году Вирт провел расследование по делу аббата Ж.-А. Буллана, доктора богословия, в Шалоне-на-Марне. Буллан называл себя преемником пророка Илии, перевоплотившегося под именем известного самозванца и ересиарха Эжена Вентра. Буллан видел свою задачу в великой религиозной реставрации, утверждал, что обладает сверхъестественными способностями, и показывал медальон с окровавленной гостией. Вирту удалось выведать тайны так называемого Кармеля[2], возглавляемого Булланом. В доктрине Кармеля говорилось об искуплении любовью, обрядах, вызывающих «восхождение существ», и весьма похвальных «жизненных соитиях», оказывающих трансцендентное воздействие. Все это переходило в сексуальный мистицизм и грозило закончиться чистой физиологией. Ознакомившись с перепиской Вирта и Буллана, двадцатипятилетний Гуайта решил созвать трибунал чести и осудить аббата как «колдуна и создателя нечестивой секты». Так возник Каббалистический Орден Розы+Креста, состоявший из двенадцати членов. В него входили знаменитый вульгаризатор тайного знания Папюс (доктор Жерар Анкос), Шарль Барле, Жозефен Пеладан, Поль Адан, Жюльен Леже, Альта, Вирт, Шабозо, А. Каброль, Г. Торион, Марк Авен и др. Новоиспеченные розенкрейцеры объявили приговор Буллану 23 мая 1887 г., но привели его в исполнение лишь четыре года спустя. После вынесения приговора великий магистр ордена Гуайта вернулся в Альтевиль, а члены Верховного Совета заняли выжидательную позицию.

Истории с Булланом посвящена глава VI «Храма Сатаны», озаглавленная «Современные аватары колдуна». Гуайта начинает с торжественного вступления: «Задача, которую я беру на себя как член Ордена Розы+Креста, столь же печальна, сколь и омерзительна; но я считаю ее выполнение своим долгом. Не провозгласил ли Каббалистический орден Розы+Креста в начале своего конкордата миссию по борьбе с колдовством повсюду, где встретит его на своем пути, по разрушению его деяний и уничтожению его результатов? Братья клятвенно обязуются преследовать адептов Гоэтии, так называемых магов, чьи невежество, злоба и смешные черты позорят наши тайны и чья двусмысленная позиция, равно как и возмутительные доктрины, порочат всемирное Братство высшей и божественной Магии, на славную принадлежность к которому они бесстыдно претендуют… Мы приговорили их ко крещению светом… Наша цель не в том, чтобы заклеймить позором некоего человека, каким бы подлым и преступным он ни был. Наша цель — изобличить перед инквизицией общественного презрения мерзостную доктрину, соблазнившую, увы, слишком многих простодушных людей. Наша цель — смутить постыдную секту, которая насчитывает сегодня слишком большое число, как правило, заблудших прозелитов и почти всегда безответственных приверженцев…»

В своей книге Гуайта великодушно именует Буллана «доктором Иоанном Крестителем», не указывая его настоящего имени. «Кармельская доктрина», которой учил Буллан, судя по его письмам, состояла в следующем. Илийский кармель признавал искупительное восхождение существ и налагал на каждого обязанность трудиться ради собственного восхождения, индивидуально или в коллективе. Согласно абсолютному правилу, каждый может дать только то, что у него есть. Прежде чем отдать, нужно сначала приобрести, то есть «онебеситься».

Коллективное восхождение подчиняется индивидуальному. Эдемское грехопадение осуществилось путем акта любви, механизм которого раскрывает «Зогар». Поэтому искупление должно производиться через любовь религиозную. Вечным символом соития полов, восстанавливающего андрогинат, служит Древо Познания Добра и Зла. Эго ключ к восхождению, равно как и к вырождению. Правильное или извращенное намерение обожествляет это соитие или же отмечает его адским стигматом. Его последствия — жизнь или смерть, Таинство таинств. Следовательно, сексуальное сближение может осуществляться в инфернальной или же в небесной форме. Для того чтобы «онебеситься», Буллан и его последователи соединялись на всех планах с сущностями всех иерархий: высшими духами, избранными земли, а также с низшими, стихийными и животными духами — с целью «онебесить» эти бедные падшие создания и заставить их подняться по восходящей лестнице жизни. Буллан называл это «Правом прокреации», возвышенной привилегией посвящения в Святой Кармель. «Без соитий — нет спасения». В секте все мужчины обладали всеми женщинами, и наоборот. Задача ставилась следующим образом: 1) сочетаться любовью с высшими существами; 2) сочетаться со стихийными духами, чтобы поднять их за собой. Главное — поднимая их по лестнице, не спуститься по ней самому… По утверждению Гуайта, подобная доктрина приводила ко всеобщему бесстыдству, прелюбодеянию, инцесту, скотоложеству, ин-кубизму и онанизму, возведенным в похвальные и сакральные акты.


«Храм Сатаны» был опубликован в 1891 г. во исполнение приговора, который Каббалистический орден Розы+Креста вынес Буллану в 1887 г. Когда приговор розенкрейцеров был доведен до сведения аббата, тот затрясся от негодования. Облачившись в красную вентрасистскую рясу с перевернутым крестом на спине, с непокрытой головой и босыми ногами Буллан совершил «приношение Мелхиседека». Он принял свою участь трагически и приготовился к обороне от возможных энвольтаций злобных «каббалистов».

Два года спустя Булланом заинтересовался Ж.-К. Гюисманс. Вирт убеждал его, что аббат не был сатанистом, а просто страдал мегаломанией и эротоманией. Но Гюисманс все же поехал в Лион к сектанту. Буллан жаловался ему, что получает из Парижа флюидические удары. Однажды его ногу пронзили флюиды, а его алтарь чуть было не опрокинулся загадочным образом. В атмосфере всеобщей истерии Гюисманс готов был поверить в то, что сам стал жертвой магических атак. По его приглашению Буллан прибыл в Париж, где заявил редактору «Фигаро», что нашел средство защиты от энвольтаций. Через несколько дней, 3 января 1893 г., он скоропостижно скончался. После того, как в парижской «Молнии» появилась статья под названием «Смерть священнослужителя, совершавшего черные мессы», журналист Жюль Буа написал: «Маркиз де Гуайта живет один и ни с кем не общается, он пользуется ядами со знанием дела и в полной уверенности, выпаривая их и направляя в пространстве…» Гюисманс тоже подлил масла в огонь: «Не вызывает сомнений, что Гуайта и Пеладан ежедневно занимаются черной магией. Бедняга Буллан постоянно боролся со злобными духами, которых они на протяжении двух лет непрестанно отправляли к нему из Парижа. В вопросах магии много неясностей, но вполне возможно, что мой бедный друг Буллан умер в результате смертельной энвольтации». После этих выпадов в прессе взбешенный Гуайта отправил секундантов, Барреса и В.-Э. Мишле, к Гюисмансу и Буа. С первым из них удалось договориться, но второй возобновил свои нападки, и дуэль была неизбежна. Выезжая на место поединка, Буа рассказал секунданту о своих дурных предчувствиях. На версальской дороге ему, действительно, пришлось заменить трех лошадей, с которыми творилось что-то неладное. Буа прибыл на место весь в синяках и крови. Противники выстрелили друг в друга, но, как и было условлено, промахнулись.


Можно ли считать эти настойчивые обвинения хоть в некоторой степени обоснованными или следует признать их клеветническими измышлениями нравственно нечистоплотных охочих до сенсаций газетчиков? В статье Папюса, посвященной Гуайта и его роли во французском спиритуалистическом движении, читаем: «Ни один просвещенный собрат Р+К никогда никого не энвольтовал. Когда принималось решение о приведении приговора в исполнение, оно состояло исключительно в том, чтобы предать гласности проделки и гнусные деяния некромантов. Именно так поступили с той отвратительной особой, которую Гуайта, со свойственным ему благородством, назвал «Иоанном Крестителем»… Поэтому все истории о «летучих духах» и «контрэнвольтации», появившиеся в прессе в связи с кончиной этого «Иоанна Крестителя» и переизданные в настоящее время, — дело рук невежд, не прошедших начального экзамена оккультных школ…» Тем не менее, в своем «Трактате по практической магии» Папюс обсуждал возможность энвольтации и даже предлагал методы защиты от вредоносных магических воздействий. По его словам, существовал секрет превращения фотографии в истинный астральный образ, но этот секрет был известен лишь «каббалистам-розенкрейцерам», то есть Гуайта и его группе. Кроме того, в письмах к Пеладану упоминается о крайне интенсивной флюидической атаке, которой якобы подвергся Гуайта. Магу удалось отослать отравленный поток обратно в центр излучения, поразив незадачливого энвольтера. Он заключал: «Я обладаю невиданной силой и делаю все, что хочу, с флюидами и Духами, с помощью методов высшей и божественной магии, в которые я тебя посвящу… Думаю, что никогда не увлеку тебя в сферу Дракона». По утверждению же Вирта, несмотря на то, что Гуайта провозглашал себя магом, ему никогда не приходило в голову совершить хотя бы малейшую магическую операцию. Он глубоко изучил теорию, но презирал практику. Гуайта рассчитывал образумить Буллана, разъяснив ему его ошибки, а не путем оккультного воздействия. Как ни крути, а все эти противоречивые факты и свидетельства не складываются в связную и однозначную картину. Слишком много в ней недоговоренностей и кругового «укрывательства». Понятно, что если бы Гуайта и Папюс действительно затеяли магическую дуэль и энвольтовали своего оппонента Буллана, то они никогда не признались бы в этом. Поэтому было бы слишком самонадеянно отрицать возможность подобной магической схватки. Ведь человек, уверовавший в свое всемогущество и непогрешимость, неизбежно подвергается сильнейшим соблазнам и искушениям, перед которыми мало кто способен устоять.


Цель «Ключа к черной магии» (1897) — разъяснить и научно истолковать факты и легенды, приведенные в «Храме Сатаны». Гуайта разрабатывает общую теорию оккультных сил. Колдовство, или черная Магия, отличается от высшей, божественной Магии своими намерениями, степенью осведомленности и получаемыми противоположными результатами. «Ключ к черной магии» открывает доступ не только к системе проклятых наук, но и к храму высшей Магии, и поэтому он представляет интерес как для «иерофантов света», так и для адептов тьмы. «Вот Древо Познания Добра и Зла; его раздвоенный ствол высится на единственном корне. Вот символическая дева, встреченная Аполлонием на берегах Гифасиса: тело ее наполовину черное, а наполовину белое. Вот таинственный ромб на пантаклеТритемия: в верхнем треугольнике сияет божественная схема, неизреченная Тетраграмма, а образ Сатаны ухмыляется во тьме нижнего треугольника».

Гуайта утверждает, что «сверхъестественного не существует», поскольку даже самые необычайные явления обусловлены незыблемыми природными законами. Провидение никогда не ниспровергает механизм великих законов, изначально введенных в качестве «неподкупных свидетелей Вечной Мудрости». Тайная причина этого кроется в природе самого Бога, который, будучи сознательным Абсолютом, не подвержен ошибкам или колебаниям.

«Ключ к черной магии» включает в себя семь глав: «Равновесие и его агент», «Тайны одиночества», «Колесо Становления», «Сила Воли», «Магическое рабство», «Смерть и ее арканы» и «Магия трансмутаций». Одна из самых захватывающих — глава о смерти, где Гуайта подробно рассматривает процесс отделения души и астрального тела от физического организма, который совершается через макушку головы, последующего разложения трупа и нового рождения души. В человеке наличествует четыре различных вида жизни: «Во-первых, универсальная жизнь, он связан с ней посредством жизни людского рода; затем его собственная жизнь, присущая его индивидуальному бытию; далее — отдельная (преломленная) жизнь каждой клетки, органическое скопление которых составляет его тело; наконец, на низшей ступени, химическая жизнь атомов материи, которые группируются для образования клетки». Гуайта пишет о смерти как о разрыве симпатической связи между жизнями. Связующее звено — астральное тело, оболочка человеческой души. Предположим, смерть наступила. Вместе со своей тройной жизнью, инстинктивной, страстной и умственной, и со своей волевой жизнью, душа отошла, ее здесь нет. Астральное тело, эта связующая «узда» троичного и четвертичного жизненного динамизма в его взаимоотношениях с материальным организмом, или агломератом клеток, каждая из которых живет благодаря отраженной искре жизни, — астральное тело изошло, его здесь нет. Остается физическое тело. Составляющие его клетки напоминают маленькие лейденские баночки, в которых собран отраженный биологический флюид. Стало быть, спинномозговая, нервная и лимфатическая системы, где физиологически локализовалась ныне исчезнувшая астральная форма, лишены своего циркулирующего светящегося флюида. Эти системы мертвы, словно аппараты, и молекулярная жизнь лишь временно пребывает в них, как и во всех других частях трупа. Однако химическое сродство вовсе не является единственным виновником телесного распада. Отвратительные ларвы также приходят принять в нем участие, и каббалисты знают о них и обозначают их именем Masikim. Сразу же после смерти они, подобно смерчу, набрасываются на труп и часто скапливаются, как говорит Исаак Лурия, в том месте, где он лежит, «на высоте до пятнадцати локтей над ним». Masikim — специальные ферменты разложения. Это черви, вороны и гиены Незримого. Между тем ногти и волосы настолько невосприимчивы к разрушению, что нередко можно видеть, как они продолжают расти. Но, в конечном счете, тягостное влияние Эреба, конструктивного принципа Времени, приводит к тому, что повсюду торжествует химическая игра атомного сродства, которая склонна разрушать все конструкции, архитектором которых была жизнь.

Последнее, незаконченное, произведение Гуайта носит весьма показательное название — «Проблема зла». В отличие от богословов, отрицавших проблему зла, для Гуайта зло действительно было проблемой, и речь здесь, по-видимому, идет не только о гениальном предчувствии грядущего сатанинского разгула в XX в., но и о тех «темных корнях», которые Гуайта сумел прозорливо разглядеть в собственной человеческой природе. В «Храме Сатаны» он пишет, что третья часть трилогии «станет философским синтезом нашей Книги: мы подойдем в ней к великой загадке Зла и приподнимем, насколько нам это позволяют наша совесть и наше посвящение, грозный и благотворный покров, скрывающий от глаз profanum vulgus[3] Великий Аркан Магии. Мы продвинемся дальше, чем считает себя обязанным двигаться любой адепт, до того крайнего предела, который так страшно пересекать, где эмблематический Керуб с пылающим мечом в руке угрожает слепотой дерзким созерцателям самого ослепительного из солнц…» (Курсив мой. — В. Н.) «Проблема зла» была дописана и опубликована в 1949 г. (спустя полстолетия!) другом и секретарем Гуайта Освальдом Виртом и издателем Мариусом Лепажем. Гуайта пишет в ней: «Подобно тому, как ночь — это «яйцо» дня, зло — это «яйцо» добра. Стоит проломить хрупкую перегородку, и прольется божественный свет, а от предшествующего зла останутся лишь осколки скорлупы… Добро и Зло — две ветви одного древа, но древо это не обладает автономной божественной сущностью. Вносить подобную путаницу — значит воссоздавать чудовищную манихейскую ересь. И, тем не менее, гностические ученые подошли ближе всех остальных к решению этой громадной проблемы; тонкая преграда сделана из алмаза, и сквозь нее никогда нельзя будет проникнуть». Сатана — «не самостоятельное существо, но проявляется в других существах и посредством них; он обладает лишь тем бытием, которым его наделяют. Его нет, и тем не менее, он вредит… Для его определения я отважусь на самый смелый парадокс: поскольку он — лишь полное отрицание строгого и полного абсолюта, можно было бы назвать его самого абсолютной Относительностью… В просторечии, дьявол живет лишь заемной жизнью. Сатаны нет, Зла нет, Холода нет, Тьмы нет, потому что эти четыре чисто негативные абстракции обозначают, в общем и целом, лишь отсутствие Бога, отсутствие Добра, отсутствие тепла и света». При этом Гуайта на протяжении всей трилогии подспудно внушает мысль об «амбивалентном» характере магии, о зыбкости границ между добром и злом, с легкостью перетекающих одно в другое. От этой страшной легкости порой захватывает дух и кружится голова. Оказывается, маг вправе бороться с колдуном его же собственным оружием, и, таким образом, граница между первым и вторым неуклонно размывается по мере приближения к Истине. Возникает ощущение, сходное с наваждением, что тот «крайний предел», та «великая загадка», о которой постоянно твердит Гуайта, заключается в постижении полной тождественности «высшей» и «черной» магии и абсолютной относительности нравственных категорий. Таким образом, Гуайта можно считать предтечей этического релятивизма и «постмодернизма», которые будут подняты на щит многими магами XX в. То, что для Гуайта еще оставалось «неизреченной тайной», для некоторых более поздних оккультистов становится постулатом. Так, тень Гуайта маячит за спиной широко известного теоретика и практика магии Алистера Кроули, какими бы внешне несхожими и даже противоположными ни казались два этих деятеля оккультного движения. Мы никогда не узнаем, о чем нашептывала Станисласу де Гуайта его неотвязная Черная Муза, но, наверное, у доброй католички, какой была его мать, волосы от этих откровений встали бы дыбом.


Еще немного о слухах и реальности. Известный французский писатель Поль Адан рассказывал о привидении, которое якобы обитало в парижской квартире Гуайта. «Указанный фантом появлялся, пока мы сидели за столом. Его неясная форма оставалась в углу столовой, но когда однажды один из гостей встал, чтобы предложить ему эскалоп, оскорбленный фантом больше не появлялся». Гюстав Кан также оставил свидетельство о домашнем призраке Гуайта. «После обеда Гуайта предложил шартреза и сначала выпил его чистым, а затем разбавленным водой. Мы последовали его примеру и к середине вечера поневоле заговорили о фантоме, который начинал завоевывать довольно широкую известность. Некоторые видели его своими глазами. Поль Адан говорил немного уклончиво; у него было скорее ощущение мимолетного, скрытого, но несомненного присутствия». Поэт Эдуард Дюбю отчетливо видел сероватое, ритмично двигавшееся тело, которому недоставало одной ноги. Видимая же (или почти видимая) нога была похожа на деревянную. «Поскольку я утверждал, что видел призрака только в «Гамлете», — рассказывал Гюстав Кан, — и не верю во все это, Гуайта настоял на том, чтобы я пришел посмотреть на фантом. В конце концов, мы не торопясь отправились к нему. Чтобы не вспугнуть фантом, он велел мне ждать одному, сидя в кресле или, если мне так больше нравится, лежа на диване (призрак не любил многолюдных собраний). Но с самого начала мне открыли жилище, избранное фантомом, — стенной шкаф, и я с удивлением увидел там метлу и висящую на ней серую тряпку. Это была утварь служанки Гуайта, предназначенная для уборки квартиры. Подобная простота доказывала, что никаких инсценировок с участием фантома не было, а палка метлы напомнила Дюбю деревянную ногу, так как он мог видеть фантом, предрасположенный к этому предварительной затяжкой возбуждающего средства. Я ждал призрака, листая книги. Излишне говорить, что шкаф сохранил свою тайну и я не увидел никакой тени, блуждавшей вокруг рабочего стола Гуайта». По словам Вирта, фантом считали домашним духом, которого выпускали из стенного шкафа для исполнения приговоров Ордена Розы+Креста. В действительности, в шкафу хранились химикаты, ведь Гуайта был ученым. Из осторожности он пригрозил своей старой служанке катастрофой, которая произойдет, если та откроет шкаф. Охваченная ужасом, служанка решила, что в шкафу живет привидение, откуда и возникли сплетни, попавшие в прессу. Таково «прозаическое» объяснение Вирта. Поверим ему на слово?

В письме к матери, которую он обожал, Гуайта говорил о себе так: «Я прирожденный художник или, если хотите, человек разумеющий; я — солдат армии слов… Я жажду Справедивости и Истины, ищу их там, где, как мне кажется, вижу их. Насколько я не способен вести активную жизнь, настолько же страстно и неутомимо стремлюсь к Истине и Красоте… Я могу глубоко и тщательно изучить вопрос, который меня пленил, раскрыть последние тайны одной главной науки, все другие секреты которой — лишь слабые проблески. Я могу быть тем, кого большинство людей называет утопистом, а некоторые величают мыслителем. Я могу накапливать в своей голове самые абстрактные метафизические познания, интеллектуально питаясь «костным мозгом львов», как говорит Боссюэ; могу медленно создавать теоретическое произведение, куда вложу весь свой ум, энтузиазм и душу, а затем, в один прекрасный момент, смогу, наверное, пожертвовать собой ради того, что считаю Истиной, Красотой и Справедливостью. У меня можно будет почерпнуть лишь прекрасные формы и возвышенные мысли…» Мать не желала видеть в нем такого человека. Очевидно, знала о чем-то или же интуитивно догадывалась. Гуайта же отчаянно пытался доказать ей свою «ортодоксальность»: «Я верю в Бога и Провидение и по нескольку раз в день обращаю свою душу к абсолютному Благу, а свой дух — к абсолютной Истине. Чего же более?»


Последние годы жизни Гуайта прошли в Альтевиле. Баррес великолепно описал их одинокую обстановку: «Хмурое чаще всего небо, неподвижный горизонт, тишина, нарушаемая лишь криками павлинов, всегда пустынный дубовый лес, старый парк с несколькими удобно расставленными скамьями, комнаты, сохранившие спокойствие жизней, которые здесь протекли, — всё это окружение, в котором он вырос, благоприятствовало его глубоким, однообразным раздумьям. Они преследовали его ночи напролет. Быть может, продлевая таким образом свои размышления, он хотел возместить краткость собственной жизни? Ему нравилось наблюдать во время своих бдений, как занимался день, как заря торжествовала над плотными портьерами, — обещания, которые давала этому искателю абсолюта природа и которые сдержала смерть». В округе считали, что Гуайта, заперевшись в своем печальном, мрачном замке, занимается колдовством. Говорят, он рядился в красные одежды, а его парижская квартира была обита кумачом. «В действительности, — пишет Вирт, — он считал красный цветом Розы + Креста». Впрочем, в конце XIX в. кумач, благодаря своей дешевизне, был модной стенной обивкой у художников.


Незадолго до смерти Гуайта сказал Папюсу: «Всё, Судьба не позволит мне больше ничего сказать. Если я увижу появление своей книги, то не смогу двигаться дальше». Папюс был вызван в Альтевиль. Гуайта геройски переносил почти нечеловеческие физические страдания. «Затем симптомы, загадочные и при этом настойчивые предупреждения, наполнили мое сердце печалью, возвещая о том, что наверху готовится прекрасное рождение, и это означало, что здесь близится печальный уход. Через три дня всё было кончено». Возможно, Гуайта страдал от уремии или отравления крови. Он умер 19 декабря после ужасной агонии, сменившейся, говорят, неописуемым экстазом. Философ был похоронен рядом со своим отцом, матерью и братом Антуаном, на кладбище Таркемполя. Альтевиль был продан сестрой Гуайта, а книги и бумаги, хранившиеся в замке, сожжены его новыми владельцами, которые считали их колдовскими. Ходили слухи о том, что Гуайта скончался от передозировки наркотиков. Действительно, в его письмах мы встречаем частые упоминания кокаина и морфия. Не следует забывать, что в конце девятнадцатого столетия эти препараты широко использовались в лечебных целях (кокаин, например, применяли в качестве обезболивающего средства дантисты). Гуайта тщетно пытался снизить дозу и во время болезни употреблял наркотики ежедневно и в больших количествах. В «Храме Сатаны» помещены две статьи, посвященные перуанской коке и гашишу и включенные в «Арсенал колдуна». Там он, в частности, пишет: «Кока, подобно гашишу, но по другим причинам, оказывает на астральное тело непосредственное и мощное воздействие; ее использование развязывает в человеке определенные узы, сковывающие его сверхфизическую природу, — узы, прочность которых служит для огромного большинства залогом здоровья… Если вы дорожите своей жизнью, своим рассудком и здоровьем своей души, избегайте, как чумы, подкожных инъекций Кокаина. Не говоря уже о привычке, формирующейся очень быстро… при этом возникает особое состояние. Дверь пройдена; преграда рухнула. Внезапно очутившись в незнакомом мире, мы вступаем в связь с сущностями, о которых даже не догадывались. Одним словом, заключен молчаливый договор». В то же время Гуайта положительно отзывается о магическом воздействии гашиша. Мы, естественно, не располагаем свидетельствами самого Гуайта о том, что он готовил и применял на практике «магические яды», однако автор «Храма Сатаны» внимательно и досконально изучал всевозможные рецепты колдовских снадобий и «грузов магической отравы». С какой целью? Из «голого» научного интереса? Желающие оправдать Гуайта удовлетворятся подобным объяснением, стремящиеся очернить его — выскажут обоснованные сомнения, но никто не вправе вынести окончательный вердикт. Всякому здравомыслящему человеку понятно, что невозможно употреблять наркотики и при этом не злоупотреблять ими. Несмотря на некоторые благоприятные аспекты «расширения сознания» и т. п., алкалоиды, в конечном счете, разрушают современного человека, какой бы силой воли он ни обладал. Порабощая его физическую природу, они наносят непоправимый урон духу. Однако этот процесс неизбежен и, очевидно, имеет некий глубокий смысл.


В «Посвящении» за январь 1898 г., вышедшем после смерти Гуайта, В.-Э. Мишле писал: «Станислас де Гуайта — одно из самых блестящих звеньев магической цепи сыновей Гермеса на Западе. И если он преждевременно поднял покров, под которым таилась Исида черная, если его спокойная дерзость вызвала гнев Эгрегоров, значит, такова судьба первооткрывателя». Не беремся судить, поднял ли Гуайта заветный покров Исиды или же Черная Муза сама пришла к нему, чтобы вдохновить и погубить. В любом случае, его жизнь завидной и счастливой не назовешь. Но отблеск величия все же ложится на страницы его загадочных и порой мучительных произведений, отзываясь в душе невыразимой метафизической тоской.

Валерий Нугатов


Станислас де Гуайта

ОЧЕРКИ О ПРОКЛЯТЫХ НАУКАХ

У ПОРОГА ТАЙНЫ

Пятое, исправленное, издание с двумя прекрасными магическими рисунками Генриха Кунрата и полностью переработанным приложением

Предисловие члена Французской академии Мориса Барреса

Я ни в коем случае не мог пропустить переиздание книги Станисласа де Гуайта, не воспользовавшись удобной возможностью вспомнить о человеке, который мне дорог. Прошло уже тридцать пять лет с тех пор, как я вместе со своим другом гулял по берегам Лендрского пруда и по дубовым рощам, беседуя об оккультных науках и проблемах гнозиса, которые с необычайной силой волновали его. Я хотел вернуться туда и привезти с собой разнообразные воспоминания нашей юности, но эта Лотарингия с ее прудами стала сегодня недоступной, трагической страной августовских боев. Да и как проникнуть в грезу или мечту в эту годину? Ведь куда бы ни обратился духовный взор, к нему повсюду взывают, его насильно захватывают сцены и мысли о великой войне.

Однако родственники, любовно хранящие память о Станисласе де Гуайта — Станисе, как мы его называли, справедливо считают эти обстоятельства вполне благоприятными. «Его произведения, — говорили они мне, — оказывали, даже в кругах, чуждых герметическим исследованиям, влияние, многочисленными доказательствами которого мы располагали. Смятенные души обретали в них свет и силу. Переиздавая их, мы стремимся сделать эту же помощь доступной тем, кому она, возможно, понадобится».

Очень часто мы с друзьями Гуайта, в особенности с доктором Торионом, этим «Фаустом из Вуавра», спорили, гуляя по берегам Мёза, о том, какие шансы оказаться полезной есть у «Проблемы зла», знаменитой книги, над которой работал в последнее время наш друг, когда его настигла смерть. Данный вопрос теперь решен. Этот заключительный аккорд его мысли и жизни включен в последний сборник его произведений.

Хотелось бы, чтобы в ближайшее время у меня появилась возможность вернуться, на свежую голову, к этой сумме каббалы и записать на ее полях свой дружеский комментарий и свои фантазии.

Морис БАРРЕС

22 июня 1915 года.

УВЕДОМЛЕНИЕ ИЗДАТЕЛЕМ ДЛЯ ПЯТОГО ИЗДАНИЯ

Поистине замечательные произведения Станисласа де Гуайта пользуются большим спросом в книжных магазинах, поскольку почитатели этого Автора становятся всё более и более многочисленными по мере того, как он приобретает всё большую известность и уважение. Предыдущие издания были полностью распроданы; в то же время редкие экземпляры, которые всё еще иногда встречаются у букинистов, отличаются крайне высокими ценами.

По этой тройной причине общий интерес к Науке о душе требует публикации нового издания этих произведений.

Настоящее издание полностью идентично предыдущему в том, что касается формата книги, качества бумаги и печатных знаков в тексте, который был выверен самым тщательным образом и откорректирован г-ном Освальдом Виртом.

Наше издание дополнено Предисловием г-на Мориса Барреса и добавлением, в виде отдельного тома, неизданных примечаний, составленных автором к «Проблеме зла». Г-н Освальд Вирт завершает текст этого последнего произведения «Комментарием к Арканам Таро», вдохновленным теми идеями, которыми он обменивался на эту тему с самим г-ном де Гуайта.

Гектор и Анри Дюрвиль, издатели.

Париж, 20 июля 1915 года.

УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ТРЕТЬЕГО ИЗДАНИЯ (1894)

Переиздавая эту книгу, второе издание которой было так быстро распродано, мы идем навстречу настойчивому желанию любопытствующей публики.

В течение двух лет после того, как «У порога тайны» исчезла с витрин, наше издательство получало сотни заказов, которые мы, к сожалению, не могли удовлетворить. Что же касается случайных экземпляров, то они обычно оценивались в специальных каталогах по ценам, вполовину и даже на три четверти превышающим изначальную стоимость.

Кроме того, желая предложить нашим покупателям издание, которое представляло бы для них новый интерес, мы добились от автора большего, чем мы у него просили: так что мы с радостью публикуем в некотором роде обновленное произведение.

Г-н Станислас де Гуайта не только переработал основной текст; он также видоизменил Приложение, сократив часть материала, чтобы освободить место для важных добавлений.

«Заметка о двух тайных обществах в 1890-м году», а также рецензия на тогда еще новое произведение г-на Альбера Жуне «Царство Божье», четыре года назад носили актуальный характер, который они сегодня утратили. Автор заменил их двумя неизданными статьями, одна из которых в прошлом не представляла столь насущного интереса: «Заметки об Экстазе», важность которых по достоинству оценят все адепты практической магии, и перевод Предисловия (до сих пор неизвестного во Франции) к «Занони», великому эзотерическому роману сэра Бульвер-Литтона.

Пропуск этого предисловия в начале превосходного перевода, опубликованного издательством «Ашет» (2 vol. in-12), был тем более достоин сожаления, что эти несколько страниц представляют не что иное, как ключ, необходимый для оккультного понимания шедевра Бульвер-Литтона. Любопытные примечания на полях, принадлежащие перу г-на де Гуайта, еще больше подчеркивают ценность и интерес этого важнейшего текста.

Таким образом, материалы, составляющие Приложение к настоящему изданию, распределяются так:


1. Описание «Amphitheatrum Sapientiae aeternae» Генриха Кунрата, откуда были взяты две гравюры, воспроизведенные в начале нашего тома;

2. Анализ Розы-Креста, по Кунрату;

3. Анализ большого Андрогина Кунрата;

4. Инициатическая речь для приема в мартинистскую ложу;

5. Заметки об Экстазе;

6. Предисловие к «Занони», переведенное с английского и снабженное примечаниями.


Прежде чем отложить перо, мы хотели бы высказать пожелание, чтобы наша Публика оказала этому третьему, переработанному, изданию столь же теплый прием, каким она изволила почтить два предыдущих.

Сентябрь 1894 года.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ВТОРОГО ИЗДАНИЯ (1890)

Читатель нашего небольшого труда 1886 года должен быть нам признателен: ведь мы взяли на себя труд дополнить этот первый опыт, полностью переделав и улучшив его во всех отношениях для нового издания, которое лежит перед вами.

Мы публикуем работу, завершенную в 1890 году и, по крайней мере, в три раза увеличившуюся в объеме. Не считая постоянных исправлений, очень частых добавлений и нескольких старательно переработанных мест, она пополнилась за счет новой, неизданной части: прежде всего, две чудесные гравюры лейпцигского теософа Генриха Кунрата, уменьшенные в пять раз с помощью новых фототипических методов дома Пуарель и воспроизведенные в виде эстампов, иллюстрируют это второе издание. С другой стороны, мы поместили после первоначального текста еще не издававшееся полностью Приложение.

Это Приложение состоит из: 1) подробного описания любопытной книги, откуда взяты две мистические гравюры: «Amphitheatrum Sapientiae aeternae, solius verae» Генриха Кунрата; 2) обширного и очень точного комментария, который тщательно анализирует иероглифическое слово, где изображены эти пантакли, и должен способствовать его методическому чтению; 3) нескольких сведений, столь же интересных, сколь и неизвестных большинству, о действительном устройстве двух тайных обществ .мартинистов и розенкрейцеров: таинственных орденов, связанных с древнейшими центрами западного эзотеризма и обладающих традиционной сокровищницей божественных Наук во всей ее чистоте (в особенности розенкрейцеры); 4) инициатической речи, произнесенной самим автором на мартинистском приеме в высшую степень (), которым он руководил в июне 1889 года; 5) наконец, заметки об одном из самых глубоких произведений о Каббале, которые появились в последнее время: «Царстве Божьем» нашего собрата Альбера Жуне.

Такова основательно обновленная книга, которую мы переиздаем под ее прежним названием: мы считаем ее более достойной того благосклонного приема, которым публика почтила ее первое появление четыре года назад.

ВСТУПЛЕНИЕ

Слова Герметизм или Каббала в паше время вызывают бурю возмущения. Встретившиеся взгляды окрашиваются снисходительной иронией, а язвительные улыбки подчеркивают презрительные гримасы профилей. В действительности, эти привычные насмешки во все времена распространялись среди лучших умов лишь вследствие недоразумения. Высшая Магия — вовсе не компендиум более или менее связанных со спиритизмом бредней, произвольно возведенных в абсолютную догму; это общий синтез — гипотетический, но рациональный — основанный как на позитивном наблюдении, так и на индукции по аналогии. Среди бесконечного разнообразия переходных стадий и эфемерных форм Каббала выделяет и провозглашает Единство Бытия, поднимается к основной причине и обретает закон своих соответствий в относительно уравновешенном антагонизме противоположных сил. Стремящиеся к равновесию природные силы никогда не реализуют его целиком; абсолютное равновесие явилось бы бесплодным покоем и подлинной смертью. Ибо на деле невозможно отрицать Жизнь, отрицать движение. Поочередное преобладание одной из двух внешне враждебных сил, которые, стремясь к равновесию, непрестанно колеблются из стороны в сторону, — такова действующая причина Движения и Жизни. Действие и ответное действие! Борьба противоположностей так же плодоносна, как и соитие полов; ведь любовь — тоже борьба.

Магия признает три мира, или сферы, деятельности: божественный мир причин, интеллектуальный мир мыслей, и чувственный мир явлений[4]. Единое в своей сущности и троичное в своих проявлениях, Бытие обладает логикой, и вещи вверху аналогичны и соразмерны вещам внизу: так что одна и та же причина порождает в каждом из трех миров цепочки соответствующих следствий, строго определяемых логическими вычислениями. Вот где расположен отправной пункт Высшей Магии — этой алгебры идей. Всякая аксиома, обозначенная своим родовым числом, представляется в Каббале буквой еврейского алфавита, соответствующей этому числу: таким образом, понятия классифицируются по мере того, как они порождают друг друга; они разворачиваются нескончаемыми цепочками в порядке своего происхождения. От первопричин до самых дальних следствий, от наиболее простых и ясных принципов до бесчисленных результатов, которые из них проистекают, — какой великолепный процесс, разворачивающийся во всей области возможного и поднимающийся до того Невыразимого, которое Герберт Спенсер зовет Непознаваемым!

«De omni re scibili et quibusdam aliis…»[5] Науки известные и оккультные — священный синтез одновременно охватывает все эти отрасли универсального знания, которые имеют общий корень. В силу одинакового принципа моллюск вырабатывает перламутр, а сердце человеческое — любовь; и один и тот же закон управляет соединением полов и притяжением светил. Но воскресить цельную Науку — задача, превосходящая наши силы: вскользь коснувшись слишком уж бесспорных результатов и повсеместно обнародованных теорий, мы должны будем ограничиться в этих Очерках рассмотрением всё еще таинственных явлений, а также изучением специфических проблем, которые официальная наука игнорирует, искажает или пренебрегает ими. Прежде всего, мы попытаемся в этой серии небольших эзотерических произведений вновь согласовать те волнующие вопросы, которых пугается современный скептицизм, с великими принципами, которые неизменно исповедовали адепты всех эпох. Возможно, когда-нибудь нам будет дано изложить в виде связной доктрины эту возвышенную философию мастеров.

То, что в глазах читателя представляет собой лишь гипотезу (вероятно, экстравагантную), для нас служит несомненной догмой: и да извинят нас за то, что мы говорим с твердой уверенностью человека, который верует. Мы имеем отношение преимущественно к герметической и каббалистической Инициации; но мы знаем, что в святилищах Индии, храмах Персии, Эллады и Этрурии, равно как у египтян и евреев, один и тот же синтез облекался в различные формы и внешне самые противоречивые символы переводят для Избранного вечно Единую Истину на неизменный, в сущности, язык Мифов и Эмблем.

Начиная с гностического раскола и вплоть до XVIII века жизнь адептов представляется нам непрерывным мученичеством: отлученные праведники, патриархи в изгнании, «помолвленные» с виселицей и кострами, они сохраняли в испытаниях героическую безмятежность, которой Идеал вооружал и вознаграждал своих последователей; они прошли через эти муки, поскольку считали своим Долгом передать наследникам своей запрещенной веры сокровище священного знания; они записывали свои символы, которые мы сегодня расшифровываем… Эпоха официального фанатизма и народных суеверий прошла, но эпоха бездоказательных суждений и глупости все еще продолжается: если Посвященных больше не сжигают, то их все равно высмеивают и порочат. Они смирились с оскорблениями, подобно своим мученикам-отцам.

Возможно, когда-нибудь люди поймут, что древние иерофанты не были ни шарлатанами, ни слабоумными… Тогда, Христос, Твои служители вспомнят, что волхвы пали ниц пред Твоей царской колыбелью, и, распространившись повсюду, Милосердие громко заявит о том, что Твое Царствие пришло: Adveniat regnum tuum!..[6] И в ожидании этого часа Справедливости и Гнозиса мы предаем шумному осмеянию большинства и предлагаем беспристрастному суду немногих эти Очерки о Проклятых науках.

С де Г.

I У ПОРОГА ТАЙНЫ

Устав тщетно искать сущность под покровом форм, которые она принимает, и непрестанно упираться в стену формальных видимостей, но сознавая, что по ту сторону находится нечто огромное, наименее мистический из мыслителей захотел однажды проникнуть в тайны сверхчувственного мира. Взобравшись на гору, он очутился в храме мистерий; он ударился о его порог своим лбом и своим мышлением. Что говорить! Целые поколения осаждали до него это святилище, но так и не отыскали входа и, отказавшись от этого внутреннего солнца, которое расцвечивает витражи световыми розетками, они сохранили для себя лишь ослепление этим вечным миражем. Поднимающиеся ступени храма подводят к негостеприимному граниту стен. А на фронтоне выгравированы два слова, вызывающие дрожь перед неведомым: «SCIRE NEFAS[7]».

Где-то в долине открывается склеп, ключ от которого потерян. Говорят, что в течение веков редким смельчакам удавалось проникнуть в тайну этого подземелья, где переплетаются между собой бесчисленные ходы: там помещается неумолимый исполнитель закона, от которого нельзя уклониться. Древний хранитель тайн, символический Сфинкс, стоящий на пороге, задает оккультную загадку: «Трепещи, Сын Земли, если твои руки не белы перед Господом! Йод-Хеве дает советы только своим и подводит адепта за руку к шатру своей славы; но дерзкий непосвященный неизбежно сбивается с пути и находит смерть во тьме пучины. Чего же ты ждешь? Отступить невозможно. Тебе нужно выбрать свою дорогу сквозь лабиринт; ты должен разгадать загадку или умереть…»

Не следует видеть в этих страшных символах лишь оболочку пустой угрозы. Высшая наука не может быть объектом праздного любопытства; проблема священна, над ней склонялось немало возвышенных лбов, и вопрошать Сфинкса по своей прихоти — святотатство, которое никогда не остается безнаказанным, ибо подобный язык несет в себе самом глагол своего же собственного осуждения. По вашей легкомысленной просьбе, Неведомое формулирует неожиданный и столь волнующий ответ, что одержимость им навсегда остается внутри вас. Покров тайны возбуждает ваше любопытство? Горе же вам, если вы его приподнимете! Он тотчас же выпадет из ваших дрожащих рук, и вас охватит смятение от того, что, как вам показалось, вы увидели. При всем желании вам не удастся отличить божественный луч от отражения, тысячу раз преломленного в плотных средах земной иллюзии, и эта тайна будет разъяснена позже. Как бы то ни было, фантомы галлюцинаций блуждают у порога тайны, и вы можете узнать из книги доктора Бриера де Буамона[8], как близко галлюцинация граничит с безумием.

Как мы увидим, существует дверь, через которую невозможно пройти, не вступая в контакт с некими силами, владыкой или рабом, повелителем или игрушкой которых мы неизбежно становимся. Силами, которые христианская Мистика символизировала в образе змея, приводящего человека к рабству, если человек сначала не подчинит его себе, попирая ногой его главу. Читатели «Занони»[9] — прекрасного романа сэра Бульвер-Литтона — возможно, разгадали в «отвратительном монстре», которого так некстати вызывает Глиндон, миф, аналогичный истории из Книги Бытия. «Ужасная, скрытая Вещь», «страж порога» — это флюидическая душа Земли, бессознательный гений рождения и смерти, слепой агент Вечного Становления; это двойной поток меркуриального света, о котором мы будем вскоре говорить. Английский автор чудесно показывает ту обратимость, которая превращает в жертв астрального света людей, не сумевших им управлять; Глиндон волен бежать, бороться с наваждением; но пагубное влияние привязано к нему, несмотря на то, что он им обладает, и заставит его метаться между неизбежностью и терзаниями, вплоть до дня последней катастрофы; того дня, когда Занони, в бредовом упоении добровольной жертвой, обречет себя, спасая его.

Проникнем же в экзотерический смысл этих аллегорий, пока не касаясь другого смысла. Помимо сердечных заболеваний, обычно служащих результатом сильных эмоций, помимо неминуемой смерти от кровоизлияния в мозг, помимо опасностей более странной природы, о которых мы сообщим в свое время, неблагоразумная практика гипнотизма, a fortiori[10] церемониальной магии, неизбежно вызывает у экспериментатора непреодолимое отвращение к жизни. Сам Элифас[11] — несмотря на то что он был адептом высшего порядка — признается, что почувствовал, вследствие любопытного опыта по некромантии, который он произвел в Лондоне в 1854 г., глубокое и меланхолическое влечение к смерти, хотя и без попыток самоубийства. Что уж говорить о невеждах, очертя голову занимающихся магнетизмом, законов которого они не знают, или спиритизмом, который сам по себе является извращением и безумием? «Блаженны те, — восклицает знаменитый Дюпоте[12], — кто умирает скоропостижно, тою смертью, которую осуждает Церковь! Все великодушное убивает себя…»

История изобилует примерами подобных фактов. Пророчески предсказав день своей смерти, Жером Кардан покончил с собой (1576), дабы не опровергнуть астрологию. Шрепфер из Лейпцига, в довершение своей славы некроманта, вышиб себе мозги (1774). Спирит Лафатер умер при загадочных обстоятельствах (1801). Что же касается саркастического аббата Монфокона де Виллара, который поднял на смех графа де Габалиса[13], то мы, возможно, даже не знаем, каков был скрытый смысл его трагического конца (1673).

Итак, над энтузиастами чудесного и дерзкими любителями загробных откровений веет ветер гибели и смерти. Нам не составило бы труда продолжить этот некрологический список! Но он не имеет значения. Чуждые безумному любопытству, равно как и невосприимчивые к нездоровым эмоциям, лишь те из нас могут безнаказанно сталкиваться с операциями науки, кто способен отличить явление от наваждения и закаляет свой разум от любых иллюзий. Экспериментатор, который спокойно говорит себе: «У моего сердца нет причин биться чаще: невидимая сила, с грохотом передвигающая мебель, — это одический поток, подчиняющийся моей воле; человеческая форма, которая сгущается и скапливается в парах этих благовоний, — всего лишь флюидическая коагуляция, красочное отражение сна из моего мозга, азотное творение глагола моей воли…» Тот, кто говорит так спокойно, наверняка не подвергается никакой опасности; он заслуживает звания адепта.

Но крайне редко встречаются те, кому можно по праву присвоить подобное звание. Таких людей, всегда немногочисленных, сегодня труднее отыскать, чем когда-либо: к тому же не очень склонные к тому, чтобы иметь вес в обществе, они живут и умирают в безвестности. Зеваки же сбегаются к самым шумным ораторам, и популярность приходит к откровенным позерам. Слава улыбается ярмарочным чудотворцам и болезненным чудакам, по очереди освящая их: таким был колдун Симон во времена св. Петра; в прошлом столетии — карточный гадальщик Эттейлла и исступленный Теот; а еще вчера — медиум Хоум и прорицатель Вентра!.. Некоторые другие — на сей раз подлинные ученые — тоже произвели фурор, однако благодаря сомнительным и шарлатанским сторонам своего характера: таковы были граф де Сен-Жермен и божественный Калиостро; прорицатель-бенедиктинец Пьер-Клирик и архидуховный хиромант Дебароль.

Всякий раз, когда шарлатан выступал в сиянии магического балагана с гротескным жезлом в руке, вся его гнусность отражалась на подлинных адептах; последние поистине получали насмешки, а первые — деньги. Именно здесь, несомненно, кроется главная причина той клеветы, от которой — прежде всего в средние века — так жестоко страдали ученики Гермеса, Зороастра и Соломона: магов обвиняли в тех преступных, непристойных и богохульных обрядах, которые совершали на шабаше колдуны и колдуньи; все злодеяния этих изуверов обоих полов: — изнасилования, порча, отравления и кощунства — вменялись в вину высшим посвященным; об их частной жизни ходили самые отвратительные слухи — и их учение, считавшееся набором несусветных нелепостей и грубых оскорблений в адрес Христа и Богоматери, превращалось в жупел для благочестивых душ и предмет насмешек для остряков.

Впрочем, нужно признать, что эзотерический символизм книг по Герметизму и Каббале в немалой степени способствовал той опале, которой поверхностные умы подвергали высшие науки. Положение усугублял общий вид книг: крючковатые знаки планет, еврейские буквы иерограмм, арабские значки гримуаров, возвышенная внешняя фантазия пантаклей и мистическая причудливость притч — все эти вещи в высшей степени дьявольские, по представлениям глупцов и невежд, на первый взгляд, наивные, по мнению логических умов; но, в любом случае, возбуждающие любопытство как у тех, так и у других. Во все времена мудрецы писали и говорили на языке мифов и аллегорий, но никогда еще темнота формы так таинственно не сгущалась, как в средние века и вплоть до прошлого столетия; нетерпимость инквизиторов, постоянная угроза костра и фанатическое безумие толпы при одном упоминании о колдуне вполне оправдывают осторожность адептов. Оккультная наука подобна тем сочным плодам, которые защищает толстая и твердая кожура: нам нравится старательно счищать эту кожуру; мясистая мякоть плода, несомненно, вознаградит наши труды.

Как жестоко поносили алхимию, от всей души смеясь над трансмутацией металлов! Здесь не место для апологии и даже для изложения спагирического искусства; но мы с радостью приведем, с целью смутить слабоумных клеветников, недавнее суждение, возможно, крупнейшего химика современной Франции. Г-н Вертело, в «Истоках алхимии», пишет: «Я обнаружил не только родство идей, которые привели их (алхимиков) к занятиям трансмутацией металлов, но также теорию, философию природы, которая служила им руководством, теорию, основанную на гипотезе о единстве материи и столь же правдоподобную, в сущности, как и наиболее известные современные теории… Удивительный факт! Мнения, к которым ученые склонны приходить относительно строения материи, обладают некоторым сходством с глубинными взглядами первых алхимиков»[14].

Мы видим, какое большое значение наш славный современник придает герметической философии. Насколько же сильнее, возможно, было бы его восхищение, если бы, пройдя полное посвящение в эзотерическую спагирию, он постиг бы тройной смысл его особых выражений, о котором гений ученого позволял ему лишь частично догадываться![15]

Но алхимия — лишь малая толика универсальной науки, преподававшейся в святилищах древности. Не вызывает ли возмущения мысль о том, что самые беспристрастные умы нашего времени еще не научились различать между кровавыми оргиями пресловутого шабаша, чудовищными приапеями черной магии, с одной стороны, и празднествами этой традиционной науки посвященных Востока, с другой — самым величественным и роскошным синтезом, который претворяет в грандиозные образы высочайшие истины, о которых смутно догадывались мыслители всех времен, и блестящие гипотезы, выведенные по аналогии, которые наиболее просвещенная и рациональная наука склонна сегодня подтверждать?

Какой европейский Вальмики воспоет титанические цивилизации первобытного мира, великие интеллектуальные циклы, о которых свидетельствует Высшая Магия? И, дабы достойно прославить эту матерь всех философий, кто поведает нам эпопею ее лучезарного сияния над древними народами и недавнюю драму мученичества ее адептов во время преследований со стороны Церкви и клеветнических измышлений всего мира?.. Такой представляется нам высшая Наука в истории человечества — проклятой и непризнанной со времен отступничества гностических диссидентов; смешиваемой в воображении запуганных масс с нечестивой гоэтейей; очерненной лжеучеными, пустые мечты которых она подрывает и бредовую схоластику которых она приводит в смятение; наконец, осыпанной анафемами самонадеянного духовенства, утратившего свое первоначальное посвящение!.. Такой представляется нам эта наука на протяжении, по крайней мере, пятнадцати столетий, и, погружаясь в глубь прошлого, мы с трудом распознаем ее, сияющую и священную, в святилищах древнего мира и позднее — озаряющую чистым светом тайное христианство первых Отцов Церкви.

Мы вовсе не хотим сказать, что в древности не было колдунов и, в особенности, колдуний. Благодаря своей отравляющей магии мегеры Фессалии и Колхиды приобрели печальную известность. Ночные посетительницы могил и нечистые весталки пустынных мест, они подмешивали к усыпляюще-горькому соку белены и цикуты едкое молочко молочая и настаивали вытяжки аконита-ликоктона и мандрагоры на омерзительных ядах и непристойных гуморах. Затем их заклинания насыщали эти смеси ещё более убийственным флюидом, который их давно сдерживаемая ненависть мучительно вырабатывала и извергала в злобной, безмолвной ярости. Кухни Канидии (столь мерзкие, что при виде их Луна, говорят, закрывалась кровавым облаком) имели честь вызвать лирическое отвращение Горация, и вовсе нет нужды воспроизводить здесь их детали, которые живы в памяти всех поклонников поэта.

Не менее известна поэтизированная Гомером легенда о заколдованных спутниках Улисса — поросятах, скачущих по мановению жезла Цирцеи. Все отведали напитка и претерпели метаморфозу: двойной символ вырождения, на которое обречены пассивные натуры в жизненной борьбе, и рабства, к которому приводят нас физические страсти, не уравновешенные всегда бдительной инициативой (ведь страсть [passion] выражает пассивное состояние). Отведали все; и только Улисс отказался омочить уста в заколдованном кубке и — спокойным тоном, привычным для сознающей самое себя силы, — подняв меч в угрожающем жесте, он повелел волшебнице разрушить флюидические чары. Царь представляет здесь Адепта, владыку флюидов, поскольку, умея расстроить козни, он способен наделять отдаваемые им приказы властным глаголом своей воли. В нем Цирцея признает человека, который сильнее всех колдовских чар, и со склоненной головой подчиняется ему.

Еще более кровожадная и извращенная Медея также обязана поэтам плачевной привилегией своей славы; многие воспевали ее бродячую жизнь. Медея отравила своих близких, сожгла и убила своих детей. Укрывшись в Афинах у царя Эгея, который сделал ее матерью, она дает волю своим инстинктам хищной развращенности и похоти, твердо веря в свою безнаказанность: до тех пор, пока ее злодеяния не вызывают негодования целого города, — побледнев под свистом толпы и градом камней, несчастная вынуждена бежать с горящей во взоре лютой ненавистью, прижимая к груди единственного ребенка, которого она пощадила, подобно дважды священному плоду адюльтера и мести.

Для нас не имеет значения, реальны или легендарны истории этих двух «сестер» по колдовству. Мифические личности — это типы нравственного синтеза, в которых воплощается «средний» дух расы или касты, и нечестивый «куст» эллинских саг позволил Медее распуститься в высшем цветении соков. Да, мерзости, о которых народ рассказывает в связи с эмпузами и вампирами, были в точности осуществлены колдуньями древнего мира, которых общественный гнев клеймил также именами стрейг и ламий.

Но не будем больше останавливаться на этих ужасах. Если в средние века когда-либо смешивали образчики такого рода с подлинными посвященными, то причина в том — и я это повторяю, — что, неизбежно обреченные на костер, отлученные от церкви ipso facto[16] и преследуемые, подобно диким зверям, они были вынуждены скрывать во тьме тайну своего горестного существования. С тех пор клеветники не испытывали никаких затруднений. Но подобные вещи, слава Богу, были невозможны в те времена, когда теургия наполняла храмы чудесами; когда, спокойный и благодетельный в своем безграничном могуществе, маг восседал на троне, неприкосновенный, словно монарх, и почитаемый, словно Бог…

Поразмыслите над превосходной книгой г-на де Сент-Ива д’Альвейдра «Миссия евреев»[17]. Будучи скрупулезным исследователем некрополей прошлого, изучающим малейшие детали восточных рас и религий, этот выдающийся оккультист установил на основе самых неопровержимых доказательств ту истину, которую Фабр д’Оливе[18], а за ним Элифас Леви[19] уже позволяли прозревать в своих превосходных сочинениях: о том, что Книга Бытия — это трансцендентная космогония, в которой символически и иероглифически раскрываются самые глубокие арканы святой Каббалы. Но первоначальная Каббала — «дочь» египетского герметизма, исконные мифы которого были почерпнуты в великом индуистском источнике. Однако г-н де Сент-Ив не останавливается на Моисее; подобно мореплавателю, он исследует «поток» прошедших времен; снимая все покровы, он поднимается по течению веков вплоть до истоков цикла Рама.

Таково было огромное третейское царство Овна. Его «синархическое» правление, троичная организация которого соответствует законам науки и гармонии, позволила золотому веку, воспетому Овидием, цвести на земле в течение двух тысяч лет. Из трех советов, которым было поручено ведение дел, два первых набирались среди иерофантов, допущенных к высшей инициации, и среди светских адептов. Рам завоевал треть мира лишь для того, чтобы его усмирить; достигнув этой цели, он отрекся от своего меча, венца и знамени — одним словом, от исполнительной и военной власти, от которой он отказался, став первым индийским царем; и, надев тиару всеобщего Верховного Понтифика, он поднял орифламму Агнца — иероглиф жречества. Осуществив наиболее широкий синтез, который только мог вообразить себе человеческий мозг, этот монарх самой гигантской цивилизованной империи, о которой отваживался мечтать Цезарь, обменял императорскую корону на жезл первого из магов и божественность на земле; ибо эти иерофанты оказывали тогда, можно сказать, божественное воздействие на микрокосм.

Более тридцати столетий, вплоть до раскола, учиненного Иршу, великое творение Рама процветало в порядке и мире. Мы хотим привести здесь перечень религиозных центров Империи, согласно г-ну Сент-Иву.

«Самыми знаменитыми святилищами этого древнего ламического культа в Индии были святилища Ланка, Айодхья, Гуйя, Метра и Деваркаш; в Иране — Вахр, Бальк и Бамиян; в Тибете — гора Бутала и Лхаса; в Татарии — Астрахань, Гангавас и Бахрейн; в Халдее— Ниневия, Хан и Хун; в Сирии и Аравии — Аскала, Бальбек, Мамбис, Салем, Рама, Мекка и Сана; в Египте — Фивы, Мемфис и Аммон; в Эфиопии — Рапта и Мероэ; во Фракии — Гемус, Балкан и Конкайон, или Гой-Хайюн; в Греции — Парнас и Дельфы; в Этрурии — Больсена; в Осктане, древней Окситании — Ним; у испанских иберов, братьев древних евреев и кавказских иберов — Уэска и Гадес; у голаков (галлов) — Бибракт, Перигё, Шартр и т. д…»

Данный отрывок может дать представление о том, каковы были размеры империи Рама. Но это не исторический очерк; и любознательные читатели, которые обратятся к книге г-на Сент-Ива за полной картиной этой «третейской синархии», получат полную информацию о ее организации, законах и судьбах от ее зарождения до ее расцвета и от ее упадка до ее распада: о расколе позитивиста Иршу, который хотел разделить идею Бога и, умаляя активный отцовский, воскурял фимиам пассивному производящему принципу; о вавилонско-ниневийской тирании и ложном истолковании дуализма Зороастра; о династиях фараонов Египта; о Китае императора Фо-Хи; переселении евреев, возглавляемых Моисеем, и т. д…

Чтобы проследить до наших дней — хотя бы бегло — преемство магического жречества, нам понадобились бы целые тома. Не стремясь даже набросать общую картину, мы ограничимся лишь некоторыми ее чертами.

По ходу истории мы наблюдаем, как вселенская иерархия раздробляется; множественные расколы пробивают все больше брешей в первоначальном единстве; и на руинах великих коллегий магов — этих официальных центров высшей психоментальной инициации, откуда в былые времена распространялись тепло и свет на умиротворенный мир, — появляются индивидуальные адепты. На смену всеобщему обучению в оккультных университетах приходят частные школы независимых учителей. Впрочем, некоторые прославленные святилища составляют исключение — Дельфы, Мемфис, Пренест, Элевсин и т. д., неизбежное крушение которых надолго задерживается, однако уровень наглядного обучения в них мало-помалу понижается.

Разрушенная падением вселенского Верховного Понтификата, иерархическая централизация более не выставляла перед наплывом страстей свою охранительную плотину: жрецы вновь стали людьми. Худшая из рутин — интеллектуальная — поселилась в храмах; дух заменила буква. Вскоре понтифики утратили даже традиционный ключ к священным иероглифам; дабы сбылось во всем известном мире пророчество Тота-Трисмегиста: «Египет, Египет, от твоих религий останутся лишь смутные рассказы, которым потомки перестанут верить, слова, высеченные в камне и повествующие о твоем благочестии… Божественное вознесется на небеса, покинутое человечество полностью вымрет, а Египет станет необитаемым и осиротеет без людей и богов!.. Некогда святая земля, возлюбленная богами за преданность их культу, она станет извращением святости, школой безбожия, образцом всякого насилия. Тогда, исполненный отвращения к вещам, человек больше не будет испытывать восхищения и любви к миру…»[20]

Неужели эти проникновенные слова принадлежат легендарному персонажу по имени Гермес-Тот, который считается трижды основателем египетской религии, философии и науки? Современная критика склонна оспаривать подлинность «Поймандра», «Асклепия» и «Коре Коему» («Minerva mundi»), равно как и других герметических фрагментов. В самом деле, не ошибаемся ли мы в определении личности? Известно, что иерофанты вместе с тиарой присваивали себе имя Гермес и прозвище Трисмегист. К тому же подобные догмы, близкие к христианскому учению, сдается, выдают перо неоплатоника… Но не будем столь опрометчивыми! Если христианство — лишь новая форма универсальной древней ортодоксии, то эти сходства нельзя объяснить чистым плагиатом. Кроме того, мы с трудом узнаем в александрийских философах авторов этой «Изумрудной скрижали», носящей наставительно-инициатический характер, и, со своей стороны, мы верим в древность фрагментов Гермеса. [Форма могла, несомненно, меняться или обновляться под пером переводчиков или переписчиков, но сама суть восходит к глубокой древности и остается неизменной.][21] Это был, конечно же, иерофант прекрасной эпохи, который, погружаясь в дали грядущего, оплакивал беды земли фараонов, подобно тому, как Иеремия оплакивал вечный город иудеев. Мы сожалеем о том, что нам пришлось слегка исказить эту великую страницу, но каждый желающий может прочесть ее в «Асклепии».

Никогда еще предсказание не сбывалось столь удивительным образом. Оно настолько правдиво, что, по словам «серьезных мужей» этого века, древние египтяне поклонялись сфинксам и другим фантастическим животным, изображения которых мы обнаруживаем на обломках их памятников. Несомненно, наступит день, как полагает Элифас, когда какой-нибудь западовед точно опишет объект нашего культа: тройного бога, состоящего из старика, распятого и голубя. Ах, иконоборцы, вы вовсе не глупцы!.. Разобьем же все символические изображения, если им суждено когда-нибудь выродиться в идолов!.. Как бы то ни было, мыслители могли ожидать этой материализации культа: предписывая передачу высших тайн только осознанно и путем устного обучения, магический закон подвергал нерадивых адептов опасности утратить понимание священных мифов. «Это подлинная справедливость, — возразил бы, возможно, на эту жалобу иерофант древности. — Лучше пусть наука погибнет, чем попадет в недостойные руки!..»

Если все ортодоксальные святилища действительно должны были разрушиться после агонии различной длительности, то некоторые сообщества мирских адептов дожили, по крайней мере, до наших дней. Мы имеем в виду не франкмасонство, так называемое хирамическое, или соломоновское, происхождение которого только сознательно дурачит людей, очарованных самим фактом этого одурачивания: речь идет о редкостных коллегиях — например, о союзе Махатм, которых упоминает г-н Луи Драмар в своей брошюре, озаглавленной «Оккультная наука и эзотерическое учение»[22]. Увлеченные пантеистическим аскетизмом, возможно, ошибочным, но привлекающие внимание своим космическим синтезом и удивительной наукой реализации, Махатмы сменяют друг друга, пишет он, с незапамятных времен на высоких плато Гималаев. Там они живут в уединении и исследованиях. Теософское общество, процветающее в Английской Индии и по всей Британской империи, несколько ответвлений которого достигли самой Франции, ссылается на этих восточных учителей — непосредственных вдохновителей интересного обозрения («The Theosophist»), которое было основано в Мадрасе под их покровительством.

Но вернемся к древнему миру. Когда Моисей, жрец Осириса, покинул Египет, увлекая за собой толпу довольно смешанного происхождения, которую он повел через пустыню к Ханаану, упадок жречества, едва заметный в стране Мицраим, усилился у других народов, где схизматическая узурпация разрушила третейскую власть. Моральный бич поразил прежде всего страну Ашшура, которую тиранизировала, начиная с прихода к власти Нина (2200 г. до Р. X.), непрерывная череда деспотов-завоевателей.

Несколькими столетиями ранее появилось три человека — Кришна в Индии (3150 г.), Зороастр в Персии (3200 г.) и Фо-Хи в Китае (2950 г.), призванные подавить кровавый немвродизм и частично восстановить древнюю теократию Овна. Мы не будем останавливаться на работе по общественному возрождению, которую совершили на Востоке эти благодетели человечества; читатель, интересующийся подробностями, может обратиться к книге г-на де Сент-Ива, ученой хронологии из которой мы обязаны несколькими заимствованиями. Отметим только, с герметической точки зрения, ту заметную реформу, которой Зороастр, царь Персии, подверг эзотерическую теологию. Те, кто занимается восточными религиями, знают об иероглифическом значении четырех букв божественной тетраграммы. Символ не только абсолютного Существа (которое человек не в силах определить), но также представления, которое человек о нем составляет[23], слово יהרה Йод-хеве, или Иегова, которое каббалисты читают по буквам: йод, хе, вав, хе, анализируется следующим образом:

י Йод: Мужской дух; активный творящий принцип; Бог в себе; Добро. Соответствует знаку фаллоса, жезлу в таро и колонне Иахин в храме Соломона. (В алхимии — это Сера.)

ה Хе: пассивная субстанция; женский производящий принцип; формирующая вселенская душа; живая Психея, потенциальность Зла. Изображается в виде ктеиса, чаши для возлияний в таро и колонны Воаз. (В алхимии — это Ртуть)

ר Вав, или Вау: плодотворный союз обоих принципов; божественное соитие; вечное становление. Представляется в виде лингама, кадуцея и меча в таро. (В алхимии — это Азот мудрецов.)

ה Хе: плодородие Натуры в чувственном мире; последние реализации мысли, воплощенной в формах; сикль в таро. (В алхимии — это Соль.) Эта последняя буква связывает с идеей Бога идею вселенной как конечного: поэтому тетраграмма Йеве (Йод-хеве), замечательная в других отношениях, обладает, в данном смысле, менее точным значением, чем тетраграмма (Лгла), четвертая буква которой, выражая абсолютный синтез Бытия, мощно утверждает единство в Боге.

Итак, Зороастр сократил, ради понимания толпы, эти термины до двух: активное и пассивное, добро и зло. Упразднив, таким образом (по крайней мере, внешне), уравновешивающий принцип, он, похоже, создал демоническую империю. Посвященные, несомненно, знали, как к этому отнестись; они называли Митраса-Митру третьим принципом, который поддерживает гармоническое равновесие между Ормуздом и Ариманом. Но с того дня, когда Зороастр, возможно, неведомо для себя, по-видимому, одобрил веру в нечистый Бинер, этот символ вечной вражды, царство Сатаны установилось в воображении народа, и манихейский ад, наводивший ужас на средние века, не может иметь никакого иного происхождения.

Тем не менее, не столько желая разделить Бога, но и выступая против Иршу, который в Сущем обожествил женское, Зороастр маскулинизировал второй принцип. На самом деле, ничего пассивного нельзя вообразить себе в атрибутах в высшей степени активного и творящего Сущего. Точно так же в глазах Отцов Церкви (и по той же самой причине) вторая личность в Боге — эго сын, а не мать, которую существование сына предполагает в качестве условия. Как видим, было бы неверно подозревать Зороастра в анархическом дуализме, но в глазах непосвященных зло было создано, и ошибочное учение второго Зороастра неспособно было сгладить последствия этого.

Что же касается Фо-Хи, то мы увидим, как точно его Триграммы соответствуют макрокосмическому пантаклю Соломона: шестиконечной звезде, образованной двумя пересекающимися треугольниками с параллельными основаниями, которые представляюттайны вселенского равновесия.

Но, закрывая эти длинные «скобки», вернемся к основателю Бене-Израэль.

Исполненный принципов дорической ортодоксии и утвержденный в этой доктрине арабским иерофантом Йетро, своим тестем, Моисей построил управление собственным народом по древнему синархическому образцу. Совет Божий, или священники Израиля, набирались из отныне священнического колена Левитов; а из собрания посвященных мирян, или совета Богов, появлялись позднее наби и пророки, напоминавшие монархам и верховным жрецам об их забытом долге.

Тем не менее, эпопт-законодатель на протяжении всей своей жизни затмевал членов советов, созданным им самим. Великий чудотворец — подобных которому Израиль не знал вплоть до пришествия Христа, — Моисей прославился множеством чудес, свидетельствующих о его абсолютной власти над флюидическими и таинственными силами. Даже непревзойденный маг Соломон не совершил деяний, сопоставимых с его делами. Но именно в Моисеевых книгах (Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие) мы встречаем самое ослепительное и бессмертное из его чудес. Рядом с Пятикнижием, этим тройным шедевром поэзии, науки и мудрости, книги Соломона немного бледнеют. Ничто в Ветхом Завете не достигает вершины Моисеева откровения, если не считать пронизанных эпическим герметизмом страниц, обозначенных именем Иезекииля. Несомненно возвышенные памятники восточной поэзии, Экклезиаст и Песнь песней[24] — исполненные глубокого чувства, хотя и по совершенно другим причинам — по-видимому, отмечены всё же менее глубоким знанием и менее проясненным вдохновением.

В Израиле, как и повсюду, эзотерический смысл изначальных аллегорий постепенно утрачивался, и верховные жрецы больше не понимали самого символизма культа, когда Иисус Христос пришел воскресить вечную догму, дремавшую под уже обветшалым покровом Моисеева откровения, и облечь ее в новые одежды, более соответствующие мистической душе обновленного мира. Мы считаем благоразумным не касаться здесь этой божественной миссии: там, где начинается вера, возможно, науке следовало бы всегда останавливаться во избежание досадных недоразумений. Воздержимся же от темы Евангелий; откажемся пока что от проникновения в их символику, и всякий раз, когда во время этого беглого обзора нам придется коснуться религиозных верований, заявляем раз и навсегда, что, будучи абсолютно некомпетентными в вопросах веры, мы будем рассматривать людей и факты единственно с точки зрения человеческого интеллекта и разума, нисколько не претендуя на догматизацию.

Прошло каких-то сто лет после смерти Христа. Его учение постепенно распространялось, и уже — во имя грядущего мира — кровь его мучеников окрестила три части света; когда язычники, смущенные успехами христианской веры, решили противопоставить Мессии другого Мессию и воздвигнуть напротив алтаря другой алтарь. Ветхие старые культы настоятельно нуждались в новом откровении. Напрасно Симон-чудотворец добросовестно трудился над обожествлением своей сожительницы Елены и собственной персоны; похоже, только один человек был достоин того, чтобы выступить в качестве соперника Иисуса из Назарета… Посвященный в мистерии всех храмов мира, Аполлоний Тианский творил чудеса на каждом шагу, и на основе воспоминаний Дамиса Ассирийца, одного из его приверженцев, Филострат (193) написал по-гречески евангелие этого мага[25]«Spiritus flat ubi vult…»[26]. Над хитроумным сборником ученых аллегорий, искусно изложенных наилучшим слогом, так и не пронесся животворящий дух; толпа не пошла за магом Аполлонием. И два столетия спустя (363 г.), став жертвой аналогичной попытки теократической реставрации, умирающий император Юлиан мог вознести к небу свои слабеющие руки, обагренные невинно пролитой кровью верующих, и воскликнуть — он, адепт и мудрец! — скорее устало, чем озлобленно: «Ты победил, Галилеянин!..»

Но прежде чем проследить за посвященными нашей эпохи под градом более или менее действенных проклятий торжествующего христианства, посвятим несколько строк Древней Греции. Рамки этого очерка не позволяют нам обратиться здесь к великой мифической эпопее, поэтические легенды которой воспевали Гомер, Эсхил и Гесиод. Ограничимся тем, что признаем в персонаже, существование которого ставит под сомнение современная негативная критика, великого посвятителя эллинических рас.

Современник Моисея, воспитанный вместе с ним в святилище Фив, Орфей еще в молодости вернулся в Элладу, где он родился. Пока Моисей и его последователи под строгим оком Иод-хеве блуждали среди безводных песков Азии, он, жрец-оракул великого Зевса, вновь узрел лазурный архипелаг и родной полуостров, сплошь зеленеющий от миртов и олив. Своей дорогой отчизне, павшей жертвой смуты, он принес абсолютную Науку, почерпнутую в самих источниках Мудрости — вечную Науку о Невыразимом Существе, которое называют то Осирисом, то Зевсом, то Йод-хеве.

Когда, высадившись на берег, он вложил в игру на семиструнной лютне свою широкую, звонкую душу апостола и рапсода, вся обетованная земля содрогнулась, внимая этим звукам. Он проповедовал благовестие Красоты и обращал народы чарами священной лиры; теократическая реставрация была закреплена. Отныне открывшийся самому себе греческий Гений постиг гармонический Идеал, который делает его бессмертным среди всех народов.

Гармония просвещает: так, посвященный Вергилий показывает нам этого аэда в экстазе, вызывающим слезы у диких зверей, послушных магнетизму его голоса, и любовную дрожь у дубов, которые, склоняясь, внимают ему:

Mulcentem tigres et agentem carmine quercus[27].

Гармония творит: Амфионовы Фивы, построенные под звуки лиры, отмечены аналогичной символикой. Все эти мифы имеют глубокий смысл, который прекрасно свидетельствует об эстетическом характере, который магия приобрела в Греции.

Учение Пифагора родственно учению Орфея, подобно тому, как терпеливые математики родственны вдохновенной музыке, аккорды которой они анализируют и вибрации которой исчисляют. В Египте Пифагор изучал уже пришедшую в упадок Науку магов; он получил в Иудее, от наби Иезекииля и Даниила, скупое, но искреннее посвящение[28]. Его гений должен был интуитивно заполнить пробелы. Как бы то ни было, его Тешрактж и Триада строго соответствуют каббалистическим Тетраграмме и Тернеру.

Что же касается эзотеризма Платона, развившегося позднее и усложненного александрийскими теургами, то он слился у гностиков с тайным христианством, непосредственно проистекающим из доктрины ессеев. Труды св. Климента Александрийского, Оригена, св. Дионисия Ареопагита и епископа Синезия, несомненно, свидетельствуют об этом «обмене догмами»; похоже, наследники древнего мира неосознанно вели «международные» переговоры с основателями нового, дабы с обоюдного согласия прийти к философскому компромиссу. У св. Иоанна мы находим тайную, но цельную традицию древних учителей Израиля; таким образом, Апокалипсис образует вместе с «Зогаром», «Сефер Йецира»[29] и некоторыми страницами из Иезекииля чистейший теоретический и «ключевой» свод Каббалы в собственном смысле слова.

В конечном счете, и совершенные язычники, каковыми они себя объявляли, Порфирии и Ямвлихи проповедовали христианство, сами того не ведая, когда набрасывали лоскуты поблекшего мифического покрова на те же самые великие принципы, которые христианский символизм столь великолепно облек в новые аллегории, более соответствующие духу зарождающейся эпохи.

Церковь, увы, не смогла долго удерживать у себя ключ к бесценному сокровищу, отданному на хранение ее высшим прелатам. Подобный ключ — гарантия иерархического единства в руках Верховного Понтифика (отныне столь же необходимого, как и обладатель откровения); залог непогрешимой ортодоксии в руках Князей духовенства (получивших отныне возможность управлять всем в свете фундаментального синтеза); подобный ключ — а это был ключ Добра и Зла — мог открыть для толпы лишь царство теней. Трансцендентная причина догмы намного превосходит интеллектуальный уровень масс, и самые худшие ереси — это дурно понятые истины.

Некоторые посвященные в Гнозис, завидуя иерархической власти, решили отнять у нее сокровище оккультной традиции; полные злобы, они старались тайком снять все покровы. И вот настал день, когда, обнаженная в своих самых секретных формулах, эзотерическая догма была брошена на растерзание слабоумным толпам. Яркий свет ослепил слабые глаза: при виде высшей мудрости невежды сочли себя оскорбленными в своей глупости; они устроили скандал. Поэтому Церковь была вынуждена предать анафеме возвышенную надпись на храме, положительную причину и действительное основание догмы: этот священный Гнозис адептов, который, будучи дерзко переведенным на язык толп, превратился для их скудоумия в предмет величайшего возмущения — в ложь!

У епископа Синезия было достаточно оснований, чтобы написать: «Народ всегда глумится над простыми истинами; ему нужен обман… Дух, стремящийся к мудрости и созерцающий истину без покровов, вынужден прикрывать ее, дабы сделать ее приемлемой для масс… Истина становится роковой для слишком слабых глаз, не способных выдержать ее сияния. Если канонические законы оправдывают осторожность суждений и аллегорию в речах, то я приму епископский сан, который мне предлагают; но только при условии, что мне будет дозволено философствовать у себя дома и рассказывать на улице сдержанные притчи. Воистину, что может быть общего между низменной толпой и возвышенной мудростью? Истину необходимо скрывать; народу можно преподавать лишь учение, соразмерное с его ограниченным интеллектом…»[30]

Анархисты и трибуны не поймут этого никогда.

Несмотря на то что жреческий эзотеризм был осужден под названием Магии, говорят, что папы, вплоть до Льва III, в тайне сохраняли его ключи. Благие умы могли подтвердить подлинность «Энхиридиона», каббалистического сборника, опубликованного под именем этого понтифика; что же касается «Гримуара Гонория», то это совсем другое дело: из искусного расследования Элифаса Леви явствует, что этот богохульный требник был злобно-макиавеллиевским сочинением антипапы Кадалуса.

Монтан, Мани, Валентин, Маркос, Арий — все ересиархи раннего христианства представляются нам в большей или меньшей степени колдунами; но — если не считать александрийских теософов — один лишь Апулей (114–190), который был, подобно им, платоником, заслуживает в эту эпоху звания адепта. Его «Золотой осел», в котором бурлеск сочетается с возвышенным, скрывает под изобретательными эмблемами высочайшие истины науки, а легенда о Психее, которая в него включена, ни в чем не уступает самым прекрасным мифам Эсхила или Гомера: к тому же все произведение наводит на мысль, что Апулей решил просто со вкусом перефразировать аллегорию египетского происхождения. Рожденный в африканской Мадавре, Апулей был римлянином только по праву завоевания и аннексии. Этот позволяет нам заметить, что Рим, столь богатый нечестивыми некромантами, не дал ни одного истинного ученика Гермеса. Не следует приводить в качестве возражения Овидия; его «Метаморфозы», столь привлекательные во всех отношениях, свидетельствуют о довольно ошибочном, если не сказать наивном, эзотеризме. А Вергилий, хоть и был посвященным, но заботился прежде всего о том, чтобы подарить Италии эпический шедевр, и позволял лучам своей мудрости сиять лишь между строк и чисто случайно.

Беспрерывно анархический и немвродовский характер, который проявляли при каждом удобном случае Римская Республика и Империя, противился гипотезе правительственного посвящения. Единственным царем и подлинным «магом», которым могут гордиться сыны Волчицы, был Нума Помпилий (714–671), назареянин из храмов Этрурии[31], религию которых окрестные народы навязывали зарождающемуся Риму. Позднее Юлиан-Философ (360–363) тоже значился в качестве адепта в анналах Империи; но, рожденный в Константинополе и провозглашенный Цезарем галлами Лютеции (360), он также был в меньшей степени римлянином, чем это возможно. Так что посвященных монархов вечного города насчитывается всего двое: на его заре — царь Нума Помпилий, а на его закате — император Юлиан-Мудрец. И в промежутке между ними — гражданская война, разбой и произвол.

Эти галлы, которых Рим заклеймил именем «варваров», на самом деле были более свободными и цивилизованными людьми. Их друиды, прямые наследники окситанских иерофантов теократии Овна, увековечивали традицию и в точности передавали друг другу кладезь священного знания. Некоторые предписания их ритуала истолковываются, правда, в ошибочном, антропоморфном, смысле; но понимание догмы, по-видимому, полностью сохранялось жрецами, удаленными, однако, от крупных центров цивилизации и ортодоксии. Тем не менее, в Галлии, как и повсюду, Гоэтейя вербовала своих кощунственных весталок. Гоэтейя существует во все времена и во всех странах.

При первых королях Франция кишела волшебниками и колдунами. Только и говорили, что о некромантах, гостеприимно предоставлявших дьяволу свои тела, о клириках, изгонявших дьявола, и о палачах, сжигавших или вешавших некромантов. Именно «в честь» колдунов Карл Великий учредил грозное тайное общество под названием Святой Вем (772), которое было вновь утверждено королем Робером (1404) и наводило ужас более чем на три поколения людей[32]. Вначале в Вестфалии, а затем и по всей Центральной Европе вскоре размножились вольные суды. Приговоры выносились в недоступных пещерах, куда окольными тропами приводили подсудимого с завязанными глазами и непокрытой головой. Никаких промежуточных вердиктов между смертью и оправданием, с выговором или без оного… Как боялись вилланы и сеньоры прочитать однажды утром у себя на двери приказ предстать перед судом, прибитый ударом кинжала! Поистине, горе тому, кто не подчинится вызову вольных судей! Будь он хоть кардиналом или принцем крови, да будь он хоть императором Германии, ему не избежать вынесенного заочно смертного приговора, и рано или поздно он будет покаран. Следующий отрывок позволяет судить о той тайной мести, которая неотступно преследовала заочно осужденного, — мести всегда терпеливой, ибо она была гарантирована: «Герцог Фридрих Брауншвейгский, который одно время был императором, отказался явиться по вызову вольных судей; он всегда выходил из дому, вооруженный с головы до пят и в окружении стражи. Но однажды он немного отошел от своей свиты и был вынужден снять с себя часть своих доспехов; он больше не возвратился. Стража вошла в небольшой лесок, где герцог хотел побыть некоторое время один; несчастный умирал с кинжалом Святого Вема в боку и приговором, подвешенным к кинжалу. Стража посмотрела по сторонам и увидела человека в маске, который удалялся степенным шагом; никто не посмел его преследовать»[33].

В средние века у Зла, как и у Добра, были свои таинственные союзники, устраивавшие секретные сборища. Я далек оттого, чтобы живописать здесь — после стольких предшественников! — приапические и садистские оргии преступного шабаша: места встречи отравителей и разбойников, которые, под защитой чар суеверного страха, изо всех сил старались окутать свои неблаговидные деяния самой фантастической тьмой. Когда читаешь судебное дело Жиля де Лаваля, сеньора де Рэ, волосы на голове становятся дыбом и к горлу подступает тошнота; но мы запросто входим в этот роковой мир черной магии, где кощунственные обряды служат для прикрытия более действенных злодеяний, при которых убийца рядится в колдуна: под челом одного только маршала Бретани зарождались, цвели и созревали все извращения и злодейства, привычные для посетителей шабаша[34]; к тому же последние порой забывали приправить сатанинским «перчиком» презренное рагу из своих утоленных желаний. Возможно, роль магнетизма и оккультных воздействий в деяниях преступного шабаша немного преувеличена; подлинные адепты, вне всякого сомнения, оставляли за собой разумное использование этого великолепного агента. Что же касается торговцев приворотными зельями, то они были, по большей части, обыкновенными отравителями.

Но — помимо тайных скрещений Преисподней и Преступления и не менее тайных рыцарей Справедливости и Возмездия: помимо некромантов и вольных судей — мирные вилланы и безобидные буржуа также участвовали в качестве актеров в тогдашней великой трагикомедии. Подавляемая деспотизмом государств и нетерпимостью духовенства, жизненная активность, в самом деле, должна была разворачиваться в средние века в тени. Люди принимали заговорщический вид. Во всех слоях общества свирепствовала одна и та же болезнь — одержимость тайной, и секретные собрания устраивались повсюду. Сказочность (а люди так ее жаждали!) во много раз усиливала чары так называемого «шабаша», на котором бедняки странным образом братались с самыми крупными сеньорами, которых сильнее зачаровывало любопытство, нежели гордыня. На ночных сборищах, впрочем, довольно невинных, для которых странные церемонии служили лишь предлогом, люди испытывали несказанную радость от того, что ходили на цыпочках, произносили пароль замогильным голосом и подвергались большому риску очутиться на виселице.

Между тем, вовсе не беспокоясь о том, чтобы сеять страх или изумление; презирая, когда им не грозила опасность, все это изобилие мизансцен, подлинные посвященные тоже собирались вместе, и великая Исида восседала среди них. Были основаны герметические сообщества, которые были обязаны заимствованным названиям привилегией относительной безопасности. Напомним об ордене Тамплиеров (всем хорошо известны его происхождение и трагический финал)[35]; братствах Розы и Креста и Неизвестных философов, о которых история, наоборот, почти ничего не сообщает; и оккультном франкмасонстве, более или менее прямом продолжении ордена Тамплиеров, первые заседания которого, говорят, проводил Жак де Моле, перед тем как взойти на костер. Но современное франкмасонство — бредовая мечта какого-нибудь Эшмола — побочная и плохо привитая ветвь на древнем стволе — более не осознает даже наименее значительных из своих тайн; старые символы, которые оно почитает и передает с благоговейным формализмом, стали для него «мертвой буквой»: это язык, алфавит которого оно утратило, так что его тайные последователи даже не подозревают, откуда они идут, и не ведают, куда держат путь[36].

В целом же, если великие инициатические коллегии были оккультными семинариями древнего мира, то этого нельзя сказать о таинственных сообществах средних веков, сколь бы мощно ни подтверждалась их жизнеспособность. Ибо случилось так, что в Европе после крушения последних святилищ, этих очагов герметического синтеза, универсальная наука распалась на три ветви, и появились специалисты. Каждому — своя отрасль. Адепты страстно увлеклись: кто — каббалой, кто — астрологией и гадательными науками, кто — алхимией и оккультной медициной. Несколько исключительных гениев, мозг которых был создан для синтеза, по правде говоря, возрождают учение магов в его целостности: таковы Раймунд Луллий, Парацельс, Генрих Кунрат, Кнорр фон Розенрот, Элифас Леви; но большинство оккультистов, следуя своему особому темпераменту или господствующим влияниям своей среды, замыкаются в одной из трех наук Гермеса, каждая из которых соответствует одному из трех миров. Каббалисты, завороженные великими метафизическими проблемами, стремятся к познанию Божественного мира. Преимущественно склонные к психологии авгуры (я отношу к ним прорицателей, астрологов, хиромантов, физиогномистов, гадальщиков на картах и френологов) решают проблемы Нравственного мира. Что же касается алхимиков, более предрасположенных к изучению законов материальной физики, то они пристально всматриваются в Естественный, или чувственно постигаемый, мир.

Но изначальный синтез отличается таким единством и связностью, что все эти ученые, каковы бы ни были их предпочтения, ссылаясь на одни и те же аксиомы, всегда приходят к одним и тем же принципам: и для того, чтобы проникнуть в тайны науки, которую они специально избрали, им необходимо вначале составить аналогическую шкалу соответствий в трех мирах и, следовательно, полностью восстановить — по крайней мере, в период их ученичества— герметическую систему древних учителей.

Расскажем вкратце о самых знаменитых посвященных средних веков и нового времени.

При Пипине Коротком это был каббалист Седекия, колдовской силе которого люди той эпохи приписывали явления, наводившие на них ужас, как сообщают хроники. «Воздух был наполнен человеческими ликами; в небесах отражались дворцы, сады, бурные валы, корабли с надутыми парусами и армии, выстроившиеся в боевом порядке. Общая атмосфера походила на один большой сон. Считалось, что в воздухе можно различить колдунов, рассыпающих полными пригоршнями зловредные порошки и яды»[37]. Те, кто читал аббата де Виллара, имеют представление об этой оргии причудливых видений, сфотографированных при солнечном свете: в результате каких флюидических пертурбаций сменяют друг друга эти миражи, то ослепительные, то ужасные, подобные цветным отражениям огромного волшебного фонаря?.. Недаром Гермес написал свою аксиому: «Quod superius, sicut et quod inferius»[38]. Вполне закономерно, что небеса смутной эпохи отражают противоречивость земных вещей.

В правление Людовика Святого это был раввин Иехиил, замечательный электротехник, ненавидимый глупцами как за свой гений, так и за поразительное доверие, которым он пользовался у короля Франции. Вечером — когда таинственная лампа мага светилась[39] в окне, словно звезда первой величины, — если его враги, которым придавало смелости любопытство, шумно осаждали его дверь, он касался гвоздя, вбитого в стену его кабинета: и оттуда вылетала яркая потрескивающая, голубоватая искра — и горе тому бесцеремонному бедняге, который в этот момент тряс молоточек у его порога! Он начинал с воплями извиваться, сраженный неведомой силой; в его жилах бродила молния; казалось, что почва, внезапно разверзшись, наполовину поглощала его… и как только он вставал на ноги, то, наверное, удирал со всех ног, не допытываясь у земли, каким чудом она его извергла.

Легендарным «королем» магов, решившим, по слухам, проблему андроида, был современник Иехиила, знаменитый Альберт Великий (1193–1280), под именем которого все еще распространяются в наших деревнях сборники неслыханных нелепостей[40]. Примерно в это же время появляется другой универсальный гений — монах Раймунд Луллий из Пальмы (1235–1315). Ученик алхимика Арнольда из Вилла-новы (который сам был наследником арабской традиции, восходящей к Джабиру, magister magistrorum[41] VIII века), Луллий блестяще развил в своих сочинениях (прежде всего в «Завещании» и «Новом завещании») ту прекрасную герметическую теорию, принципы которой столетие спустя должны были быть вплетены в запутанную символическую «тарабарщину» двух немецких адептов: графа Бернара Тревизанского и монаха Василия Валентина (1394)[42]. «Arbor Scientiae»[43] и «Ars Magna»[44], в которых Раймунд Луллий сжато изложил все знания своего времени, сведенные к принципам эзотеризма, свидетельствуют о том, что он был также большим знатоком каббалы, теологии и философии.

Спагирия Николая Фламеля (ум. в 1413), несомненно, относится к луллианской системе, но более непосредственно восходит к учению Авраама-Иудея, произведение которого («Asch Mezareph») Элифас перевел в конце своего «Ключа великих Мистерий». Наряду с Луллием, А. Сетоном, Филалетом, Ласкарисом и несколькими другими, Фламель был одним из абсолютных реализаторов науки, у которого невозможно оспаривать — не признавая недействительными все критерии исторической достоверности — фактические трансмутации и реальное искусство философской проекции.

Мы возвращаемся к магии в собственном смысле слова в лице аббата Тритемия (1462–1516), знаменитого автора «Стеганографии» и «Трактата о вторичных причинах», который был учителем и покровителем «Архиколдуна» Корнелия Агриппы (I486—1535). Агриппа!

Этот бесстрашный авантюрист, приводивший в негодование свой век и распространявший вслед за собой запах костра, был вынужден провести за решеткой две трети своей жизни! Взбалмошный ученый, так и не обретший покоя Тотального Знания[45] и отрекшийся в своей одноименной книге от «Vanitate Scientiarum»[46] — этой великой наперснице, которой ему не удалось передать свое последнее слово!..

Парацельса (1493–1541) можно причислись к тем всеведущим, кому достается в удел ключ ко всем арканам и кто шагает по жизни во всем сиянии славы и в постоянном сопровождении чудес: когда они умирают — молодыми, как и все возлюбленные богами, — народ, который они восхищали, не верит в их смерть и надеется, что они внезапно появятся и скажут: «А вот и я!..» Но поколения сменяют друг друга, события стремительно развиваются, и традиция полубога угасает в памяти забывчивых людей. Минуло три столетия: кто помнит сейчас о Парацельсе?.. Один только Мишле воздал ему должное… Что же касается магнетизма, то в один прекрасный день, когда люди лучше разберутся в его сущности, миру откроется Симпатическая Медицина, и умы, ознакомившись с трудами учителя, поразятся той немилости, в которую впал столь чудесный адепт. Его «Оккультная философия» раскроет внимательному читателю последние секреты научной Магии; а его «Химический путь», копию которого распространял из-под полы Сендивогий[47], покажется подлинным герметическим шедевром нового времени. Наконец, его терапия (которая является искусством уравновешивания флюидических излучений, находящихся в симпатических отношениях с астральным током, или многократного увеличения лечебного воздействия человеческого магнетизма, при регуляции его использования сообразно с непреложными законами универсального магнетизма), его терапия будет понята, и мы увидим, как ореол Месмера поблекнет. Как только ни расхваливали оккультную медицину этого вульгаризатора — полную неясности и блужданий во тьме, — не говоря уже о том, что Я.-Б. ван Гельмонт (если привести только одно имя) публиковал, начиная с 1621 г., свой ученый трактат о «Magnetica vulnerum curatione»![46] Но чье имя получила Америка— Колумба или Веспуччи? Не так ли всегда и происходит?

Столь же универсальный, как Парацельс, Генрих Кунрат (1560–1605) сжато изложил синтетическую науку магов в небольшом ин-фолио, великолепно изданном в 1609 году[49]. Мы не знаем ничего более индивидуального и более захватывающего, нежели «.Amphitheatrum Sapientiae aeternae»[50]. Посреди совершенно ясных мыслей прихотливо «извивается» шероховатый, экзальтированный, почти варварский стиль, выразительность которого отсвечивает, однако, тертуллианов-ским слогом. Какой поразительный контраст! Кажется, будто яростное Слово берет идею приступом; но нас не останавливает мелкий «щебень» формы: оккультная идея внезапно вспыхивает для того, кто способен ее уловить, и над невероятным смятением слов потоками света струится неизреченный идеал. Под видом парафраза изречений Соломона этот мистический текст комментирует наиболее возвышенные доктрины умозрительной Каббалы, и девять изумительных пантаклей символизируют, по обыкновению учителей, самые последние арканы. Если на практике Кунрат руководствуется светочем теории, то он неустанно поверяет — большая редкость в его эпоху — теорию опытом: так, он на каждом шагу твердит: «Theosophice in oratorio, physico-chemice in laboratorio, uti philosophum decet, REM tractavi, examinavi, trituravi…»[51] Два небольших посмертных труда Кунрата: «Confessio de Chao Chemicorum»[52] и «Signatura Magnesiae» (Agentorati, 1649)[53] служат необходимыми пособиями для всех начинающих суфлеров.

Не останавливаясь на астрологе Жероме Кардане (1501–1576), известном своим достойным трактатом «De Subtilitate»[54]; не говоря, к великому нашему сожалению, об ученом монахе Гийоме Постеле (1510–1581), чей «Clavis absconditorum a constitutione mundi»[55] открывает дверь синтетической ортодоксии, навсегда закрытую для «profanum vulgus»[56]; не восхваляя, как надлежало бы, «Basilica chemica»[57] и «Книгу сигнатур»[58], где Освальд Кролл (15…—1609) создает великолепную теорию мира, откуда Гаффарель, астролог Ришелье, почерпнул несколько «обрывков» для своей компиляции «Небывалые диковины»; мы обходим молчанием даже лучших — но следует поприветствовать здесь великого посвященного Кнорра фон Розенрота (1636–1689), которому потомки обязаны каббалистическим сборником — его почти не отыскать в наши дни и можно назвать бесценным и уникальным. Толкование «Зогара», антологии наиболее редкостных и возвышенных творений древней Традиции, и блестящий комментарий к этому теоретическому сокровищу, «Kabbala Denudata»[59] (Sulzbaci, 1677, Francofurti 1684, 3 vol., in-4°) образует, наряду с собранием Пистория и аналогичными древнееврейскими манускриптами, поистине классический компендиум «ключевой» Каббалы.

К этому времени адепты размножились настолько, что перечисление их всех вывело бы нас далеко за рамки нашего сочинения.

Мы не станем упоминать ни о чистых алхимиках, хотя некоторые из них, например, Сендивогий (1566–1646) и Филалет (1612–1680), как полагают, получили философский камень; ни об английских и немецких мистиках, которыми в особенности изобиловал XVIII век. Однако сохраним в памяти имена Председателя д’Эспанье, чей «Enchiridion physicae restitutae», переведенный на французский язык в 1651 году[61], излагает в очень сжатом виде синтетическую философию Гермеса; а также сапожника из Гёрлица Якоба Бёме (1575–1625), который стал посмертным учителем Клода де Сен-Мартена.

Мы были несправедливы к Сен-Мартену (1743–1803) в первом издании этого очерка: тогда мы судили о нем по беглому и слишком поверхностному чтению «Заблуждений и истины» (1775), дебютной книги, скучной и путаной, где отдельные превосходные страницы скомпрометированы намеренной «темнотой» и ореолом таинственности, от которых автор сумел впоследствии избавиться. Его «Картина естества» (1782) и, особенно, его последние произведения: «Дух вещей» (1800) и «Служение человекодуха» (1802), где влияние Бёме решительно берет верх над менее чистым влиянием его первого учителя[62], свидетельствуют о посвящении маркиза де Сен-Мартена в наивысшие арканы Традиции.

Почти в это же время еще один адепт, женевский пастор Дютуа-Мамбрини, опубликовал под псевдонимом «Келеф бен Натан» книгу, несомненно, сотканную из заблуждений, одно название которой, в сочетании с датой ее появления, довольно красноречиво требует внимательного уважения всех исследователей, интересующихся оккультными вещами: «Божественная философия в применении к свету природному, магическому, астральному, сверхприродному, небесному и божественному; и к незыблемым истинам, которые открыл Господь в тройном аналогическом зеркале вселенной, человека и письменного откровения» (1793, 3 vol. in-8°).

За несколько лет до великой Революции по Европе разъезжали загадочные личности, подозрительный характер которых мы уже отмечали в другом месте[63]: такие, как Сен-Жермен, Месмер и Калиостро. Необыкновенный «комбинатор», но причудливый, экстравагантный, сумасбродный, равно как эрудированный и оригинальный ум, Жозеф Бальзамо, граф Калиостро, не более двух других заслуживает звания высшего адепта. Ни цюрихский пророк Лафатер (1741–1801), реставратор физиогномики и тайный корреспондент русской императрицы Марии; ни визионер Сведенборг (1688–1772), часто гениальный, но своенравный и дерзкий, также не могут претендовать на большее.

То же самое можно сказать о посвященном поэте Жаке Казоте (1720–1792). Его «Влюбленного дьявола», где страсть подвергается каббалистическому анализу, достаточно для того, чтобы обеспечить ему уважение и симпатию, но только не восхищение адептов. Гораздо более, чем своими произведениями и даже своими знаменитыми пророчествами, Казот принадлежит истории магии благодаря удивительным обстоятельствам его судебного процесса и его смерти, которые мы подробно рассмотрели в № 7 «Инициации»[64].

На пороге Империи возникает загадочная фигура Делормеля, которому его книга о «Великом периоде» (Paris, 1805, in-8°), замечательная во всех отношениях, стоила насильственной смерти, уготованной клятвопреступникам и разоблачителям.

Давно известный несколькими вполне посредственными литературными и поэтическими опытами, Фабр д’Оливе (1767–1825) вступает к этому времени на философское поприще, где его ждет бессмертие. Пифагорейское посвящение, полученное им в Германии во времена якобинского Террора, определило этот новый подъем его мысли. Напрасно Наполеон, лучше, чем кто-либо другой, осведомленный о той опасности, которую может представлять для деспотизма распространение оккультных истин, напрасно Наполеон, личный враг этого теософа, удостаивал его непрерывными преследованиями: Фабр д’Оливе расстраивал злобные планы Цезаря и сумел избежать всех его ловушек. Он отыскал средство обойти даже императорскую цензуру и одно за другим опубликовал свои «Представления о чувстве слуха» (1811, in-8°), свой чудесный комментарий к «Золотым стихам Пифагора» (1813, in-8°) и, наконец, в 1815 году, свой бессмертный шедевр: «Восстановленный древневрейский язык» (2 vol. in-4°). Опираясь на предшествующие исследования Вольнея, Дюпюи, д’Эрбело и, в особенности, прославленного графа де Жебелена, он поднимается к истокам речи и, на основе поистине колоссальной эрудиции, отстраивает здание — рухнувшее более трех тысяч лет назад — первоначального, иероглифического древнееврейского языка. Затем, применив к Космогонии Моисея (в просторечии — Книге Бытия) ключ, найденный им в святилищах Египта, он проникает в самое сердце этого некрополя, где покоятся, погребенные под пылью веков, цельная мудрость и наука древнего Востока. Переводя Моисея, он подкрепляет каждое слово научным, историческим и грамматическим комментарием, чтобы «высечь» из него три смысла: буквальный, переносный и иероглифический, соответственно трем мирам древней магии: естественному, психическому и божественному.

Но этим не ограничиваются его работы по теософии и ученые труды. Его «Философическая история рода человеческого», вышедшая в 1822 году (2 vol. in-8°), раскрывает перед читателем арканы Отца, Сына и Святого Духа[65] в их взаимоотношениях со всеобщей общественно-политической эволюцией. Он очерчивает для себя рамки, четко ограниченное поле применения, где могут действовать эти Принципы и проявляться их последствия; эти рамки — история белой, или борейской, — нашей расы: на 700 страницах он сжато излагает судьбы этой расы демонстрируя ее поступательное, нормальное развитие во Времени и Пространстве. Произведения маркиза Сент-Ива д’Альвейдра, которым мы, впрочем, всегда воздаем справедливую дань восхищения и похвал, являются великолепным парафразом и как бы уточнением трудов Фабра д’Оливе. Смерть настигла реставратора древнееврейского языка, когда он подготавливал, в качестве необходимого дополнения к самому гигантскому из своих сочинений, «Комментарии к Космогонии Моисея». Уверяют, что драгоценный манускрипт не утерян. В остальном же критические замечания, помещенные Фабром д’Оливе в конце его последней опубликованной работы — перевода эвмолпическими стихами[66] «Каина» лорда Байрона (Paris, 1823, in-8°), — могут восполнить неизданные комментарии, обнародовав сокровенные мысли теософа по некоторым непроясненным вопросам.

Не напрасно Фабр д’Оливе явил нашему веку пример возвращения к возвышенным размышлениям оккультизма. В эпоху Реставрации уже появилось несколько мистических школ, проповедовавших эзотеризм, правда, довольно смешанного типа… но в середине века положение улучшается. Между тем, как отец Анфантен придавал угасающему сенсимонизму лучезарный, но мимолетный блеск, а Виктор Консидеран обновлял теорию Фурье — и эти попытки не лишены интереса, — неутомимые исследователи рыли, с другой стороны, подземные ходы во всех направлениях, через обрушившиеся катакомбы древней магии. Приведем имена Гене Вронского, апостола мессианизма и реставратора Абсолютной философии; Лакуриа, гениального метафизика «Соответствий бытия»; и Рагона, наиболее глубокого из мистагогов франкмасонства. Другие же, подобно Луи Люка[67], самому смелому представителю современной науки, были подведены самим опытом к проверке тех великих законов, которые спекулятивные алхимики сформулировали, возможно, исключительно путем индукции.

Но все эти философы, эрудиты и ученые, нагруженные, по большей части, целыми «снопами» ослепительных открытий, группируются, на мой взгляд, вокруг великого «жнеца» света; я вижу, как они сопровождают адепта, который на голову выше их и кажется среди этих высочайших «баронов» возрожденного Эзотеризма Сказочным Принцем, супругом по праву завоевателя той Спящей Красавицы, что носит имя традиционной Истины!

В самом деле, в наши дни появился гений, восстановивший храм царя Соломона, сделав его пышным и грандиозным, как никогда. Благодаря своему всеобъемлющему синтетическому мышлению, ясному и богатому стилю, невозмутимой логике и уверенному в себе знанию, Элифас Леви[68] может считаться совершенным магом. «Концентрические круги» от его трудов охватывают все области науки, и каждая из его книг, свидетельствуя о точном значении, вправе претендовать на абсолютность. Его «Догма» учит; его «Ритуал» предписывает; его «История» согласует; его «Ключ великих мистерий» объясняет; его «Мифы и символы» раскрывают (revelent)[69]; его «Медонский колдун» служит примером; и, наконец, его «Наука Духов» предлагает решение наиболее возвышенных метафизических проблем. Так, под пером Элифаса, магия оказывается рассмотренной во всех точек зрения: все трактаты в целом, каждый из которых служит лишь одной из граней, образуют самый последовательный, пленительный и безупречный синтез, о котором только может мечтать оккультист… И этот великолепный мыслитель позволяет себе «прихоть» быть еще и большим художником! С помощью своего пылкого, щедрого, выразительного слога — точного до скрупулезности и смелого до вольности — он выражает еще более щедрые и смелые мысли. Речь изобилует «суггестивными» словами: там, где головокружительные рассуждения «сбивают с пути» словесное выражение и ускользающие нюансы бросают вызов абстрактному языку, строгая точность новой метафоры фиксирует неустойчивое, уточняет неопределенное, измеряет безмерное и исчисляет неисчислимое.

Но, двигаясь во всех направлениях потрем мирам: метафизическому, нравственному и естественному, Элифас Леви нигде не останавливается; его увлекает великий централизующий поток, и множество вопросов, которых он вскользь касается, заслуживают того, чтобы их развили. Таковы история об азиатских истоках оккультизма и теория общественного развития, которые лишь едва обозначены.

Однако эти два основных момента, уже хорошо проясненные Фабром д’Оливе, освещаются глубоко осведомленным современным магом — маркизом Сент-Ивом д’Альвейдром[70]; так что сочинения этих трех адептов удачно дополняют и комментируют друг друга. Тем не менее, социальный синтез, который слегка намечает Элифас на нескольких страницах своих произведений, похоже, отличается от того, который г-н де Сент-Ив храбро отстаивает на протяжении десяти лет и который станет, возможно, преобладающим: идеальной формой правления, по мнению последнего, является синархическая, то есть соответствующая вечным принципам. Управление каждой страной должно быть поручено трем коллегиям специалистов: обучающим Теоретикам (совет Церквей), Юристам-законодателям (совет Государств) и Нотаблям-экономистам (совет Общин). Таково устройство национальной синархии. С другой стороны, трем иерархическим высшим советам, которые, в сущности, соответствуют данным, должно быть доверено центральное управление европейской синархией. Таким образом, каждая нация, сохраняя свою автономию, будет вести свои собственные дела, и большая ассамблея всей цивилизации будет следить за справедливым руководством общими интересами. Тогда Европейское Равновесие, эта химера прошлого, станет реальностью в будущем — и это будет наступлением мессианского правления на земле. Такова вкратце эта великолепная каббалистическая теория; ведь согласно закону Гермеса, вещи внизу должны быть аналогичны тем, что вверху, а микрокосм — воспроизводить макрокосм в миниатюре: итак, зеркало самого божества — триединое человечество — будет управляться Тернером и будет отмечено, в результате добавления его специфического единства, знаком кватернера.

Внешне совершенно иная, теория Элифаса ссылается на закон противоположностей. На земле, как и на небесах, Милосердие должно поставить преграду избытку Любви. Таковы два полюса нравственного мира, таковы две противоположные и взаимодополняющие тенденции Управления людьми. Строгая, словно точная Наука, Справедливость будет воплощена в верховном носителе гражданской Власти; но Любовь, милосердная, подобно чувствам, внушаемым подлинной верой, обретет свой орган в верховном Понтифике Религии. Основываясь на этих сведениях, представим себе мировое правительство: это Лев III и Карл Великий, Папа и Император: алтарь, освящающий престол, и престол, поддерживающий алтарь. Положительный полюс и отрицательный полюс… в этом, на первый взгляд, выражается закон Винера. Тем не менее, для тех, кто верит в божественное вмешательство в земные дела, дело обстоит иначе. Винер, под угрозой превращения в анархию, должен разрешиться Тернером: вверху Кетер (высший Разум), отраженный в Тиферет (гармонический, идеальный Адам), будет поддерживать равновесие между Гебура (Справедливость: Империя) и Хесед (Милосердие: Папство). И если система г-на Сент-Ива предлагает прекрасный синтез триединого человечества, то Элифас Леви, называя Невыразимое Существо высшим агентом равновесия, представляет себе, возможно, еще более широкий синтез: он поверяет землю небом, и человечество образует одно целое со своим Богом!

В конце этого намеченного в общих чертах наброска можно сделать один смелый вывод: доктрины обоих учителей, в сущности, носят герметический характер, поскольку они реализуют, по правде говоря, священное число три, которое дает четыре при добавлении синтетического единства.

Как бы то ни было, труды маркиза де Сент-Ива отличаются мужеством, а их своевременность вполне достойна ясновидения Эпопта. Его «Миссии»[71] настоятельно необходимо проповедовать детям расы, утратившей чувство Иерархии, культ Традиции и даже уважение к чистой Идее. Упадочнический век, падшая раса: задержанные исключительной озабоченностью лишь накопившимися грубыми фактами, даже сами Эгрегоры, ставшие близорукими вследствие анализа, не способны ничего разглядеть по ту сторону случайного; у Идеализма не осталось более защитников, помимо неумелых и робких — скажем прямо — посредственностей. Что же касается Оккультизма, который извращается под видом вульгаризации в руках фантазеров и шарлатанов, то редкие писатели придерживаются логики его ортодоксии[72]. Среди них, в первую очередь, следует назвать г-на Жозефена Пеладана; в своих смелых исследованиях[73], которые предлагают нам «Этопею (Ethopee) латинского Упадка», он, не колеблясь, излагает великие каббалистические теории — и все исполнено значения, вплоть до интриги, где символизируется в новой, драматической форме вечная борьба между Эдипом и Сфинксом: человек в схватке с Тайной. Меродак (из «Высшего порока») — это деятельный Луи Ламбер, а «Собирательница» напоминает «Серафиму»; но эту тайну, которую Бальзак только интуитивно нащупывал, г-н Пеладан формулирует со смелостью и спокойной уверенностью того, кто знает, а не с лихорадочным воодушевлением того, кто догадывается: так что уже можно различить сквозь современные эмблемы синтетического романа оккультную доктрину, техническое и рациональное изложение которой юный адепт предлагает нам в своем «Амфитеатре мертвых паук»[74]. Г-на Пеладана, имеющего отношение к каббалистической инициации, следует отличать от английских или французских магов — впрочем, весьма достойных и эрудированных, — которые обращаются к менее чистому источнику индуистского Эзотеризма: мы уже называли г-на Луи Драмара и должны особо упомянуть президента Теософского общества Востока и Запада[75] [76] леди Кейтнес, герцогиню де Помар, которой принадлежит честь четкого объяснения в содержательных заметках фундаментальных догм религии, которую богатое воображение наследников Шакьямуни излишне запутало столь сложными мифами.

Со времени первого издания настоящего труда, вышедшего в 1886 году, заметно усилился поток, приводящий любопытных к изучению оккультизма. Несмотря на священную древность и редких современных апостолов, имена которых мы упомянули, магия оставалась тогда почти неизвестной широкой публике.

Казалось, будто настоящий девственный лес закрывал доступ к разрушенным храмам, покрытым иероглифами утраченной науки. И если какой-нибудь отважный археолог, взыскующий тайны, отправлялся на их поиски, то ему приходилось прокладывать себе дорогу через переплетение лиан и на каждом шагу сталкиваться с упорством негостеприимных шипов…

В настоящее время общая ситуация кардинально изменилась — и благодаря многочисленным «целинникам», расчищавшим эти запутанные подступы, там, где еще вчера сгущались сумерки, сегодня пересекаются светлые проспекты!

Тем не менее, вследствие вульгаризации, Франция значительно отстает от других стран Европы и даже от Нового Света: в Германии, Англии, Соединенных Штатах и в самой Южной Америке, равно как в Индии и других странах Востока, Теософское общество уже в течение многих лет распространяет учение обновленного Буддизма. Непосредственная хранительница тибетских традиций, госпожа Е.П. Блаватская, основательница этого процветающего общества, в различных местах демонстрировала масштабы своей реальной осведомленности: ее поразительная эрудиция, почерпнутая из неизвестных источников, вызывала одновременно изумление и возмущение ученой Европы, а легкость, с которой ее фантазия, по-видимому, играла оккультными силами при показе самых необычных феноменов[77], вызывала вокруг нее как бурю клеветы, так и всеобщие похвалы. Разнообразные легенды, одна невероятнее другой, распространялись тогда по поводу этой волнующей личности. Она обладала даром будоражить умы: все страстно выступали за или против нее. К тому же оскорбительным подозрениям клеветников и глумлению критики она всегда противопоставляла решающий ответ, привычный для могучих умов: она возражала своими произведениями.

Десять лет назад «Разоблаченная Исида» госпожи Блаватской преподнесла англоязычной публике первые откровения высшей тибетской науки; «Эзотерический буддизм» ее ученика Синнета снабдил эту прекрасную книгу достойным ее комментарием. Сейчас госпожа Блаватская завершает свое наставление поступательным выходом в свет произведения внушительных размеров: «Тайная доктрина» (5 томов in-8°)[78].

Мы глубоко сожалеем, что эти книги, которыми можно насладиться в английском оригинале, заказаны для тех, кому не знаком этот язык. Говорят, что г-н Габорио — некогда умелый главный редактор французского обозрения «Лотос» — желает заполнить этот пробел и добавить к своему уже вышедшему хорошему переводу «Оккультного мира» Синнета перевод «Эзотерического буддизма» того же автора[79] и, возможно, затем он приступит к главному труду госпожи Блаватской. Он увидит, насколько возрастет благодарность всех тех, кого всецело занимают эти серьезные вопросы, — благодарность, которую он уже снискал по различным поводам. Его «Лотос», который в течение двух лет был органом лучших французских последователей индуизма, выявил целый ряд в высшей степени выдающихся оккультистов: там, в частности, получили высокую оценку статьи гг. Суббы Рао, ученого брамина, Гартмана и Амаравеллы, метафизиков самого крупного масштаба. Все мы с большой радостью узнали о том, что активное сотрудничество последнего было обеспечено «Теософскому обозрению», парижскому органу, недавно основанному заслуженным оккультистом, графиней дАдемар[80].

Тогда как необуддийские учения процветали подобным образом, появилось два новых Каббалиста, которые заслуживали восхищения благодаря различным качествам и добились превосходства в разных областях. [Один из них — Альбер Жуне, главный редактор обозрения «Звезда» и выдающийся автор «Царства Божьего» (Carre, 1887, in-8°); эзотерический поэт «Черных лилий» (1888) и «Книги Страшного суда» (1891—92). Другой— один из самых эрудированных и красноречивых молодых докторов — создал для себя две личности: он добился известности под двумя различными именами. Его труды по анатомии и физиологии подписаны: Жерар Анкос. А его магические трактаты носят другое имя.]

Энциклопедический ум и неутомимый писатель — поприветствуем же этого молодого посвященного, которого скрывает (я бы даже сказал: уродует) досадный псевдоним «Папюс». Его книги, несомненно, свидетельствуют об огромном превосходстве, для того чтобы можно было простить наличие этого «ярлыка»! На деле же любители теософии произносят имя Папюс не только без тени улыбки, но с уважением и восхищением. Перебирая уже довольно значительное число брошюр, внесших весомый вклад в распространение эзотерических наук — мы упомянем лишь «Современный оккультизм» (Carre, 1887, in-12°), «Сефер Йецира» (Carre, 1888, in-8°) и «Философский камень» (Carre, 1889, in-12°, фронтиспис), — важно напомнить, что Папюс публиковал, начиная с 1888 г., «Трактат по основам Оккультной науки» (Carre, fort in-12°, рисунки). Это первый систематический труд, где ясно изложены, собраны и уверенно обобщены все основные сведения по эзотеризму. Эта превосходная книга, в которой мы наблюдаем применение экспериментальных методов наших наук к изучению магических феноменов, служит, к тому же, хорошим и похвальным поступком: даже продвинутые исследователи могут смело обращаться к нему, как к наиболее ученой из «грамматик». Но Папюс навсегда утвердил свою репутацию адепта, выпустив в свет монументальный труд по Таро[81]. Мы ничего не преувеличиваем, полагая, что эта книга, где раскрываются самые глубины стержневого закона универсального Тернера, представляет собой, в полном смысле этого слова, абсолютный Ключ к оккультным наукам.

Серия статей г-на Барле, опубликованных сначала в «Лотосе», а затем в «Инициации», может быть с пользой прочитана теми, кто уже размышлял над «Основами» Папюса. Всем хорошо известно, что под псевдонимом Ф.-Шарля Барле с излишней скромностью скрывается выдающийся посвященный.

Впрочем, Эзотеризм распространяется повсеместно.

Мы с утешением видим, как наши идеи просачиваются по все сферы, без шума и трагедий, медленно, но верно. Превосходная книга г-на Эдуарда Шюре «Великие посвященные» (Paris, 1889, grand in-8°) служит для нас порукой того, что уже затронуты общественные слои философии и искусства. Даже старый клерикальный «туф» пропитывается, в свою очередь, этими идеями, и не стоит утверждать, будто он поражен лишь поверхностно! Один из самых прекрасных людей и самых светлых умов французского духовенства, г-н каноник Рока уже давно стал ревностнейшим последователем Святой Каббалы; он высоко и крепко держит трубу древнееврейских пророков, дабы возвестить дряхлому миру уже скорое наступление эры, когда новые небеса засияют над возрожденной землей[82]. Таинственное братство Розы и Креста предоставляет убежище многим католическим священникам: один из них, доктор Сорбонны и элитарный проповедник, под псевдонимом «Альта» входит в высший Совет двенадцати.

Назовем, наконец, в качестве последнего плода оккультизма, недавнюю брошюру гг. Польти и Гари «Теория темпераментов» (Carre, 1889, in-12°). Этот замечательный очерк по физиогномическому синтезу — основанный, с одной стороны и a priori, на законе Тетраграммы[83], а с другой стороны и a posteriori, на внушительном ворохе психических документов и тщательно отобранных наблюдений, поздних плодов упорных исследований, — этот очерк, повторяем, позволяет сразу же выносить почти непогрешимое суждение о характере существ, призванных сталкиваться друг с другом в плане материального существования.

По поводу этих трудов Высшая Наука признает, что она отстаивает свое право на адаптации собственного скрытого принципа, подобные отголоскам оккультного Слова или лучам отраженного света!..

В остальном же, помимо совершенно независимых и несерьезных «посвященных», которые полагают, будто они создают из различных обрывков абсолютный синтез и интуитивно изрекают непременно окончательную формулу вечных принципов, вульгаризированный оккультизм можно свести к двум неортодоксальным «епархиям»: магнетизеры и спириты.

Эти страстные сторонники магнетизма были уважаемыми исследователями, часто подлинными людьми науки, которые, хотя и не искали позитивную причину сомнамбулических явлений в великих законах универсальной аналогии и гармонии, вызванной борьбой противоположностей, тем не менее, вынудили официальную науку, с недавних пор ставшую менее упрямой, сделать поистине гигантские шаги вперед. Их собственная сфера — это, конечно же, та огромная область Свободной Мысли, о которой говорил Сент-Бёв сенаторам империи: ведь каждый из них выдвигает свой собственный метод, и они никогда не приходят к общему мнению по поводу Натуры и последней причины тех явлений, которые они рассматривают. И все же их можно разбить на две довольно четкие группы, отличая психологов (брейдистов) от флюидистов (месмеристов). Гипотеза о существовании флюида — наиболее древняя: не вдаваясь в подробности истории ее трансформаций — от Месмера до Дюпоте, минуя Эслона, Делёза и Пюисегюра — отметим, что все эти практики более или менее смутно догадывались об обширной герметической теории универсального флюида, несмотря на свое неумение воссоздать ее во всей ее очевидности и величественном синтезе.

Мы по-прежнему стоим у Порога Тайны. Задавать вопросы, не отвечая ни на один из них — вот наша задача; более того: исключительные рамки вынуждают нас ограничиться очень поверхностным и беглым описанием тех метаморфоз, через которые этот неуловимый Протей, «Оккультное», проходит на протяжении веков. Поэтому нам следует приберечь для других трактатов подробности феноменов и объясняющих их теорий. Но такова природа света, которым каббалистическое учение о флюиде должно озарить проблемы магнетизма и спиритизма, что, открывая, в виде исключения, новые «скобки», мы считаем отныне полезным представить краткое его изложение.

Не возвращаясь к тем временам, когда жречество, этот носитель священного Знания, переводило его доктрины на язык притч для народа; временам, когда, цивилизованные нации гордились своими коллегиями Магов или Теургов, вспомним все же о тех великих тайных обществах, для которых нынешнее франкмасонство является лишь безжизненным подобием или, точнее, выродившимся отпрыском. Поскольку твердая Воля — высшее качество адепта — способна укрепиться только посредством решительной борьбы и стойкости перед лицом неудач, каждый, кто стремился получить оккультную степень, должен был во время предварительных, устрашающих испытаний[84]продемонстрировать все свое мужество. Но Великий Магистр спрашивал его вначале: «Сын Земли, чего ты хочешь от нас?» — «Узреть Свет», — должен был он ответить. Слово Свет служит здесь лишь символом Мудрости и Разума, и кандидат (думая, что совершает обычную формальность), определял на абстрактном языке, неведомо для себя самого, цель своих действий. «Ты хочешь, Сын Глины[85], узреть подлинный Свет и познать его гармонические законы; ты говоришь разумно». Ибо если существует обозначение, одновременно синтетическое и суггестивное, которое охватывает все отрасли Высшей Науки, приспосабливаясь к каждой из них, то оно, конечно же, звучит так: Знание Света.

Свет, согласно Каббалистам — это уникальная субстанция, обусловливающая движение, неувядаемая и вечная, которая породила всё и в которую всё возвращается в свое время: общее вместилище флюидической жизни и смерти, где, посреди остатков вчерашнего, возникает зародыш завтрашнего! Соответствуя Слову (божественному свету) и Мысли (интеллектуальному свету), в феноменальном мире (и в результате лишь кажущегося противоречия) он является одновременно «спермой» материи и «маткой» форм: гермафродитическим агентом Вечного Становления. Он представляет собой тот универсальный, невесомый флюид, четыре чувственных проявления которого называются Тепло, Ясность, Электричество и Магнетизм. Это Акаша индусов, Лор древних евреев, Говорящий флюид Зороастра, Телесм Гермеса, Азот алхимиков, Астральный Свет Паскуалли де Мартинеса и ЭлифасаЛеви, Спектральный Свет доктора Пассавана и Психическая Сила знаменитого английского химика Крукса.

Это центральный пункт великого магического Синтеза. Невидимый или различимый для глаза благодаря теплу, свет формирует тот двойной флюидический поток, на способ циркуляции которого, определяемый математически, может воздействовать тот, кто его рассчитал. Таков высший агент магнетических и теургических действий, это многоликое Существо, которое олицетворяет библейский змей, как мы это видели выше. Познать закон флюидических приливов и универсальных потоков значит, как говорит Элифас, обладать секретом человеческого всемогущества: открыть практическую формулу невыразимого Великого Аркана.

Этот свет имеет андрогинную природу, говорят адепты; его двойное движение осуществляется непрерывно, определяемое его двойной полярностью. אור — это позитивный, или проецируемый, поток, а אוב — негативный, или абсорбирующий; в определенной точке своей строго неизменной эволюции Астральный Свет сгущается — и из флюидического становится телесным; это материя, или коагулированная смесь. Другие выражения принадлежат алхимикам: они называют Аод своей Серой, сухим огнем, или врожденным теплом; Аоб — своим Меркурием, универсальным растворителем, или предельной влажностью; коагулированная смесь — это их Соль, или Красная земля[86]. Как видим, несмотря на различия в терминологии, доктрина остается одинаковой, и поскольку все родилось из Света, то можно сказать, что знание этого первоначального агента раскрывает абсолютный генезис материи и форм.

Несколько слов из этой теории в применении к зоомагнетизму дадут нам ключ к искусственному Сомнамбулизму, Второму Зрению, сгущенным Миражам (привидениям) и преступным Чарам — одним словом, ко всем тем поразительным феноменам, реальность которых оспаривает рутинная наука в постепенно сужающихся границах возможного: ведь само изложение подобных фактов, как она это слишком хорошо чувствует, a priori опровергло бы многие «фундаментальные законы», которые она провозгласила с высоты своей извечной непогрешимости.

В человеке, утверждает магия, существует три основных элемента: Душа (духовный элемент), Тело (материальный элемент) и Перисприт, или Медиатор (флюидический элемент); так что творение Божье, Триединое, подобно Ему, создано по Его образу и подобию[87]. Духовная душа, к тому же, не может подчиняться материальному телу без вмешательства формирующего Медиатора, проистекающего как из той, так и из другого, который непосредственно приводит в действие спинномозговую систему, обязанную, в свою очередь, передавать физическим органам повеления Воли. Этого посредника называют также астральным Телом, состоящим наполовину из стойкого, или специфицированного, света (нервного флюида), а наполовину — из летучего (магнетического флюида); нервный флюид управляет жизненным строением; а магнетический флюид, который является не чем иным, как окружающим светом, поочередно вдыхаемым по аналогии с легочным дыханием, непосредственно связывает перисприт с внешним миром. Итак, поскольку этот формирующий Медиатор способен, если воздействовать на него должным образом, коагулировать или растворять по собственной воле и проецировать или притягивать к себе некоторую порцию универсального флюида, адепт получает возможность влиять на всю массу астрального света, создавать в нем потоки и, наконец, производить в нем — даже на расстоянии — поразительные феномены, которые всеобщее невежество называет «чудесами» или «злобными проделками дьявола», если только попросту упрямо их не отрицает.

Во время магнетического сна в особенности перисприт действует с большей силой и эффективностью: конфигуративный флюид[88], проецируемый им в определенную точку пространства, он возвращает обратно к себе, перегруженный образами. Таким образом, Натура открывает ясновидящему субъекту, спящему в кресле, свои последние секреты: до такой степени, что он одинаково воспринимает пережитки прошлого, миражи настоящего и зачатки будущего — формы и отражения, рассеянные в астральном Свете.

Суеверные люди, которые видят призраков, и вообще все подверженные галлюцинациям находятся в момент видения в состоянии, близком к сомнамбулическому экстазу; их полупрозрачное, непосредственно связанное с окружающим флюидом, воспринимает те из бесчисленных отражений, которые несет этот поток. Впрочем, каббалисты признают позитивное существование одушевленных миражей, своего рода живых коагуляций астрального света, о различных способах порождения (или, если угодно, производства) которых мы выскажем свои предположения в другом месте… Неустойчивые, но реальные — это Ларвы в собственном смысле слова. (Другие, полуразумные, креатуры носят в магии название стихийных Духов и элементалей[89].) В ларвах можно увидеть рудименты формирующего медиатора, лишенные как сознательной души, так материального тела, но способные, путем сгущения, становиться видимыми и даже осязаемыми: тогда они принимают формы существ, к которым приближаются. Оккультист (который притягивает, подчиняет и руководит ими посредством своего собственного астрального тела) может придать им, по своему желанию, вид какого-либо предмета, если только он мысленно определяет природу указанного объекта и с силой «высекает» его контуры в своем воображении.

Прервем это изложение единой теории универсального флюида: мы сказали уже достаточно для того, чтобы читатель догадался о рациональном объяснении самых волнующих магнетических или спиритических феноменов, не имея надобности звать на помощь души предков и тем более Сатану с его «сернистыми» легионами.

Эта теория света — едва намеченная здесь в ее основных чертах и едва обозначенная в ее самых элементарных применениях — традиционна для адептов. Месмеристы интуитивно предчувствовали ее, не сумев установить ее общие принципы, хотя и определив ее огромное и решающее значение: об этом свидетельствует их страстное провозглашение всемогущества магнетического флюида, наряду с их неспособностью обосновать его существование. Припертые к стенке, они отделываются чрезвычайно расплывчатой формулировкой: «Я испускаю флюид, и феномены проявляются; я втягиваю его в себя, и они исчезают». Этого недостаточно. Если бы эти господа не смешивали ученую Древность и Традицию в едином высокомерном презрении, то они обнаружили бы в иероглифах Таро — этой восхитительной инициатической книге, с давних пор обесчещенной самым презренным использованием — точное указание на, возможно, более удовлетворительную доктрину… Среди авторов, специально занимающихся магнетизмом, только госпожа Луи Мон, последний адепт Ионийских Мистерий, смогла на ученый манер связать подлинные правила спровоцированного сомнамбулизма с первичными законами Света[90]. Эта ученица Элифаса знала, по какой причине следует верить в реальное существование агента, изомерного электричеству. Что же касается других флюидистов — этих сборщиков так называемых метафизических облаков, — то они еще менее созданы для демонстрации Истины, чем магнетизеры-позитивисты, неуязвимые в той области, которую они избрали.

Никто уже больше не вспоминает аббата Фариа, который первым поставил под сомнение гипотезу о флюиде и обнародовал принципы внушения. Тем не менее, психологи, или брейдисты, должны были бы считать его своим предтечей; ведь неоспоримой заслугой англичанина Брейда было, конечно же, переименование науки Месмера ради новых, более академических целей: официальные ученые неустанно осыпали проклятиями магнетизм, но гипнотизм пришелся им по душе. «Не всяк монах, на ком клобук…» Эта пословица оказалась настолько справедливой, что как только оскорбительный ярлык был сорван, буквально все — химики, медики и профессора — начали без стеснения предаваться столько лет запрещавшимся занятиям. Институт Франции снял «вето», некогда наложенное на «ортодоксальную» науку, и, готовый одобрить науку «анабаптистскую», радушно принял внушение. Несмотря на то что эта гипотеза не способна объяснить ничего по ту сторону видимого, она представляет определенную научную ценность, как мы увидим в дальнейшем. Школа Нанси, недавно основанная по инициативе первоклассного ученого доктора Льебо, свела экспериментальный и позитивный магнетизм к его самым четким формулам — и мы отдаем гораздо большее предпочтение науке, рассматриваемой с этой немного односторонней и узкой точки зрения, чем бессвязным бредням «месмеризующих» прихвостней, пристрастившихся к убогому псевдофлюидизму.

Не обязаны ли мы заблуждениями современного спиритизма дурно понятому разглашению каббалистических доктрин, касающихся стихийных духов? Возможно. Суеверные дети средних веков трепетали при рассказах о таинственных видениях: могильщик различал над могилами неясные формы в полупрозрачных покрывалах; убийца чувствовал, как его хватает за руку — уже занесенную для преступления — чья-то невидимая длань; клирик, вызвавший Вельзевула, лицезрел его появление в клубах рыжеватого дыма; призрак казненной матери представал перед очами ее сына и умолял прочитать «Отче наш». Но никому не приходило в голову подсчитывать толчки шапокляка или круглого столика, чтобы с их помощью получить загробные откровения! Ходили слухи о замках с привидениями; но какой глупец мог бы поверить в то, что привидения «посещают» столик или шляпу? Подобные убеждения были оставлены для XIX столетия… Зачем подробно останавливаться на пустых грезах какого-нибудь Алана Кардека? Мы не оспариваем физической реальности манифестаций, но здесь не место для комментариев на эту тему: ведь то, что мы говорили об астральном свете, должно объяснить читателю действующую причину и способы производства необыкновенных феноменов, в которых нашим духовидцам хочется видеть «длань бесплотных духов»[91]. Какими бы причудливыми ни были наблюдаемые факты, в них нет ничего сверхъестественного, поскольку — в том смысле, в каком обычно понимают это слово, — Сверхъестественного не существует. Но последняя причина этих анормальных творений флюида, коагулированного под высоким давлением, коренится в тайне еще более грозной, чем те дьявольские фантасмагории, которых пугались наши наивные предки.

Если были разглашены все секреты, так или иначе касающиеся животного магнетизма, и если в мире оказалось достаточно развращенных людей, которые коллективно ими злоупотребили, — это очень печально сознавать, но таковы уж плоды злосчастной цивилизации, и остается лишь надеяться на вторжение варваров, как на избавление! Они придут, эти несущие благо звери, и повалят зараженное дерево, дабы уничтожить его нездоровые плоды… И да будут они благословенны, ибо расчистят гнусные останки того, что должно было стать великой европейской цивилизацией…

Существуют роковые науки. Подобно целомудренной Диане, Натура поражает смертью или вырождением смельчака, который застигает ее без покрова; но она дарит украдкой свой поцелуй или свою озаряющую ласку простому и трудолюбивому человеку, который не желает оккультной власти ради мелких, эгоистических деяний: так Феб улыбался пастуху Эндимиону, который даже не догадывался об этой улыбке, и целовал его во сне. В этом кроется столь же глубокий символизм, как и в Библии, и искусительный плод вечно висит на Древе познания Добра и Зла. Подойди, если ты чист; трогай и рассматривай это яблоко, сколько тебе угодно; если отважишься, то вкуси его мякоти, пощадив семя; но не срывай его для толпы: в ее руках плод Знания станет плодом Смерти.

Эти страницы, Читатель — своего рода введение к тем, которые мы публикуем дальше. Прогуливаясь среди людей, проведших свою жизнь под ветвями символической яблони, мы приближались к этому дереву лишь случайно — и словно подталкиваемые толпой. Осмелев с тех пор, мы поднимаем голову и протягиваем руки, чтобы добраться до его плодов; а затем мы устремимся к тайне всем сердцем.

Sursum corda[92]! Это возглас душ, жаждущих бессмертия; это девиз иерархов, совершающих восхождение; это слово Званных, которые станут Избранными! Божественный треугольник сияет на вершинах; к нему поднимается двойная лестница Иакова, верхние ступени которой исчезают среди туч. Неуклонно взбираются по ней те, кто пока еще — просто люди, но «их бока из низменного праха источены Божьими желаниями»[93]; растворяясь в тумане, те, что внизу, теряют их из виду, в то время как они вверху получают посвящение. Затем они спустятся; но, подобно Моисею, свет, узренный лицом к лицу, оставит на них свой отблеск: они спустятся архангелами, чтобы пригласить отважные души к подъему на небеса: «Violenti rapiunt illud»[94]. Если Абсолют не может открыться чадам человеческим, пускай же сильные поднимутся к нему, дабы завладеть им. Когда они вернутся к своим более робким собратьям, для того чтобы воздать должное Свету[95], те смогут узнать по нимбам над их головами, что, по-прежнему оставаясь Сынами Земли, они получили права Детей Неба.

ПРИЛОЖЕНИЕ I «AMPHITHEATRUM SAPIENTIAE AETERNAE» КУНРАТА

Два каббалистических рисунка, воспроизведенных в начале этой брошюры, взяты из редкого и необычного небольшого ин-фолио, хорошо известного коллекционерам старинных книг с гравюрами и пользующегося большим спросом у всех, кого занимают, по разным причинам, религиозный эзотеризм, традиция тайной доктрины под символическими покровами христианства и, наконец, преемство магического жречества па Западе.

«Amphitheatrum sapientiae aiterna;, solivs veral, christiano-kabalisticum, divino-magicum, necnon physico-chemicum, tertriunum, katholikon: instructore Henrico Khunrath, etc., Hanovia:, 1609, in-folio».

Уникальная по своему жанру и бесценная, в особенности для любознательных исследователей, которые стремятся глубже вникнуть в эти волнующие вопросы, эта книга, к сожалению, остается неполной в большом количестве своих экземпляров. Возможно, читатели будут благодарны нам за то, что мы поместили здесь несколько кратких сведений, благодаря которым покупатель сможет предвидеть и предотвратить обман.

* * *

Гравюры — эстампы, в количестве двенадцати штук, обычно помещают в начале произведения. Они составлены в произвольном порядке, поскольку автор забыл — возможно, преднамеренно, — указать их последовательность. Главное — располагать их полным комплектом, поскольку их распределение варьирует от одного экземпляра к другому.

Три из них — простого формата: 1) аллегорический фронтиспис, обрамляющий выгравированное название; 2) портрет автора, окруженный столь же аллегорическими атрибутами; и, наконец, 3) орлан в очках, важно восседающий между двумя зажженными канделябрами с двумя пылающими факелами, расположенными крест-накрест. Внизу — рифмованная надпись на сомнительном немецком, которую можно перевести следующим образом:

Зачем тому очки, и факелы, и свечи,

Кто очи рад сомкнуть, чтоб ничего не зреть?

* * *

Затем идут девять великолепных магических рисунков двойного формата, старательно выгравированных и помещенных в виде вклеек. Это: 1) большой герметический андрогин*; 2) лаборатория Кунрата*; 3) Адам-Ева в словесном треугольнике; 4) пентаграмматическая Роза-Крест*[96]; 5) семь ступеней святилища и семь лучей; 6) алхимическая Цитадель с двадцатью воротами и без выхода*; 7) Gymnasium naturce, синтетический и весьма ученый рисунок под видом довольно бесхитростного пейзажа; 8) Изумрудная Скрижаль, выгравированная на вулканическом и меркуриальном камне; наконец, 9) Пантакль Кунрата*, украшенный сатирической карикатурой во вкусе Калло; это, в некотором роде, предвосхищение Калло. (См., что пишет об этом Элифас Леви, Histoire de la Magie, p. 368.)

Этот последний рисунок, исполненный едкой иронии и поистине пикантного, «беззаконного» мастерства, отсутствует почти во всех экземплярах. Многочисленные враги теософа, которые узнавали в рисунке самих себя, язвительно представленных в карикатурном виде, и которые, как без труда можно догадаться, были глубоко обеспокоены этим сходством, изо всех сил старались уничтожить гравюры столь возмутительного содержания.

Что же касается остальных пантаклей, те, которые мы пометили звездочкой *, тоже отсутствуют в некоторых экземплярах.

* * *

Займемся теперь текстом, разделенным на две части. Первые шестьдесят страниц, отдельно пронумерованные, включают в себя императорское разрешение на публикацию (датированное 1598 годом) и различные разделы: вступительное слово, посвящение, стихи, пролог, краткое содержание. Наконец, текст Книги Притчей Соломоновых, эзотерическим комментарием к которому служит оставшаяся часть «Amphitheatrum».

Затем идет этот комментарий, представляющий собой собственно само произведение в шести главах, за которыми тоже следуют весьма любопытные разъяснения под названием: Interpretationes et annotationes Heirici Khunrath. Общая сумма страниц этой второй части — 222. На последнем листке помещено имя владельца типографии: G. Antonius, место печати и дата: Hanoviae, M.DC.IX.

Это описание мы заканчиваем важным замечанием ученого библиофила Г.-Ф. де Бюра, который пишет во II томе своей «Библиографии»: «Следует отметить, что в первой части этого произведения, состоящей из 60-ти страниц, между 18-й и 19-й страницами, должна находиться своего рода отдельная таблица, напечатанная на целом вклеенном листе и озаглавленная: Summa Amphitheatri Sapientiae и т. д., а во второй части, состоящей из двухсот двадцати двух страниц, должна находиться другая таблица, точно так же напечатанная на целом вклеенном листе, которая должна быть помещена после 151-й страницы, на что указывают две звездочки, проставленные в напечатанном тексте. Мы отмечали, что эти две таблицы отсутствовали в экземплярах, которые мы видели; посему советуем принять это во внимание…» (стр. 248)

Перейдем к детальному изучению каббалистических рисунков, репродукции которых предлагает вниманию публики данное издание нашего сочинения.

ПРИЛОЖЕНИЕ II АНАЛИЗ РОЗЫ-КРЕСТА ПО ГЕНРИХУ КУНРАТУ

Этот рисунок представляет собой чудесный пантакль, то есть иероглифическое изображение целой доктрины; в нем скрыты все пентаграмматические тайны Розы-Креста адептов, соединенные в ученом синтезе.

* * *

В первую очередь, это центральная точка, от которой расходятся окружности на трех различных ступенях, что дает нам три кругообразных, концентрических области, изображающих процесс Эманации в собственном смысле слова.

В центре — распятый Христос в световой розетке: это сияние Слова или Адама Кадмона אדם קדמו׳ץ; это эмблема Большого Аркана: никогда еще не была так смело раскрыта сущностная тождественность Человека-синтеза и проявленного Бога.

Руководствуясь самыми глубокими мотивами, иерограф поместил в центре своего пантакля символ, изображающий воплощение вечного Слова. В самом деле, все вещи, как духовные, так и телесные, были сотворены посредством Слова, в Слове и через Слово (неразрывно связанное Жизнью). «In principio erat Verbum (пишет св. Иоанн) et Verbum erat apud Deum, et Deus erat Verbum… Omnia per ipsum facta sunt et sine ipso factum est nihil quod factum est. In ipso vita erat..»[97] Если мы обратим внимание на то, в какой части человеческой фигуры поставлена центральная точка, от которой расходится окружность, то мы, возможно, поймем, с какой иероглифической силой Инициатору удалось выразить эту фундаментальную тайну.

Вокруг сияют яркие лучи; это распустившаяся роза с пятью лепестками — пятиконечная звезда каббалистического Микрокосма, пылающая Звезда Масонства, символ всемогущей Воли, вооруженной огненным мечом Херувимов.

Говоря языком экзотерического Христианства, это сфера Бога-Сына, расположенная между сферой Бога-Отца (темная Сфера вверху, где светящимися буквами написано А йн-Соф אין סוף) и сферой Бога-Святого Духа, Руах Хаккадош רוח הקלוש (светящаяся сфера внизу, где черными буквами написана иерограмма Эмет אמת).

Эти две сферы словно бы растворяются в облаках Ацилут אצילות, что указывает на оккультную природу первого и третьего лиц Святой Троицы: древнееврейские слова, которые их выражают, ярко выделяются: здесь — светлое на темном фоне, а там — темное на светлом, чтобы дать нам понять, что наш дух, неспособный проникнуть в эти Принципы в их сущности, может только смутно догадываться об их антитетических отношениях в силу аналогии противоположностей.

* * *

Над сферой Айн-Соф священное слово Иегова, или Иахоах, разлагается на части в пылающем треугольнике следующим образом:


Не вдаваясь в иероглифический анализ этого священного слова и, в особенности, не претендуя на изложение арканов его происхождения — что потребовало бы нескончаемых подробностей, — мы можем сказать, что с этой специальной точки зрения, Иод י символизирует Отца, Иах יה — Сына, Иах יהו— Святой Дух, а Иахоах יהוה — живую Вселенную: и этот мистический треугольник приписан к сфере невыразимого Айп-Соф, или Бога-Отца. Каббалисты хотели показать этим, что Отец является источником всей Троицы в целом и, более того, содержит в оккультной возможности все, что есть, было или будет.

Над сферой Эмет (Истины), или Святого Духа, в самих лучах Розы-Креста и под ногами Христа, голубка в папской тиаре совершает свой пламенный полет: эмблема двойного потока любви и света, который нисходит от Отца к Сыну — от Бога к Человеку — и восходит от Сына к Отцу — от Человека к Богу; ее распростертые крылья в точности соответствуют языческому символу двух змей, переплетающихся вокруг кадуцея Гермеса.

Понимание этого таинственного сходства доступно лишь посвященным.

* * *

Вернемся к сфере Сына, которая требует более пространных ком-ментариев. Выше мы уже отмечали непостижимый характер Отца и Святого Духа, рассматриваемых в их сущности.

Лишь второй лик Троицы — представленный центральной Розой-Крестом — пронзает облака Ацилут, устремляя к ним десять сефиротических лучей.

Это как бы десять окон, открывающихся на великий аркан Слова, через которые можно созерцать его сияние с десяти разных точек зрения. В самом деле, «Зогар» сравнивает десять Сефир с таким же количеством прозрачных сосудов различного цвета, через которые сияет, с десяти разных сторон, центральный очаг Единства-синтеза.

Представим себе также башню с десятью окнами, в центре которой горит канделябр с пятью свечами; этот светящийся квинер будет виден в каждом из окон; и тот, кто остановится по очереди у каждого из них, сможет насчитать десять горящих канделябров с пятью свечами… (Умножьте эту пентаграмму на десять, представив, что в каждом из десяти проемов сияет по пять точек, и вы получите Пятьдесят Врат Света, или Понимания.)

Тот, кто стремится к синтезу, должен войти внутрь башни. Он может лишь обойти ее кругом? Тогда он чистый аналитик. Мы видим, каким оптическим иллюзиям он подвержен, когда он пытается судить о целом.

* * *

Дальше мы еще скажем несколько слов о сефиротической системе: необходимо закончить с центральной эмблемой. Сведенная к геометрическим пропорциям схемы, она может быть начерчена следующим образом:

Крест, заключенный в пылающей звезде. Это кватернер, находящий свое расширение в квинере.

Это чистая субстанция, которая умножается, спускаясь в клоаку материи, где она увязает на некоторое время; но ее цель— обрести даже в собственном падении раскрытие своей личности, и она уже чувствует— предвестие спасения! — на последней ступени своего упадка, как в ней инстинктивно зарождается великая искупительная сила Воли.

Это — Слово, יהוה, которое воплощается и становится страждущим Христом, или телесным человеком, יהשוה, вплоть до того дня, когда, приняв вместе с ним свою возрожденную человеческую природу, оно вернется во славе.

Именно это подразумевает адепт Сен-Мартен в первом томе «Заблуждений и Истины», когда он разъясняет, что грехопадение человека проистекает оттого, что он изменил порядок листов в Большой Книге Жизни и заменил четвертую страницу (бессмертие и духовное бытие) на пятую (разложение и упадок).

Сложением коренного кватернера и звездообразной пентаграммы мы получаем 9 — таинственную цифру, полное описание которой вынудило бы нас выйти за рамки, которые мы сами себе установили. В другом месте (Lotus, tome II, n° 12, рр. 327–328) мы уже рассмотрели во всех деталях и доказали путем вычислений нумерологической каббалы, почему 9 является аналитическим числом человека. Отсылаем читателя к этому изложению…[98]

Отметим также — поскольку в Высшей Науке все взаимосвязано и аналогические соответствия абсолютны, — что в геометрических фигурах Розенкрейцеров роза традиционно образуется девятью переплетающимися окружностями, наподобие колец бесконечной цепи. Снова аналитическое число человека — 9!

* * *

Напрашивается показательное замечание, которое станет новым подтверждением нашей теории. Для всех, кто обладает какими-либо эзотерическими представлениями, очевидно, что четыре части внутреннего креста (представленные Христом с раскинутыми руками) должны быть обозначены буквами тетраграммы: Йод, хе, вав, хе. Мы не можем возвращаться здесь к тому, что мы уже говорили в другом месте[99] об иероглифическом и грамматическом строении этого священного слова: наиболее пространные и полные комментарии обычно имеются в произведениях всех каббалистов. (См., в первую очередь: Розенрот, «Kabbala Denudata»; Ленен, «Каббалистическая наука»; Фабр д’Оливе, «Восстановленный древнееврейский язык»; Элифас Леви, «Догма и ритуал», «История магии», «Ключ к великим тайнам»; Папюс, «Систематический трактат по оккультной науке» и, в особенности, «Таро».) Но рассмотрим пока иерограмму Иешуа יהשוה: из каких элементов она состоит? Каждый может увидеть в ней знаменитую тетраграмму יהרה разделенную посредине יח־וה, а затем вновь соединенную еврейской буквой ש, шин. Итак, יהרה выражает здесь Адама Кадмона, Человека в его целостном синтезе, одним словом, божество, проявленное посредством своего Слова и представляющее плодотворный союз универсального Духа и универсальной Души. Разделение этого слова символизирует расщепление его единства и разделительное умножение, которое проистекает отсюда для порождения дольных единиц. Шип, ש, соединяющая обе части, обозначает (Аркан Таро 21 или 0) порождающий, тонкий огонь, носитель недифференцированной Жизни, универсальный формирующий Медиатор, задача которого — осуществлять воплощения, позволяя Духу спускаться в материю, проникать в нее, наделять ее силой (evertuer) и, наконец, перерабатывать ее на свой лад. Стало быть,ש, связующее звено поврежденной тетраграммы, служит символом дробления и фиксации, в элементарном и материальном мире, יהרה в стадии умножения.

Наконец, эта ש, прибавление которой к словесному кватернеру, таким образом, как мы уже говорили, порождает квинер, или число упадка. Сен-Мартен очень хорошо это понимал. Но 5, число грехопадения — это также число воли, а воля — инструмент реинтеграции.

Посвященные знают, почему замена 5 на 4 влечет за собой лишь временную катастрофу; почему в грязи, где она погрязла при падении, человеческая дольная единица учится завоевывать поистине свободную и сознательную личность. Felix culpal[100] После своего грехопадения она поднимается более сильной и возвышенной; так, зло всегда сменяет добро лишь на время и для того, чтобы реализовать лучшее!

Это число 5 скрывает в себе самые глубокие тайны; но нам необходимо ограничить свой комментарий, а не то мы можем запутаться в нескончаемых отступлениях. Того, что мы сказали о 4 и 5 в их отношениях с Розой-Крестом, будет достаточно для тех, кто может быть посвящен. А пишем мы только для них.

* * *

Скажем теперь несколько слов о десяти лучах, пронзающих область облаков, или Ацилут. Это денер Пифагора, который в Каббале называют сефиротической эманацией. Прежде чем представить нашим читателям самую ясную классификацию каббалистических Сефир, мы составим небольшую таблицу традиционных соответствий между десятью сефиротами и десятью основными именами, данными божеству древнееврейскими теологами: каждая из этих иерограмм, которые Кунрат выгравировал по кругу на распустившихся лепестках пылающей розы, соответствует одной из десяти Сефиротов (см. таблицу на следующей странице).

Что же касается божественных имен, то, снабдив их переводом на разговорный язык, мы (кратко, насколько это возможно) попытаемся вывести из иероглифического рассмотрения каждого из них среднее эзотерическое значение, которое может быть им приписано:

אהיה. —Тот, кто составляет неувядающую сущность абсолютного Бытия, где «бродит» жизнь.

יה — Нерасторжимый союз универсального Духа и универсальной Души[101].

יהרה — Совокупление мужского и женского Принципов, которые вечно порождают живую Вселенную. (Большой Аркан Слова.)

אל. — Развертывание принципа Единства. Его рассеивание в Пространстве и во Времени.

אלהים גבר־ר. — Бог-боги гигантов или людей-богов.

אלוה. — Бог, отраженный в одном из богов.

יה1ה צבאות — Йод-хеве (см. выше) Септенера, или торжества.

אלהים צבאלת. — Бог-боги Септенера, или торжества.

שדי. —Оплодотворяющий астральным Светом в четверном расширении; затем возвращение этого Света к вечно скрытому принципу, откуда он эманирует. (Мужской род от שדה, Оплодотворенная, Натура.)

אדני. — Четверное, или кубическое, умножение принципа Единства для создания непрерывно меняющегося Становления (πάντα ρεΐ[102] Гераклита); затем окончательное сокрытие объективно-конкретного в результате возвращения субъективно-потенциального.



מלך. — Материнская Смерть, чреватая жизнью: фатальный закон, разворачивающийся во Вселенной, который прерывает с внезапной силой свое вечно изменчивое движение всякий раз, когда объективируется какое-либо существо[103].

Таковы эти иерограммы в одном из своих секретных значений.

* * *

Отметим также, что каждая из десяти Сефир (аспектов Слова) соответствует в пантакле Кунрата одному из ангельских ликов; возвышенная идея, если нам удастся глубоко в нее вникнуть. Ангелы, согласно первоначальной каббале, не являются какими-то особенными, неизменными существами: всё движется, развивается и преобразуется в живой Вселенной! Применяя к небесным иерархиям прекрасное сравнение, с помощью которого авторы «Зогара» пытаются выразить природу Сефир, мы можем сравнить ангельские лики с прозрачными разноцветными оболочками, откуда по очереди сияют всё более ярким и чистым светом Духи, которые, окончательно освободившись от временных форм, поднимаются по верхним ступеням лестницы Иакова, вершину которой занимает таинственный יהרה.

Каждый из ангельских ликов Кунрат приводит также в соответствие с одним из стихов десятисловия: так, словно бы ангел, управляющий каждой ступенью, открывает уста, дабы изречь одну из заповедей божественного закона. Но это кажется нам несколько произвольным и менее заслуживающим внимания.

* * *

Более глубокая идея лейпцигского теософа заключается в том, что буквы еврейского алфавита внезапно появляются из грозовых туч Ацилут, пронзенных сефиротическими лучами.

Показать, как двадцать две буквы священного иероглифического алфавита рождаются из контраста между Светом и Тьмой — буквы, соответствующие, как известно, двадцати двум арканам Абсолютной Доктрины, выраженным в пантаклях двадцати двух ключей Цыганского Таро, — не означает ли это кратко изложить в одном поразительном образе все учение «Книги становления», «Сефер Йецира»(0פר יצירה)? В самом деле, Генрих Кунрат показывает, как эти эмблемы, то лучезарные, то мрачные, тайнственные фигуры, символизирующие как Fas, так и Nefas[104] вечного Рока, рождаются из плодотворного соединения Тени и Света, Заблуждения и Истины, Зла и Добра, Бытия и Небытия! Так на горизонте внезапно возникают неожиданные фантомы с улыбающимися или скорбными, сияющими или грозными лицами, когда Феб, в очередной раз побеждая Пифона, мечет золотые стрелы в нагромождение плотных, темных туч.


* * *

Помещенная здесь таблица должна показать, наряду с реальным смыслом Сефир, те соответствия, которые устанавливает каббала между ними и духовными иерархиями (см. таблицу на предыдущей странице).

Чтобы дополнить те элементарные представления, которые нам удалось высказать по поводу сефиротической системы, мы завершим данную работу хорошо известной схемой тройного тернера, приводимого к Единству посредством декады; на наш взгляд, эта классификация отличается наибольшей ясностью и наиболее богата ценными следствиями (см. следующую страницу).

Три тернера отображают троичность, проявленную в трех мирах.

Только первый тернер — интеллектуальный мир — служит абсолютным выражением Святой Троицы: Провидение уравновешивает здесь две чаши весов, Мудрость и Понимание, в божественном порядке.

Два нижних тернера — лишь отражения первого в более плотных средах нравственного и астрального миров. Поэтому они перевернуты, подобно изображению предмета, отражающегося на поверхности жидкости.

В нравственном мире Красота[105] (Гармония, или Правильность) уравновешивает чаши весов Милосердие и Справедливость.

В астральном мире Порождение, орудие стабильности существ, обеспечивает Победу над смертью и небытием, питая Вечность неиссякаемой вереницей эфемерных существ. Наконец, Малкут, Царство форм, осуществляет внизу всеобъемлющий, развернутый, совершенный синтез Сефир, предшествующий, потенциальный синтез которых заключает в себе Кетер, Провидение (или Корона), вверху.


Многое можно было бы еще сказать о символической Розе-Кресте Генриха Кунрата. Но нам придется этим и ограничиться.

К тому же нормальное, логическое изложение вопросов, на которые мы бегло указали в этих заметках, заняло бы целую книгу; поэтому читатель неизбежно сочтет наш комментарий слишком абстрактным и даже «темным». Мы приносим ему здесь свои глубокие извинения.

Быть может, если он возьмет на себя труд изучить Каббалу по ее первоисточникам, то ему приятно будет обнаружить в процессе этого тяжеловесного изложения и столь утомительного чтения, точное указание и даже объяснение на инициатическом языке довольно большого числа трансцендентных арканов.

Так же, как в алгебре, в Каббале есть свои уравнения и свой технический словарь. Читатель, этому языку необходимо научиться, и его удивительная точность и привычное использование сполна вознаградят тебя впоследствии за те усилия, которые твой дух, возможно, приложит в период его изучения.

ПРИЛОЖЕНИЕ III АНАЛИЗ АНДРОГИНА ПО ГЕНРИХУ КУНРАТУ

Поясное изображение большого Андрогина, на первый взгляд, представляет собой герметический, или хризопеический, пантакль. Это, конечно же, непосредственный и основной смысл эмблемы, в чем легко убедиться, рассмотрев второстепенные детали, размещенные вокруг центральной фигуры, и если только мы отважимся прочитать весьма подробные латинские тексты, покрывающие весь рисунок, то у нас исчезнут любые сомнения относительно предмета неослабного интереса теософа, которым была, в первую очередь, алхимия.

Но поскольку в Магии аналогические соответствия между мирами абсолютны, отсюда вытекает, что любое оккультное слово, произнесенное в одной из трех сфер, естественно пробуждает отклик в двух других: это всегда одна и та же нота, октавой выше или октавой ниже. Следовательно, смысл символов отличается множественностью и может быть установлен по строго определяемой a priori шкале.

Герметическое объяснение нашей гравюры соответствует естественному, или положительному, смыслу. Нравственный, или сравнительный, смысл требует психологического объяснения, а духовный, или превосходный — метафизического объяснения.

В нашем комментарии к Розе-Кресту Кунрата мы поставили перед собой задачу в некотором роде совместить все три значения: но на сей раз мы попытаемся указать их по отдельности.

Впрочем, здесь наши интересы сосредоточены главным образом на алхимическом толковании, поскольку оно явно преобладает над двумя другими в замысле автора.

Нам представляется логичным изложить его в самом начале — и мы полагаем, что приятно удивим публику, уступив перо своему собрату, хорошо известному и любимому ею. Папюс, еще до нас приступивший к практическому изучению спагирии (и добившийся успеха в различных опытах весьма своеобразного рода), соблаговолил подарить нам несколько страниц, на которых только ему, возможно, удается с отменным мастерством сочетать глубину идей и чистоту стиля.

ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ, ИЛИ ЕСТЕСТВЕННЫЙ, СМЫСЛ ЭМБЛЕМЫ В изложении Папюса

Уступая желанию нашего друга и собрата Станисласа де Гуайта, мы изложим в нескольких строках сугубо алхимический смысл пантакулярного рисунка Купрата.

Таким образом у рамки, которые мы для себя установили, строго определены, и нам придется ограничить свое честолюбие изложением самых общих понятий, которые раскрывает этот великолепный символический синтез.

Философский Камень «предоставил» неопровержимые доказательства своего существования: однажды мы попытались это показать, опираясь на исторические факты[106].

Боже мой! Да, скептический читатель, напрасно ты смеешься над всеми этими легендами о старинных алхимиках, посвятивших всю свою жизнь и растративших всё свое состояние, занимаясь Великим Деланием; это не блистательные химеры; в основе всего этого скрывается сверкающий луч истины, и десять тысяч томов, в которых обсуждаются эти вопросы — вовсе не творения недостойных шарлатанов или бесстыдных фальсификаторов.

Книги по алхимии написаны таким образом, чтобы вы могли очень просто представить себе все те феномены, которые следуют один за другим при изготовлении Философского Камня, но вам самим так никогда и не удалось бы его изготовить.

Причина этого совершенно проста. Мастера всегда скрывали название первовещества, необходимого для делания, а также способ обработки и наделения силой этого первовещества путем использования философского огня, или очеловеченного астрального света. Стало быть, необходимо сказать пару слов о тех явлениях, которыми отмечено изготовление Философского Камня, а иначе вы никогда не поймете нашего объяснения символической гравюры Кунрата, рассмотренной с алхимической точки зрения.

Когда вы поместите два продукта, о происхождении которых алхимики благоразумно умалчивают, в стеклянное яйцо атанора и позволите тайному [107] огню воздействовать на эту смесь, то у вас на глазах начнут происходить различные весьма интересные феномены.

Вещество, содержащееся в атаноре, в самом начале становится абсолютно черным. Оно кажется гниющим и полностью испорченным, но именно тогда алхимик радуется, ибо он узнает первую стадию эволюции Великого Делания, именуемую Головой Ворона, или Хаосом.

Этот цвет сохраняется в течение нескольких дней или часов, в зависимости от мастерства алхимика — и вслед за этим, почти без перехода, вещество приобретает довольно яркую белую окраску. Этот цвет указывает на то, что соединение двух продуктов, помещенных в атанор, осуществилось и половина работы завершена.

За этим белым цветом следуют разнообразные цвета, согласно восходящей последовательности по отношению к солнечному спектру, то есть начиная с фиолетового и поднимаясь через различные нюансы к пурпурно-красному, который указывает на конец Делания.

С этими явлениями окрашивания связаны другие, чисто физические факты: чередования летучести и устойчивости, отвердевания и полурасплавления вещества; факты, которые вынудили алхимиков сравнить создание Философского Камня человеком с творением Вселенной Богом (говоря феноменально). Великий закон оккультной науки, Аналогия, оправдывает все эти заключения, но останавливаться дольше на этих вещах означало бы выйти за рамки нашей темы.

Запомним просто три великих состояния, через которые проходит вещество — черное, белое и красное, — и, вооружившись этими сведениями, приступим к объяснению нашего рисунка.

С первого же взгляда мы замечаем три больших круга, каждый из которых разделен на три других.

В центре нижнего круга большими греческими буквами написано слово ΧΑΟΣ (Хаос).

В среднем круге выделяется слово REBIS (Ребис).

И, наконец, верхний круг представляет слово ΛΖΟΤΗ (Азот).

Хаос — Ребис — Азот: таковы три термина, которые позволят нам понять общий смысл нашего рисунка.

ХАОС (1-й круг)

Нижний круг указывает на создание Первовещества и являет нам образ Вселенной. Он символизирует, в частности, ЧЕРНЫЙ ЦВЕТ делания, или Голову Ворона.

Мы не собираемся вдаваться во все подробности приготовления, раскрытые в словах, содержащихся в этом круге; мы просто докажем истинность нашего объяснения с помощью отрывка из «Мифо-герметического словаря» Пернети:

«Этот хаос, возникающий в результате улетучивания, эта водная бездна постепенно позволяет рассмотреть землю, по мере того, как влага возгоняется в верхнюю часть сосуда. Поэтому герметические химики считали себя вправе сравнивать свое делание, или то, что происходит во время этих операций, с развертыванием Вселенной во время творения».

(Пернети)

РЕБИС (2-й круг)

Второй круг представляет нам таинственную фигуру герметического Андрогина (Солнце и Луна). Наги ученый собрат де Гуайта покажет каббалистический смысл этой важной фигуры. Нам же достаточно сказать, что, с алхимической точки зрения, она выражает БЕЛЫЙ ЦВЕТ делания, проистекающий из соединения двух принципов — положительного и отрицательного.

Изречение Etiam Mundus Renovabitur Igne[108], соответствующее знаменитому Igne Natura Renovatur Integra[109] (INRI оккультного франкмасонства), указывает на то, что в этот момент начинается приложение к веществу философского огня.

Квадрат элементов, или стихий (Ignis, Aqua, Terra, Аег[110]), заключающий в себе треугольник строения всех существ (Anima, Spiritus, Corpus[111]), указывает на теорию 2-й ступени Делания.

Треугольник Separa, Dissolve, Depura[112], заключенный в четырехугольник Solve, Fige, Coagula, Compone[113], указывает на практику этой второй ступени герметического делания.

Наконец, все эти операции приводят к созданию одной-единственной вещи — Ребиса, который Пернети описывает так:

«Минеральный дух, грубый, как вода, говорит добрый Тревизанец, смешивается со своим телом в первом декокте, растворяя его. Поэтому его называют Ребисом, поскольку он состоит из двух вещей, а именно — мужского и женского, то есть растворителя и растворяемого тела, несмотря на то, что, в сущности, это одна и та же вещь и одно и то же вещество».

(Пернети)

АЗОТ (3-й круг)

Символом третьего круга выступает алхимический Феникс. Эта чудесная фигура ясно указывает на астральный Огонь со всеми его тайнами. Павлиньи перья символизируют разнообразные цвета, которые приобретает вещество под воздействием этого философского огня, который нагревает, не сжигая, этого влажного и тонкого огня, обозначенного крыльями Феникса.

Впрочем, само слово Азот указывает на смысл всей фигуры:

«Азот, по словам Планискампи, означает средство соединения и сохранения, или универсальное лекарство. Планискампи отмечает также, что термин Азот следует рассматривать как принцип и цель всех тел и что он скрывает в себе все каббалистические свойства, подобно тому, как он содержит первые и последние буквы трех материнских языков: Алеф и Тау древнееврейского, Альфу и Омегу древнегреческого и A и Z латинского».

(Пернети)

ЭЛОХИМ

Над этими тремя кругами сияет в мистическом треугольнике священное имя ОН-БОГИ, Элохим, символ совершенного Философского Камня.

Здесь мы непосредственно вступаем в область каббалы; поэтому мы вынуждены завершить это, и так уже затянувшееся, изложение, чтобы читатель мог развить его по своему усмотрению, с помощью тех основных сведений, которые мы ему предоставили.

Папюс

Мы мало что можем добавить к этому щедрому и точному герметическому объяснению. Мы ограничимся лишь тем, что как можно более кратко наметим два каббалистических смысла центральной фигуры.

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ, ИЛИ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ, СМЫСЛ ЭМБЛЕМЫ

Андрогин — самый поразительный образ человеческого Царства, сведенного к своему сверхчувственному принципу.

На чисто иероглифическом языке это абсолютный символ того Скрытого Существа, которое проявляется вовне посредством того, что Фабр д’Оливе называет его «действующей волевой способностью»; того Вселенского Существа, которое индивидуализируется путем неограниченного деления во времени и пространстве; наконец, того, Духовного Существа, которое воплощается в теле и впадает в материю за то, что оно вознамерилось стать центром и отдалилось от божественного Единства — центрального принципа и важнейшего источника всякой духовности.

Согласно эзотерическому толкованию Моисея[114], этапы грехопадения таковы: Универсальный Адам, אלם, проявляет Айша, אישה; с тех пор он сам становится Айш איש; это потенциальный Интеллект человека, который реализуется, проявляя Волю. Но неправильное использование этой воли приводит к падению их обоих (мужчины и женщины: Интеллекта и Воли) в элементарный мир: Айша пребразуется в Хева, הוה, материализованную Жизнь, супругом которой становится Адам.

Как вы знаете, мы уже давали в другом месте объяснение Хева, или Хеве, הוה. Дабы не усложнять и без того слишком длинное примечание по поводу И-еве и Адам-еве[115], мы забыли тогда отметить преобразование в ח, Хет, первого ה, Хе, в הוה (Гева), которое становится חוה (Хава). Это отвердение начального гласного иероглифически обозначает грехопадение Адама и его последствие: материализацию в нем универсальной Жизни.

Так вот, Андрогин Кунрата представляет собой Адама-Еву, или Универсального человека, рассеянного в материи и погрязшего в становлении: это выражает сфера стихий Гиля (ΥΛΗ)[116], который Андрогин держит в руках.

В эту сферу вписан квадрат стихий, а в этот квадрат — адамический треугольник: тело, душа, дух.

Эта геометрическая схема тождественна и строго соответствует иероглифу, который используют алхимики в качестве эмблемы завершенного герметического делания, полученного философского камня:. В самом деле, Великое Делание заключается в том, чтобы сжать Дух (символизируемый треугольником) под гнетом материи (символизируемой крестом из 4-х элементов). Сера же алхимиков — это, наоборот, Материя, подчиненная Духу; поэтому адепты, которые всегда последовательны, обозначают ее тем же знаком, но только перевернутым:[117].

Возвращаясь к треугольнику, который заключен в квадрат, вписанный в круг: можно ли более точно изобразить падение человека, заточенного в четырех стенах своей зловещей тюрьмы?.. И если мы перейдем от общего к частностям, то не увидят ли посвященные в этом живом тернере, подавляющем и удерживающем в плену кватернер стихий, эмблему грозного аркана? Не подумают ли они об индивидуальной адамической душе, вначале увлеченной головокружительным вихрем перерождений, а затем барахтающейся посреди четырех стихийных потоков, которые за нее борются? Бедная душа, раздираемая между этими четырьмя гибельными силами, отчаянно пытается достичь и завладеть центральной, сбалансированной точкой; узловым, единственным в своем роде пересечением; спасительным местом, где ее воплощение сможет осуществиться, по крайней мере, в гармоничной, уравновешенной и синтетической форме человека!

Если, к несчастью, она позволит увлечь себя в сторону одному из потоков, то какой будет ее участь? Во что она превратится? В нечто элементарное в природе или, если ей удастся воплотиться, в бедное бессознательное, надолго померкшую божественную искру и пленницу одной из аналитических, крайних, анархических форм животного мира![118]

Обратимся к магическому рисунку, к этой субстанциальной сфере Гиля, которую вечно перерабатывает и обновляет тайный Свет вселенной: Etiam mundus renovabitur igne… От принципа инкарнации, соответствующего указанной сфере, перейдем к реализации, приведению в действие этого принципа. Нам нужно спуститься к нижней сфере, где Кунрат изобразил континенты и моря, и остановить свой взгляд на земном шаре, рассматриваемом как образец всех центров материального сжатия, где вселенский Адам-Ева рассеивает свои дольные единицы.

Здесь находится царство того ΧΑΟΣ, или первозданной субстанции; того Тоху ва-боху תהו ובהו; той потенциальной бездны (Том תהזם), порождающей двойные воды (Майм מים), на поверхности которых порождающее дыхание (Руах Элохим, רוח אלהים) проявляет свою оплодотворяющую способность. Лейпцигский теософ раскрывает здесь для тех, кто умеет читать, несколько арканов, касающихся материального генезиса миров. К тому же начертанные формулы вполне «прозрачны», и с ними следует внимательно ознакомиться…

Вселенский Адам, возжаждав распада, скатился на самое дно «канавы»; он погряз в клоаке дифференцированной субстанции, продукте самого его грехопадения; он дробится, не в силах никогда себя исчерпать, сея в изобилии всё более разумные, нравственные и сознательные живые души даже в самые скромные формы бытия и становления. Но это еще не всё: ему предначертано судьбой, чтобы, разделившись до бесконечности, он восстановился в своем онтологическом единстве; чтобы, спустившись, он поднялся; и, наконец, чтобы, пройдя инволюцию, он прошел эволюцию.

Мы не будем касаться проблемы — столь волнующей в своей оккультной глубине — искупления минерального, растительного и животного царств: эта тайна никогда не будет полностью раскрыта[119]. Но, когда адамическое существо совершит две трети своего обратного пути и, уже частично избавившись от тесных и деспотических пут, надеваемых на него судьбой физической природы, оно сможет эволюционировать до самой человечности, нам позволено высказать некоторые предположения о его возвращении к словесному синтезу — небесному Адаму.

С помощью каких усилий человек во плоти может вновь обрести Эдем своей коллективной божественности? Прежде всего, путем установления уже на этом свете синархического Государства[120].

На чем же зиждется такое синархическое Государство? Прежде всего на Семье.

А на чем держится Семья? Прежде всего на Любви.

Любовь представляется нам во всех ее различных формах важнейшим принципом искупления и основным инструментом реинтеграции.

По отношению к индивидам Любовь, действительно, служит нравственным «узлом», связывающим мужчину и женщину; относительно душ — она еще и магнетический призыв к объективной жизни: именно она, наполняя души сладостным беспокойством, настойчиво побуждает их воплощаться и кружит их, побежденные, в роковом вихре перерождений. Наконец, по отношению к синархическому Государству, любовь служит неумолимым «прокуратором» рас: она одолевает влюбленных, овладевает ими, не дает им покоя — и, внушая им страсть, которую они сами способны утолить лишь путем соединения полов, она непрестанно открывает бедным душам узкие врата физического и земного существования.

И это еще не всё: странное размножение индивидуальных типов вдоль всей цепи родственных связей; этот феномен, весьма расплывчатое название которого, «атавизм», привлекает внимание стольких мыслителей лишь в качестве непостижимой тайны, так вот, ключами от этого явления владеет Любовь!.. В другом месте мы увидим, что в своей возвышенной форме Милосердия Любовь также способствует вначале индивидуальному восхождению душ, а затем их брачному соединению в виде двуполых и взаимодополняющих групп, гармоничное слияние которых в математической прогрессии скрепляет относительный синтез, обретающий свой абсолютный предел только в Боге.

Любовь — третий лик адамической троицы; поскольку, образуя общее звено между двумя супругами, их чувственное отношение, одним словом, их «среднюю позицию», она исходит как от мужчины, так и от женщины, подобно тому, как Святой Дух исходит от Отца и от Сына[121]. Не является ли Любовь также подлинным агентом инкарнации? Агентом, на самом деле, зачинающим ребенка? Ведь нам мистически поведано, что несмотря на то, что Христос был порожден Отцом, зачат Он был Святым Духом. Все эти аналогии предельно точны.

К тому же сам Святой Дух — это не что иное, как божественная Любовь, то есть Любовь, вознесшаяся в духовный мир, тогда как притяжение — не что иное, как космическая Любовь, то есть любовь, преломленная в элементарном мире.

Все, что верно для божественного, или превосходного, и естественного, или положительного, миров, не менее верно для нравственного, или сравнительного, мира. Любовь — третий член человеческой Троицы, поскольку именно она, как мы видели, зачинает ребенка, рожденного от Отца и Матери; и поэтому феникс, возрождающийся из пепла, распрямляет крылья и машет ими между мужской и женской головами. Эмблема вечной плодовитости, феникс представляет, с каббалистической точки зрения, Любовь в пантакле Кунрата.

Само собой разумеется, при рассмотрении большого андрогина, мужская голова оказывается солярной, а женская — селенической. Из правой груди, обозначенной знаком серы, , и левой груди, обозначенной знаком соли, , бьют два вечных источника: символ двух энергий, активной и пассивной, взаимно воздействующих друг на друга, для того чтобы оживить и привести в действие порождающую субстанцию философского Компоста. Знак Меркурия, помещенный на пупке, указывает на среднее деление посредством .

Две руки, на которых написаны два таинственных предписания: Coagula, Solve, поддерживают сферу оккультных элементов. Тем самым Кунрат наставляет нас, что Маг, или совершенный человек, обозначенный Андрогином, способен властвовать над всем элементарным миром в целом и воздействовать на порожденную Натуру со своеобразным всемогуществом, проецируя или притягивая к себе астральный Свет, этот субстрат квинтэссенции.

Рассматриваемый в качестве орудия универсальных трансмутаций, владыкой и регулятором которого человек может стать, астральный Свет раскрывается во всем объеме своего действия посредством формулы, написанной темными буквами на тройном и шестикратном снопе пламени, которое вырывается и пылает у основания центральной сферы.

Но рассматриваемый в качестве самой субстанции вселенской живой Души (Нефегиха-Хайа נפש החיה), которая различается и специфицируется в бесчисленных формах, чтобы породить существа четырех царств[122], астральный Свет становится Азотом Мудрецов, и Кунрат изображает его с помощью иероглифа феникса, помещенного, подобно диковинной диадеме, на двойном лбу андрогина. Павлиний хвост, которым эта странная птица вдобавок украшена, служит в алхимии, как указал Папюс, эмблемой великого делания в данной точке его спагирической эволюции. Множество переменчивых цветов, появляющихся тогда перед глазами, отсвечивают и словно бы отливают тысячей обманчивых отблесков. В сравнительном смысле павлиний хвост, богатый и многоцветный, представляет бесчисленные формы и бесконечно разнообразные нюансы, в которые материя — проникнутая, переработанная и усиленная духом — облачается в восходящем движении всех существ к Существу. Это царство Ионы (יונה), та неиссякаемая плодовитость, которую проявляет, согласно четверному умножению, живая душа, распределенная безо всяких различий среди всех существ вселенной[123]. Иерограф очень точно выражается по этому поводу: «Птица Гермеса — это блаженный принцип растительной жизни, который, действуя в духовной глубине телесных вещей, является самой душой Естества, или квинтэссенцией, способной привести к зарождению всех вещей».

Наконец, верхний треугольник, изображающий совершенный философский камень, этот треугольник, в котором Папюс прочитал слово Элохим (אלהים, Он-Боги) и где мы склонны видеть скорее слово Лорим אורים, Светы, (т. е. принцип всех светов: естественного, сверхфизического и духовного), — это тройное проявление божественного огня, исходящего свыше: אש, Эш. Этот огонь навсегда скрывает под покровом непроницаемого сияния саму сущность невыразимого Единства: причинный принцип, откуда эманирует универсальный Адам в начале инволюции, и целевой принцип, куда, завершая общую эволюцию существ, он должен, наконец, реинтегрироваться и скрыться.

ПРЕВОСХОДНЫЙ, ИЛИ МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ, СМЫСЛ ЭМБЛЕМЫ

Чтобы выявить значение нашего пантакля с чисто метафизической точки зрения, следовало бы раскрыть все тайны невыразимой Тетраграммы (Йод-хе-вау-хе), этого божественного синтеза живой Вселенной.

Но, с одной стороны, было бы напрасно повторять здесь довольно подробные и окончательные объяснения, уже приведенные на различных страницах этой книги; а с другой стороны, неизреченный характер Абсолюта, этого Неназываемого, проявленного в имени יהוה, противостоит любым усилиям наших аналитических и относительных языков.

Так что мы будем чрезвычайно скупыми на разъяснения: следует ограничить эту заметку несколькими очень краткими указаниями.

Нам достаточно отметить, что Эш, אש представляет чистый, универсальный, принципирующий Дух, ткущий оболочку из сверхчувственного света для мистического Айн-Соф, אין סוף, бытия-небытия: абсолютного Бытия по отношению к самому себе, поскольку оно есть одно в первоначальном смысле[124]; и небытия по отношению к нам, конечным и случайным, поскольку Относительное не может постичь Абсолютного.

Треугольник Аорим, אורים, представляет Слово, нерушимое соединение универсального Духа и универсальной Души: подобно тому, как Адам-принцип порождает Еву-способность и составляет с ней одно целое; и подобно тому, как Огонь, אש, порождает Свет,אור, и составляет с ним одно целое, точно так же Универсальный Дух порождает коллективную Душу и отныне составляет с ней одну и ту же вещь: Слово.

Этот аркан, похоже, еще полнее выражает центральная фигура большого Андрогина. Из мужского י эманирует женская ה. Их синтез Иах, יה, представляет собой однородную, логичную ассимиляцию: вечный символ Отца, порождающего Сына (посредством небесной Матери, или Natura naturans) и воспроизводящего самого себя в лице этого Сына. Что же касается птицы Гермеса, парящей над Андрогином, то в ней следует усматривать Святой Дух י исходящий от Отца и от Сына, от Бога и от Человечества. Наконец, шары внизу обозначают Царство (Малкут, מלכות), сферу действия второй ה, где проявляется неистощимая плодовитость Тетраграммы в области natura naturata — в мире формирующей субстанции, чувственных форм и подобий.

В той же степени, что и кватернер Иод-хеве, יהוה, кватернер Агла,אגלא может служить ключом к нашей эмблеме:

Первый Алеф (1=א) будет тогда обозначать принципиирующее Единство Вселенной; Гимель (3=ג) — тернер ипостасей в Боге; Ламед (12—ל) — развертывание духовного тернера, помноженного на чувственный кватернер (3x4 = 12), и рассеивание Универсального Бытия во Времени и Пространстве. Наконец, последний Алеф — принципиирующее и целевое Единство, точку отправления и прибытия; высшее единство, куда всё возвращается после двойного полукружного движения Спуска и Подъема[125], Дезинтеграции и Реинтеграции, Грехопадения и Искупления.

Сопоставив это с ранее высказанными представлениями, находчивый читатель волен развить и дополнить с пользой для себя превосходный, или божественный, смысл каббалистического Большого Андрогина.

Мы не забыли сказать ничего существенного; но, провозгласив принципы, мы вовсе не стремились их доказать и еще менее — разъяснить те выводы, которые можно из них извлечь.

ПРИЛОЖЕНИЕ IV ИНИЦИАТИЧЕСКАЯ РЕЧЬ ДЛЯ ПРИЕМА В МАРТИНИСТСКУЮ ЛОЖУ ПРИСУЖДЕНИЕ 3-Й СТЕПЕНИ

Ты принял одну за другой три иерархических степени нашего Ордена; мы приветствуем тебя в качестве[126], и когда ты перепишешь наши тетради и поразмыслишь над ними, то сам, в свою очередь, станешь Посвятителем. Твоим верным рукам будет поручена важная миссия: на тебя будет возложена обязанность, но тебе также выпадет честь создать группу, для которой ты станешь, перед своей совестью и перед Божественным Человечеством, интеллектуальным Отцом и, при необходимости, моральным Опекуном.

Тебе вовсе не собираются навязывать догматические убеждения. Считаешь ли ты себя материалистом, спиритуалистом или идеалистом; исповедуешь ли ты христианство или буддизм; объявляешь ли себя вольнодумцем или предпочитаешь абсолютный скептицизм, в конечном счете, это для нас совершенно безразлично: и мы не станем задевать твое сердце, досаждая твоему духу проблемами, которые ты должен решать только наедине со своей совестью и в торжественной тишине своих усмиренных страстей.

Если только ты воспламенен настоящей любовью к своим людским собратьям, то никогда не пытаешься расторгнуть узы солидарности, которые тесно связывают тебя с Человеческим Царством, рассматриваемым в его синтезе, ты принадлежишь к высшей и поистине универсальной[127] религии, поскольку именно она проявляется и навязывает себя (многообразная, но в сущности тождественная самой себе) под покровом всевозможных экзотерических культов Запада и Востока.

Психолог, дай этому чувству название, какое тебе будет угодно: любовь, солидарность, альтруизм, братство, милосердие.

Экономист или философу назови его тенденцией к социализму, если хочешь… к коллективизму, к коммунизму… Слова не важны!

Мистик, почитай его под словами Богоматерь или Святой Дух.

Но кем бы ты ни был, никогда не забывай о том, что во всех действительно подлинных и глубоких религиях, то есть основанных на эзотеризме, претворение в жизнь этого чувства является первой, основной, главнейшей заповедью самого этого эзотеризма.

* * *

Искренние и бескорыстные поиски Истины — вот долг твоего Духа по отношению к самому себе; братская снисходительность к другим людям — вот долг твоего Сердца по отношению к ближнему.

За исключением этих двух обязанностей, наш Орден не намерен предписывать тебе других, по крайней мере в повелительной форме.

Твоей вере не навязывается более никаких философских или религиозных догм. Что же касается доктрины, важнейшие принципы которой мы вкратце для тебя изложили, то мы просим тебя лишь беспристрастно обдумать ее на досуге. Традиционная Истина желает завоевать твое расположение путем одного лишь убеждения!

Мы открыли твоим глазам печати Книги; но тебе предстоит научиться вначале читать ее по Буквам, а затем постигать Дух тайн, которые эта книга в себе скрывает.

* * *

Мы дали тебе первые уроки: роль твоих Посвятителей должна этим ограничиться. Если ты самостоятельно придешь к пониманию Арканов, то заслужишь звания Адепта; но хорошо усвой: тщетно самые ученые мастера пытались бы открыть тебе высшие формулы магической науки и власти; Оккультную Истину невозможно передать посредством речи: каждый должен мысленно представить, создать и развить ее в самом севе.

Ты — Initiatus: тот, кого другие наставили на путь; постарайся стать Adeptus: тем, кто самостоятельно освоил Науку; одним словом, всем обязан себе самому.

* * *

Наш Орден, как я уже говорил тебе, ограничивает свои притязания надеждой оплодотворить благодатную почву, сея повсюду доброе зерно: наставленияточны, но элементарны.

Независимо от того, удовлетворится ли твое честолюбие этой второстепенной программой или же судьба подтолкнет тебя однажды к порогу таинственного храма, где в течение многих веков сияет светлая сокровищница Западного Эзотеризма, послушай последние слова твоих незнакомых Братьев: и пусть они пустят ростки в твоем духе и принесут плоды в твоей душе.

* * *

Я заверяю тебя, что ты можешь найти в них непогрешимый Критерий Оккультизма и что именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте, находится главный ключ к эзотерическому синтезу. Но зачем настаивать, если ты можешь понять и если ты хочешь верить? В противном случае тем более, для чего настаивать?

Ты волен принимать то, что мне осталось сказать, за мистическую аллегорию, легковесный литературный вымысел или даже дерзкую ложь…

Ты свободен; но Послушай; — прорастет ли зерно или сгниет— я буду сеять!

* * *

В начале, в основе Бытия, лежит Абсолют.

Абсолют — который религии называют Богом — не может быть постигнут, и тот, кто пытается дать ему определение, искажает представление о нем, приписывая ему границы: «Определенный Бог — это конечный Бог»[128].

Но из этого непостижимого Абсолюта вечно эманирует андрогинная Диада, образованная двумя неразрывно связанными принципами: животворящим Духом,, и вселенской живой Душой,.

Тайна их союза представляет собой Великий Аркан Слова.

Итак, Слово — это коллективный Человек, рассматриваемый в его божественном синтезе, до его распада. Это Небесный Адам до его грехопадения; до того, как это Вселенское Существо модализировалось, перейдя от Единства к Числу; от Абсолютного к Относительному; от Коллективности к Индивидуализму; от Бесконечности к Пространству и от Вечности ко Времени.

Вот несколько представлений традиционной доктрины о Грехопадении Адама:

Побуждаемые внутренней движущей силой, о сущностной природе которой мы должны здесь умолчать, силой, которую Моисей называет נחש, Нахаш[129], и которой мы, если тебе угодно, дадим определение эгоистическая жажда индивидуального существования, огромное количество фрагментарных Слов, потенциальных сознаний, смутно пробужденных в форме эманации в лоне Абсолютного Слова, отделились от этого Слова, которое их в себе заключало.

Они оторвались — ничтожные дольные единицы — от Матери-единства, которая их породила. Простые лучи этого оккультного солнца, они до бесконечности устремляли во тьму свою зарождающуюся индивидуальность, которую они желали сделать независимой от любого предшествующего принципа, одним словом, автономной.

Но подобно тому, как световой луч обладает лишь относительным существованием сравнительно с породившим его источником, эти в равной степени относительные Слова, лишенные самобожественного принципа и подлинного света, померкли по мере своего удаления от абсолютного Слова.

Они пали в материю, этот обман субстанции в бреду объективности; в материю, которая для Небытия то же, что Дух— для Бытия; они опустились до самого элементарного существования: животного, растительного и минерального…[130] Так родилась материя, которую вскоре обработал Дух, и конкретная Вселенная получила восходящую жизнь, которая поднимается от камня, подверженного кристаллизации, до человека, способного мыслить, молиться, приобщаться к сверхчувственному и посвящать себя своему ближнему!

Это чувственное отражение плененного Духа, который возвышает развивающиеся формы Материи и Жизни с целью выйти из своей темницы, современная Наука констатирует и изучает под названием Эволюции.

Эволюция — вселенское Искупление Духа. Эволюционируя, Дух возвышается.

Но прежде чем подняться, Дух опустился: и это мы называем Инволюцией.

Каким образом словесная дольная единица остановилась в данной точке падения? Какая Сила позволила ей повернуть вспять? Как в ней, наконец, пробудилось притупленное сознание своей коллективной божественности в еще весьма несовершенной форме Социальности? Так много глубоких тайн, к которым мы не можем здесь даже подступить и понимание которых ты сумеешь обрести, если Провидение пребудет с тобой.

Я останавливаюсь. Мы довольно далеко провели тебя по дороге; теперь ты вооружен оккультным компасом, который позволит тебе, если даже ты собьешься с пути, по крайней мере, всегда находить правильную дорогу.

* * *

Эти сведения о «великом деле»[131] человеческой судьбы предельно точны: ты должен позаботиться о том, чтобы извлечь из них остальное и предложить решение проблемы.

Но хорошо пойми, мой Брат, в третий и последний раз заклинаю тебя, пойми хорошо, что Альтруизм — единственный путь, ведущий к единственной и конечной цели; я имею в виду реинтеграцию дольных единиц в божественное Единство; единственная доктрина, предоставляющая средство для этого, которым является разрыв материальных пут для восхождения сквозь высшие иерархии к центральному светилу возрождения и покоя.

Никогда не забывай о том, что Вселенский Адам — это однородное Целое, живое Существо, органическими атомами и составными элементами которого мы являемся. Все мы живем в других и посредством других; и если бы мы даже индивидуально спаслись (если воспользоваться христианским языком), то мы не перестали бы страдать и бороться за то, чтобы однажды все наши собратья были спасены, подобно нам!

Таким образом, разумный Эгоизм приходит к тому же выводу, что и традиционная Наука: всеобщее братство — это не иллюзия, а фактическая реальность.

Тот, кто работает для другого, работает для себя; тот, кто убивает или ранит своего ближнего, ранит или убивает себя; тот, кто его обижает, оскорбляет самого себя.

Пусть не пугают тебя эти мистические термины; в высшей доктрине нет ничего произвольного: мы — математики онтологии, алгебраисты метафизики.

Запомни, сын Земли, что ты должен стремиться к тому, чтобы вновь завладеть зодиакальным Эдемом, откуда ты больше никогда не должен будешь спускаться, и вернуться, наконец, в Невыразимое Единство, вне которого ты — ничто и в лоне которого ты обретешь, после стольких трудов и мучений, тот небесный покой, тот осознанный сон, известный Индусам под названием Нирваны: высшее блаженство Всеведения в Боге.

ПРИЛОЖЕНИЕ V ЗАМЕТКИ ОБ ЭКСТАЗЕ

В размышления над Оккультными трудами погружается лишь та большая часть исследователей, что всецело поглощена мистическими проблемами; мы говорим о наиболее серьезных из них (а наиболее пустые, эти рыночные зеваки, охотно переходят от одного балагана к другому в поисках «феноменов»). Можно подумать, что работа по посвящению ограничивается лишь усилиями по усвоению теории! Письменными трудами учителей нельзя пренебрегать безнаказанно — кто же в этом сомневается? И мы не придаем большого значения самонадеянным новаторам, которые кичатся тем, будто восполнили избытком собственного воображения углубленное изучение классиков Эзотеризма.

Но одного этого изучения недостаточно. Нужно еще «заплатить» собственной персоной и решительно отправиться на завоевание Истины сквозь мрак неведомого мира. Таким способом, отличаясь от простого эрудита, который думает лишь о том, чтобы вступить в битву мнений, оккультист стремится проникнуть в суть вещей и даже расшифровать великую стелу Натуры, исписанную как снаружи, так и изнутри.

Представьте себе лист пергамента, покрытый иероглифами с обеих сторон, но прикрепленный к доске одной из них. Буквы на лицевой стороне — независимо от того, сможем ли мы расшифровать их или нет — останутся видимыми для наших телесных глаз; в то время как знаки, начертанные на оборотной стороне, будут восприниматься лишь зрительным органом души, а это означает, что их мог бы различить лишь хороший ясновидящий.

Это всего лишь метафора — и неофит пошел бы неверным путем, если бы заключил отсюда, что магнетическое ясновидение — главная способность, которую необходимо у себя развить, и высшая прерогатива адепта. Существует несколько степеней ясновидения, подобно тому, как существует несколько зон зрения. Сколько знаменитых ясновидцев вовсе не были таковыми в физическом плане! И точно так же встречаются чудесные «ясновидящие» в демотическом, обиходном смысле слова, которые, тем не менее, являются законченными идиотами; эти два качества нисколько друг друга не исключают, и опыт неоднократно это доказывал.

Что же, в таком случае, имеет значение, если мы хотим завершить свою инициацию? Важно реинтегрироваться уже на этом свете в божественное Единство (насколько это позволяют гилические барьеры), дабы приобщиться, вместе со всеми Посвященными и Избранными мира, к тайнам Абсолюта.

* * *

Гениальный человек— это, в конечном счете, не кто иной, как интуитивный и стихийный адепт, поразительно несовершенный, но богатый столь редкими дарованиями, которых слишком часто недостает самым возвышенным мистикам: способностями эстетического перехода от умопостигаемого к чувственному и обращения божественного Слова в человеческое.

Подобные способности выражения нельзя приобрести; они наделяют гениального человека божественным правом и предшествующей благодатью; между тем как адепт характеризуется человеческим правом и последующим завоеванием, и таким его сделали усилия его свободной воли. Установив это фундаментальное различие, мы можем и должны продолжить аналогию.

Гений состоит в способности самопроизвольной реинтеграции (более или менее осознанной и прерывистой) человеческой дольной единицы в небесную отчизну единства — Адаму. Вот почему поэты, живописцы, музыканты, скульпторы и вообще все художники, считающие себя — будь то справедливо или ошибочно — гениями, пользуются тем же выражением, что и мистики, для определения периодов способности творить. Они испытывают (или не испытывают) вдохновение. Это весьма примечательно…

Таким образом, главная задача Инициации сводится, если хотите, к умению искусственно становиться гением; с тою лишь разницей, что природный гений дарит вдохновение в определенные часы, более или менее часто, когда Дух пожелает снизойти; в то время как приобретенный гений, на своей наивысшей стадии, служит способностью силой вызывать вдохновение и общаться с Великим Неизвестным всякий раз, когда мы этого пожелаем.

У этого различия есть вполне простое объяснение: Бог снисходит к гениальному человеку, в то время как Маг восходит к Богу.

Гениальный человек — своего рода магнит, притягивающий к себе с перерывами. Адепт же — обращаемая сила, сознательное связующее звено между землей и небом: существо, которое может по своей воле оставаться на земле, наслаждаться ее преимуществами и собирать ее плоды — или подниматься на Небо, сливаться с божественной природой и пить большими глотками небесную амброзию.

Гений, природная притягательная сила, временами устанавливает более или менее эфемерную связь с Единством. Адептат же, этот неограниченный пропуск в Бесконечность, предполагает право реинтеграции ad libitum[132]. Поэтому совершенный адепт принимает в Индии имя Йога — единого в Боге.

* * *

Реинтеграция человеческой дольной единицы в божественное Единство: такова главная задача адепта. В чем же состоит эта реинтеграция?

Нам известно два ее вида: Пассивная и Активная. И та, и другая имеют несколько степеней.

Первой достигают посредством Святости, или сурового очищения своей душевной сущности, соединенной любовью с чистым Духом небес; а второй — с помощью свободной и сознательной воли или реализации мистической пентаграммы.

Первая (реинтеграция в пассивной форме) требует отречения от Я, которое растворяется, без остатка и надежды на возвращение, в божественной Самости. Вы больше не действуете сами по себе; сам Бог действует в вас. Это заставило Апостола сказать: «отныне не я живу, но Христос живет во мне».

Вторая (реинтеграция в активной форме) равносильна позитивному завоеванию Неба, захвату небесного элемента и его коллективного Духа — Руах Хашамаим.

Обе формы, в их наивысшей степени, возвращают душе изначальное состояние Эдема, наслаждение Аор айн-софом. Но Пассивная реинтеграция предполагает отказ от индивидуальной воли и презрение ко всякой профанной науке: «Блаженны, — говорил Христос, — нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное»[133]. Активная же, наоборот, позволяет в некоторых случаях, даже на этом свете, проявлять относительное всемогущество, представляющее могущество Божье. Она кладет вам в руку Эш, пылающий меч Иахоах Элохим. Это овладение, по праву завоевания, мистическим Небом, о котором Христос говорил, что неистовые Духи берут его силой: «violenti rapiunt illud».

Несказанное милосердие Г. Н. Иисуса Христа привело к тому, что он взял на себя лишь Пассивную реинтеграцию и умер на кресте, сомневаясь в Самом Себе и Своем Отце: «Или, или, ламмасавахфани!»[134](Конечно, это был вопль плоти, проявившей слабость во время наивысшего испытания, но воспоминание об этом вопле сомнения всегда повергало нас в ужас!)

Благодаря своей смелости, Моисей предпочел преимущества активной реинтеграции: поэтому, после того, как он проявил на земле небесное всемогущество, крепко сжимая в руке огненный меч Херувима, Моисей вознесся к Богу (подобно тому, как после него это должен был сделать Илия), не затронутый «поцелуем» смерти; предоставив своему народу имя Богоизбранного и свободный вход на землю Ханаана, из которой евреи вышли только по видимости, но где они продолжают править, как и прежде[135].

Пассивная реинтеграция — возможно, более божественна и более достойна похвалы; это способ Святых и Помазанников. Активная же реинтеграция, наверное, более выгодна и наделяет большими преимуществами: это способ Магов и Титанов.

Именно к ней должны стремиться люди, которые, не сказав последнего «прощай!» жизни и мирским радостям, всё же ощущают желание собрать то хорошее, что может быть в ее иллюзиях и миражах.

Вечная жизнь так долга! Даже если мы решили неуклонно подниматься, никогда не сходя с дороги, ведущей к Отцу, неужели нам нельзя будет делать остановок? Бог, который так добр, специально для этого сотворил (или, точнее, позволил сотворить) — в самой этой упадочной природе и на этой земле, полной испытаний — мягкую травку и приятную тень Иллюзий…

Удовольствие, включенное и принятое в нормальную форму честного сердца — разве это, в конечном счете, не модализация и не адаптация в земной, преходящей среде вечной радости Избранных?.. Коль скоро мы спустились в этот низший мир, то не естественно и не логично ли, что наши утешения, удовольствия и временные радости, неизбежно соразмерные нашей падшей (то есть менее совершенной) природе, и сами менее совершенны и не столь ангельские? «Homo sum (говорил Катон, один из святых стоического язычества) et humani nil a me alienum puto»[136].

* * *

Лучше не скажешь, и, по-видимому, Паскаль сам комментировал эти прекрасные слова Катона, когда писал в своих «Мыслях», что человек — не ангел и не зверь и так далее. Вероятно, Катон и Паскаль, если бы они были посвященными и если бы им суждено было выбирать между пассивной Реинтеграцией Святых и активной Реинтеграцией Титанов, предпочли бы последнюю.

К тому же никакого выбора не существует, если мы стремимся к каббалистической власти G.\ Ал или только к проникновению в тайны Потустороннего, не желая оставлять мир и заточать себя в монастырь, физический либо моральный… только Реинтеграция в деятельной форме допускает относительность.

В этом глубинная причина опасности, которую представляют монастыри для некоторых душ, не готовых к полному принесению в жертву, без оговорок и ограничений, самих себя и своей воли. Они отдаются в пассивной форме: ищут ли они окольные пути? Предпринимают ли какие-либо усилия для того, чтобы снова овладеть собой? Супруг оставляет их (поскольку в пассивной форме они позволяют обладать собой, но сами не обладают ничем), и они оказываются во власти Супостата. В конце их сдержанного призвания их ждет гибель.

Поэтому никогда не следует колебаться — под предлогом уважения к свободной воле — перед тем, как расстроить мирскими испытаниями призвание монахов в целом, но в особенности юных девушек, которые ощущают себя призванными к созерцательной жизни. Если их Призвание подлинное, то оно окажется нерушимым, и невеста Неба выйдет невредимой из этих испытаний и с успехом преодолеет эти препятствия; любые искусственные трудности приведут лишь к новому подтверждению ее изначальной воли.

А если речь идет, например, о светских девушках? Мы считаем преступлением, если их родители позволяют им постригаться в монахини, не выводя их насильно в свет— и не просто на вечерний прием, а на бал!.. Если зов этих душ будет слышаться после такого отвлечения, если их склонность к религиозной жизни устоит перед этим растворителем, значит, они сделаны из металла, не разъедаемого временными кислотами, и ни один другой Алкагесш — будь то Алкагесш Парацельса или Ван Гельмонта, — ни один другой растворитель, каким бы едким он ни был, ничего не сможет с ними поделать. Если же, наоборот, какие-нибудь земные «дрожжи», какая-нибудь мирская «закваска» скрыта в потаенных глубинах их бессознательного Я, то они будут затронуты, и шаловливый Эрот, несомненно, заденет их рано или поздно своей стрелой — в потенции, — если только не ранит их в действительности.

Но вернемся к формам Реинтеграции.

* * *

Мы называем реинтегрированным (Йогом мистической ортодоксальной Школы Индии) того, кто может всякий раз, когда он того пожелает, полностью овладевать своим внешним чувственным Я, для того чтобы абстрагироваться в духе и погрузиться, через отверстие внутреннего сверхчувственного Я, в океан коллективной божественной Самости; где он вновь осознает взаимодополняющие арканы Вечной Натуры и Божественности.

Мы называем дважды рожденным (Двиджа мистической школы Индии) того, кто может покидать свое земное подобие в астральном или эфирном теле, для того чтобы черпать в астральном океане решение тайн, которые он в себе таит.

Внутреннюю духовную реинтеграцию можно назвать активным Экстазом. А проекцию сидеральной формы принято называть Выходом во флюидическом (или астральном) теле…

Активный экстаз бывает двух степеней. В первом случае Адепт проникает в саму сущность вечной Натуры, которая непосредственным образом, без символов, сообщает ему Истину-свет. Во второй степени он может общаться с самим чистым Духом, который «восхищает» его на неизреченное Небо божественных архетипов; в данном случае происходит «переливание» Божества-мысли, которое делается человечески-мыслящим в своем разуме, под воздействием сокровенной алхимии — грозной и необъяснимой трансмутации.

Выход в астральном теле отличается от активного Экстаза, поскольку физическое тело находится тогда в состоянии каталепсии, движимое лишь в некотором роде растительной жизненной силой; в то время как астральное тело, или формирующий медиатор (блуждающая оболочка духовной души), плавает в бескрайних просторах сидерального эфира, или универсального света, и может направиться, куда пожелает, будучи соединенным с материальным телом посредством своеобразной флюидической «пуповины».

Таким образом, сознательная личность движется в астральной форме туда, где ей больше нравится, и сама по себе осознает те далекие реалии, которые могут ее заинтересовать. Но тогда — если она хочет получить сведения сверхчувственного порядка — эти сведения передаются ей только символически, через посредство астрального света, который обладает, прежде всего, конфигуративной природой и вещает, предлагая проницательному духу ряд образов, которые тот должен затем перевести, подобно иероглифам Незримого. Стало быть, конкретный и эмблематический способ является единственным, который Истина может использовать, для того чтобы выразить себя посредством Астрального.

* * *

В пассивной форме высший экстаз также бывает двух степеней: первая, общение с Натурой-сущностью в свете славы; и вторая, общение с чистым Духом.

Что касается пассивного астрального, или низшего, экстаза, то это не что иное, как состояние ясновидения, будь то естественного или магнетического. Большую часть блаженных видений можно с определенностью приписать ему.

* * *

…Для адепта прежде всего важно вступить в духовное общение с божественным Единством; культивировать одну из степеней активного Экстаза и заставить говорить внутри себя, этого ничтожного атома, пророческий Голос Универсального, Абсолюта.

Но способно ли Относительное вместить Абсолют? Конечно, нет, но приобщиться к нему — да, путем соединения с Ним. Не отражает ли осколок выпуклого зеркала всё Небо? Не звучит ли мощный голос Океана внутри самой скромной раковины, которой посчастливилось (как гласит легенда) испытать, хотя бы в течение часа, его безмерный, гулкий поцелуй.

Так и Экстаз оставляет душе, погруженной в него (хотя бы на час), проникновение Бесконечности, пережитое представление об Абсолюте— неиссякающий шепот пророческой Самости, которая содержит все Я, не содержась ни в одном из них. Какое наслаждение! Погрузить свою индивидуальную жизнь в коллективный океан необусловленной жизни или вдохнуть духовную силу прямо из чистого Духа — и напитаться ею! Это окончательное посвящение: окно, раскрытое в необъятность сверхчувственного Света и божественной Любви, небесной Истины и образцовой Красоты.

Вновь отыскать дорогу к изначальному Эдему!.. Многие проходят мимо двери, возвышающейся над этой тропой, даже не замечая ее; или же, видя дверь, не снисходят до того, чтобы в нее постучать. Возможно даже, какой-нибудь любопытный постучит в нее, не умея извлекать звук из порога тремя мистическими ударами: он стучит как непосвященный — и ему не открывают.

Христос говорил: «Petite et accepietis, pulsate et aperietur vobis»[137], но Он говорил также: «multi vocati, pauci vero electi»[138]. Как примирить оба эти текста? Ах! Иногда в дверь стучат те, кто еще не был зван; и часто те, кто был зван, не стучат в нее или чаще — плохо стучат…

* * *

Если же ты стремишься стать Адептом, то призови того Пророка, который вещает внутри твоего существа; принуди Я к самому благоговейному молчанию, чтобы можно было услышать Самость, — и тогда, еще глубже погрузившись в свой разум, внемли голосу Универсального, Безличного, того, что гностики именуют Бездной…

Но необходимо подготовиться — и роль человека-Посвятителя как раз и заключается в том, чтобы наблюдать за этой подготовкой; в противном же случае, Бездна обратится к тому, кто безрассудно ее вызывает, страшным голосом, носящим имя Головокружение.

* * *

Одним словом, великий и возвышенный Аркан состоит в следующем: Никто не может завершить свою инициацию, кроме как через прямое откровение вселенского, коллективного Духа, который есть Глас, глаголющий изнутри.

Это — единственный Учитель, неизбежный Гуру высших инициаций. Мы знаем различные способы вступления с Ним в связь: отправиться на его поиски — заставить его прийти — позволить ему прийти — отдаться ему — или приобщиться к его верховной власти…[139]

* * *

Известно, каким двусмысленным образом некоторые произведения высшей науки скрывают тайны — до такой степени, что эти произведения, часто весьма глубокие, на первый взгляд кажутся сборниками постыдных суеверий. Под каким же покровом авторы преподносили этот великий аркан, мистическую скинию которого мы только что приоткрыли?

Под каким покровом? Вот что в высшей степени любопытно. Ведь именно из-за смешения «мертвящей буквы» и «животворящего духа» такое множество исследователей оккультизма предаются в наше время чистому и простому Спиритизму.

Почти единодушно иерографы отмечают, что необходимо вызывать небесные Разумы, единственно способные разъяснить теософу последние тайны. Моисей на горе Синай и Г. Н. Иисус Христос в оливковом саду, посещаемые ангелами; Сократ и Плотин, совещавшиеся со своими гениями; Парацельс и его Дух, заключенный в головке эфеса Шпаги; Занони, вопрошающий Адонаи, и т. д… Все эти легенды, согласно их наивысшему значению, символизируют то, что нам теперь известно.

Мы вовсе не отрицаем возможность вступать в связь с Высшими Разумами, блаженными душами: но всё это лишь вторичная Магия, инициация второй степени.

На третьей ступени духи исчезают… остается один только Дух, лучезарный, безличный, бурлящий в вечных глубинах Бесконечности, которая не есть Пространство; преисполненный божественной Любви, божественной Жизни, Света, Надежды и Красоты; одаривающий душу невыразимым всеведением, которое опьяняет ее и которым она никогда не сможет пресытиться.

Эгоистическая личность растворяется, исчезает и угасает на горизонте Конечного, который оставила душа. В Боге, как и в Натуре-сущности (вечной Натуре Бёме), всё прекрасно, приятно, явно, возвышенно — и грозно, как поцелуй, от которого словно бы умираешь, утопая в жизни!..

Посмотрите, как Авраам-иудей описывает, под эмблемой, обманчивость которой мы обнаружили, свершение этой тайны: «Тогда ты увидишь, что хорошо использовал прошедшие месяцы; ибо, если ты искал подлинную Мудрость Господа, то твой Ангел-хранитель, Избранник Господень, появится внутри тебя и обратится к тебе со словами столь нежными и дружескими, что ни один человеческий язык никогда не сможет выразить эту нежность…» (La Sagesse divine d’Abraham le Juif, dediee a son fils Lamech, mss. XVIII siecle, traduit de lAllemand (1432), 2 vol. petit in-8°, tome II, page 76).

ПРИЛОЖЕНИЕ VI ПРЕДИСЛОВИЕ К «ЗАНОНИ» ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

С первых же страниц настоящей книги мы упоминали «Занони» Бульвер-Литтона— произведение исключительной важности, которое под современной формой романа скрывает великую эзотерическую и идеалистическую эпопею.

«Занони», напечатанный по-английски в 1842 году, был переложен на наш язык благодаря заботам одного искусного переводчика[140], а затем изящно опубликован издательством «Ашет» (1867, 2 тт. in-12). К сожалению, по причинам, которые нам неизвестны, создатели французского издания сочли возможным опустить Предисловие, представляющее собой не только литературное введение, но и магический ключ ко всему произведению.

Мы придаем этим нескольким пропущенным листкам такое огромное значение, что, не задумываясь и с согласия правопреемников, исправляем ошибку первого переводчика. Каким бы странным ни могло показаться представление Публике предисловия отдельно от текста, который его обосновывает, вот перед вами эти предварительные страницы, поясняемые несколькими существенными примечаниями.

Определение соответствующих частей истины, символизма и вымысла, как в пределах самого Предисловия, так и в перипетиях романа — вопрос личного мнения; мы не позволяем себе никаких догадок на этот счет.

Как бы то ни было, Бульвер-Литтон неоднократно предупреждает вас, Читатели, интересующиеся оракулами Магии, «вы, до кого дойдут эти сивиллические страницы, отягощенные множеством мрачных и таинственных загадок»[141]: не стоит верить слишком буйному разгулу воображения. Внешность бывает обманчивой…

Непосвященная Публика питает отвращение к обнаженной Истине или презирает ее. Истина возмущает Тартюфов, которые, истово крестясь, закрывают лица, и вызывает смех у скептиков, которые позволяют себе в ее присутствии неподобающие шутки или преступные взгляды. И если наивысшая Мудрость порой вынуждена надевать маску и шутовской колпак Безумия, то не для того ли, чтобы лучше укрыться от ядовитых плевков всевозможных фанатиков, равно как и от оскорбления непристойным безразличием?

«Запопи» — книга, полная откровений и тайн. Под покровом ослепительной фантазии автор скрывает секретные традиции Розенкрейцеров, вплоть до далекой сокровищницы наиболее древних и при этом оккультных братств, последним продолжением которых служит Орден, учрежденный Розенкрейцем:

«Почтенное общество, столь священное и столь мало известное, вы, чьи секретные и ценные архивы предоставили материалы для этого рассказа: вы, хранившие из века в век всё то, что пощадило время от почтенной и величественной Науки; именно благодаря вам сегодня мир впервые узнает, пускай не полностью, о мыслях и поступках одного из членов вашего Ордена, титулы которого не являются ни фальшивыми, ни заимствованными. Немало самозванцев приписывало себе честь принадлежать к вам; немало лживых претендентов числилось в ваших рядах в силу педантского невежества, которое до сих пор вынуждено из-за своего бессилия признавать, что ему ничего неизвестно о вашем происхождении, обрядах и доктринах и даже то, существует ли еще на земле место, где вы обитаете.

Только благодаря вам — я, единственный сын своей страны, которому в этом веке позволено выло войти недостойной стопой в вашу таинственную академию, я получил от вас власть и наказ сделать доступными непосвященным умам некоторые лучезарные истины, которые сверкали в великой Шемайе халдейской мудрости и даже отбрасывали яркие отблески сквозь затемненную Науку ваших новых учеников, когда они пытались, подобно Пселлу и Ямвлиху, вновь разжечь огонь, горевший в Гамарим Востока. Правда, с нами больше нет граждан старого, остывшего мира и секрета того имени, которое, согласно древним оракулам Земли, устремляется в миры бесконечности; но мы можем и должны сообщить о возрождении прежних истин в каждом новом открытии астрономов и химиков. Законы притяжения, электричества и еще более таинственной Силы великого жизненного Принципа — который оставил бы могилу вместо вселенной, если бы он из нее исчез: все эти законы были кодексом, где древняя Теургия черпала правила, из которых она составляла собственные законодательство и науку.

Когда я пытаюсь воссоздать с помощью несовершенных слов фрагменты этой истории, мне кажется, будто я в торжественной ночи прохожу по развалинам огромного города, от которого остались лишь могилы. Из урн и саркофагов я призываю духа, угасшего Факела, и этот призрак так разительно напоминает Эроса, что временами я не знаю, кто из вас двоих меня вдохновляет… О любовь!.. О смерть!..»[142]

Тщетно мы пытались установить, с какой ветвью Братства Розенкрейцеров был связан Бульвер-Литтон; его очень близкое знакомство с секретными традициями Ордена позволяет нам, однако, утверждать, что эти связи были прямыми. Желая получить как можно более полные сведения по этому вопросу, мы обратились к особе, которая, как мы знали, жила в самом тесном контакте с романистом-каббалистом; но этот очевидец повседневной жизни Учителя не смог удовлетворить наше любопытство по главному пункту нашего запроса. Тем не менее, он пожелал указать нам на некоторые детали, представляющие основной интерес — и наилучшим завершением данного Предуведомления будет несколько строк из его ответа, которые мы здесь приводим: «…Я уже отмечал с сожалением пропуск Предисловия во французском переводе «Занони», опубликованном «Ашет», и с радостью узнал, что вы намереваетесь исправить это упущение… Я не могу сказать вам с уверенностью, в какой степени Бульвер-Литтон был знаком с адептами РозыКреста и какое значение он придавал их доктрине. Над мистической стороной его ума, впрочем, весьма сильной, всегда преобладала его практическая сторона и простой здравый смысл, который делал его столь несходным, если можно так выразиться, с мистиками его эпохи, что мне было бы [143] трудно определить его отношение к ним и их учениям. Его личность также была очень сложной. Я мог бы сказать, что в нем уживалось несколько людей (мистик, резонер, художник, светский человек), мало похожих друг на друга. Полагаю, что его занятия астрологией оставили его довольно безразличным, если не сказать скептически настроенным, по отношению к этой науке, в том виде, как она существует сегодня…

По причинам, которые слишком долго объяснять, он больше доверял Геомантии.

Порой я слышал, как он посмеивался над некоторыми современными каббалистами. С другой стороны, он, несомненно, был хорошо осведомлен в литературе и традициях всех оккультных наук и всех мистических философий.

Он глубоко изучал некоторые области Магии, и я могу сказать, что он обладал некоторыми природными дарованиями, настолько необходимыми для занятий магией, что без них любые формулы не приносят никакой пользы

(24 января 1891 года)»

С. де Г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К «ЗАНОНИ»

Некоторые из моих читателей, возможно, знакомы со старой книжной лавкой, еще несколько лет назад существовавшей в окрестностях «Ковент-Гардена». Я говорю «некоторые», ибо в этих драгоценных книгах, которые упорно скапливались в течение целой жизни на пыльных полках моего старого друга Д***, разумеется, не было ничего такого, что могло бы привлечь множество посетителей. Там не нашлось бы ни популярных трактатов, ни занимательных романов, ни историй или рассказов о путешествиях, ни «Библиотеки для народа», ни «Развлечений для миллионов». Но ни в одном другом месте во всей Европе любопытные не могли бы найти более удивительной коллекции произведений алхимиков, каббалистов и астрологов, когда-либо собранной энтузиастом. На покупку этих непродажных сокровищ хозяин дома потратил целое состояние. Впрочем, старик Д*** вовсе не собирался их продавать… У него сжималось сердце, когда какой-нибудь посетитель заходил в его лавку. Он следил за движениями самонадеянного и непрошеного гостя своим мстительным взглядом; он бегал вокруг него, сохраняя бдительность, полную беспокойства; и когда невежественные руки вынимали его идолов из их ниш, он стонал и хмурился. Когда какая-нибудь из «султанш» этого волшебного «гарема» привлекала вас и обозначенная цена не казалась вам непомерной, он часто удваивал сумму. Если вы колебались, то он с внезапным наслаждением вырывал древнюю «прелестницу» из ваших рук. Если же вы уступали, то он становился олицетворением отчаяния. И часто в глухую полночь он стучался в вашу дверь, умоляя вас продать ему обратно, на ваших условиях, книгу, которую вы купили у него по столь фантастической цене. Ярый последователь Аверроэса и Парацельса(1), он не менее ревностно, чем философы, которых он изучал, стремился скрыть от непосвященных накопленные им знания.

Так уж случилось, что несколько лет назад, в пору моих первых шагов в литературе и в жизни, меня охватило желание познакомиться с подлинными истоками и принципами необычной секты, известной под названием Розенкрейцеры(2). Поскольку я был не удовлетворен скудными и поверхностными сообщениями, которые можно найти в соответствующих трудах, мне представлялось вполне возможным, что библиотека г-на Д***, столь богатая готическими инкунабулами и манускриптами, могла включать в себя более точные и подлинные документы этого знаменитого братства, написанные — кто знает? — одним из членов Ордена и подтверждающие, авторитетно и детально, те притязания на мудрость и добродетель, которые Брингарет (3) приписывал этим преемникам Халдеев и Гимнософистов. Поэтому я отправился в то место, которое, как я со стыдом должен признаться, было одним из моих любимых. Но нет ли в летописях наших дней заблуждений и ошибок, столь же нелепых, как заблуждения и ошибки алхимиков древности? Наши газеты покажутся нашим потомкам столь же исполненными иллюзий, какими представляются нам книги алхимиков; и, тем не менее, пресса служит самим воздухом, которым мы дышим, к тому же весьма мглистым воздухом!

Войдя в лавку, я был поражен почтенной внешностью посетителя, которого я никогда раньше здесь не встречал. Но еще больше меня поразили те знаки уважения, которые расточал ему презрительный коллекционер.

— Сэр! — наконец, воскликнул он выспренним голосом, пока я листал страницы каталога. — Вот уже сорок пять лет я занимаюсь этими изысканиями, но из всех людей, которых я встречал, вы — единственный, кто действительно достоин быть моим посетителем. Но где и как в этот легкомысленный век вам удалось приобрести столь глубокие познания? И это величественное Братство, доктрины которого, едва намеченные древнейшими философами, остаются тайной для новейших; скажите мне, существует ли на земле книга или манускрипт, откуда можно узнать их открытия и догматы?

Едва ли нужно говорить, что слова «величественное братство» пробудили мое внимание, и я стал жадно прислушиваться к ответу незнакомца.

— Я не думаю, — произнес пожилой Господин, — что Учителя Школы когда-либо раскрывали миру свои подлинные доктрины, если не считать темных намеков и мистических притч. И я не стану осуждать их за эту скрытность.

Он умолк и, похоже, собрался уйти, и тогда я внезапно обратился к коллекционеру:

— Господин Д***, я не вижу в этом каталоге ничего связанного с Розенкрейцерами.

— Розенкрейцерами! — воскликнул пожилой Господин, и теперь уже он сам посмотрел на меня с нарочитым удивлением: — Кто другой, кроме Розенкрейцера, мог бы объяснить розенкрейцеровские тайны? Не думаете ли вы, что член этого Братства, самого ревностного из всех тайных обществ, когда-либо согласился бы поднять покров, скрывающий от мира Исиду их Мудрости?

«Ага! — сказал я самому себе. — Значит, это и есть то «величественное Братство», о котором вы только что говорили? Хвала небу!.. Я, несомненно, наткнулся на одного из членов братства!»

— Но, сэр, — возразил я, повысив голос, — где же я смогу почерпнуть сведения, если не в книгах? В наши дни нельзя опубликовать ничего, не сославшись на авторитетный источник; невозможно даже цитировать Шекспира, не указывая на полях главу и стих. Мы живем в век фактов — фактов, сэр!

— Что ж, — ответил старик с вежливой улыбкой, — если нам доведется встретиться вновь, возможно, я смогу направить ваши поиски к подлинному источнику информации.

И с этими словами он застегнул свой длинный сюртук, свистнул своего пса и вышел.

Ровно четыре дня спустя после этой краткой беседы в лавке г-на Д*** я опять повстречал пожилого джентльмена. Я спокойно скакал в сторону Хайгейта, как вдруг у подножия классического холма увидел незнакомца; он ехал на черном пони, и впереди бежал его пес, который тоже был черным.

Если вы встречаете человека, с которым хотите познакомиться, едущего верхом в самом начале длинной дороги, ведущей в гору, где, если только он не одолжил любимую клячу своего друга, он не может, из приличествующей гуманности по отношению к грубому созданию, ускакать от вас далеко, то боюсь, вы сами будете виноваты, если не продвинетесь в достижении своей цели, прежде чем взберетесь на вершину холма. Одним словом, я добился такого успеха, что, добравшись до Хайгейта, старик предложил мне остановиться в его доме, который находился немного в стороне от деревни; и это был превосходный дом — маленький, но удобный, с большим садом и окнами, откуда открывался вид, который Лукреций рекомендовал Мудрецам: шпили и купола Лондона, отчетливо различимые в ясную погоду; здесь — Приют Отшельника, а там — Mare Magnum [144] мира.

Стены главных покоев были украшены картинами редкостного достоинства, принадлежавшими к той высокой школе искусства, которую так плохо понимают за пределами Италии. Я с удивлением узнал, что все эти полотна принадлежали кисти их владельца (4). Мое нескрываемое восхищение пришлось по душе моему новому приятелю и склонило его к разговору, который показал, что он был столь же возвышенным теоретиком, как и практиком. Нам не хотелось бы утомлять читателя неуместной критикой, но необходимо сообщить в двух словах об одном наблюдении, которое может пролить свет на замысел и характер того произведения, введением к которому служат эти страницы. Мой хозяин точно также настаивал на взаимосвязи искусств, как один выдающийся автор настаивал на синтезе наук; он утверждал, что в любом плоде воображения, выраженном словами или красками, художник, принадлежащий к самым возвышенным школам, обязан проводить четкое различие между Реализмом и Истиной (5); другими словами, между подражанием действительной жизни и облагораживанием Природы в Идеале.

— Первый характерен для голландской школы; другая — для греческой.

— Сэр, — сказал я, — голландская школа сейчас в моде.

— Да, возможно, в живописи, — ответил мой хозяин, — но в литературе..

— О литературе я и говорил. Все наши молодые поэты выступают за простоту и Бетти Фой; и наивысшая похвала, которой наши критики могут удостоить плод воображения, состоит в том, что его характеры в точности соответствуют обыденной жизни. Даже в скульптуре…

— В скульптуре! Нет, нет! ЗДЕСЬ-TO, по крайней мере, возвышенный Идеал необходим!

— Извините, но я боюсь, вы не видели Саутера Джонни и Тэма О’Шэнтера.

— Ах! — вздохнул пожилой Господин, качая головой. — По-моему, я слишком отстал от жизни. Полагаю, и Шекспиром перестали восторгаться?

— Напротив, восхищение Шекспиром служит оправданием для нападок на любого другого художника… Но наши критики обнаружили, что Шекспир — подлинный РЕАЛИСТ!..

— Реалист? Поэт, не изобразивший ни одного характера, который встречается в действительной жизни, и никогда не снисходивший до описания страсти, которая была бы фальшивой, или персонажа, который был бы реальным!

Я собирался очень строго возразить на этот парадокс, как вдруг заметил, что мой спутник теряет самообладание. Если хочешь «поймать» Розенкрейцера, не следует мутить воду. Поэтому я решил перевести разговор на другую тему.

— Вернемся к нашим баранам, — сказал я. — Вы обещали просветить меня относительно Розенкрейцеров.

— Хорошо!— ответил он довольно сурово. — Нос какой целью? Быть может, вы хотите проникнуть в храм лишь для того, чтобы поглумиться над его обрядами?

— За кого вы меня принимаете? Если бы даже я был склонен к этому, участь аббата де Виллара служит достаточным предостережением для всех, кто праздно рассуждает о царствах Саламандр и Сильфов. Кто не знает о таинственном конце этого изобретательного человека, заплатившего жизнью за остроумные насмешки (6) своего «Графа де Габалиса»?

— Саламандры и Сильфы! Я вижу, вы впадаете во вульгарное заблуждение (7), буквально переводя аллегорический язык адептов мистицизма.

И пожилой джентльмен удостоил меня одним из самых любопытных и, на мой взгляд, самых ученых рассказов о догматах Розенкрейцеров. По его словам, некоторые из них дожили до сего дня и в величайшей тайне продолжали свои глубокие изыскания в области естественных наук и оккультной философии.

— Но это Братство, — заключил он, — каким бы почтенным и добродетельным оно ни было (я говорю «добродетельным», поскольку нет ни одного монашеского Ордена, где христианская вера была бы более пламенной и где нравственные заповеди исполнялись бы более строго), это Братство служит лишь ответвлением других братств, еще более трансцендентных с точки зрения способностей, которыми они обладают, и еще более славных с точки зрения их происхождения. Вы знакомы с Платониками?

— Однажды, — ответил я, — я заблудился в их лабиринте. Признаюсь, эти джентльмены довольно трудны для понимания.

— Тем не менее, их самые сложные проблемы пока еще не опубликованы; их самые возвышенные произведения существуют лишь в рукописях и представляют собой инициатическое учение не только для Розенкрейцеров, но и для других, еще более величественных Братств, о которых я упоминал. Но еще торжественнее и возвышеннее то знание, которое можно почерпнуть у их предшественников, Пифагорейцев, и в частности, в бессмертных шедеврах Аполлония (8).

— Аполлония, обманщика из Тианы? До нас дошли его сочинения?

— Обманщика? — возмутился мой хозяин. — Аполлоний — обманщик!

— Извините, я не знал, что он был одним из ваших друзей. Если вы ручаетесь в его честности, то я готов поверить в то, что он был весьма уважаемым человеком, который говорил правду, когда хвастал своей способностью находиться в двух местах одновременно…

— Неужели это так трудно? — произнес пожилой Господин. — В таком случае, вы никогда не видели снов (9).

На этом наша беседа закончилась; но после нее между нами завязалось знакомство, которое продлилось вплоть до того момента, когда мой почтенный друг ушел из жизни. Мир его праху! Это был человек своеобразных привычек и эксцентричных взглядов; но большую часть своего времени он уделял мирным и скромным добрым делам. Он с восторгом исполнял обязанности Самаритянина; и подобно тому, как его добродетели смягчались под влиянием весьма любезного человеколюбия, так и его упования были основаны на самой преданной вере. Он никогда не говорил о своем собственном происхождении и истории, и мне никогда не удавалось проникнуть в тот мрак, которым они были окутаны. По-видимому, он прожил долгую жизнь и, в частности, был очевидцем Французской революции (10), о которой рассказывал красноречиво и поучительно. В то же время он не рассматривал злодеяния этой бурной эпохи с той философской снисходительностью, с которой просвещенные мужи (имеющие «голову на плечах») склонны в наши дни относиться к бойням прошлого: он говорил не как студент, который читал и рассуждал, а как человек, который видел и страдал. К тому же этот старик казался совершенно одиноким, и я не знал ни одного его родственника, пока его душеприказчик, состоявший с ним в дальнем родстве и живший за границей, не известил меня об очень щедром наследстве, которое отказал мне мой бедный друг. Оно состояло, во-первых, из суммы, о которой я считаю благоразумным умолчать, предвидя возможность нового налога на движимое и недвижимое имущество; и, во-вторых, из нескольких ценных рукописей, которым данный том обязан своим появлением на свет.

Полагаю, что эта последняя часть завещания объясняется одним визитом, который я нанес Мудрецу, если мне позволено его так называть, за несколько недель до его кончины.

Несмотря на недостаточное знакомство с современной литературой, мой друг, с присущей его доброй натуре любезностью, милостиво позволял мне советоваться с ним по поводу различных литературных замыслов, которые вынашивало безудержное честолюбие молодого и неопытного студента. В то время я спросил у него совета насчет одного плода воображения, призванного изобразить воздействие энтузиазма на различные виды характеров. Со своей привычной терпеливостью он выслушал мой проект, довольно тривиальный и прозаический; затем, задумчиво повернувшись к своим книжным полкам, он разыскал там один старинный том и прочитал мне, сначала на греческом, а затем в английском переводе, несколько отрывков в таком духе:

«Платон выделяет здесь четыре вида Экстаза (11)[145] (под которым я понимаю восторг и вдохновение Богов): во-первых, музыкальный экстаз; во-вторых, телестический, или мистический; в-третьих, пророческий; и, наконец, в-четвертых, экстаз, относящийся к любви…»

Утверждая, что в душе существует способность, превосходящая Интеллект, и доказывая, что наша природа заключает в себе различные энергии — одна из которых позволяет нам раскрывать и схватывать теоремы и знания едва ли не с интуитивной быстротой, а другая способствует созданию произведений высокого искусства, как, например, статуй Фидия, — цитируемый автор далее заявлял, что «Восторг в подлинном смысле слова наступает в тот момент, когда часть души, превосходящая интеллект, возносится к Богам и черпает оттуда свое вдохновение».

Затем автор, продолжая свой комментарий к Платону, отмечает, «что одного из этих экстазов (в особенности относящегося к Любви) может быть достаточно для того, чтобы возвратить душу к ее изначальной божественности и блаженству; но что между всеми этими состояниями существует тесная связь и что душа, при своем нормальном развитии, проходит, во-первых, музыкальный экстаз; во-вторых, телестический, или мистический; в-третьих, пророческий; и, наконец, любовный».

Пока мой смущенный рассудок пытался сосредоточить свое непослушное внимание на этих запутанных и возвышенных рассуждениях, мой советчик закрыл книгу и удовлетворенно сказал мне:

— Это эпиграф к вашей книге и тезис для вашей темы.

— Davus sum, non Ӕdipus[146],— воскликнул я, с досадой покачивая головой. — Возможно, всё это в высшей степени красиво, но, да простят меня Небеса, я не понял ни слова. Тайны Розенкрейцеров и оккультных братств — «детский лепет» по сравнению с жаргоном Платоников.

— И все же, пока вы не поймете этого отрывка, вы не постигнете высших теорий Розенкрейцеров и еще более величественных Братств, о которых вы говорите столь легкомысленным тоном.

— Что ж, если дело обстоит подобным образом, то я в отчаянии сдаюсь! Но коль скоро вы так хорошо осведомлены в данном вопросе, почему бы вам самим не написать книгу под этим эпиграфом?

— А если бы я написал книгу на эту тему, могли бы вы подготовить ее к публикации?

— С превеликим удовольствием, — ответил я необдуманно.

— Ловлю вас на слове, — сказал пожилой джентльмен. — Когда меня не станет, вы получите рукописи. Судя по тому, что вы рассказали мне о вкусах, царящих в литературе, я не стану тешить вас надеждой на очень большой успех данного предприятия. И скажу вам заранее, что работа будет весьма трудоемкой.

— Это роман?

— И да, и нет. Это истина для тех, кто способен ее постичь, и полный абсурд — для всех остальных.

Наконец, ко мне прибыли рукописи с короткой запиской от моего покойного друга, в которой он напоминал мне о моем опрометчивом обещании.

С печальным интересом и одновременно горячим нетерпением я раскрыл пакет и зажег лампу. Вообразите же себе мое разочарование, когда я обнаружил, что весь текст написан непонятным шифром. Представляю читателю его образец:

И так далее, на протяжении девятисот сорока бесконечных страниц огромного формата! Я не мог поверить своим глазам: на самом деле, мне показалось, что моя лампа вспыхнула странным голубым светом, и дурные предчувствия о греховной природе знаков, которые я нечаянно извлек на свет, вкупе со странными намеками и мистическим языком пожилого господина, проникли в мое расстроенное воображение. Разумеется, всё это выглядело ЗЛОВЕЩЕ, если не сказать большего! Я уже собрался поспешно засунуть все эти бумаги в ящик стола, приняв благое решение больше никогда к ним не возвращаться, как вдруг мой взгляд упал на книгу, аккуратно переплетенную в голубой сафьян, которая в первое мгновение ускользнула от моего внимания. Я раскрыл этот том с величайшей осторожностью, не зная о том, что же явится моим очам; и — представьте себе мой восторг! — обнаружил в нем ключ, или словарь, к этой тайнописи (12). Дабы избавить читателя от рассказа о моих трудах, достаточно будет сказать, что, в конце концов, я почувствовал в себе силы расшифровать эти знаки и всерьез приступил к делу. Задача оказалась не из легких, и прошло два года, прежде чем я добился заметных успехов. Тогда, в порядке эксперимента, мне удалось опубликовать несколько разрозненных глав в одном периодическом издании, о которым я имел честь сотрудничать в течение нескольких месяцев. Они вызвали намного больше любопытства, чем я ожидал, и с более легким сердцем я вновь принялся за этот тяжелый труд. Но меня подстерегала новая неприятность: продолжив работу, я обнаружил, что автор сделал две копии своего произведения, причем одна из них была более продуманной и подробной; я же натолкнулся на более раннюю копию; и мне пришлось переделать весь свой труд и заново перевести уже расшифрованные главы. Помимо нескольких периодов, посвященных более неотложным занятиям, я могу сказать, что мое злополучное обещание стоило мне, в общем и целом, нескольких лет упорного труда, прежде чем я смог полностью его выполнить. Трудности усугублялись тем, что стиль оригинала представлял собой своего рода ритмизованную прозу, тате, словно бы автор желал продемонстрировать свой поэтический замысел. Мне не удалось отдать должное этой особенности, и в своей попытке перевода я буду часто нуждаться в читательском снисхождении. Мое инстинктивное уважение к причудам пожилого Господина и двусмысленный характер его Музы должны служить моим единственным оправданием, если порой язык, не достигая всего богатства стиха, заимствуету него цветы, едва ли присущие прозе. Истина обязывает меня признать, что, несмотря на все свои усилия, я не могу поручиться в том, что всегда передавал истинный смысл шифра; более того, пропуски в повествовании или неожиданное появление нового шифра, ключа к которому у меня не было, заставляло меня прибегать к собственноручным вставкам, конечно же, легкоразличимым, которые, я надеюсь, вносят диссонанса в общий замысел. Это признание подводит меня к заявлению, которым я хочу закончить: если в этой книге тебе, читатель, что-нибудь понравится, то это, несомненно, принадлежит мне; если же тебе что-нибудь не понравится, то вини в том пожилого джентльмена!

Эдвард БУЛЬВЕР-ЛИТТОН

Лондон, январь 1842 г.

ПРИМЕЧАНИЯ К ПРЕДИСЛОВИЮ К «ЗАНОНИ»

1) …Ярый последователь Аверроэса и Парацельса

Аверроэс, или Ибн-Рушд, арабский врач и философ второй половины XII века, известен прежде всего как переводчик и общий комментатор произведений Аристотеля. Долгое время Европа знала последнего только через его мусульманского толкователя, арабскую версию которого наши добрые схоласты перевели обратно на латынь, за неимением греческого оригинала. Аверроэс сыграл большую роль во всеобщем увлечении Аристотелем; и комментарии этого араба пользовались в средние века, по меньшей мере, таким же авторитетом, как и собственные трактаты афинского философа… Но это не означает, что доктрина Аристотеля совпадала с доктриной Аверроэса, которая соединяла учение Лицея с самыми смелыми спекуляциями александрийских теософов. Поэтому Аверроэс ввел в заблуждение многих мистиков и посвященных, заступавшихся за него, как за своего, в то время как сторонники Аристотеля хотели видеть в нем лишь alter ego[147] Учителя, ученика, равного самому основателю Школы. Аверроэс представляется нам метафизическим «Янусом» средних веков: и его имя, поставленное рядом с именем великого Парацельса, смотрится не более странно, чем если бы оно образовывало пару с именем св. Фомы Аквинского.

Парацельс, см. настоящий том, стр. 63–66.

2) …Необычная секта, известная под названием Розенкрейцеры.

Розенкрейцеры. Когда в конце правления Генриха IV непосвященный мир впервые услышал о глубоко тайном союзе теософов-чудотворцев, Розенкрейцеры существовали уже более столетия. Они получили это название от своей традиционной пантакулярной эмблемы — точно такой же, какая была выгравирована на камне перстня, который носил Валентин Андреэ (или, точнее, Андреас), великий магистр того времени: крест св. Иоанна, суровая нагота которого оживлялась, подобно улыбке, четырьмя розами, распустившимися в его углах.

Много говорилось о том, что Орден вел свое происхождение от самого Валентина Андреаса. Явное заблуждение. Если бы мы сослались, с целью его опровергнуть, на тот пункт постановлений, который предписывал скрывать в течение ста двадцати лет существование мистического братства, то это доказательство можно было бы счесть недостаточным. Большую цену имеют другие аргументы. Задолго до 1613 года, когда появился манифест Розенкрейцеров, и даже до 1604 года, когда мир начал догадываться об их существовании, мы повсюду встречаем недвусмысленные «следы» их общества: ими изобилуют, для тех, кто умеет читать, сочинения адептов того времени.

Вам нужны примеры? Все розенкрейцерские арканы представлены в одном из пантаклей «Amphitheatrum sapientiae aeternae»[148], где Кунрат изобразил Христа со скрещенными руками в световой розе. Между тем императорское разрешение на книге Кунрата датируется 1598 годом. Но за решающими доказательствами скрытого существования Розенкрейцеров в XVI веке, прежде всего, следует обращаться к Парацельсу, умершему в 1541 году. В его трактате «De Minerabilis» (том II, стр. 341–350 женевского издания)[149] можно прочитать прямое сообщение о чудесном пришествии, которое должно поразить будущее столетие: «Нет ничего тайного (пишет он), что не стало бы явным. Так, после меня появится необычайное существо, которое раскроет множество вещей (De Minerabilis, 1)». Через несколько страниц Парацельс уточняет свою мысль, возвещая о некоем открытии, «которое должно оставаться скрытым вплоть до прихода Илии-Художника (De Minerabilis, 8)».

Elias Artista! Направляющий гений Розенкрейцеров, символическое олицетворение Ордена, посланник Святого Духа! Парацельс Великий предрекает твой приход, о, коллективное Дыхание благородных притязаний, Дух свободы, знания и любви, который должен возродить мир!..

В другом месте Парацельс еще более точен. Раскроем его потрясающее «Предсказание»[150], сборник пророчеств, единственное издание которого датировано 1536 годом. Что мы видим на рисунке XXVI? Распустившуюся розу в короне и мистическую дигамму (F), эмблему двойного креста, привитую к этой розе. И вот надпись, которая помещена ниже: «Сивилла пророчествовала об эолийской дигамме. Поэтому ты по праву, о двойной крест, был привит к розе: ты — продукт времени, пришедший к ранней зрелости. Всё, что предсказала о тебе Сивилла, неминуемо сбудется в тебе еще до того, как лето произведет на свет свои розы… Воистину, мы живем в печальные времена, когда всё идет кувырком. Этот беспорядок — пожалуй, самый явный символ людского непостоянства. Но Ты в постоянном согласии с самим собой, и все твои дела будут стабильными; ибо ты построил на добром камне: таком же, как гора Сионская, никто и никогда не сможет тебя поколебать; все благоприятные вещи придут к тебе, словно бы по твоему желанию. Так что пораженные люди будут кричать о чуде. Но благоприятное время и эпоха принесут эти вещи вместе с собой; когда пробьет час, необходимо, чтобы они исполнились, и для этого он приходит»[151]. (Дословный перевод.)

Так кто же должен прийти? Он, лучезарный Дух единого учения Розенкрейцеров: Илия-Художник!

Нам не составит никакого труда привести, в случае необходимости, другие, не менее определенные тексты, в противовес довольно широко распространенному мнению о том, что Андреас был изобретателем Розенкрейцеров.

Розенкрейцерские легенды нас не остановят. Здесь не место спорить о том, является ли история основателя ордена Христиана Розенкрейца полностью вымышленной или же дворянин из плоти и крови, родившийся в Германии около 1378 года, после долгого путешествия в страны Востока, добился того, что мудрецы из Дамкара (вероятно, Дамаска) открыли ему святилище Каббалы; и, по возвращении в Германию передав нескольким своим приверженцам эту сокровищницу арканов, стал ли он таинственным отшельником и прожил свою долгую старость в глубине пещеры, где смерть забыла о нем вплоть до 1484 года. В течение трех столетий ученый спор по этому вопросу никогда не затихал; и у нас нет ни малейшего желания нагромождать новые бессодержательные страницы на ворох старых… То, что этот грот, гробница Розенкрейца, был обнаружен лишь в 1604 году, сто двадцать лет спустя после кончины мага, в соответствии с необычным предсказанием, которое было высечено на стене скалы: «Через шесть двадцатилетий я буду открыт», — не имеет для нас пока особого значения. Все эти легенды, вне всякого сомнения, представляют свой интерес и обладают своим каббалистическим смыслом. То же самое можно сказать о тысяче и одной чудесной вещи, которые (как нас уверяют) духовные наследники Розенкрейца также обнаружили в таинственной пещере. Для того чтобы составить этот перечень и раскрыть сокровенный и глубокий смысл этих многочисленных символов, в любом случае, понадобилось еще больше расширить значения; возможно, когда-нибудь мы подумаем об этом.

Ну, а пока мы можем только утверждать, что братство Розы и Креста, основные эмблемы которого отсылают нас к поэмам Данте и Гий-ома де Лорриса, очень долгое время действовало в тени, прежде чем проявило себя явными делами.

В наши дни, когда фантазеры от магии доходят в своих мистификациях до того, что навешивают ультрамонтанский ярлык на Розенкрейцерство — восстановленное с тех пор (заявляют они) во всей чистоте своего славного происхождения[152], — возможно, будет весьма интересно привести два пункта из «Манифеста»[153] Ордена, опубликованного его великим магистром в 1615 году. По словам их современника Ноде[154], братья провозглашают в нем:

Что с их помощью тройная папская диадема будет обращена в прах;

Что они откровенно признаются и объявляют ко всеобщему сведению, вовсе не опасаясь ареста, что папа — это Антихрист.

Тремя строками ниже они высказывают пожелание, чтобы люди вернулись к догматической и ритуалистической простоте ранней Церкви.

Несомненно, эти пункты, как и все остальные пункты их «Манифеста», умышленно преувеличены и явно доведены до сверхъестественного, а порой и до абсурда. В них объявлено о множестве чудес, часть из которых, если принимать их буквально (а буква мертвит, как говорил св. Павел), наталкивается на физическую невозможность. Но под этой парадоксальной формой изобретательные теософы позаботились скрыть от глаз глупцов и указать для проницательных мудрецов наиболее ценные истины традиционного оккультизма.

Так, розенкрейцеры никогда не отрекались от католицизма в великолепном значении его подлинной этимологии, раскрывающей высший эзотеризм; они были слишком вдохновлены животворящим Духом, для того чтобы посягать на гностическую иерархию. Они (настолько привязанные к христианским символам, что они даже называли свою верховную коллегию Часовней Святого Духа, а одну из своих наиболее оккультных инструкций — «Евангельской Свободой») были далеки от того, чтобы не признавать в Святом Отце воплощенный принцип живого единства, а в духовном папстве — основу храма-синтеза, где когда-нибудь будут совершать богослужение понтифики, наставляющие в универсальной Религии-Мудрости. Более того, многие из Братьев, рожденные в протестантизме, громко провозглашали себя католиками, по примеру их знаменитого покровителя Кунрата из Лейпцига.

Нужно ли напоминать, что сам Валентин Андреас стал в 1620 году организатором Христианского братства, которое позднее растворилось в «материнском» Братстве Розенкрейцеров?

Но к злоупотреблениям мирского папства они были беспощадны и бичевали его смехотворные стороны, клеймя позором его интриги, непрерывно и безжалостно.

Антиклерикальные речи розенкрейцеров так гневно гремели по всей Европе в первые пятилетия XVII века, что люди верили в существование тайного общества фанатиков-гугенотов; но они ошибались. «Антиклерикальный» далеко не всегда означает «антикатолический» или «антихристианский»; было бы ошибкой смешивать эти понятия. В папе розенкрейцеры различали две силы, воплощенные в одном теле: Иисуса и Кесаря; и когда, объявляя Антихристом преемника св. Петра, они грозились разбить его тройную корону, то имели в виду лишь мирского деспота Ватикана.

Во всей их системе принято было утрировать формулы вплоть до парадокса и искажать деяния вплоть до чудес. Они заимствовали этот метод у своих учителей — каббалистов. Придавать аллегориям такой неправдоподобный оборот, чтобы только глупцы испытывали интерес к их внешнему смыслу и чтобы все остальные сразу же догадывались о глубокой ценности их скрытого смысла: это было не так уж и нелепо. Так, они вывешивали в Париже в 1622 году воззвания, которые в прямом смысле — и вы с этим согласитесь — интриговали проницательные и отталкивали неповоротливые умы:

Первое объявление: «Мы, представители главной Коллегии Братьев Розы и Креста, зримо и незримо пребываем в этом городе, милостью Всевышнего, к коему устремляется сердце праведников. Мы показываем иучим без книг и знаков говорению на всевозможных языках тех стран, в которых мы хотим побывать, дабы вывести своих ближних из заблуждения и избавить их от смерти».

Второе объявление: «Если у кого-нибудь возникнет прихоть увидеть нас из сугубого любопытства, то он никогда не снесется с нами; но если действительное и подлинное желание заставит его записаться в реестр нашего братства, то мы, судящие по мыслям, покажем ему истинность наших обещаний; посему мы не указываем места нашего пребывания, поскольку мысли, в сочетании с действительным желанием читателя, сумеют свести его с нами, а нас — с ним».

Мы не удивим даже начинающих исследователей оккультизма, если заявим здесь о том, что изложение этих прерогатив, которыми щеголяли Братья, скрывает под видом безнадежного безумия значения самой совершенной мудрости. Пожалуй, лишь последнее из требований, которым они кичатся и которое может показаться чрезмерным, можно понимать буквально. Оно напоминает о непременном условии приема в высшую степень глубоко оккультного и весьма малоизвестного Братства, в верховный ареопаг которого кандидат обязан явиться в астральном теле…

Просвещенные Братья Розы и Креста принимали на себя обязательства заниматься оккультной медициной на всем пути своего следования, никогда не принимая вознаграждения под каким бы то ни было предлогом. Психургия, Витальная Власть, Герметизм, Теургия и Каббала вовсе не были секретом для наиболее продвинутых из них.

Один из пунктов их символа веры предписывал «твердо верить в то, что, если их общество потерпит неудачу, то оно может быть возвращено в гробницу его первооснователя». Что означает: если случится так, что Братья скомпрометируют себя в миру, Орден, который они не полностью проявят в поступках, возвратится в потенциальное состояние; из явного он снова станет тайным…

Не бывает идеальных людей и вечных сообществ. Орден потерпел неудачу и около 1630 году возвратился — как регулярная организация — в оккультную тьму, из которой он вышел примерно двадцатью годами ранее[155]. Лишь отдельные Розенкрейцеры появлялись время от времени. Очевидно, коллективное единство долгое время «спало» в тишине грота, из которого оно снова вышло в 1888 году.

Люди подвержены заблуждениям, злобе и ослеплению, а Розенкрейцеры — тоже люди; но не следует приписывать их ошибки абстрактной сути Ордена. Илия-Художник непогрешим, бессмертен и, кроме того, недоступен для несовершенств, равно как и для позорных и смешных черт тех людей из плоти и крови, которые хотят явить Его миру. Дух света и прогресса, Он воплощается в существах доброй воли, которые Его призывают. Кто-то споткнулся на пути? Значит, в нем больше нет художника Илии.

Заставить это высшее Слово лгать невозможно, хотя и можно лгать от Его имени. Ведь рано или поздно Оно находит орган, достойный Его (хотя бы на минуту), верные и преданные уста (хотя бы на время произнесения одной речи). Через этот избранный орган или через эти случайные уста — какая разница? Его мощный голос раздается, вибрируя от той спокойной и решительной уверенности, которой наделяется человеческое слово благодаря вдохновению Свыше. Так изобличаются на земле те, кого Его справедливость осудила в абстрактном смысле.

Остережемся извращать традиционный дух Ордена: проклятые в тот же миг свыше, мы рано или поздно будем отвергнуты на этом свете тем таинственным демиургом, которого Орден приветствует именем Elias artista!

Он еще не есть сам свет, но, подобно св. Иоанну Крестителю, Его миссия состоит в том, чтобы свидетельствовать о Свете славы, который должен засиять с нового неба над обновленной землей. Пусть же Он проявится в виде советов силы и расчистит пирамиду святых традиций, обезображенную разнородными слоями обломков и строительного мусора, накопившимися на ней за двадцать веков. И пусть, наконец, Он откроет пути для пришествия Христа во славе, в высшем нимбе которого исчезнет — завершив Свое дело — предтеча грядущих времен, человеческое выражение Святого Духа, даймон Науки и Свободы, Мудрости и полной Справедливости: Илия-художник.

3) … которыми Брингарет облекает…

Брингарет, вероятно, Иоанн Брингерн, автор немецкой версии «Манифеста» Андреаса, напечатанной во Франкфурте в 1615 году вместе с переводом «Исповедания веры Братьев Р. К.» (См. Gabriel Naude, Instruction a la France, page 31).

4) …эти полотна принадлежали кисти их владельца.

Внимательный читатель «Занони» обязательно должен вспомнить при этом о живописце Кларенсе Глиндоне, одном из персонажей, которые выступают на первый план этого великого эзотерического сочинения.

Глиндон — кандидат, исключенный из числа адептов не вследствие умственной неспособности или душевной слабости; его погубили, наоборот, гордыня и дерзость, приведшие к тому, что он пренебрег категоричными приказами Мага Меджнура.

Неофит мистерий пожелал быть обязанным короной избранничества лишь своей собственной отваге; в отсутствие иерофанта он попытался завоевать силой преимущества Sanctum Regnum[156] он бросил вызов Стражу Порога… Меджнур накажет его, навсегда закрыв для него дверь святилища; ведь поражение — окончательное, и высшее испытание не проходят дважды. Но, тем не менее, была установлена связь между видимым и невидимым; разорвана завеса, отделявшая Глиндона от астрального мира. Вернувшись к обычной жизни, художник будет разрываться между двумя враждебными влияниями, благоприятным и неблагоприятным, которые будут бороться за его существо, — а именно, животворящим свойством эликсира и преследованиями призрака.

Наконец, когда Занони освобождает его, возвращая к активной и безмятежной жизни, предшествовавшей испытанию, его долгая пытка кажется ему воспоминанием о дурном сне, и полученный в школе двух халдеев содержательный урок, который один уцелел при крушении его обманутых иллюзий, превращает постаревшего Глиндона в посвященного-теоретика, страстного любителя оккультных наук…

Какова бы ни была доля вымысла, примешавшаяся к возможной реальности фактов, излагаемых в данном предисловии, нет никаких сомнений, что Бульвер хотел дать понять, что Глиндон и пожилой джентльмен, встреченный в необычной книжной лавке — одно и то же лицо. Множество деталей не позволяют сомневаться в том, что проницательный читатель без труда обнаружит сам.

5) …четкое различие между Реализмом и Истиной.

Реализм рабски копирует вещи, исходя из представления, которое дают о них органы чувств в физическом мире; подлинное искусство, сопоставляя это представление, данное органами чувств, с интуитивно предчувствуемым идеалом тех же самых вещей, исправляет и корректирует предметы по образцу их архетипа. И если Реальное можно постигнуть под той видимостью, которая предлагается нам чувственным образом, то Истинное постигается лишь в откровении Сущностей и чистых Форм; поэтому нам следует называть реальностью то, что есть, в позитивистском смысле (или, точнее, то, что кажется), а истиной — то, что должно быть (или, скорее, есть в потенции, постигаемое по праву, но не существует физически, воспринимаемое фактически).

6) …заплатившего жизнью за злобные насмешки…

Виллар (аббат, Монфокон де), родившийся в 1635 г. недалеко от Тулона, умер в 1673 году при крайне загадочных обстоятельствах. Современники обычно считали его жертвой оккультной мести.

В 1670 году аббат де Виллар опубликовал под названием «Граф де Габалис, или Беседы о Тайных Науках» довольно странный памфлет, написанный к тому же в шутливой форме, где он высмеивал символизм розенкрейцеров, истолкованный буквально; но весьма двусмысленный слог и сам характер книги позволяют предположить, что, будучи ревностным сторонником Высшей Науки, он посмеивался только для вида и лишь «краешком губ». С другой стороны, хорошо известно, что он был некогда посвящен в тайны этого каббалистического Ордена и сам сообщил полушутливым, полутревожным тоном нескольким из своих близких друзей, что, вызванный недавно в своего рода Вемский суд по обвинению в профанации арканов, он счел возможным не подчиниться приказу; но что братья приговорили его заочно к смерти, уготованной разоблачителям и изменникам… Однако ему была предоставлена отсрочка, чтобы он мог обжаловать приговор… Друзья аббата посчитали это мистификацией в духе шуток, рассказываемых с серьезным видом. Но они вспомнили обо всех этих разговорах, когда поднимали с земли духовного памфлетиста, злодейски убитого на Лионской дороге (1673).

7) …Саламандры и Сильфы!.. вы впадаете в привычное заблуждение…

Под изящной аллегорией брака Розенкрейцеров с Саламандрами, Сильфами и другими Духами элементов адепты Школы Парацельса символически подразумевали ту власть, которую человек может обрести над полусознательными силами Натуры.

Читателю хорошо известно, что, согласно «букве» этих традиций, Саламадры обитают в области Огня, а Ундины — в области Воды; что Сильфы населяют бескрайнее пространство воздуха, а Гномы — пещеры подземного мира. Языческая древность еще более умножала число демиургических рас, или низших божеств. Каждый народ изобретал имена для их обозначения; не было ни одного источника, который не гордился бы какой-либо покровительствующей нимфой, и ни одного леса, в котором не почитали бы фавнов, сатиров, сильванов и т. д.

8) …шедеврах Аполлония.

Аполлоний (Тианский), см. стр. 55.

9) …В таком случае, вы никогда не видели снов.

Это возражение посвященного старика исполнено глубины.

Известно, что во время сна внутренний человек покидает свою материальную оболочку, чтобы погрузить свое утомленное световое тело во вселенский флюидический Океан и восстановить свою иссякшую жизненную силу. Он может переноситься на невероятные расстояния (см. Заметки об Экстазе, стр. 169–172) и различать вещи, внешние по отношению к нему, на физическом и астральном планах, посредством воспринимающих органов своего аромального тела, или формирующего медиатора. Но как бы далеко это потенциальное существо ни отходило от своей конкретной оболочки, они остаются связанными между собой симпатической цепью, обладающей такой силой действия, что при малейшем анормальном ощущении, воспринятом посредством этой флюидической «пуповины», внутренний человек внезапно возвращается в свое внешнее тело, в котором он тотчас снова водворяется: этим объясняется пробуждение. В некоторых случаях, к счастью, довольно редких, когда шок отличается крайней интенсивностью, «пуповина» может порваться, что влечет за собой немедленную смерть. Вот почему так опасно резко будить людей, видящих сны.

Само сновидение — не что иное, как более или менее расплывчатое восприятие отражений и явлений астрального мира, довольно смутные воспоминания о которых лишь частично согласуются между собой в состоянии бодрствования.

Посвященные знают, в каких сверхфизических условиях астральное тело, таким образом исторгнутое из своего телесного подобия благодаря сну или экстазу, само может сгущаться и объективироваться до такой степени, что становится видимым и осязаемым, на громадных расстояниях от того места, где неподвижно покоится материальное тело, обычно, в состоянии каталепсии. История представляет нам ряд примеров этого явления, которые могли быть легко проверены. «Ничто на свете, — пишет Элифас, — не было лучше удостоверено и более неопровержимо доказано, чем видимое и реальное присутствие Р. Альфонса де Лигуори рядом с умирающим папой, в то время как ту же самую особу наблюдали у нее дома, на большом расстоянии от Рима, пребывающей в молитве и экстазе. Присутствие миссионера Франциска Ксавьера в нескольких местах одновременно также не менее точно установлено. («Dogme de la Haute Magie», page 277)». См. также книгу Гурнея, Майерса и Подмора «Phantasms of the living»[157] (3 vol. in-8°) или французское резюме этого большого произведения, появившееся стараниями г-на Л. Марилье под более завуалированным и менее знаменательным названием: «Les Hallucinations telepathiques»[158] (Paris, 1891, in-8°).

Эта фаза появления на расстоянии живого существа, спящее тело которого покоится в данный момент вдали от места, где наблюдается сам феномен, получила название биолокации.

10) …очевидцем Французской революции…

Излишне подчеркивать эту деталь, раскрывающую, помимо всего прочего, тождество — которое, на наш взгляд, напрашивается само собой — Кларенса Глиндона из романа и «пожилого джентльмена» из Предисловия.

11) …Платон выделяет здесь четыре вида Экстаза…

Корнелий Агриппа, в третьей книге своей «Оккультной философии», дает обширный комментарий к этой четверной классификации, согласно Платону и Александрийцам (главы XLVI–XLIX).

Давая определение Экстаза (озарения души Богами или даймонами) как отчуждения чувственного, животного человека, а также лигатуры, удерживающей в плену этого «тюремщика» души, таким образом, что она вырывается из более не охраняемой темницы и, отныне свободная, под божественным влиянием, охватывает все вещи и предвидит будущее, Агриппа подробно рассматривает четыре вида исступления, или экстаза, которые он различает по их происхождению: первый происходит от Муз (музыкальный Экстаз); второй — от Диониса (мистический Экстаз); третий — от Аполлона (сивиллический Экстаз); и, наконец, четвертый — от Венеры (любовный Экстаз).

Первое исступление, по словам ученика Тритемия, любящее интеллект, делает его божественным и способным притягивать вниз высшие влияния, благодаря свойствам природных вещей[159]. Музы — не что иное, как души небесных сфер, которые иерархически упорядочивают притягивающие свойства вещей внизу по отношению к вещам вверху. Луна правит растениями, камнями и металлами; Меркурий — тем, что проистекает от животной природы и, в частности, тем, что относится к питью и еде; Венера — благовониями, мазями, испарениями и курениями; Солнце управляет голосом, словами, музыкой и гармонией; Марс — бурными страстями, движениями души и полетом воображения; Юпитер заведует всем, что подчиняется рассудку; а Сатурн — тем, что относится к интеллекту и чистому духу: таковы семь планетных сфер. Остаются восьмая сфера Неподвижных звезд, влияющая на астрологию и ее инструменты, и, наконец, девятая сфера Перводвигателя, оказывающая свое воздействие на аналогические и символические вещи: числа, фигуры, пантакли, изображения божеств и т. д. Таково, по словам Агриппы, космическое управление девятью Музами и их соответствия…

Второе исступление, эманирующее от Диониса, достигается с помощью внешних церемоний культа: экзорцизмов, таинств, религиозных празднеств, обрядов, атрибутов и т. д. Вознося душу в духовную область, которая является ее наивысшей частью, Экстаз Диониса превращает эту душу в неоскверненный храм, достойный посещения богов. Отныне боги обитают в ней и наполняют ее оракулами, в излиянии божественной радости и неизреченной мудрости. Они проявляются не через знамения или предзнаменования, а непосредственно приводя в действие дух; и порой также через ясные видения или отчетливые голоса. Один из многих примеров: даймон Сократа.

Третье исступление проистекает от Аполлона, который является вселенским Духом, разумной мировой душой. Если исступление Диониса вызывается внешними атрибутами культа, то исступление Аполлона достигается с помощью тайных мистерий, поклонений, заклинаний, силы освященных предметов и магических обрядов. Это пророческий Дух, который внезапно обрушивается на смертного и охватывает его целиком. Самый невежественный человек, обретая силу во всемогущих объятиях Бога, вещает оракулы наивысшей мудрости. Примером могут служить Сивиллы.

Четвертое исступление, посылаемое Венерой, любовное исступление, отождествляет человеческую душу с божественной природой и уподобляет ее Силам эмпирея. В нем следует видеть реинтеграцию в собственном смысле слова: сущностный контакт, временное слияние преображенной человеческой души с преображающим божеством, которое непосредственно вдыхает в нее Мудрость, в возвышенном объятии за пределами Понимания. Вот почему Орфей изобразил Любовь слепой, словно бы превосходящей человеческое понимание[160], добавляет Агриппа.

Эти различительные комментарии превосходны[161]. Но нам ничего не мешает истолковать платоновский текст иначе — ведь смысл апофтегм в магии столь же многообразен, сколь и смысл самих символов. Так, Экстаз, посылаемый Музами (вдохновительницами разумов, равно как и руководительницами сфер) может трактоваться также как спонтанное озарение, благоприятствующее гениальным людям: будь то внезапная острота мысли или творческая вспышка искусства. Здесь кроется аркан полусознательного апофеоза адамической природы, которая временами становится явной, а затем вновь затемняется.

Можем ли мы рассмотреть «музыкальный Экстаз» в его узком значении? Как читатели «Занони», мы имеем на это право, памятуя о преобладающей роли[162], уготованной Литтоном отцу молодой девушки — чудаковатому и гениальному маэстро Пизани. Виола, рожденная благодаря сновидению, будет жить во сне, защищенная от внешнего мира стеной мелодии. Сильфы и Саламандры с трепетными музыкальными крыльями проявляются по своему желанию в той феерической атмосфере, которую порождают аккорды лютни. Это подлинная заклинательная теургия у колыбели младенца; чудесное окружение предопределяет для нее встречу с магом, для которого она станет роковой отрадой и невинным бичом. Уже можно прочесть ее неизбежную будущую судьбу, в потенции заключенную в звуковые волны отцовской скрипки.

Знают ли самые сильные музыканты современности о том, что такое Музыка с точки зрения ее сущности и ее потенциала? Они видят в ней только искусство — божественное, но искусство. «Но то, что превращало Музыку в столь важную науку для древних, было способностью, которую они за ней признавали, служить простым средством перехода от физического к интеллектуальному таким образом, что, преобразуя идеи, которые она поставляла, из одной природы в другую, они считали возможным переходить, по аналогии, от известного к неизвестному.

Поэтому музыка была в их руках своего рода пропорциональной мерой, которую они прикладывали к духовным сущностям (Fabre d’Olivet, Hist. philos. I, p. 264)». Этой простой цитаты должно быть достаточно. Она позволяет увидеть, в какой степени Музыка сама по себе может служить основой для одной из категорий небесного озарения — категории музыкального экстаза, наименование которой отныне можно истолковывать в прямом смысле…

12) …этой тайнописи.

Иероглифы, подобные тем, образец которых предлагает Бульвер, встречаются во всевозможных гримуарах и, в частности, в рукописи «Ключиков Соломона». Что же касается ключа к ним, то его предпочтительно искать в следующих трех работах: Polygraphie et universelle ecriture cabalistique de M. lean Tritheme, abbe, traduicte par Gabriel de Collanges… (Paris, Iacques Kerver, 1516, in-4°, fig.); Defurtivis litterarum notis, vulgo de Ziferis, libri iv, Ioanne Baptista Porta autore (Neapoli, 1563, pet. in-4°, fig.) и Traicte des chiffres ou secretes manieres d’escrire, par Blaise de Vigenere, Bourbonois (Paris, Abel LAngelier, 1587, in-4°, fig).

КОНЕЦ КНИГИ

«ОЧЕРКИ О ПРОКЛЯТЫХ НАУКАХ»


СТАНИСЛАС ДЕ ГУАЙТА ЗМЕЙ КНИГИ БЫТИЯ первый септенер ХРАМ САТАНЫ


ПАРАФРАЗА

После нескольких общих замечаний о состоянии умов и характере нынешней цивилизации, во Введении описываются цель и разделы этого произведения.

«ЗМЕЙ КНИГИ БЫТИЯ» состоит из трех книг (Храм Сатаны, Ключ к Черной магии, Проблема Зла), каждая из которых включает в себя семь глав: всего двадцать одна глава. Двадцать вторая глава образует Эпилог. И каждый из этих подразделов соответствует, насколько это позволяет общая тема, одному из двадцати двух Арканов Цыганского Таро.

Не следует искать в двадцати двух подразделах «Змея Книги Бытия» точный комментарий к двадцати двум ключам Таро.

Наше произведение, разрабатывая довольно узкий предмет, не подойдет для подобного развития темы (на синтетическом, матетическом, необходимо универсальном уровне). Мы ограничимся тем, что изложим данный предмет в свете двадцати двух Арканов; он впитает в себя этот свет в соответствии со своей собственной восприимчивостью: подобно зеркалу, он отразит для нас только те лучи, которые достигнут его поверхности.

Так, первый Септенер — «Храм Сатаны» — имеет лишь косвенное и скрытое отношение к первым семи картам. Однако посвященные по достоинству оценят эти менее дальние аналогические следствия, в которые они не могли бы поверить в самом начале.

В «Ключе к Черной магии» — втором Септенере — мы больше приближаемся к прямому и непосредственному смыслу 8-й и 14-й карт Таро; мы касаемся его практически постоянно. Причину такого соответствия следует усматривать в почти полной тождественности предметов: в самом деле, не обсуждает ли эта книга сакральные тайны Натуры, иероглифы которых параллельно представляет нам Таро? Поэтому мы будем иметь возможность, на протяжении всей второй части, описывать и даже комментировать карты, которые соответствуют в цифровом отношении семи составляющим ее главам.

«Проблема Зла» — третий Септенер — заставит нас немного отклониться от этого центрального пути, отбросив нас к производным и опосредованным толкованиям. Но, несмотря на свою подчас косвенность, соответствия двадцати двум ключам «Книги Тота» сохранят, тем не менее, безупречность до самого конца.

В целом, наше произведение целиком построено по магическим пропорциям Таро. От одного «крыла» до другого фундаментом и опорой ему служат сооружения и подведенные под них другие постройки этого обширного памятника эзотерического синтеза. Пусть же оккультисты судят наш скромный труд, прочно опираясь на это нерушимое здание.

ВВЕДЕНИЕ

I

В то время, когда мы пишем эти строки, интеллектуальный мир пребывает в полной растерянности. Торжество худшей из эпидемий—агностицизма — можно предсказать по трем наиболее тревожным симптомам: бреду непочтительности, мономании относительного и горячке индивидуализма.

Если бы современный Богослов, благоговейно собирая наставления прошлого, подобно тому, как сын выполняет последнюю волю отца, почтительно обратился к завещанию первых мудрецов;

Если бы Ученый, пренебрегая терпеливым изучением совершившихся фактов и не откладывая большое аналитическое исследование, заботился о поступательном отборе множества разрозненных элементов, с целью создания универсального синтеза — где расположились бы двумя ступенчатыми иерархиями науки физические, нравственные, интеллектуальные и божественные;

Если бы, наконец, Мыслитель, менее заботясь о том, чтобы казаться оригинальным, а не искренним и правдивым, проявлял поэтому меньше готовности отвергать любой традиционный авторитет, вместо того чтобы преданно изучать извечно абсолютные принципы, сформулированные (или не сформулированные) кем-нибудь другим;

Если бы теологи, ученые и философы были такими, то XIX столетие, в самом деле, стало бы веком просвещения, а Париж — городом-солнцем.

Но, увы! Если не считать кропотливых исследователей-позитивистов, неутомимо и без всяких выводов нагромождающих на Оссу мелких констатаций Пелион скрупулезных замечаний[163]; если не считать набожных, но слепых приверженцев убивающей буквы, этих драконов священной пещеры, единственная заслуга которых состоит в том, что они сохраняют в неприкосновенности символическое сокровище навсегда закрытой для них самих догматики: что сказать о тех, кто всё еще пребывает во власти расхожих представлений?

Поскольку их амбиции ограничены тем, чтобы присвоить себе какую-нибудь чужую систему — которая, впрочем, кажется им вполне своей, — они a priori оспаривают учение своих предшественников и доводят соревнование между коллегами до самых мелочных поношений. Никто не хочет последним изобличить своего ближнего, который смотрит на вещи с неточной, ошибочной, ложной точки зрения… Так, словно бы роль синтеза состоит не в том, чтобы охватить все относительные точки зрения в одном абсолютном созерцании истины! Это и есть Высшая Наука, которую великолепно определил Спиноза, сказав, что она рассматривает предметы под знаком вечности.

Тем не менее, каким бы безнадежным ни казалось в наше время святое дело Целостной Истины, внимательный наблюдатель может заметить, наряду с симптомами разложения и смерти, другие, менее достоверные признаки восстановления и возрождения.

Всё это было предопределено. Внутри плавильного тигля от шлака отделяется благородный металл — гг новый мир в своей работе по старательной перестройке использует мельчайшие обломки мира старого, полностью разъединенного и дезорганизованного, чтобы предоставить уже готовые материалы архитекторам будущего.

Так Будущее питается Прошлым; так наша Небесная Мать[164] способствует зарождению и цветению нетленной жизни на «навозе» смерти — плодородной почве, которую удобряет вселенская «свалка» эфемерных существований, накапливающихся изо дня в день.

В далекие века, когда процветали цивилизации более грандиозные, но, прежде всего, более благородные и более сильные, чем наша — ибо они зиждились на единстве Синтеза, а на раздробленности Анализа, на здоровой и сакральной Иерархии, а не на болезненной и разлагающей Анархии; в далекие века Наука и Вера отождествлялись в едином и неделимом сиянии Тотального Сознания; Жречество и Образование шли руку об руку, открывая два различных пути к одному и тому же идеалу; и почтенные религиозные Университеты сплачивали юных учеников в изучении и почитании Истины. В конце концов, понтифик и ученый были объединены в лице учителя, которому было поручено, под именем Иерофанта[165] постепенно посвящать людей, достойных этого имени, в четыре иерархии сакральных наук и при их содействии совершать публичные церемонии: так, на тройных «крыльях» изучения, созерцания и молитвы неофит постепенно возвышался от познания того, что есть, до таинственных и неизреченных арканов Того, кто есть вечно.

Портрет маркиза де Сент-Ив д’Альвейдра


Таким представляется нам научно-религиозное образование во всей третейской империи, основанной Рамой; таким, после восстания Иршу и раскола Иониджа, мы еще встречаем его в странах, которые сумели, подобно Египту и Этрусским Конфедерациям, сохранить нетронутым традиционное сокровище древнейшей ортодоксии.

«Философическая история рода человеческого»[166] Фабра д' Оливе не оставляет никаких сомнений в достоверности этих исторических фактов; но они проявляются с особенной очевидностью для того, кто беспристрастно размышлял над более новым и не столь суммарным трудом маркиза де Сент-Ив д’Альвейдра «Миссия евреев»[167].

Оскорбленная в своем суетном самодовольстве, наша вчерашняя цивилизация может вложить грубые насмешки в уста своих скептических защитников; противопоставить смех Вольтера вдохновенному голосу эпопта, который внезапно разрывает у нас на глазах покрывало героических времен[168]. В конечном счете, ничто не может перевесить положительно установленных фактов, и когда святая Истина испускает свой сияющий глагол, то она заглушает своими громовыми раскатами пронзительный свист. Свистуны вольны затем продолжать свои нестройные протесты… Но факт не становится от этого менее бесспорным — гром прогремел.

Да, ваши исполинские обломки, о таинственные памятники прошлых веков, свидетельствуют о грозных и сакральных цивилизациях, в которых Знание и Вера (согласные в своем трижды святом принципе) оказывали друг другу взаимную поддержку: Религия освящала учение Гнозиса; а Гнозис подтверждал догматы Религии!.. И простые люди, сквозь матовый кристалл экзотерических мифов принимали лучи Истины-света, приспособленного к слабости их зрения.

Все антиномии примирены; все знания классифицированы; все возможные реальности «впадают» в абсолютную истину, подобно рекам, вливающимся в бесконечность моря: то был сильный, гармоничный, иерархический синтез!.. Подобно венозному и артериальному кровообращению в человеческом теле, по всему организму этого колосса скрещивались два потока сверхчувственного порядка — восходящий и нисходящий: один из них, вышедший из множества позитивных наблюдений, сходился в единстве трансцендентной и абсолютной Истины; другой, эманируя из этого высшего единства, наоборот, разветвлялся на лучистые каналы до бесконечности, чтобы распространить свой световой поток среди бесчисленного множества первоначально наблюдаемых фактов.

Одна Наука — о Бытии; одна Религия — Божественная — сливались в научный культ, или сакральный гнозис, посредством которого адепты поднимались к всеобъемлющему познанию божественной Истины.

Воспитанные в подобной школе, люди этой благословенной эпохи были гигантами; а мы — пигмеи.

Единодушным восторгом встречали они грандиозные деяния Разума и Справедливости; лучшие же из нас, обласканные нездоровым энтузиазмом, падают ниц перед кровавыми идолами самоуправной и грубой Силы.

Наши дальние предки восклицали: «Отчизна!», устремляя глаза к усеянному зведами небу, мы же, опьяненные кровью и ненавистью, восклицаем: «Отчизна!», оступаясь о холмик над свежей братской могилой, и под тот же рефрен грезим о будущих, еще более страшных гекатомбах.

Не слишком ли мы доверчивы и самонадеянны, когда провозглашаем нынешний приход Науки и Просвещения? Похожие на грубого римского центуриона, называвшего греков варварами, мы исполнены презрения к героям античных цивилизаций. Мы, апостолы скептицизма, поднимаем на смех их наивную веру; их светлое воодушевление вызывает у нас улыбку — у нас, пресыщенных людей, обладающих энергией лишь для того, чтобы творить зло!

Но если бы мертвые всё же вернулись… При виде нашего разложившегося общества Рам или Зороастр могли бы, в свою очередь, от души рассмеяться, если бы не почувствовали скорее желания расплакаться над нами и нашим самонадеянным упадком.

Измеряется ли цивилизация множеством отдельных, эмпирических, аналитических познаний; прогрессом промышленности, роскоши и комфорта? Все эти вещи, несомненно, имеют свое значение, хотя и второстепенное, в структуре синархического государства; но реальная ценность общества измеряется его интеллектуальным и нравственным развитием, равновесием его органических функций и, в особенности, совершенством его унитарной системы.

Бесспорный прогресс позитивных наук, важность и разнообразие их применения; гигантское развитие промышленности; видимое процветание больших наций, которые, в конце концов, всегда поглощают малые; всеобщий рост (свидетельствующий об эгоизме) материального благосостояния; весьма активное распространение, несомненно, благотворного, но лишь начального образования: все эти проявления прогресса в современном смысле слова не приводят ли нас к заблуждению относительно ценности и универсальности нашего Европейского Синархического Государства?

Но если ограничиться поверхностным рассмотрением лишь с точки зрения социальных вопросов, таким ли уж завидным представляется нам это государство?

Что ж, вернемся к себе самим и обратимся к своей совести, чтобы она рассудила по справедливости!

Современное государство? Посмотрим на его плоды.

Нескрываемая вражда Науки и Религии; великая борьба между сторонниками авторитарной власти и либералами, ожесточенными и непримиримыми, как никогда; слепой Позитивизм, борющийся с бесплодным Эклектизмом за самые возвышенные умы, если только они не впадают в бесстыдный индивидуализм скептиков; Милитаризм, охватывающий все области: город, строящий казармы, и казармы, оттесняющие город; Социализм, слишком часто вступающий в союз с Нигилизмом, дабы одержать «победу» с помощью динамита или на эшафоте; Политическая экономия, расточающая свой изобретательный пыл, чтобы скрыть под покровом эвфемизмов неизбежность национальных банкротств — предзнаменований еще худших бед; Сельское хозяйство Европы, разоренное свободным обменом, — словом, все виды своеволия под именем Свободы; все виды несчастий под именем Равенства и все виды эгоизма под именем Братства! Неужели это признаки действительно процветающей цивилизации?

Ответ однозначен для того, кто сравнивал нынешнюю эпоху не с диктаторскими веками Ашшура и Римской империи (этими ничтожными обломками полностью разложившегося Синархического Государства), а с тремя тысячами пятистами мирных лет Овна, когда вселенская империя Рама щедро одаривала мир своим сияющим светом, таким ярким и нежным, что воспоминание о золотом веке хранится в сознании людей, подобно утешению в настоящем и надежде на будущее!

Какие материальные, интеллектуальные и нравственные катаклизмы понадобились, чтобы разрушить это величественное здание, этот святой собор вечного гармоничного андрогина, социального Адама-Евы?.. Но, устояв перед разрушительным действием веков — бросая вызов Сатурну и его косе, Нептуну и его трезубцу, не страшась Марса и его меча, — руины этого грандиозного прошлого сохранились: обелиски и пилоны по-прежнему возвышаются, исписанные иероглифами…

В этих «скелетах» прошлого обитает скрытая душа; могущественный глагол раздастся когда-нибудь в глубинах этих шестидесятивековых некрополей, и мнимая смерть еще раз раскроет дряхлому миру тайны жизни!

В ожидании того, когда все эти «останки» святой древности произнесут свое посмертное Слово, редкие мыслители расшифровывали иератические надписи разрушенных храмов и пантакли оклеветанных манускриптов; они готовы были проповедовать, с надлежащим благоразумием, новое Евангелие.

Довольно давно, с вершины креста, страждущий Христос огласил мир самым страшным криком, который когда-либо срывался из уст человека, с уст Бога, проявившего на миг малодушие и усомнившегося в Себе Самом: «Или, Или, лама савахфани!»

Близится пришествие Христа во славе: он приходил для того, чтобы понести страдания, освятить Самого Себя в крови и утвердить в смерти… Он снова придет для того, чтобы одержать победу, царствовать в мире и торжествовать в жизни.

Иисус Христос — идеальное солнце человечества; в его Евангелии следует искать закон вечной жизни; его дух содержится там целиком. Но он сам (не будем забывать об этом) предупреждал нас о том покрове, который нужно разорвать, если мы хотим, чтобы Минерва открылась нам в своей целомудренной и чудесной наготе: «Буква убивает, — говорил он, — и только Дух животворит…»

Забвению этой божественной заповеди современные богословы обязаны плохим разумением Христова Евангелия и полным непониманием Сефера[169]Моисея, Пророчеств Иезекииля, Даниила и Исайи и Апокалипсиса св. Иоанна. Они принимают священные тексты в буквальном, мертвом, смысле, приписывая непревзойденным гениям, какими были Моисей, Зороастр или Иоанн, цепи сплошных нелепостей, которыми представляются Пятикнижие, Авеста или Апокалипсис, если только, привязываясь к буквальному повествованию[170], толкователь забывает о том, чтобы извлечь из него скрытое знание и разбудить ту Спящую Красавицу, которая в заколдованном лесу — запутанном нагромождении аллегорических рассказов и внешне абсурдных символов — всегда ждет Прекрасного Принца, призванного вернуть ее к жизни своим поцелуем.

II

Мы уже отмечали, какая пропасть отделяет наше Синархическое Государство от того, которое, благодаря гению Рама, на протяжении тридцати пяти веков господствовало над двумя третями известного тогда мира: доказательства имеются в избытке, и мы не станем лишний раз повторять, что золотой век — вовсе не миф и Царство Божье на земле есть явленная в прошлом реальность.

Сравнивая нашу современную цивилизацию с образцом древней, мы установили по контрасту границы — увы, столь узкие! — интеллекта и морали первой. И несмотря на относительно большое число достижений, которыми гордится наша позитивная наука, мы вправе утверждать, что сравнение в этой области будет точно так же не в нашу пользу, как и в двух других.

Мы до сих пор ничего не сказали о роковом Змее, и несколько предшествующих страниц могли показаться читателю странной «вставкой»: но это только видимость.

Эзотерическое толкование — совершенно неизвестное — текста Моисея могло быть представлено лишь после того, как мы вначале заявили о всеобщем незнании Богословами скрытого смысла Священного писания; с другой стороны, прежде чем указать, насколько рутинна и поверхностна религиозная экзегеза, важно было выявить — с помощью эффекта контраста — в равной степени агностический характер современной цивилизации, подлинную причину этой косности и легковесности.

Но наступило время отметить этапы, которые мы должны будем пройти.

Книга Бытия, которую Богословы понимают в поистине оскорбительном материальном и антропоморфическом смысле, Книга Бытия, «где скрыта научная истина, пугающая своей возвышенностью и глубиной»[171], предоставит текст для исследования, которое займет целых три книги: так как мы приоткроем двойной скрытый смысл этого текста, после того как изложим смысл демотический и вульгарный:

והנחש היה ערום מכל חית השדה אשר עשה יהוה אלהים:

(Сефер Берешит, III, 1)

Так выглядит эта фраза на Моисеевом древнееврейском языке; общеприпятый перевод раскрывает лишь ее буквальное значение и материальную оболочку: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог»[172]. Фабр д'Оливе, позволяя ясности просочиться сквозь мутную толщу буквы, переводит: «Первоначальное влечение (алчность, эгоизм) было увлекающей страстью всей стихийной (elementaire) жизни (внутренней побудительной силы) Натуры, творения Ихоах, Сущего из сущих»[173].

Какими бы противоречивыми ни казались эти две версии, мы умоляем читателя немного запастись терпением; сокровенный смысл Моисеева текста прояснится сам собой в процессе последующего изложения. Ну, а пока достаточно будет слегка набросать сцену первородного греха, как ее, по крайней мере, представляют себе наиболее серьезные теологи, верные повествованию Вульгаты.

Мир только что вышел из хаоса по зову творящего Глагола — и первый человек, созданный по подобию самого Бога, делит вместе со своей супругой (которую, путем таинственного удвоения, Господь вызвал к жизни из его бока) наслаждения несравненного сада, предназначенного стать их бессмертной отчизной.

Всё то, что Земля в расцвете девственных соков смогла породить из своего лона под ласками Солнца, украшает земной рай: это чудеса пышной зелени и цветущего великолепия.

И влюбленная наивная чета осматривает одно за другим — как царь и царица творения — эти чудеса, распустившиеся для нее одной.

Единственное дерево заказано для ее любопытства, и четыре реки, берущие начало в его корнях, растекаются в виде креста вдаль, разделяя Эдем на такое же количество полуостровов, соперничающих между собой прелестью и плодородием. И сказал Господь Человеку: «Это роковое Древо Познания Добра и Зла; его плоды приносят смерть, не ешь от него».

Но мы уверяем, что приманка запретного плода уже притягивала первую женщину, что, позабыв о тайнах своей новорожденной любви, Ева больше не могла отойти от дерева и мечтательно, зачарованно бормотала: «Если этот плод приносит смерть, то почему бы мне не вкусить его?..» Библия (следует сказать всё) представляет другую версию: она приписывает искушение, которое терзает Еву, подстерегающему ее Змею, обвитому вокруг ствола дерева. Но, стремясь разжалобить праправнуков Адама, Моисей допустил ошибку в этом месте.

Не будем на этом останавливаться. Наш долг — оставаться верными Моисееву рассказу или, точнее, версии авторитетных переводчиков Книги Бытия.

Стало быть, Змей обращается к женщине со словами: «Элохим обманул тебя; этот плод не приносит смерть; он делает того смельчака, который его вкусит, подобным самому Богу…»

И, набравшись решимости, шалунья протягивает руку к золотому яблоку. Дело сделано, она поддалась искушению…

Нарушив запрет, Ева не смогла бы на этом остановиться: ей необходимо сообщничество супруга. Она вкусила плод и заставляет вкусить его Адама, который, будучи втянутым в преступление, содрогается при мысли о Том, кто может в любую минуту их позвать…

Вот уже слышится голос Господа, и супружеская чета в ужасе убегает, впервые устыдившись наготы своих тел.

Прикрытые импровизированной одеждой из фиговых листьев, Адам и его прелестная подстрекательница предстают перед своим разгневанным судьей.

— Адам, где же ты?

— Господи, услышав твой голос, мы спрятались от твоего лица, покраснев оттого, что ощутили себя нагими.

— И кто же раскрыл тебе твою наготу?.. Значит, ты ел плод с дерева?

— Жена, которую ты дал мне в подруги, предложила мне его, и я вкусил от него…

— Почему ты, жена, так поступила?

И бедная Ева, вся в слезах, отвечает:

— Меня обольстил Змей…

— Будь же ты проклят, о Змей (сказал Господь), проклят пред всеми животными Творения! Ты будешь ползать на чреве твоем и питаться нечистотами земли. И я положу вражду между женой и тобой, между ее и твоим потомством… и из ее крови родится девственница, которая раздавит ногой твою главу, пока ты тщетно будешь пытаться ужалить ее в пяту.

И затем, обращаясь к жене:

— Я осуждаю тебя на роды и страдания; ты будешь рождать в болезни и станешь рабою мужу твоему…

— Что же касается тебя (сказал еще Господь Человеку), за то, что ты поддался обольщению женщины и вкусил вместе с нею запретный плод, земля будет проклята из-за тебя, бесплодна и строптива. Твоя жизнь превратится в непрестанный труд; ты будешь есть хлеб в поте лица твоего вплоть до того дня, когда смерть возвратит твое тело в прах, из которого оно вышло.

Затем Элохим облачил обоих виновных в грубые шкуры вместо одежды и изгнал из чарующей обители Эдема первую человеческую чету. А на пороге поставил Керуб[174] с пылающим мечом, дабы навсегда преградить ей дорогу обратно.

Примерно таков, вкратце, Моисеев миф о первородном грехе. Я хочу сказать — в его наиболее материализованной и завуалированной версии, которую постоянно передавали наивные (или притворявшиеся наивными) переводчики.

Спросим себя теперь, кем же мог быть этот мистический и грозный Змей, коварство которого смогло погубить Еву, а затем Адама… И в соответствии с различными смыслами этой аллегории, установим разделы нашего произведения.

III

Кто же такой этот Змей?

В вульгарном, очевидном, смысле об этом догадались без труда: это Дух Зла, скрытый под видом рептилии; вечный Противник, по-древнееврейски Сатана[175].

В первом эзотерическом смысле это — Астральный свет, неумолимый флюид, управляющий инстинктами; универсальный распределитель жизни стихий, роковой фактор рождения и смерти; завеса Незримого, за которой скрываются различные иерархии Сил, которым он служит одновременно покровом и носителем. Эшо сверхфизическое существо — бессознательное и, стало быть, безответственное — властвует в качестве хозяина над колдуном и подчиняется магу в качестве слуги. То be or not to be…[176] Необходимо любому стать хозяином его, если мы не хотим стать «игрушкой» великих потоков, движущихся в нем согласно неизменным законам.

В высшем, эзотерическом, смысле Змей символизирует первоначальный эгоизм, это таинственное влечение Себя к Себе, которое является самим принципом делимости: эту силу, которая, побуждая каждое существо отделиться от изначального Единства, для того чтобы сделать Себя центром и наслаждаться Собой, вызвала падение Адама. Процитированный отрывок из Книги Бытия подводит нас к проблеме Зла: в нем следует видеть легенду о человеческом Грехопадении, как коллективном, так и индивидуальном, за которым следует, подобно необходимому дополнению, великая эпопея Искупления.

Отсюда три части нашего труда[177]:

1. Храм Сатаны. — Итак, наша первая книга будет посвящена рассмотрению особых, отличительных деяний Сатаны: Черной Магии и ее мерзких обрядов, колдовских чар и порчи. Мы перечислим инфернальные средства колдовства. Мы бросим вызов в его логове князю вечной тьмы и повелителю шабаша — отвратительному козлу с женской грудью, которого адепты этих отталкивающих «агап» должны были «грубо целовать под хвостом, в знак великого уважения и почтения».

2. Ключ к Черной Магии. — В этой второй книге «Змея Книги Бытия» мы дадим скрытый смысл мифа о Сатане. Изучение Астрального света как высшего агента темных деяний Гоэтии позволит нам вновь обратиться к обрядам и феноменам, которые мы опишем, и проанализировать их причины и реальные следствия, согласно издавна скрытым доктринам Каббалы и оккультного Герметизма.

3. Проблема Зла. — Наконец, третья часть станет философским синтезом нашей Книги: мы подойдем в ней к великой загадке Зла и приподнимем, насколько нам это позволяют наша совесть и наше посвящение, грозный и благотворный покров, скрывающий от глаз profanum vulgus[178] Великий Аркан Магии. Мы продвинемся дальше, чем считает себя обязанным двигаться любой адепт, до того крайнего предела, который так страшно пересекать, эмблематический Керуб с пылающим мечом в руке угрожает слепотой дерзким созерцателям самого ослепительного из солнц.

Что такое Зло? Сотворил ли его Бог? Каково происхождение Зла, если у него нет определенного принципа? Что такое эдемское грехопадение в истинном смысле? Кем был великий Адам до грехопадения? Кем он стал потом? В чем Мистерия Творения тождественна мистериям Грехопадения и Воплощения? В чем Мистерия Искупления дополняет эти последние? Кто является Искупителем: Христос страждущий или Христос во славе? Как каббалистически анализируются пять древнееврейских букв (יהשוה) имени Иисуса? Как разрешить, с эзотерической точки зрения, Социальный вопрос? Каким образом непостижимое Единство раскрывается посредством Тернера в сверхчувственном мире и проявляется посредством Кватернера в мире чувственном? Чем заканчивается Эволюция? Что такое Нирвана?

Отвечая без обиняков на все эти и ряд других вопросов, мы покажем, какое толкование христианских догматов может предложить философ, посвященный в арканы Каббалы.

Таково наше единственное намерение — и читатель извинит нас, если, в завершение этого предисловия к книге, которая не стремится нарушить покой чьей-либо совести, мы приведем без комментариев слова, написанные нами в 1886 году внизу страницы, где мы были вынуждены говорить о деяниях Христа: «Мы считаем благоразумным не касаться здесь этой божественной миссии: там, где начинается Вера, возможно, Науке следовало бы всегда останавливаться во избежание досадных недоразумений… И всякий раз, когда во время этого беглого обзора нам придется коснуться религиозных верований, заявляем раз и навсегда, что, будучи абсолютно некомпетентными в вопросах Веры, мы будем рассматривать людей и факты единственно с точки зрения человеческого разума, нисколько не претендуя на догматизацию»[179].

Станислас де ГУАЙТА

Часть ii ЗМЕЙ КНИГИ БЫТИЯ

ПЕРВЫЙ СЕПТЕНЕР ХРАМ САТАНЫ

КАТАЛОГ ОСНОВНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ, К КОТОРЫМ МЫ ОТСЫЛАЕМ ЧИТАТЕЛЯ НА СТРАНИЦАХ «ХРАМА САТАНЫ»

АНОНИМНЫЕ И КОЛЛЕКТИВНЫЕ

ALMANACHS DU DIABLE, contenant des predictions tres curieuses pour les annees 1737 et 1738. (АЛЬМАНАХИ ДЬЯВОЛА, содержащие весьма любопытные предсказания на 1737 и 1738 годы.) — Аих Enfers. In-24 (очень редкое издание).

AMI DES SCIENCES (ЛЮБИТЕЛЬ НАУК). — Научное обозрение, редактируемое г-ном Виктором Менье.

AVENEMENT D’ELIE (L’) (ПРИШЕСТВИЕ ИЛИИ). — En France, 1734, 2 vol. in-12 (редкое издание).

ADVIS AUX CRIMINALISTES sur les abus qui se glissent dans les Procez de Sorcellerie, dedie aux magistrats d Allemagne, liure tres necessaire en ce terns icy, etc…, par le P. M. S. I., theologien romain, imprime en latin pour la seconde fois a Francfort, en l’annee 1632, et mis en francois par F. B. de Velledor M. A. D. (ИНСТРУКЦИЯ КРИМИНАЛИСТАМ о злоупотреблениях, вкрадывающихся в Процессы о Колдовстве, посвященная судьям Германии, книга весьма необходимая в наше время и т. д…, написанная Π. М. С. И., римско-католическим теологом, напечатанная по-латыни вторично во Франкфурте, в году 1632, и переведенная на французский Ф. Б. де Велледором М. А. Д.) — A Lyon… chez Claude Prost, a la Verite, 1660, in-8 (очень редкое издание).

BIBLIOTHEQUE BRITANNIQUE (БРИТАНСКАЯ БИБЛИОТЕКА, периодическое издание).

CHYMICA VANNUS (Reconditorium ac reclusorium Opulentiae Sapientiaeque Numinis Mundi Magni, cui deditur in titulum)… Obtenta quidem et erecta auspice mortale coepto, sed inventa proauthoribus immortalibus adeptis, etc… — Amstelodami, apus Jansonium, anno 1666, in-4, fig. (редкое и необычное произведение, опубликованное розенкрейцерами).

CORRESPONDANCE MYSTIQUE DEJ. CAZOTTE avec Laporte et Pouteau, Intendant et Secretaire de la Liste civile, pendant les annees 1790, 1791, 1792…, precede dune notice sur la vie et les ouvrages de cet homme celebre suivie de son interrogatoire et de son jugement. (МИСТИЧЕСКАЯ ПЕРЕПИСКА Ж. КАЗОТТА с Лапортом и Путо, Интендантом и Секретарем Цивильного листа, за 1790-й, 1791-й, 1792-й годы…, с предпосланной заметкой о жизни и произведениях этого знаменитого человека, за которой следует протокол допроса и судебное постановление.) — Paris, Lerouge et Cie, an VI, in-12, portrait.

DOSSIERS BAPTISTE (ДОСЬЕ НА КРЕСТИТЕЛЯ). — (См. подробности на стр. 470).

DRAGON ROUGE (Le), ou Part de commander les Esprits Celestes, Aeriens, Terrestres, Infernaux, avec le vrai secret de faire parler les morts, de gagner toutes les fois qu’on met aux loteries, de decouvrir les tresors caches, etc…, (КРАСНЫЙ ДРАКОН, или искусство управлять Духами Небесными, Воздушными, Земными, Инфернальными, с подлинным секретом, как заставить говорить мертвых, всегда выигрывать в лотерею, находить спрятанные сокровища и т. д…) S. L., 1522, petit in-12, figures. — (Напечатано в нач. XIX в. с очень редкого издания 1521 г.).

INITIATION (L’) (ИНИЦИАЦИЯ). — Независимое философское обозрение высших исследований. Гипнотизм, теософия, франкмасонство, оккультные науки. — Paris, Carre, grand in-18, fig. (Уважаемое ежемесячное периодическое издание, 1888–1891 гг.)

LEVITIKON ou expose des principes fondamentaux de la doctrine des Chretiens-catholiques primitives, suivi de leurs Evangiles, dun extrait de la Table d’Or et du Rituel ceremoniaire pour le service religieux, etc…, et precede dun Statut sur le gouvernement de l’Eglise et la Hierarchie levitique. (ЛЕВИТИКОН, или изложение основных принципов учения первых Христиан-католиков, с приложением их Евангелий, отрывка из Золотой Скрижали и Церемониального служебника для религиозной службы и т. д…, дополненные Уставом для управления Церковью и левитической Иерархией.) — Paris, a la librairie des Chretiens primitives, 1831, in-8 (издание стало библиографической редкостью).

LOIS SALIQUES (САЛИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ, сборник из 400 статей; сохранились только латинские тексты). — Часто печатаются в сборниках по юриспруденции.

LOTUS (Le) (ЛОТОС). — Обозрение высших теософских исследований. Paris, Carre, in-8, mensuel, 1887–1888.

MANUEL DES CHEVALIERS de l’Ordre du Temple. (РУКОВОДСТВО ДЛЯ РЫЦАРЕЙ Ордена Храма.) — A Paris, ches le chevalier A. Guyot, imprimeur de la Milice du Temple. 707—1825, pet. in-12, massif (редкое издание).

NOUVEAU TESTAMENT (НОВЫЙ ЗАВЕТ). — (Предпочтительно издание Сильвестра де Саси, Sylvestre de Sacy.)

RITUEL ROMAIN (РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКИЙ ТРЕБНИК). — (Любое издание.)

RITUEL DE TOUL (ТУЛЬСКИЙ ТРЕБНИК). — (Idem.)

SEXTE ESSENCE DIALECTIQUE ET POTENTIELLE (la), tiree d vne nouuelle facon d’alembicquer, suiuant les preceptes de la Saincte Magie et inuocation des Demons. (ШЕСТАЯ ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ И ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ, извлекаемая новым способом возгонки, с приложением предписаний Священной Магии и вызывания Демонов.) — Paris, 1595, in-8 (издание трудно найти).

SOCIETES SECRETES (Des) en Allemagne et d’autres contrees, de la Secte des Illumines, du Tribunal secret, de l’assassinat de Kotzebue, etc. (ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА в Германии и других странах, о Секте Иллюминатов, Тайном трибунале, убийстве Коцебу и т. д.) — Paris, Gide fils, 1819, in-8.

LE TALMUD (ТАЛМУД). — Раввинистический сборник, самое полное издание которого: Venise, 1520, en 12 vol. in-folio.

A

ADAM (Paul) (АДАН, Поль). —Eire (Бытие, роман). — Paris, 1888, in-12.

AGRIPPA (Henri-Corneille) (АГРИППА, Генрих Корнелий). — La Philosophie occulte, divisee en trois livres et traduite du latin («Оккультная философия», разделенная натри книги и переведенная с латыни). — А la Науе, ches Chr. Alberts, 1727, 2 vol. in-8, fig. (очень редкое издание, особенно экземпляры большого формата).

ALBERT LE GRAND (Les admirables secrets d') (Удивительные секреты АЛЬБЕРТА ВЕЛИКОГО, тж. БОЛЬШОЙ АЛЬБЕРТ). — Contenant plusieurs traites sur la conception des femmes, les vertus des herbes, les pierres precieuses et les animaux; augmentes dun abrege curieux de la physionomie, etc…, divises en quatre livres (Содержащий несколько трактатов о женском зачатии, свойствах трав, драгоценных камнях и животных; дополненных любопытным кратким изложением физиогномики и т. д…, разделенных на четыре книги). — A Lyon, chez les heritiers de Beringos freres, 1799, in-12. fig.

ALBERT (Lesolide Tresordu petit) (Крепкое Сокровище малого АЛЬБЕРТА, тж. МАЛЫЙ АЛЬБЕРТ). — Ou secrets merveilleux de la magie naturelle et cabbalistique… enrichi de figures merveilleuses et la maniere de les faire. (Или чудесные секреты натуральной и каббалистической магии… украшенное чудесными фигурами и способом их рисования). — А Lyon, chez les heritiers de Beringos freres, 1516, in-18.

AMMIEN MARCELLIN (АММИАН МАРЦЕЛЛИН). — Histone des Empereurs Romains (История Римских Императоров), trad, par Sava-lette. — Paris, 1848, gr. in-8.

ANDRE (L’abbe, J.-F.) (АНДРЕ, аббат, Ж.-Ф.). — Affaire Rosette Tamisier, precede d’une notice sur Pierre-Michel Vintras et sa secte (Дело Розетты Тамизье, предваряемое заметкой о Пьере-Мишеле Вентра и его секте). — Carpentras, impr. Devillario, sept. 1851, in-12, fig.

AVTVN (Le R. P. Iacques, capucin) (OTEH, п. о. Жак, капуцин). — Lm-credulite scauante et la credulite ignorante au sujet des Magiciens et des Sorciers, auec la response a un liure intitule: Apologie, pour tous les grands personnages qui ont este faussement soupsonnes de Magie (Ученое неверие и невежественное легковерие касательно Магов и Колдунов, с ответом на книгу, озаглавленную: Апология всех великих личностей, ложно подозревавшихся в Магии). — A Lyon, chez lean Certe, 1674, in-4, massif.

В

BAISSAC (Jules) (БЕССАК, Жюль). — Le Diable, la personae du Diable et le Personnel du Diable (Дьявол, его персона и его подручные). — Paris, Dreyfous, s. d., fort in-8.

— Les grands jours de la Sorcellerie (Великие дни Колдовства). — Paris, Klinck-sieck, 1890, gr. in-8.

BAUDELAIRE (Charles) (БОДЛЕР, Шарль). — Les Fleurs du Mai (Цветы Зла, стихи). — Paris, Poulet-Malassis, in-18.

BEAUNIS (le professeur H.) (БОНИ, профессор A.). — Le somnambulismeprovoque (Произвольный сомнамбулизм). — Paris, J.-B. Bailliere, 1887, in-18.

BEKKER (Balthazar) (БЕККЕР, Бальтазар). — Le monde enchante, ou l’on examine les sentiments communs, touchant les esprits, leur nature, leur pouuoir. Traduict du Hollandais (Волшебный мир, где рассматриваются привычные суждения касательно духов, их природы и их власти. Перевод с голландского). — Amsterdam, 4 vol. in-12, portrait et fig.

BERBIGUIER (Alexis-Vincent-Charles, de Terre-Neuve du Thym) (БЕРГБИГЬЕ, Алексис-Венсан-Шарль, де Тер-Нёв дю Тен). — Les Farfadets, ou tous les demons ne sont pas de l’autre monde, orne de 8 superbes dessins lithographies (Барабашки, или He все демоны — на том свете, украшенная 8 великолепными литографиями). — Paris, l’auteur, 1821, 3 vol. in-8.

BINSFELDII (Petri) (БИНСФЕЛЬД, Петер). — Tractatus de confessionibus maleficorum et Sagarum. — Augustae Treuirorum, 1589, in-8.

BOGUET (Henri, dolanois, grand iuge en la ter re de Sainct Oyan de Ioux, dicte Saint-Claude, au comte Bourgongne) (БОГЕ, Анри, из Доля, великий судья в земле Сент-Уан-де-Жу, прозываемой Сен-Клод, в графстве Бургундия). — Discours des sorciers, auec six aduis en faict de Sorcellerie, et vne instruction pour le iuge en semblable maniere; n’estant ce que lautheur a cydeuant mis en lumiere sur le meme suiect, quun eschantillon de ce qui est traitte en ce livre (3e edition) (Рассуждение о колдунах, с шестью сообщениями о фактах Колдовства и наставлением для судьи в подобной же манере; всё, что автор опубликовал прежде на ту же тему, является лишь образчиком того, о чем трактуется в этой книге, 3-е издание). — A Lyon, chez Pierre Rigaud, 1610, in-8. (Единственное полное издание, чрезвычайно редкое).

BURGOA(R.-R) (БУРГОА, Р.-П.). — Description geographique de laprovince de Santo-Domingo (Географическое описание провинции Санто-Доминго).

С

CADET DE GASSICOURT (КАД E ДЕ ГАСИКУ P). — Le Tombeau de Jacques Molay, ou histoire secrete et abregee des inities anciens et modernes, des templiers, francs-macons, illumines, et recherches sur leur influence sur la Revolution francaise; suivi de la clef des loges (Гробница Жака Молэ, или краткая тайная история древних и современных посвященных, тамплиеров, франкмасонов, иллюминатов и исследование их влияния на Французскую революцию; с приложением ключа к ложам; 2-е издание, единственное верное). — Paris, chez Desenne, au V de ГЕге francaise, in-12, fig.

CALMET (Dom Augustin, Abbe de Senones) (КАЛЬМЕ, Дом[180] Огюстен, Аббат де Сенон). — Traite sur les apparitions des Esprits, sur les vampires ou les Revenans de Hongrie, de Moravie, etc… (Трактат о явлениях Духов, вампирах или Привидениях Венгрии, Моравии и т. д…) Новое издание (единственное полное). — Paris, Debure, 1751, 2 vol. in-12.

CAYET (Palma) (КАЙЕ, Пальма). — Histoire prodigieuse et lamentable de Jean Fauste, grand magicien, avec son testament et sa vie epouvantable (Чудесная и жалостная история Иоганна Фауста, великого мага, с приложением его завещания и описанием его ужасающей жизни). — А Cologne, chez les heritiers de Pierre Marteau, 1712, in 12, frontisp. (Весьма любопытное и редкое издание.)

CHABAS (F.) (ШАБА, Ф.). — Etudes sur lantiquite histonque, d apres les sources egyptiennes et les monuments reputes prehistoriques, 2e edition, revue et augmentee (Исследования древней истории, согласно египетским источникам и известным доисторическим памятникам, 2-е издание, пересмотренное и дополненное). — Paris, Maison-neuve, 1873, gr. in-8.

CHRISTIAN (P.) (КРИСТИАН, Uf — Histoire de la Magie, du monde surnaturel et de la fatalite, a travers les temps et les peoples (История Магии, сверхъестественного мира и фатальности, в разные эпохи и у разных народов). — Paris, Furne, Jouve et Cie, s. d., gr. in-8, gravures.

CLAVEL (F.-F.-B.) (КЛАВЕЛЬ, Ф.-Ф.-Б.). — Histoire pittoresque de la Franc-maconnerie et des societes secretes, anciennes et modernes, illustree de 25 belles gravures sur acier (Красочная история Франкмасонства и тайных обществ, древних и современных, иллюстрированная 25 прекрасными гравюрами настали, 2-е издание). — Paris, Pagnerre, 1845, gr. in-8. (Очень редкое издание, поскольку большая часть тиража была уничтожена.)

COLLIN DE PLANCY (J.-A.-S.) (КОЛЛЕН ДЕ ПЛАНСИ, Ж.-А.-С.). — Dictionnaire infernal, ou recherches et anecdotes sur les demons, les esprits, les fantomes, les spectres, les revenants, les loups-garous, les possedees, les sorciers, le sabbat, les magiciens, les salamandres, les sylphes, les gnomes, les visions, les songes, les prodiges, les charmes, les malefices, les secrets merveilleux, les talismans, etc., en un mot, sur tout ce qui tient aux apparitions, a la magie, au commerce de l’enfer, aux divinations, aux sciences secretes, aux superstitions, aux choses mysterieuses et surnaturelles, etc. (Инфернальный словарь, или исследования и истории о демонах, духах, фантомах, призраках, ревенантах, оборотнях, бесноватых, колдунах, шабаше, магах, саламандрах, сильфах, гномах, видениях, снах, чудесах, чарах, порче, чудесных «секретах», талисманах и т. д., одним словом, обо всем, что касается привидений, магии, сношений с преисподней, гадания, тайных наук, суеверий, таинственных и сверхъестественных явлений и т. д.) — Paris, 1826,4 vol. in-8, avec Atlas (наиболее полное издание). — С тех пор автор перешел от крайнего скептицизма к крайнему легковерию: он опубликовал окончательное издание своего Словаря, полностью переработанного, которое было одобрено церковными властями. — Paris, Plon, 1863, gr. in-8, fig.

COURT DE GEBELIN (КУРТ ДЕ ЖЕБЕЛЕН). — Monde primitif (le), analyse et compare avec le monde moderne, considere dans son genie allegorique et dans les allegories auxquelles conduisit ce genie (Первобытный мир, анализируемый и сравниваемый с миром современным, рассмотренным в его аллегорическом духе и в аллегориях, к которым привел этот дух). — Paris, 1777, 9 vol. in-4.

CROLLIUS (КРОЛЛИУС). — La Royalle Chymie, traduite en francois par I. Marcel, de Boulene. Suiuie du Traicte des signatures, ou vraye et viue anatomie du grand et du petit monde (Королевская Химия, переведенная на французский Ж. Марселем из Булена. С приложением Трактата о сигнатурах, или истинной и живой анатомии большого и малого миров). — A Rouen, chez Charles Osmont, 1634, pet. in-8 (очень редкое издание).

D

DAUGY (ou Daugis) (ДОЖИ). — Traite sur la magie, le sortilege, les possessions, obsessions et malefices, ou Гоп demontre la verite et la realite avec une methode sure et facile pour les discerner et les reglements contre les devins, sorciers, magiciens, etc. (Трактат о магии, колдовских чарах, одержимости, наваждениях и порче, где доказывается их истинность и реальность, наряду с надежным и простым методом для их распознавания и предписаниями против прорицателей, колдунов, магов и т. д.) Par М. D…, pet. in-8. — Paris, 1732.

DAVID (ДАВИД). — Les Psaumes (Псалмы, см. любую Библию).

DELLON (ДЕЛЛОН). — Relation de I’lnquisilion de Goa (,Донесение об Инквизиции Гоа). — Paris, Horthemels, 1688, in-12, fig.

DELRIO (R. P. Martin, jesuite) (ДЕЛЬРИО, п. о. Мартин, иезуит). — Les Controuerses et recherches magicques, traduites par Andre Duchesne (Магические контроверзы и изыскания, перевод Андре Дюшена). — Paris, 1611, in-4° (редкое издание).

DENYS (Ferdinand) (ДЕНИ, Фердинанд). — Tableau historique, analytique et critique des sciences occultes, etc. (Исторический, аналитический и критический обзор оккультных наук и т. д.) — Paris, Mairet et Fournier, 1842, 1 vol. in-32.

DESMARETS (R. P.) (ДЕМАРЕ, n. o.). — Histoire de Magdelaine Bauent, religieuse du Monastere de Sainct-Louis de Louuiers, avec la confession generale et testamentaire, ou elle declare les abominations, impietez et sacrileges qu’elle a pratiques et veu pratiquer, tant dans led it Monastere qu’au Sabbat, et les personnes quelle у a remarquees. Ensemble l’arrest, etc… (История Мадлен Баван, монахини из монастыря св. Людовика в Лу вье, с общим и завещательным признанием, где она заявляет о тех мерзостях, кощунствах и святотатствах, которые она совершала и видела, как совершали другие, как в указанном монастыре, так и на Шабаше, и об особах, которых она там приметила. Вместе с приговором и т. д.) — А Paris, chez Iacques de Gentil, 1652, in-4. (Э го первое издание невозможно найти, но само произведение часто переиздавалось).

DU РОТЕТ (le baron) (ДЮПОТЕ, барон). — La Magie devoilee ou principes de la Science Occulte (Разоблаченная Магия, или основы Оккультной Науки). — Saint-Germain, Eugene Heutte, 1875, grand in-4, fig. (Это произведение не поступало в открытую продажу. Барон Дюпоте предназначал его для им же посвященных, которым он уступал его по ценее 100 франков за экземпляр и под письменной клятвой не передавать его никому и не раскрывать тайн, на которые в нем указано. После смерти барона «Разоблаченная Магия» довольно часто встречается в каталогах по более доступным ценам.)

Е

ELIPHAS LEVI (l’abbe Alphonse-Louis Gonstant) (SAHOAGAEBH, аббат Альфонс-Ay и Констан). — Dogme et Rituel de la Haute Magie (Догма и Ритуал Высшей Магии, 2-е издание, с крупными дополнениями и 24 рисунками). Paris, Germer-Bailliere, 1861, 2 vol. in-8.

— Histoire de la Magie, avec une exposition claire et precise de ses procedes, de ses rites et de ses mysteres (История Магии, с ясным и точным изложением ее методов, обрядов и таинств). — Ibid., 1860, 1 vol. in-8, fig.

— La Cles des Grands Mysteres, suivant Henoch, Abraham, Hermes Trismegiste, et Salomon (Ключ к Великим Тайнам, согласно Еноху, Аврааму, Гермесу Трисмегисту м Соломону). — Ibid., 1861, 1 vol. in-8, fig.

— La science des Esprits (Наука духов). — Ibid., 1 vol. in-8.

ERDAN (Alexandre) (ЭРДАН, Александр). — La France mistique, tableau des excentricites religieuses de ce terns (Франция мистическая, обзор религиозных сумасбродств нашего времени). — Paris, Coulon-Pineau, 1855, 2 vol. in-8, fig.

F

FABART (Felix) (ФАБАР, Феликс). — Histoire philosophique et politique de VOcculte; magie, sorcellerie, spiritisme, avec une preface de Camille Flammarion (Философско-политическая история Оккультного; магия, колдовство, спиритизм, с предисловием Камиля Фламмариона). — Paris, Marpon, s. d., in-12.

FABRE D’OLIVET (ФАБР Д’ОЛИВЕ). — Les Vers dores de Pythagore, expliques et traduits pour la premiere fois en vers eumolpiques francais, precedes d’un discours sur XEssence et la forme de la Poesie (Золотые стихи Пифагора, объясненные и впервые переведенные французскими эвмолпическими стихами, с предпосланным рассуждением о Сущности и форме Поэзии). — Paris, Treuttel et Wurtz, 1813, in-8.

— La Langue hebraique restituee et le veritable sens des mots hebreux retabli et prouve par leur analyse radical; ouvrage dans lequel se trouvent reunis: 1° une dissertation introductive sur l’origine de la parole, l’etude des langues qui peuvent у conduire et le but que l’auteur s’est propose: — 2° une grammaire hebraique, fondee sur des nouveaux principes et rendue utile a l’etude des langues en general; 3° — une serie des racines hebraique, envisagees sous des rapports nouveaux et destinees a faciliter l’intelligence du langage et celle de la science etymologique; 4° — un discours preliminaire; — 5° une traduction en francais des dix premiers chapitres du Sepher, contenant la Cosmogonie de Moyse, etc. (Восстановленный древнееврейский язык и истинный смысл древнееврейских слов, вновь установленный и доказанный в результате анализа корней; произведение, в котором объединены: 1) вводное рассуждение о происхождении речи, изучении языков, которые могут к нему подвести, и цели, которую поставил перед собой автор; 2) древнееврейская грамматика, основанная на новых принципах и приспособленная для изучения языков вообще; 3) ряд древнееврейских корней, рассматриваемых в новых соотношениях и призванных облегчить понимание языка и этимологической науки; 4) предварительное рассуждение; 5) перевод на французский язык первых десяти глав Сефера, содержащего Космогонию Моисея и т. д.). — A Paris, chez l’auteur, Barrois et Eberhart, libraires, 1815–1816, 2 vol. grand in-4.

— Histoire philosophique du genre humain, ou l’homme considere dans ses rapports religieux et politiques, dans l’etat social, a toutes les epoques et chez les differents peuples de la terre (Философическая история рода человеческого, или человек, рассмотренный в его религиозно-политических взаимоотношениях, в синархическом государстве, во все эпохи и у различных народов Земли). — (2-е издание LEtat social de Шотте, «Синархического государства Человека»). — Paris, Briere, 1824, 2 vol. in-8.

— Cain, mystere dramatique en trois actes, de Lord Byron, traduit en vers francais, et refute dans une suite de remarques philosophiques et critiques; precede dune lettre a Lord Byron sur les motifs et le but de cet ouvrage (Каин, драматическая мистерия в трех актах лорда Байрона, переведенная французскими стихами и опровергнутая рядом философско-критических замечаний; предваряемая письмом к лорду Байрону о мотивах и цели этого произведения). — Paris, Servier, 1823, in-8.

FLAUBERT (Gustave) (ФЛОБЕР, Гюстав). — La tentation de saint Antoine (Искушение святого Антония). — Paris, Lemerre, 1884, in-12.

FONTAINE (Iacques) (ФОНТЕН, Жак). — Des marques des Sorciers et de la reelle possession que le Diable prend sur le corps des hommes; sur le subiect du procez de l’abominable et detestable sorcier Louis Gaufridy, etc… dedie a la reine regente… (О метках Колдунов и о действительном обладании Дьявола человеческими телами; о процессе над мерзостным и отвратительным колдуном Луи Гофриди и т. д… посвящается королеве-регентше…)— Lyon, Claude Larjot, 1611, in-8 (очень редкое издание).

G

GAFFAREL (J.) (ГАФФАРЕЛЬ, Ж.). — Curiositez inouies sur la sculpture talismanique des Persons, horoscope des patriarches et lecture des etoilles (auec 2 planispheres) (Невероятные диковины о талисманической скульптуре Персов, гороскопе патриархов и звездочетстве, с 2-мя планисферами). — Rouen, 1632, in-8 (редкое издание).

GARINET (Jules) (ГАРИНЕ, Жюль). — Histoire de la Magie en France depuis le commencement de la monarchie jusqu’a nos jours (История Магии во Франции с начат монархии до наших дней). — Paris, 1818, in-8, frontisp.

GIBIER (docteur Paul) (ЖИБЬЕ, доктор Поль). — Analyse des choses, essai sur la science future, son influence sur les religions, les philosophies, les arts, etc. (Анализ вещей, очерк о будущей науке, ее влиянии на религии, философию, искусства и т. д.) — Paris, Dentu, 1890, in-12.

GIRARD (Sur) (ЖИРАР, о нем). — Procedures de l’affaire Girard, et en particulier: Factum pour Marie Catherine Cadiere contre J.-B. Girard, jesuite (Процесс по делу Жирара, в частности: Защитительная речь Мари-Катрин Кадьер против Ж.-Б. Жирара, иезуита). La Науе, chez Henri Scheurleer, 1731, in-8. — Memoire instructif pour le pere Girard, contre Catherine Cadiere (Следственная жалоба отца Жирара против Катрин Кадьер). Ibid., 1731, in-8. — Suite des procedures de Catherine Cadiere contre le pere Girard, avec reponse au memoire instructif du Jesuite (Процесс Катрин Кадьер против отца Жирара, с ответом на следственную жалобу Иезуита). Ibid., in-8. — Reponse (autre) au memoire instructif (еще один Ответ на следственную жалобу). Ibid., in-8.

GORRES (ГОРРЕС). — La Mystique divine, naturelle et diabolique, ouvrage traduit de l’allemand par Charles Sainte-Foi (Мистика божественная, натуральная и дьявольская, произведение, переведенное с немецкого Шарлем Сент-Фуа). — Paris, Vve Poussielgue, 1854–1855, 5 vol. in-8.

GOSSET (ГОССЕ). — Revelation cabbalistique Типе medecine universelle, suivi d’une dissertation sur les lampes sepulcrales (Каббалистическое откровение об универсальном лекарстве, с последующим рассуждением о погребальных светильниках). — 1735, petit, in-8.

GOUGENOT DES MOUSSEAUX (le chevalier) (ГУЖЕНО ДЕ МУССО, шевалье). — Les Hautes phenomenes de la Magie, precedes du spiritisme antique (Высшие феномены Магии, предваряемые античным спиритизмом). — Paris, Plon, 1854, in-8.

GRANDIER (ГРАНДЬЕ). — Traite du Celibat des pretres, publie par M. Luzarche, d’apres une copie provenant de la collection Jamet (Трактат о Целибате священников, опубликованный г-ном Люзаршем, в соответствии с копией из коллекции Жаме). — Paris, 1866, 1 vol. in-12 (сомнительный текст).

GRILLANDI (ГРИЛЛАНДИ). — Tractatus de sortilegiis, una cumJ.-F. Ponzini-bit tractatu de lamiis et excellentia juris utriusque. — Francof., 1592, in-8.

GUAITA (Stanislas de) (ГУАЙТА, Станислас де). — Essais des sciences maudites: au Seuil du Mystere, nouvelle edition corrigee, augmentee et refondue, avec deux belles figures magiques d’apres Khunrath, et un appendice entierement inedit (Очерки о проклятых науках: У порога Тайны, новое, исправленное, дополненное и полностью переработанное издание, с двумя прекрасными магическими рисунками Кунрата и неиздававшимся целиком приложением). — Paris, Georges Carre, 1890, in-8, fig.

— Rosa Mystica, poemes, avec une preface en prose (Мистическая роза, стихи, с прозаическим предисловием). — Paris, Lemerre, 1885, in-12.

Η

HEDELIN (F. aduocat en Parlement) (ГЕДЕЛЕН, Ф., адвокат Парламента). — Des satyres brutes, monstres et demons, de leur nature et adoration, contre l’opinion de ceux qui ont estime les satyres estre vne espece d’homines distincts et separez des adamicques. Dedie a Mgr le Mareschal de S. Geran (О грубых сатирах, чудищах и демонах, об их природе и поклонении им, вопреки мнению тех, кто считал сатиров разновидностью людей, отличных и отделенных от адамических. Посвящается Его Высочеству Маршалу де С.-Жерану). — A Paris, chez Nicolas Buon, 1627, in-8 (весьма любопытное и редчайшее издание).

HELMONT (J.-B. van) (ГЕЛЬМОНТ, Я.-Б. ван). — Les oeuures, traittant despnncipes de medecine et de physique, pour la guerison assuree des maladies; traduction de M. lean le Comte (Произведения, трактующие основы медицины и физики, ради надежного исцеления недугов, перевод г-на Жана Леконта). — А Lyon, chez Antoine Huguetan, 1671, in-4. (Трактат Magnetica vulnerum curatwne встречается только латинском издании 1682, in-4).

HOMERE (ГОМЕР). — Lodyssee (Одиссея, перевод Э. Бареста, 1842, или любой другой).

HONORIVS (ГОНОРИЙ). — Gremoire du раре Honorius, аиес un recueil des plus raves secrets (Гримуар папы Гонория, со сборником редчайших «секретов»). Rome, 1670, in-16, fig. (Редчайшее издание.) I. - J.

JABLONSKI (ЯБЛОНСКИ). — Pantheon Egyptiorum, sive de diis eorum commentarius, cum prolegomenis de religione et theologia Egyptiorum. — Francofurti, 1750–1752, 3 vol. in-8.

JACOLLIOT (Louis) (ЖАККОЛИО, Луи). — Les Fils de Dieu (Сыны Божьи). — Paris, Lacroix, 1873, in-8. — Le spiritisme dans le monde: l initiation et les sciences occultes dans VInde et chez tons les peuples de Vantiquite (Спиритизм во всем мире: посвящение и оккультные науки в Индии и у всех народов древности). — Paris, Lacroix, 1879, in-8.

IAMBLICI (ЯМВЛИХ). — De Mysteriis Egyptiorum. — 1602, in-12.

JHOUNEY (Alber) (ЖУНЕ, Альбер). — Les lys noirs,poemes (Черные лилии, стихотворения). — Paris, carre, 1888, grand in-8.

JOACHIMI (Abbatis) (ИОАХИМ, аббат). — Vaticinia siueprophetiae, simul et Anselmi Episcopi Marsicani, cum imaginibus aere incisis, etc…, Venetiis, apud Hieronymum Porrum, 1589, in-4. — Гравюра на фронтисписе и 34 эстампа (редчайшее издание).

JOSEPHE (Flavius) ИОСИФ (Флавий). — Les antiquites judaiques (en XX livres). Traduction du P. Joachim Gillet (Иудейские древности, в XX книгах. Перевод о. Жоашена Жилле). — Paris, 1756, 4 vol. in-4.

К

KELEPH BEN NATHAN (Dutoit-Mambrini) (КЕЛЕФ БЕН НАТАН, Дю-туа-Мамбрини). — La Philosophic divine, appliquee aux lumieres naturelle, magique, astrale, surnaturelle, celeste et divine, ou aux immuables verites que Dieu a revelees de luimeme et de ses oeuvres, dans le triple miroir analogique de l’Univers, de l’Homme et de la Revelation ecrite (Божественная философия в применении к свету естественному, магическому, астральному, сверхъестественному, небесному и божественному, и к незыблемым истинам, которые открыл Господь в тройном аналогическом зеркале Вселенной, Человека и Письменного откровения). — S. I., 1793, 3 vol. in-8.

KHUNRATH (Henrici). — Amphiteatrum sapientiae aeternae, solius verae, Christiano-Kabalisticum, diuino-magicum, nec non physico-chymicum, tertriunum, catholicon: instructore Henrico Khunrath, lipsensi, theosophiae amatore fideli et medicinae utriusque doctore… e millibus vix vni. — Hanouiae, excudebat Guilielmus Antonius, 1609, 1 vol., in-fol. Аллегорический фронтиспис, портрет и десять магических рисунков. (Очень редкое издание. Читайте его подробное описание в нашем «Пороге тайны».)

L

LA HARPE (J.-F. de) (ЛАГАРП, Ж.-Ф. де). — Oeuvres completes (Полное собрание сочинений). — Paris, 1821, 16 vol. in-8.

LAMARRE (de) (ЛАМАР, де). — Traite de la Police (Трактат о Полиции). — 4 vol. in-folio, 1710–1738.

LANCRE (Pierre de), conseiller du Roy au Parlement de Bourdeaux (ЛАНКР, Пьер де, Королевский срветник при Парламенте Бордо). — Tableau de Imconstance des mauuais anges et demons, ou il est amplement traicte des Sorciers et de la sorcellerie. Liure tres vtile et necessaire, non seulement aux iuges, mais a tous ceux qui viuent soubs les lois chrestiennes. Auec vn discours contenant la procedure faicte par les inquisiteurs d’Espagne et de Nauarre, en la ville de Logrogne en Casille, etc. (Картина непостоянства злобных ангелов и демонов, где пространно обсуждаются Колдуны и колдовство. Весьма полезная и необходимая книга, не только для судей, но и для всех, кто живет по христианским законам. С рассуждением, содержащим материалы процесса, проведенного инквизиторами Испании и Наварры в городе Ла-Корунье в Кастилии и т. д.) — Paris, chez Nicolas Buon, 1612, in-4. С гравюрой, изображающей шабаш (весьма редкостное издание).

LEBRUN (1е Р. Pierre, pretre de l’Oratoire) (ЛЕБРЕН, о. Пьер, священник-ораторианец). — Histoire critique des pratiques superstitieuses, qui ont seduit les peuples et embarrasse les savants. Avec la methode et les principes pour discerner les effets naturels d’avec ceux qui ne le sont pas (Критическая история суеверных обрядов, которые соблазняли людей и смущали ученых. Со способом и принципами различения между естественными следствиями и теми, которые таковыми не являются). — A Amsterdam, chezJ.-F. Bernard, 1733, 3 vol. in-8, figures.

LEGUE (Dr Gabriel) (ЛЕГ, д-р Габриель). — Urbain Grandieret lespossedees de Loudun, documents inedits de M. Charles Barbier (Юрбен Грандье и Луденские бесноватые, неизданные документы г-на Шарля Барбье). — Paris, librairie dart, 1880, in-4, fig.

LE LOYER (Pierre, conseiller du Roy au siege presidial dAngers) (ЛЕЛУ-АИЕ, Пьер, Королевский советник при гражданском и уголовном суде Анжера). — Discours et histoire des spectres, visions et apparitions des esprits, anges, demons et ames se monstrans visibles aux hommes. Diuisez en huict liures, esquels, par les visions merueilleuses et prodigieuses apparitions auenues en tous siecles, tirees et recueillies des plus celebres autheurs tant sacrez que prophanes, est manifestee la certitude des spectres et visions des esprits; sont baillees les causes des diuerses sortes d’apparitions d’iceux, leurs effets, leurs differences et les moyens pour recognoistre les bons et les mauuais, et chasser les demons. Aussi est traicte des extases et rauissements: de l’essence, nature et origine des ames, et de leur estat apres le deceds de leur corps: Plus des magiciens et sorciers, et leur communication auec les malins esprits: Ensemble des remedes pour se preseruer des illusions et impostures diaboliques (Рассуждение и история призраков, видений и явлений духов, ангелов, демонов и душ, кои делаются видимыми для людей. Разделенные на восемь книг, где, с помощью чудесных видений и необычайных появлений, происходивших во все века, извлеченных и собранных из самых знаменитых авторов, как сакральных, так и непосвященных, доказывается достоверность призраков и видений духов; представлены причины различного рода появлений этих последних, их последствия, различия и средства распознавания добрых и дурных и прогнания демонов. Также трактуется об экстазе и восторге: о сущности, природе и происхождении душ и их состоянии после кончины их тела: Сверх того о магах и колдунах и их общении со злобными духами: Вместе со средствами предохранения себя от дьявольских наваждений и обманов). — A Paris, chez Nicolas Buon, 1605, 2 vol. in-4 (единственное полное издание редкой и весьма любопытной книги, рекомендуемой оккультистам).

LENGLET DUFRESNOY (ГаЬЬе) (ЛЕНГЛЕ-ДЮФРЕНУА, аббат). — Traite historique et dogmatique sur les apparitions, les visions et les Revelations particulieres, avec les observations sur les dissertations du R. P. dom Calmet, abbe de Senones, sur les apparitions et les revenants (Историко-догматический тракта?п о привидениях, видениях и особых Откровениях, с наблюдениями по поводу рассуждений п. о. дома Кальме, аббата де Сенона, о привидениях и ревенантах). — Avignon, et se trouve a Paris, chez J.-N. Leloup, 1751, 2 vol. in-12.

LENORMANT (Francois) (ЛЕНОРМАН, Франсуа). — Les sciences occultes en Asie: I. La Magie chez les Chaldeens et les origines accadiennes (Оккультные науки в Азии: I. Магия у Халдеев и ее аккадские истоки). — Paris, Maisonneuve, 1874, in-8.

— Les sciences occultes en Asie: II. La divination et la science des Presages chez les Chaldeens (Оккультные науки в Азии: II. Гадание и наука Предсказаний у Халдеев). — Paris, Maisonneuve, 1875, in-8.

LEON III (ЛЕВ III). — Enchiridion (du pape), envoye comme present a l’empereur Charlemagne (Энхиридион (папы римского), посланный в качестве подарка императору Карлу Великому). — A Rome, chez le Р. Angelo de Rimini, 1847, in-12, fig.

LIEBEAULT (le D‘ А.-А.) (ЛЬЕБО, д-р А.-А.). — Le sommeil provoque et les etats analogues (Искусственный сон и аналогичные состояния). — Paris, Doin, 1889, in-18.

LONGINI (Caesaris) (ЛОНГИН, Цезарь). — Trinum Magicum, siue secretorum magicorum opus, etc… accessere nonnulla Secreta secretorum et mirabilia mundi, et Tractatus de proprii cuius que nati daemonis inquisitione. Francofurti, sumptibus Conradi Eifridi, 1629, pet. in-12.

LUCAS (Louis, auteur de la Chimie nouvelle) (ЛЮКА, Луи, автор «Новой химии»). — Le Roman alchimique ou les deux baisers (Алхимический роман, или два поцелуя). — Paris, Michel Levy, 1857, in-18 (очень редкое издание).

LUCHET (le marquis de) (ЛЮ111Е, маркиз де). — Essai sur la secte des Illumines (Очерк о секте Иллюминатов). — A Paris, 1789, in-8.

LUCIEN (ЛУКИАН). — Oeuvres completes, traduction Belin de Ballu (Полное собрание сочинений, перевод Белена де Баллю). — 1788, 6 vol. in-8.

Μ

МARSOLLIER (МАРСОЛЬЕ). — Histoire de V.Inquisition et son origine (История Инквизиции и ее происхождения). — A Cologne, chez Pierre Marteau (A la Sphere), 1693, pet. in-8 (любопытное и редкостное издание).

MARTIN (Henri) (МАРТЕН, Анри). — Histoire de France (История Франции). — Paris, Furne, 1860, 17 vol. in-8.

MEYNARDAIE (M. de la, pretre) (МЕЙНАРДЕ, M. дела, священник). — Examen et discussion critique de VHistoire des Diables de Loudun, de la possession des Religieuses Ursulines et de la condamnation d’Urbain Grandier (Исследование и критический анализ Истории оЛуденскихДемонах, одержимости Монахинь-Урсулинок и осуждении Юрбена Грандье). — А Liege, chez Everard Kintz, 1749, in-12 (редкое издание).

MICHAELIS (Le P.) (МИХАЭЛИС, o.). — Histoire admirable de la possession et conuersion d'vnepenitente seduite par vn magicien, la faisant sorciere et princesse des sorciers au pais de Prouence, conduite a la Sainte-Baume, pour у estre exorcisee en Pan MDCX au mois de nouembre, souz Pauthorite du R. P. Sebastien Michaelis, prieur du Couuent Royal de Sainte Magdelaine a Saint-Maximin, et dudit lieu de la Sainte-Baume. Commis par luy aux Exorcismes et recueil des actes le R. P. F. Francois Domptius, docteur en theologie en PUniuersite de Louuain…, le tout fidelement recueilly et tres bien verifie (Удивительная история об одержимости и обращении кающейся грешницы, соблазненной одним волшебником, который сделал ее колдуньей и принцессой колдунов в земле Прованса, привезенной в Сент-Бом, дабы подвергнуться экзорцизму в году 1610 в ноябре месяце, под начальством п. о. Себастьяна Михаэлиса, приора Королевского монастыря св. Марии-Магдалины в Сен-Максимене и указанного местечка Сент-Бом. Была подвергнута им Экзорцизмам; сборник актов составлен π. о. Ф. Франсуа Домптиусом, доктором богословия при Лувенском университете…, всё верно собрано и весьма хорошо удостоверено). — Ensemble la Pneumatologie, ou Discours des Esprits du susdit P. Michaelis, etc. Edition seconde (Вместе с Пневматологией, или Рассуждением о Духах упомянутого о. Михаэлиса и т. д. Второе издание). — A Paris, chez Ch. Chastellain, 1613, 2 vol. in-8 (очень редкое и весьма любопытное издание).

MICHELET (МИШЛЕ). — Histoire de France, illustree par Vierge (История Франции, иллюстрации Вьержа). Paris, S. D., 19 vol. in-8.

MIGNARD (МИНБЯР). — Suite de la monographic du coffret du due de Blacas ou Preuves du manicheisme dans l’Ordre du Temple (Продолжение монографии о шкатулке герцога де Блака, или Доказательства манихейства в Ордене Храма). — Paris, 1853, gr. in-4, fig.

MIRVILLE (Mis Eudes de) (МИРВИЛЬ, маркиз Од де). — Pneumatologie. Des Esprits et de leurs manifestationsfluidiques. Memoire adresse a lAcademie (avec la Question des Esprits, ou defense de ce memoire) (Пневматология. О Духах и их флюидических проявлениях. Докладная записка, адресованная Академии (вместе с Вопросом о Духах, или защитой этой записки). — Paris, Vrayet de Surcy, 1854, 2 vol. grand in-8.

— Pneumatologie. Des Esprits et de leurs manifestations diverses. Deuxieme memoire, Manifestations historiques (Пневматология. О Духах и их разли чных появлениях. Второе издание, Исторические проявления). — Paris, ibid., 1863, 4 vol. grand in-8.

MOYSE (МОИСЕЙ). — Le Pentateuque, traduction nouvelle avec l’hebreu en regard, accompagne des points voyelles et des accents toniques, avec des notes philologiques et litteraires, par S. Cahen (Пятикнижие, новый перевод с параллельным древнееврейским текстом, сопровождаемым точками огласовки и тональными ударениями, с филологическими и литературными примечаниями С. Казна). — Paris, Barrois, Treuttel et Wurtz, 1831–1834, 5 vol. in-8 (редкое издание).

N

NAVDE (Gabriel) (НОДЕ, Габриель). — Apologie pour tousles grands hommes qui out este accuses de Magie (Апология всех великих людей, обвиненных в Магии). — Paris, chez Augustin Besogne, 1669, petit in-12 (ценное издание).

NYDAULD (J. de) (НИДО, Ж. де). — De la Lycanthropie, transformation et extase des Sorciers, auec la refutation des argumens de Bodin (О Ликантроnuu, превращении и экстазе Колдунов, с опровержением аргументов Бодена). — Paris, 1615, in-8 (очень редкое издание).

О

OLAI MAGNI (ОЛАУС МАГНУС). — Historia de gentibus septentrionalibus. — Rome, 1555, in-folio.

ORIGENI (ОРИГЕН). — Philosophumena (трактат о ересях в десяти книгах, приписываемый также св. Ипполиту. Самое лучшее издание опубликовано г-ном Миллером, Miller, Oxford, 1851, in-8).

Р

PAPUS (Gerard Encausse) (ПАПЮС, Жерар Анкос). — Clef absolu des sciences occultes. Le Tarot des Bohemiens, leplus ancien livre du monde. A l’usage exclusif des inities (Абсолютный ключ к оккультным наукам. Цыганское Таро, самая древняя книга в мире. Только для посвященных). — Paris, Carre, 1889, gr. in-8, fig.

PARACELSI (Aureoli Phillippi Theoph. ab Hohenheim) (ПАРАЦЕЛЬС, Aypeол Филипп Теофраст из Гогенгейма). — Opera Omnia medico-chemico-chirurgica, tribus voluminibus comprehensa. — Geneuae, sumptibus J. Antonii et Samuelis de Tournes, 1658, 3 vol. in-folio (очень редкое издание).

— Prognosticatio eximii doctoris Theophrasti Paracelsi, ad illustrissimum ac potentissimum principem Ferdinandum Romanorum Regem semper Augustum, atque archiducum Austriae conscripta. — Anno 1536 (s. 1.), 1 vol. in-4, c 32 эстампами (бесценное издание, которое очень трудно найти).

PAUSANIAS (ПАВСАНИЙ). — Voyage historique еп Grece, traduction Clavier (Историческое путешествие в Грецию, перевод Клавье). — Paris, 1814–1821,6 vol. in-8.

PELADAN (Josephin) (ПЕЛ АД АН, Жозефен). — Istar, avec un frontispice de F. Rops (Иштар, с фронтисписом Ф. Ponca). — Paris, Edinger, 1888, 2 vol. in-8.

PEUCER (Gaspar, tresdocte philosophe, mathematicien et medecin de nostre terns) (ПЕКЕР, Гаспар, преученый философ, математик и врач нашего времени). — Les deuins ou commentaire desprincipales sortes des deuinations: Distingue en 15 liures, esquels les ruses et impostures de Satan sont decouuertes, solidement refutees, et separees d’auec les Sainctes Propheties et d’auec les predictions naturelles… Nouuellement tourne en francois par S. G. S. [Simon Goulard, senlisien] avec les tables et indices necessaires pour le soulagement des lecteurs (Прорицатели, или комментарий к основным видам гадания: Разделенный на 15 книг, где коварство и ложь Сатаны раскрываются, основательно опровергаются и отделяются от Святых Пророчеств и естественных предсказаний… Вновь переложено на французский С. Г. С. [Симоном Гуларом, санлизцем] с таблицами и необходимыми указаниями для утешения читателей). — En Anuers, par Heudrik Connix, 1584, in-4 (ou gr. in-8).

PIC DE LA MIRANDOLE (ПИКО ДЕЛЛА МИРАНДОЛА). — Conclusiones philosophicae, cabalisticae et theologicae. — Rome, 1486, in-folio (редкое издание).

PISTORII (Ioannis, Nidani, etc.) (ПИСТОРИЙ, Иоанн, Нидан и т. д.). — Artis cabalisticae, hoc est reconditae theologiae et philosophiae Scriptorum tomus I (единственно напечатанный), in quo, praeter Pauli Riciis theologicos et philosophicos libros, sunt latini репе omnes et hebraei nonnulli praestantissimi scriptores, qui artem commentariis suis illustrarunt. — Basileae, per Sebastianum Henricpetri, 1587, in-folio (очень редкое и очень ценное издание).

PLATON (ПЛАТОН). — Oeuvres completes, traduction Victor Cousin (Полное собрание сочинений, перевод Виктора Кузена). — Paris, 1822–1840, 13 vol. in-8.

PORPHYRE (ПОРФИРИЙ). — Traite touchant Vabstinence de la chair des animaux, avec la Vie de Plotin par ce philosophe et une dissertation sur le genies, par M. Burigny (Трактат о воздержании от мяса животных, вместе с Жизнью Плотина, написанной этим философом, и рассуждением о гениях г-на Бюриньи). — Paris, De Bure, 1747, in-12.

PRIERIAS (Sylvester) (ПРИЕРИАС, Сильвестр). — De Strigio magorum daemonumque randis, libri IIL — Rome, 1521, in-4.

R

REGNARD (Dr Paul) (РЕНЬЯР, д-р Поль). — Sorcellerie, Magnetisme, morphinisme, delire des grandeurs, ouvrage illustre de 120 gravures (Колдовство, Магнетизм, морфинизм, бред величия, произведение, иллюстрированное 120 гравюрами). — Paris, Plon et Nourrit, 1887, gr. in-8.

REMIGII (Nicolai) (РЕМИГИЙ, Николай). — Demonolatriae libri III — Lugduni. 1595, in-4 (редкое издание).

REUVENS (РЕЙВЕНС). — Lettres a M. Letronne… (Письма к г-ну Летpoну…) — In-4° с атласом in-folio из 6 гравюр. Leyde, 1830.

ROGER (Abraham, qui a fait sa residence plusieurs annees sur les costes (du Choromendel) et a fort exactement recherche tout ce qu’il у auoit de plus curieux) (РОДЖЕР, Авраам, который несколько лет прожил на (Коромандельском) побережье и тщательно исследовал всё, что было там любопытного). — La Porte ouuertepourparuenir a la connoissance du paganisme cache, ou la vraye representation de la vie, des moeurs, de la religion et du seruice diuin des Bramines, qui demeurent sur les costes du Choromandel et aux pais circonuoisins… Auec des remarques des noms et des choses les plus importantes. Enrichie de plusieurs figures en taille douce. Traduite en francois par le sieur Thomas la Grue, maiste es arts et docteur en medecine (Открытая дверь для познания скрытого язычества, или истинное представление о жизни, нравах, религии и божественной службе Браминов, обитающих на Коромандельском побережье и в окрестных странах… С замечаниями о наиболее важных названиях и вещах. Украшенная несколькими эстампами. Переведенная на французский язык господином ТомаЛягрюэ, магистром искусств и доктором медицины). — A Amsterdam, chez Jean Schipper, 1670, 1 vol. in-4 (любопытное и редкое издание).

ROSENROTH (Knorr ab) (РОЗЕНРОТ, Кнорр фон). — Kabbala Denudata, seu Doctrina Hebraeorum transcendentalis et metaphysica atque theologica. Sulzbaci, 1677. — Francofurti, 1684, 2 vol. в трех массивных томах in-4 (редкостнейшее издание).

ROSSET (Francois de) (РОССЕ, Франсуа де). — Les histoires tragiques de nostre temps, ou sont contenues les morts funestes et lamentables de plusieurs personnes, arriuees par leurs ambitions, amours dereglees, sortileges, vols, rapines et par autres accidents diuers et memorables (Трагичестсие истории нашего времени, где описана зловещая и плачевная кончина нескольких особ, к коей их привели тщеславие, необузданная страсть, колдовские чары, воровство, грабеж и другие разнообразные и достопамятные случаи). — А Paris, de l’imp. de Francois Huby, 1614, pet, in-8 (очень редкое издание).

S

SAINT-AUBIN (СЕНТ-ОБЕН). — Histoire des Diables de Loudun, ou de la possession des Religieuses Ursulines et de la condamnation et du supplice d’Urbain Grandier, cure de la meme ville… Cruels effets de la vengeance du cardinal de Richelieu (История Луденских Демонов, или одержимости Монахинь-Урсулинок и осуждения и казни Юрбена Грандье, кюре того же города… Жестокие последствия мести кардинала Ришелье). — A Amsterdam, Wolfgang, 1693, petit in-12.

SAINT-JEAN (СВЯТОЙ ИОАНН). — Apocalypse (Апокалипсис). Хорошо бы обратиться к произведению Адольфа Берте (Adolphe Bertet) [ученика Элифаса Леви], Доктора гражданского и канонического Права, адвоката при Апелляционном суде в Шамбери: Apocalypse du bienheureux Jean, apotre, surnomme le theologien, devoilee (Разоблаченный Апокалипсис блаженного апостола Иоанна, прозванного Богословом), примиряющему веру и рассудок путем доступного всем объяснения тайн Царства Божия. — Paris, Arnauld de Vresse, 1861,1 vol. in-8 (Помимо очень правильного текста и хорошего перевода Апокалипсиса, в этом малоизвестном произведении помещены превосходные эзотерические комментарии к 22 главам св. Иоанна.)

SAINT-MARTIN (Louis-Claude, Marquis de, le philosophe inconnu) (CEH-MAPTEH, Луи-Клод, маркиз де, «неизвестный философ»).

— Correspondance inedite avec Kirschberger, baron de Liebisdorf, membre du conseil souverain de la Republique de Berne (Неизданная переписка с Киршбергером, бароном фон Либисдорфом, членом верховного совета Бернской республики). (1792–1797) Сочинение, изданное гг. Шауэром (Schauer) и Шюке (Chuquet). — Paris, Dentu, 1862, 1 vol. gr. in-8, портрет (издание распродано и стало библиографической редкостью).

— Le Crocodile ou la guerre du bien et du mal, arrivee sous le regne de Louis XV; poeme epicomagique en 102 chants. Oeuvre posthume dun amateur de choses cachees (Крокодил, или война добра и зла, произошедшая в правление Людовика XV; эпико-магическая поэма в 102 песнях. Посмертное творение любителя скрытых вещей). — A Paris, de l’imprimerie du Cercle social, an VII de la Rep. fr., 1 vol. in-8 (встречается редко).

SAINT-YVES DALVEYDRE (Alexandre de) (СЕНТ-ИВ ДАЛБВЕЙДР, Александр де). — Mission des Juifs (Миссия евреев). — Paris, Calmann-Levy, 1884, gr. in-8, портрет.

— La France vraie (Mission des Francais) (Истинная Франция, Миссия французов). — Paris, Calmann-Levy, 1887, 2 vol. in-12.

SOULARY (Josephin) (СУЛАРИ, Жозефен). — Oeuvres completes (Полное собрание сочинений). — Paris, Lemerre, 3 vol. pet. in-12.

SPRENGER (Jacques) (ШПРЕНГЕР, Якоб). — Malleus maleficarum de Lamiis et Strygibus et Sagis, aliisque Magis et Daemoniacis mulieribus, eorumque arte, potestate et poena Tractatus tam veterum quam recentiorum auctorum. — Francof., 1598, 4 vol. in-4.

SWINDEN (Dr en theologie et cure de la paroisse de Cuxton) (СУИНДЕН, д-р богословия и священник Какстонского прихода). — Recherches sur la nature du feu de VEnfer et du lieu ou il est situe. Traduit de PAnglois par M. Bion, ministre de l’eglise Anglicane (Изыскания о природе Адского огня и о месте, где он расположен. Перевод с английского г-на Биона, священника Англиканской церкви). — A Amsterdam, chez les Wetsteims et Smith, 1728, in-8, fig.

T

TAILLEPIED (F. Noel, Lecteur en theologie) (ТАЙПЬЕ, Ф. Ноэль, лектор богословия). — Psychologie ou traite de Vapparition des Esprits, a scauoir, des ames separees, fantosmes, prodiges et accidents merueilleux, qui precedent quelquefois la mort de grands personnages, ou signifient changement de la chose publique (Психология, или трактат о явлении Духов, а именно, о разделенных душах, фантомах, предзнаменованиях и чудесных происшествиях, которые иногда предшествуют смерти великих личностей или означают перемену общественного строя). — A Paris, chez Guillaume Bichon, 1588, pet. in-12 (Очень редкое произведение; превосходное издание, неизвестное гг. Брюне и Граэсу, которые указывают руанское издание, опубликованное 12 лет спустя, в 1600 г., в качестве первого).

TERTULLIANI (Т. Septimi Florenti) (ТЕРТУЛЛИАН Т. Септимий Флоренций). — Opera omnia. — Venetiis, 1746, in-folio.

THIERS (Jean-Baptiste, Dr en theologie, et cure de Vibraie) (ТЬЕР, Жан-Батист, д-р богословия и кюре Вибре). — Traite des superstitions qui regardent les sacrements, selon l’Ecriture sainte, les decrets des conciles et les sentiments des saints Peres et des Theologiens, 4° edition (Трактат о суевериях, относящихся к таинствам, согласно Священному писанию, постановлениям церковных соборов и суждениям святых Отцов и Богословов, 4-е издание). — A Avignon, chez Louis Chambeau, 1777, 4 vol. in-12.

TRITHEME (l’abbe lean) (ТРИТЕМИЙ, аббат Иоганн). — Polygraphie et uniuerselle escriplure cabbalistique, traduicte par C» abriel de Collanges, natif de Tours en Auuergne (Полиграфия и универсальное каббалистическое письмо, в переводе Габриеля де Колланжа, уроженца Тура в Оверни). — A Paris, chez Jacques Keruer, 1655, 1 vol. in-4, рис. (очень редкое издание).

— Steganographia vindicata, reserata et illustrata… ubi clarissime explicantur conjurationes spirituum…, etc. Autore Wolfgango Ernesto Heidel. — Norimbergae, apud Joh. Fridericum Rudigerum, anno 1721, in-4.

V.-W.

VALLEMONT (l’abbe de) (ВАЛЬМОН, аббат). — La physique occulte, ou traite de la baguette divinatoire (Оккультная физика, или трактат о волшебной палочке). — A la Науе, chez Adrien Moetjens, 1762, 2 vol. petit in-8, фронтиспис и рисунки.

VINTRAS (Pierre-Michel-Eugene) (BEHTPA, Пьер-Мишель-Эжен). — Le glaive sur Rome et sur ses complices (Меч над Римом и его сообщниками). — Venue et enseignements d’Elie sur lavenement glorieux de Jesus-Christ (Приход и наставления Илии о пришествии Иисуса Христа во славе). — Londres, chez Dulau, 1855, in-8.

VILLARS (Pabbe de Montfaucon de) (ВИЛЛАР, аббат де Монфокон де). — Le comte de Gabalis ou entretiens sur les sciences secretes, nouvelle edition, augmentee des genies assistans et du gnome irreconciliable (Граф de Габалис, или Беседы о тайных науках, новое издание, дополненное гениями-помощниками и непримиримым гномом; эти два последних произведения, приписываемые аббату Виллару, принадлежат отцу Андролю). — A Londres, chez les freres Vaillant, 1742, 2 vol. in-12.

WIER (lean, medecin du due de Cleues) (ВИР, Иоганн, лекарь герцога Клевского). — Histoires, disputes et discours des illusions et impostures des diables, des magiciens infames, sorcieres et empoisonneurs; des ensorcelez et Demoniaques et de la guerison d’iceux; item de la punition que meritent les magiciens, les empoisonners et les sorcieres; le tout compris en six liures: avec deux dialogues, touchant le pouuoir des sorcieres et de la punition qu’elles meritent, par Thomas Erastus, professeur en medecine a Heidelberg (Истории, диспуты и рассуждения о наваждениях и обманах демонов, нечестивых магах, колдунах и отравителях; об околдованных и Бесноватых и об их исцелении; а также о наказании, заслуживают маги, отравители и колдуны; всё включено в шесть книг: вместе с двумя диалогами о власти колдунов и наказании, коего они заслуживают, Фомы Эраста, профессора медицины из Гейдельберга). — Geneue, 1579, in-8 (редкое издание, переизданное в 2 тт. in-8, Delahay et Lecrosnier, editeur, 1885).

WIRTH (Oswald) (ВИРТ, Освальд). — Les XXII clefs du Tarot Kabbalistique, restitues en leur purete hieroglyphique (22 ключа Каббалистического Таро, восстановленные в их иероглифической чистоте). — Paris, 1889, format in-8, Poirel, editeur.

Z

ZIMPEL (ЗИМПЕЛЬ). — Le Millenaire, extrait de deux ouvrages du docteur ZIMPEL: la XIе heure de l’Antechrist… et l’explication populaire de l’Apocalypse. 7e edition ('Тысячелетие, отрывок из двух произведений доктора Зимпеля: 21-й час Антихриста и популярное объяснение Апокалипсиса, 7-е издание). — Francfort sur-Mein, 1866, in-8 (одна из самых любопытных печатных обложек).

КОНЕЦ

АЛФАВИТНОГО УКАЗАТЕЛЯ АВТОРОВ

ХРАМ САТАНЫ

N. В.

«Храм Сатаны» (первая книга «Змея Книги Бытия») будет посвящен описанию особых и отличительных деяний Сатаны (вульгарный смысл Моисеевой эмблемы Змея).

Речь не может идти ни о пояснительных комментариях, сделанных разве что урывками; ни об эзотерическом наставлении. Черная магия не имеет ничего общего с Высшей Доктриной.

Мы ограничимся лишь изложением и классификацией фактов, вперемежку реальных или легендарных, не заботясь о том, чтобы дать им научное объяснение. И только если нам представится удобная возможность, мы возьмем на себя труд нюансировать изложение таким образом, чтобы читатель смог догадаться о подлинном или же иллюзорном характере приведенных феноменов.

Во втором Септенере («Ключ к Черной магии») мы дадим изложение Доктрины; а в третьем («Проблема Зла») метафизический синтез произведения приобретет некоторую видимость прочности.

Остерегайся же, любезный читатель, выносить поверхностное или преждевременное суждение: такое суждение будет безосновательным.

Фокусник = Единство = Принцип = Объект… Дьявол Глава I ДЬЯВОЛ

В вульгарном смысле — знакомом всем тем, кого Божественная наука не числит среди своих адептов — Змей Книги Бытия символизирует Дьявола, Дух зла в образе Сатаны.

— Сатана? Дьявол? Лукавый?.. Полноте, вы шутите! Кто когда-нибудь видел его, этого призрака, сотканного из дыма? Где он еще показывается, кроме как в тумане замутненного и болезненного воображения или в темном калейдоскопе слабых, запуганных душ?.. Принимал ли он когда-нибудь форму, доступную моим органам чувств, свидетельству которых я исключительно доверяю? Нет! Не более, чем Бог, его тиранический антагонист, не более, чем Бог, его безжалостный палач, Сагана обнаруживает свое присутствие во Вселенной… Дьявол, сударь! Не могли бы вы указать мне, где он живет?

Никто не осмеливается возразить материалисту, говорящему подобным образом, довольно простой репликой: он живет в вас самих.

Повсюду, где зловонный мрак отрицания, затмевая разум человека, упраздняет в нем духовную жизнь и способен изгладить тот внутренний смысл, который придает предчувствие божественного и приобщение к вечному, — там, поистине, Сатана пребывает в метафизической форме Заблуждения.

Повсюду, где развращенность разрушает бедные души, расторгая тесные узы солидарности, связывающие их между собой; повсюду, где скептицизм развращает сознание, смешивая в нем понятия справедливости и несправедливости, — там, поистине, Сатана пребывает в физической форме Эгоизма.

Наконец, повсюду, где свободная воля человека, склоняя Натуру (это зеркало божественного) к самой ужасной лжи, принуждает ее отречься от сияния своего небесного образца, ставя самоуправное несогласие злых индивидуальных воль на место мудрой гармонии всеобщих законов, — там, поистине, Сатана пребывает в чувственной форме Уродства.

Заблуждение, слепота духов! Эгоизм, дурное дыхание душ! Уродство, деформация тел!.. Это всегда нечестивый силуэт Сатаны, отраженный в трех мирах: мышления, ощущения и чувственности.

Но природу этого двусмысленного существа мы исследуем на досуге в нашей III-й книге; здесь же нас должен всецело занимать демотический смысл эмблемы.

Восхитимся же благоразумием наставляющей Церкви, которая всегда отказывалась давать определение Сатане и его царству, предоставляя своим Отцам предлагать решения под поручительством их собственного, погрешимого авторитета.

Различные тексты Священного писания упоминают о существовании Дьявола: это достоверный факт; но толкование этих сомнительных текстов остается свободным: In dubiis libertas[181]. Богословам позволено выступать за и против; ни одно из решений, принятых в Риме ex cathedra[182], не закрепляет окончательно доктрину в виде догмата веры[183].

Что же касается общепринятого представления о Дьяволе, то оно таково:

Падший ангел, лишенный своего былого великолепия, создание, ввергнутое в бездну за попытку стать равным Творцу и соперничать с ним в могуществе, Сатана занимает вместе с легионами своих пособников проклятую обитель тьмы внешней, где слышится плач и скрежет зубовный.

Как гласит популярная легенда, там силы вечного Зла корчатся в судорогах вечной агонии. Вперемешку со своими мятежными собратьями, подобными ему, Сатана неистовствует в своей вечности. Единственное утешение, дозволенное его несчастью, состоит в растущем множестве проклятых душ, которых этот вкрадчивый и многоликий искуситель ухитряется соблазнять изо дня в день во время земных испытаний; так же, как некогда в Эдеме, под видом змея, он сумел погубить Еву с помощью волшебной прелести запретного плода.

Ведь нужно сказать, что в качестве «чистых» духов — или, если угодно, нечистых — Дьявол и его приспешники обладают, в воображении народа и даже в верованиях учителей экзегезы, ценным даром вездесущности… Тогда как в подземных безднах, in inferioribus terrae[184], они отбывают наказание за свои злодеяния, они также бродят по миру живых; и, непрерывно подстерегая усталые души, нетвердо идущие по пути к спасению, они готовы извлечь выгоду из малейшей моральной слабости, чтобы вербовать в армию Зла и приумножать адские когорты.

Так, даже в овчарне и под самим посохом доброго пастыря прожорливый волк производит «набор рекрутов»… и овечки поддаются одна за другой.

Таково ошибочное толкование прекрасных и глубоких слов Иисуса: Много званных, но мало избранных!

Поэтому достойно удивления, что богословы-агностики, виновники столь мрачной нелепости, испытывают жалкое негодование, если какой-нибудь любитель неумолимой логики, припирая их к стенке, ставит перед ними софистическую дилемму: «Вы говорите, что Бог всемогущ, всеведущ, бесконечно милосерден и добр. С другой стороны, вы учите, что огромное большинство людей обречены на адские муки… Необходимо быть последовательным, даже в теологии. Следовательно, Бог возжелал Зла и Преисподней… Напрасно стали бы вы ссылаться на неприкосновенность свободной человеческой воли: ведь если Бог не предусмотрел дурного использования этой свободной воли человеком, то его всеведение несостоятельно; если он это предвидел, но не смог этому помешать, то я отрицаю его всемогущество; если же, предвидя это и имея возможность этому помешать, он этого не сделал, то я оспариваю его доброту».

Возможно, доведя до самых последних следствий жалкие посылки подобных богословов, поэт и мыслитель такой величины, как г-н Сулари, был вынужден изречь это возвышенное, дьявольское богохульство:

ЕТ VIDIT QUOD ESSET BONUM…[185]

Рек Человек: «Хотел всё знать — и всё узнал!
И се: нет больше мне прибежища в юдоли;
Я прожил весь мой век, страстям давая волю;
И вот, невзвидя жизнь, на землю возроптал!»
Рекла Земля: «В моей груди саднит от боли,
Для смертных млечный сок мой вдруг отравой стал;
Проказою греха, что сплошь возобладал,
Покрыта до костей… Рождать не в силах боле!
Рек Небосвод: «Мой блеск уж тупится о меч,
И ангелу подъять своих усталых плеч
Нет сил, как ждать нет сил предызбранного гостя!»
И Ад рек: «Сатана устал нагромождать
Проклятые тела на высохшие кости!»
И рек Глагол: «Ничто, пора с: тебя начать!»[186]

Не правда ли, эти четырнадцать строк поистине ужасают, особенно, последняя? Таков — и это следует признать! — логический вывод из проблемы, поставленной в столь дерзко-простодушных выражениях философами из ризницы.

И в то время как логики, подобные Пьеру Бейлю, со смехом выдвигают инфернальную дилемму, которую я сформулировал; в го время как редкие поэты, оставшиеся мыслителями, отваживаются, подобно Сулари, бесчестить язык богов в столь великолепных словесных оргиях, богословы кичатся тем, что разрешили грозную проблему Зла и истощают свою диалектику в бесплодных диспутах о действенной и достаточной благодати; английский доктор Суинден утверждает в одной толстой книге[187], что проклятые корчатся в пламенном веществе Солнца, которое есть не что иное, как Ад, видимый невооруженным глазом![188] Дом Кальме серьезно обсуждает вопрос о девственности св. Иосифа, и наиболее авторитетные доктора постановляют, что Дьявол лично руководит пляской шляп и спиритических столиков!

Но довольно! Легенда об ангельском падении слишком общеизвестна и, я бы даже сказал, популярна, для того чтобы имелась необходимость вновь ее здесь пересказывать.

Достаточно отметить, что Моисей не делает никакого упоминания о восстании ангелов. Он много говорит о некоем Нахаги, נחש (уже известном нашим читателям), который вульгарные версии переводят как уж или змей; он сообщает также о плодотворном союзе Бенеи-ха-Элохим, בני האלהים, или Сыновей богов, с дочерьми человеческими: таинственном браке, от которого родилась великая раса Гибборим, גברים, или Нефилим, נפלים, из которых затем сделали гигантов; но, похоже, израильский теократ никогда не принимал, и нет даже доказательств того, что ему был известен догмат об ангельском падении.

Книга Левит мимоходом упоминает Духов Лобот, אובות, вдохновителей сивилл, но более ничего не уточняет.

Первым из авторов Ветхого Завета, Иов называет именем Шатан, שטן, духа восьмой иерархии Каббалистов (Бени-Элохим), на которого Господь возложил особую испытательную миссию. Далее одна темная и расплывчатая фраза Исайи обычно истолковывается как намек на падшего ангела. И это всё[189].

Изучение Талмуда наталкивает на мысль, что древнееврейские Каббалисты привезли этот догмат из Вавилона — общеизвестное заимствование из дуалистической теологии Зороастра.

Каждый может увидеть в том, что осталось от Авесты (священных книг Парсов, созданных гением этого иерографа), постоянную вражду Ахурамаздьг, или Ормузда (живой Мурости), бога Добра, — и Анграманью, или Аримана (Злонамеренного), бога Зла.

Последний, своего рода божественный Аттила, увлекая за собой орду беспощадных и проклятых Дэвов, непрерывно нападает и докучает небесному Благодетелю, окруженному и защищаемому священным легионом Амшаспандов. Таким образом, Ариман[190] оправдывает свое имя, которое анализ корней позволяет перевести на французский: lе malintentionne («злонамеренный»).

Поспешим уточнить, что истинные посвященные в эзотерический Маздеизм видели в Ормузде и Аримане лишь «принципиированные принципы», исходящие из невыразимой причины — беспредельного Времени — которая сама, похоже, рассматривалась как проявление еще более непостижимого тайного Единства (см. Vendidad Sade, 36е ha). Кроме того, и мы уже отмечали это в «Пороге Тайны»[191], андрогинная чета Мигпрас-Митра представляла собой, в глазах адептов, принцип равновесия между Ормуздом и Ариманом. Но толпа этого не разумела, и превратное понимание подобной системы порождало бесчисленные беды.

Мани, «привив» позднее маздеистский догмат о двух принципах к едва зародившемуся христианству, «отравил», так сказать, источники мистической жизни: несмотря на то, что его мерзостная ересь неоднократно предавалась справедливым анафемам, она умножалась в то время в изменчивых формах, подобно преступной мечте; ею было заражено учение лучших богословов. Понятно, что я говорю как раз о тех из них, кто наиболее ожесточенно боролся с распространением манихейства.

Эта ересь — подлинная чума человеческой мысли! Зараза распространилась повсюду. Если бы не Мани и не его слишком часто бессознательные продолжатели, Нахаш харим здраво рассматривался бы всеми в качестве безличной силы природы, космического агента, одним словом, не в качестве Жупела богословия; — и ненавистный, потешный призрак Дьявола не позорил бы в наше время христианскую Догматику, если бы удалось очистить ее от этого последнего манихейского пережитка.

Здесь уместно привести несколько стихов из Апокалипсиса (книги, не понимаемой теми, кто не владеет великими ключами Каббалы). Ведь если у нас принято приписывать агностический и буквальный смысл мифу об ангельском падении, то полезно отметить, что это во многом вызвано превратным толкованием данных стихов.

«…Вот, большой красный дракон с семью головами, и десятью рогами, и на головах его семь диадим;

Хвост его увлек в неба третью часть звезд…

И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них,

Но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе.

И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную…»

(Отк., гл. 12:3–9, passim.)


В то же время в откровениях св. Хильдегарды, якобы написанных под диктовку самого Слова, читаем о Люцифере следующее: «Затем все Звезды его воинства, омываемые до этого в волнах его света, полностью угасших сегодня, показались черными угольками, сожженными огнем. Неумолимый ветер погнал их на север, в противоположную сторону от престола, и низверг в такие хляби, чтобы никому не дано было больше узреть ни одну из них»[192].

Эти строки святой могут служить комментарием к только что приведенным стихам.

Маркиз Од де Мирвиль, автор этого удивительного сопоставления, ссылается на следующий факт, которым он был поражен: согласно современной Астрономии, межзвездный разрыв представляет примерно одну треть той части неба, которая доступна ее инструментам. Результатом этих различных сопоставлений явилось для маркиза гениальное озарение, которое его, в некотором роде, ошеломило. В самом деле, как не увидеть в этих исчезнувших звездах треть Саваоф[193], которую красный дракон смел своим хвостом во время падения в бездну?[194] Отрицать очевидное может только недобросовестный человек…


Впрочем, оставим г-на де Мирвиля, совершенно потрясенного столь внезапным и ясным прозрением. Лучше нам вернуться к исследованиям сущности диархической доктрины.

Антагонизм двух принципов представляет собой догмат, который предшествовал самому Зороастру и датируется первыми индийскими космогоническими циклами. «Этот догмат (пишет Фабр д'Оливе в своем замечательном комментарии к «Каину») породил древнее индуистское предание, в котором говорилось, что, начиная с возникновения мира, духи (genies) севера и юга Земли разделились из-за напитка бессмертия, на исключительное обладание которым они равным образом претендовали. Это разделение повлекло за собой долгие кровопролитные битвы, итогом которых явился полный разгром гениев юга, называемых Асурами, и их порабощение духами севера, именуемыми Дэвами. Это предание, снова встречающееся в скандинавской Эдде почти в тех же выражениях, было известно египтянам, грекам и римлянам под названием Войны богов против гигантов (Cain, page 169)».

Как видим, ситуация довольно пикантная: победители сделали себя богами и облачили в дьявольские мундиры несчастных побежденных. Я полагаю, речь идет о скептиках еще более наивных, нежели непочтительных… Быть может, излишне сообразуя вещи вверху с вещами внизу[195], они чистосердечно вообразили, что, если небесное восстание закончится успешно, а не потерпит провал, то Иегова, к этому времени оклеветанный «с головы до ног», будет понижен до обидной, подчиненной роли суфлера, нашептывающего дурные советы! Тогда Зло станет Добром; малодушие назовут забвением обид; низость — скромностью; человеколюбие прослывет постыдной слабостью; а целомудрие приравняют к бесчестию… С пороками же всё наоборот: гордыня станет великодушием; скупость — предусмотрительной мудростью; высокомерие и гнев будут считаться признаком благородной души; невоздержанность и роскошь — залогом прекрасного физического и нравственного здоровья; и, наконец, коварство и ложь — доказательствами ловкости, проницательности и сноровки.

Возможно ли, чтобы мыслящие существа обманывали себя подобными софизмами? Поистине достойны сожаления те, кто, доверяя парадоксальным выводам непонятого или выродившегося маздеизма, упорно не желают давать себе отчет в том, что в борьбе, таинственно изображенной под этим глубоким символом, Добро восторжествовало потому, что оно есть порядок, норма, гармония, одним словом, потому, что оно есть Добро; и что необходимой причиной, безошибочно вычисляемой заранее, которая, делая Зло случайным и преходящим, обрекает его на грядущее уничтожение, служит беспорядок, произвол и анархия, именуемые Злом.

Возможно, покажется странным такое упорное осуждение доктрины о двух принципах, этого недвусмысленного источника, по нашему мнению, всех видов позорного безумия, отправной точки всех кровавых бесчинств, в которых погрязли средние века (если ограничиться единственным, но весьма плачевным примером): ведь, в конце концов, у каждого народа есть свой выразительный миф о злобном духе. Называют ли его Тифоном, как в Египте, или даже Чутгуром, как у монголов, Демон всегда остается Демоном.

Так полагают, по крайней мере, многие честные люди, которым я с величайшим сожалением вынужден возразить. Именно этой доктрины, о которой сейчас идет речь, следует остерегаться. И, несмотря на то что лишь неуловимые нюансы формы отличают на поверхности эти различные образцы злосчастных божеств, я утверждаю, что Ариман (рассматриваемый — впрочем, ошибочно — в качестве абсолютного принципа Зла, совечного Ормузду, абсолютному Принципу Добра), так же глубоко отличается от Тифона (или любой другой эмблемы случайного и относительного зла), как Заблуждение отличается от Истины и Тьма — от Света.

Невозможно отрицать существование Зла (что касается его сущности, это уже другой вопрос). Конечно, его проявление во Вселенной несомненно, в той же степени, что и проявление холода зимой и темноты ночью. Но загорается свет, и темнота рассеивается; приходит тепло, и холод исчезает: потому что темнота и холод наделены лишь негативным существованием; являясь отрицаниями, они лишены собственной сущности. Точно так же лишено ее и Зло, преходящее, случайное, несущественное.

Приписывать сущность Злу означает отказывать в сущности Добру; поддерживать принцип Зла значит оспаривать принцип Добра; подтверждать собственное существование Дьявола в качестве абсолюта Зла значит отрицать Бога. Наконец, поддерживать сосуществование двух противоречащих друг другу абсолютов означает признавать богохульство религией и простую нелепость — философией.

То, что возмущает сознание и оскорбляет рассудок — это не столько символическое олицетворение пагубных влияний в зачастую отвратительных и гротескных идолах, сколько обожествление Зла, превращенного в абсолютный принцип под мифологическим образом и в этом качестве противопоставленного принципу Добра, также обожествленного.

Но Лукавый пребывает не только там, где человек пожелал воздвигнуть представляющий его образ, явно предлагаемый для всеобщего поклонения. Если мы захотим распознать Дьявола во всех его языческих формах, то нам, наверняка, придется окинуть беглым взором этих идолов, более или менее наивные изображения Сил, слывших зловредными: мы увидим, как со всех сторон проступают во мгле эти зловещие фантомы, если только, мысленно спускаясь по реке минувших времен, мы поплывем, дрейфуя среди перемешанных обломков древних цивилизаций и древнего варварства. Внимательно осмотрим оба берега: помимо этих божеств, которых народы провозглашали зловещими и удостаивали благоговейного ужаса, другие божества также покажутся нам дьявольскими, несмотря на то, что эти народы не отмечали их никакими «стигматами» осуждения. Однако культ, которым они были окружены, осквернил их несмываемыми мерзостями…

Хорошо ли мы понимаем всю эзотерическую глубину знаменитого текста из «Псалтыри»: «Omnes dii gentium daemonia (sunt) (Пс. XCV, 5)»?[196]Свободная воля человека вправе извращать самые величественные понятия — и, в силу очевидного мистического закона, всякий религиозный символ, почитаемый нечестивыми обрядами, в силу самого этого факта превращается в идола, в котором воплощается Сатана.

Аватары Сатаны — это вампиры древней Кельтиды, Тор и Тевтад (или Тевтатес), ненасытная жажда которых взвывает устами тысяч друидесс из глубины беспросветной ночи, дабы ускорить жатву человеческой крови!

Аватары Сатаны — это бронзовый Молох с телячьей головой, идол аммонитян, с широко раскрытыми объятиями, принимающими жертв, и внутренностями из раскаленного металла, готовыми поглотить их плоть! Или палестинский Бельфегор, бородатый идол, из разинутого рта которого торчал в виде языка огромный фаллос: божество менее жестокое, но еще более мерзостное, особенно жадное, как сообщает нам Филон, до приношений из кала и поллюций.

Аватары Сатаны — это Адрамелех, «славный царь» из Сефарваима, и Меликерт, «царь земли» из Тенедоса: вместо кинамона до их ноздрей доносился смрад плоти, которая жарилась на пылающем алтаре, куда юные матери приносили в жертву своих первенцев.

И повелитель мух, сирийский бог Беельзебуб, чья статуя притягивала москитов со всей страны, поскольку люди заботились о том, чтобы по ней постоянно струилась свежая кровь!

И не воплощал ли в себе Сатану бог Мендеса, пантеистическая форма египетского синтеза, когда фанатизм народа приносил в жертву похотливости этого козла, вскормленного за оградой храма, целомудрие девственниц и прелести юных новобрачных?[197]

Перейдем к Средиземноморью. Упомяну ли я об аналогичных почестях, воздававшихся степенными матронами сакральному бесстыдству Приапов, завезенных в Италию из Лампсака: всегда бесстрашных деревянных идолов, покрытых слоем киновари, которые стояли в преддверии садов и на распутьях? Следует ли напоминать о гнусности некоторых этрусских божеств и нечестивых обрядах, совершавшихся на празднествах Доброй Богини}.. Стану ли я пересказывать все те скандалы, частота которых обесславливает выродившиеся Мистерии, и говорить о ветхой мишуре поклонения, долгое время прикрывавшей мерзости святилищ?..

Сатана-Пантей, грозный и многоликий, принимал тысячи обличий, стремясь осквернить все алтари.

Ко времени прихода Мессии слова Псалмов достигли своего полного осуществления: сколько богов, столько и демонов: Omnes DU gentium daemonia.

Поэтому и померкли все звезды мистического небосвода при восходе божественного солнца, вставшего над Вифлеемом!

Однако все эти идолы были лишь мифологическими изображениями высших Сил: древними символами совершенного знания и поэзии, норой исполненной величия; несомненно, достойными благодаря этому нашего почитания… Но мерзкие или кровавые обряды этих культов довершили их бесчестие. Ритуал осквернил миф, скинии с позором разрушились, и животворящий дух далеко отлетел от обломков убивающей «буквы».

Продолжать далее перечисление проклятых форм, которые пришлись по вкусу Сатане, этому узурпатору божественных почестей наверняка было бы утомительной задачей.

Нет ни одной страны в Новом или Старом Свете, где обожествленные пороки не умножали бы под тысячами имен свои святотатственные алтари. С удивлением можно видеть, как «гиены» и «шакалы» испанского переселения в XVI столетии, подавив в колыбели юные и мирные цивилизации Мексики и Перу, находили, по крайней мере, то оправдание для своей подлой и вероломной жестокости, что Небо гневалось при виде человеческой крови, лившейся на алтари идолопоклонства. В Мексике мы встречаем те же ужасы, что и некогда в лесах Кельтиды: что более напоминает дольмен друидов, совершавших жертвоприношения, нежели остроконечный камень, где американские жрецы ежегодно умерщвляли бесчисленные жертвы перед освященной статуей бога-ужа Вицлипуцли?

И даже в наше время, в XIX веке, в сердце Индостана, которому Англия так грубо пытается придать западную форму в своих леопардовых «когтях», не слышим ли мы, как Дьявол громко требует кровавой дани в облике бога Шивы или богини Кали, царя самоубийства и царицы душегубства?

Желая избавить публику от подробностей ужасных пыток, в которых находит удовольствие благочестие Отшельников и Факиров, готовых к любым калечениям под видом похвального самоистязания, упомянем, по крайней мере, об отчаянной радости фанатиков Шивы, с восторгом обрекающих себя на самую жуткую смерть: сакральная колесница бога, которая катится на четырех мельничных жерновах, искромсает их плоть и раздробит их кости; они знают об этом и с торжествующими возгласами, с блеском добровольного жертвоприношения в глазах, десятками ложатся на пути у давящего их идола!

Что уж говорить о чудовищной Кали — пожирательнице людей, для культа которой недостаточно одних жрецов? Огромное тайное общество охватывает своей сетью всю Индию; его адепты называют себя Thuggs[198]: жизнь этих бесстрашных «поставщиков» мистической людоедки целиком посвящена ее культу. В случае необходимости они покидают родину (и это индусы!), чтобы поразить заранее намеченных жертв, которые, будучи вовремя предупреждены для того, чтобы сесть на пароход, полагают, что в некотором роде избегли своей неотвратимой участи[199]. Кристиан в своей «Истории магии»[200] сообщает последние слова одного главаря душителей, знаменитого Дурги[201], которого удалось схватить английской полиции. Они типичны и заслуживают того, чтобы быть приведенными здесь: «Наши братья, — сказал душитель своим судьям, — узнали о том, что иностранец, о котором вы говорите, должен был выехать в сопровождении охраны из пятидесяти человек. Мы просто собрали группу, в три раза превосходившую ее по численности, и отправились в джунгли, чтобы дожидаться их в том самом месте, где возвышается статуя богини Кали. Так как наши жрецы запрещают нам вступать в схватку, поскольку наши жертвоприношения будут угодны Кали лишь в том случае, если смерть настигнет наши жертвы внезапно, то мы оказали путешественникам радушный прием, предложив им идти вместе, чтобы взаимно предохранять друг от друга от всякой опасности. Они приняли предложение без всякого недоверия; спустя три дня общения мы подружились…, и каждый иностранец шагал между двумя Душителями. Ночь была не очень темной; в сумерки, при свете звезд, я дал сигнал своим собратьям. Из двух Душителей, охранявших каждую жертву, один тотчас же набросил ей на шею шнурок со скользящей петлей, между тем как второй схватил ее за ноги и повалил на землю. Эти движения были выполнены в каждой группе с молниеносной быстротой. Мы сбросили трупы в русло соседней реки, а затем побежали врассыпную».

Индиец не питал никаких иллюзий насчет участи, уготованной для него английским правосудием; это понятно из нескольких слов, сказанных им в заключение: «От нас ускользнул только один человеку но богиня Кали смотрит на него широко раскрытыми глазами; его судьба свершится рано или поздно! Что же касается меня, то когда-то я был жемчужиной на дне Океана; а теперь я пленник… Несчастную жемчужину заковали в цепи: в ней просверлят дырку, чтобы подвесить ее на нитке, и она жалко повиснет между небом и землей. Так пожелала великая Кали, чтобы наказать меня за то, что я не принес ей в жертву то число трупов, которое ей причиталось. О, черная богиня, твои обещания никогда не бывают напрасными, твое излюбленное имя — Кун-Кали (пожирательница людей), и ты непрестанно пьешь кровь демонов и смертных!»[202]

Душитель был повешен, как он сам и предвидел…

Похоже, мы можем этим и ограничиться: эти мрачные примеры дают нам достаточное право без колебаний называть Аватарами Сатаны всех отвратительных идолов.

От печальной реальности перейдем к традиционным легендам Старого Света. Какими бы безотрадными они ни были, мы всё же на время отвлечемся от сцен действительного варварства, на которых поневоле задержалось наше перо.

Здесь изобилие и разнообразие документов ставит нас перед выбором. Гримуары раввинов отличаются в этом отношении избыточным богатством: сколько глубоких уроков скрыто под оболочкой этих мифов, порой грубых и всегда сомнительного вкуса!

Многое можно было бы сказать о Какопневматике талмудистов и адептов Каббалы. Те, кто придерживается буквального смысла их притч, приписывают этим богословам учения столь же нелепые, сколь и выразительные, о роли Искусителя и природе первородного греха. Мы раскроем в другом месте эзотерическое значение этих мифов.

В «Зогар Хадаш» (раздел Йитро, стр. 29) написано, что Искуситель (Самаэль, 0מאל) замыслил вместе со своей женой Лилит (לילית) обольстить первую человеческую пару. Подруге Лукавого не стоило большого труда развратить целомудренного Адама, которого она осквернила своим поцелуем; прекрасный же архангел Самаэль, со своей стороны, взялся обесчестить Еву: такова была причина человеческой смертности.

Талмуд выражается не менее определенно; я цитирую дословно: «В тот же час, когда Змей смесился с Евой, он изверг в нее нечистоту, мерзость которой передалась всем ее потомкам… (Shabbath, fol. 146, recto)». Часто выражения становятся настолько грубыми, что мы стесняемся их переводить.

На других страницах демон мужского рода принимает имя Левиафана,לויתן, а дьяволица — имя Хевы, חוא.

Эта Хева долго играла в Эдеме роль супруги Адама, прежде чем Господь извлек из его бока подлинную Еву (первоначально Айша אשה, а затем Хева, или Хава, הוח). От любви Адама и Хевы-ужа родились полчища ларв, суккубов и полусознательных духов (элементалей).

Что до остального, то раввины считают Левиафана своего рода инфернальным андрогином, мужским воплощением которого (Самаэль) служит для них вкрадчивый Змей, а женским (Лилит) — изворотливый уж (см. Книга Ammude-Schib-a, fol. 51, col. 3 et 4). Эти два чудовища будут уничтожены в конце времен, как об этом можно прочесть в Книге Emeck-Amrneleh: «В грядущие времена Всевышний (будь Он благословен!) погубит нечестивого Самаэля, ибо написано (Ис. 27:1): В те времена Иегова[203] поразит своим страшным мечом Левиафана-вкрадчивого змея, который есть Самаэль, и Левиафана-изворотливого ужа, который есть Лилит (fol. 130, col. 1, ch. XI)».

Согласно раввинам, Лилит — не единственная супруга Самаэля; они называют еще трех других: Аггарат, אגרת, Нахему, נעמה и Мохлат, מחלת. Но из этих четырех дьяволиц только Лилит разделит ужасное наказание своего мужа за то, что она одна помогла ему обольстить Адама и Еву.

Аггарат и Мохлат играют довольно неприметную роль, чего нельзя сказать о двух других сестрах.

Попросим Элифаса Леви дополнить данные сведения и на этом покончим с демонологией раввинов. «В преисподней, утверждают Каббалисты, правят две царицы Стрейг: одна из них — Лилит, мать выкидышей, а другая — Нахема, роковая и смертоносная красавица. Если мужчина неверен супруге, которую предназначило ему небо, когда он предается распутству бесплодной страсти, Бог отнимает у него законную и священную супругу и бросает его в объятия Нахемы. Эта царица Стрейг умеет показать себя во всей прелести девственности и любви; она совращает сердца отцов и толкает их к забвению своего долга и своих детей; она приводит женатых мужчин ко вдовству и принуждает к кощунственному браку мужчин, посвятивших себя Богу. Когда она присваивает себе звание супруги, ее очень просто узнать: в день венчания она бывает лысой, поскольку в этот день ей запрещено носить волосы, служащие женщинам покрывалом целомудрия; затем, после венчания, она притворяется отчаявшейся и разуверившейся в жизни, стремится к самоубийству и, наконец, жестоко покидает того, кто пытается ее удержать, оставив на нем свою метку — инфернальную звезду между глаз. Нахема может стать матерью, но она никогда не растит своих детей; она отдает их на съедение Лилит, своей зловещей сестре»[204].

У всех народов нет ничего более обыкновенного, чем эти очень часто плодотворные любовные легенды, беспорядочно смешивающие богов и смертных; во все времена Сыны Неба — отверженные или нет — проявляли определенное рвение, для того чтобы обольстить дочерей Земли. Нет нужды обращаться за примерами к Книге Бытия: кто из нас не читал у Светония необычное предание, заимствованное из Θεολογούμενα мендетского Асклепиада, о рождении Октавиана?

Отправившись ночью на торжественное жертвоприношение в честь Аполлона, Атия (мать будущего императора) велела поставить свои носилки в храме, где уже дремали другие матроны, а затем уснула сама; внезапно к ней подползла змея и через несколько минут покинула ложе. После пробуждения Атия должна была подвергнуться положенному очищению, поскольку она зачала; но на ее теле само собой запечатлелось изображение змеи, словно бы ее там нарисовали, пишет Светоний, velut depicti draconis — стигмат, который впоследствии так и не исчез, почему она была вынуждена навсегда отказаться от посещения общественных бань… Девять месяцев спустя родился Август, которого все поспешили провозгласить сыном Аполлона[205].

Приключение Паулины и римского всадника Мундуса представляется не менее необычным. Историк, который в нем ручается, не относится к числу тех, чьи свидетельства можно легко отвергнуть[206]. Впрочем, речь идет не о мифе или легенде, а о подлинной и весьма показательной истории; не демонстрирует ли она, до какой степени было распространено в Риме во времена Тиберия убеждение в возможности брака с Бессмертными? Более того, из нее можно заключить о частоте подобных приключений, поскольку никто и не подумал удивиться тому, что Невидимый пожелал соединиться в любовных объятиях с супругой Сатурнина.

Факты таковы. Юный распутник Мундус безумно влюбился в добропорядочную матрону; но его ухаживания стоили ему лишь горьких обид. В отчаянии и по совету Иды, одной из его вольноотпущенниц, он решается подкупить жрецов Анубиса, которые тотчас же прибегают к святотатственному обману, чтобы предать в его руки излишне доверчивую Паулину. Они вызывают ее и объявляют ей, что в нее влюбился бог и что Анубис страстно желает обладать столь прекрасной и столь добродетельной женщиной; но необходимо ее добровольное согласие. Хотя Паулина весьма польщена, она — супруга и не решается брать на себя ответственность без разрешения мужа. Последний же, сенатор Сатурнин, сам весьма гордый выбором, который сделал Анубис, становится сводником из благочестия. Он не только позволяет, но советует и даже приказывает своей жене провести ночь в храме. Там, под покровительством Бога, далекого от того, чтобы помешать жертвоприношению, вся слава которого достанется ему, Мундус наслаждается целомудренной Паулиной и бесчестит горделивую добродетель, отнесшуюся к нему с таким презрением… Но успех подобной хитрости опьяняет счастливого любовника, побуждая его выдать тайну этого беззакония; однажды ночью он позволяет себе обратиться к своей любовнице с циничной просьбой: зачем отказывать ему впредь в счастье, которое он уже познал? Безрассудный Мундус! Он обманулся, рассчитывая на молчание жертвы: негодование придало этой новой Лукреции смелости открыто заявить о своем позоре. Она взывает к отмщению, обращаясь к императору Тиберию, который ограничивается тем, что изгоняет виновного принципала, безумная любовь которого, похоже, смягчает преступление; но храм Исиды разрушен по его приказу, а статуи богини и Анубиса сброшены в Тибр. Что же касается вероломных зачинщиков святотатственного адюльтера, то вольноотпущенница Ида и ее сообщники-жрецы умрут на кресте.

Перечисление всех рассказов, как исторических, так и легендарных, в которых, говоря языком Аристотеля, Эвдемоны и Какодемоны играли свою небольшую роль, превратилось бы в нескончаемый и во всех отношениях утомительный труд. Поскольку мы вновь вынуждены делать выбор, то опустим первые века христианской эры: сумерки дикарской цивилизации уступают место сгущающемуся сумраку еще более жуткого варварства. Дорогу нам преграждает зловещее потешное пугало: это призрак средневекового дьявола… Тем не менее, прежде чем встретиться лицом к лицу с шумным стадом одержимых и разъяренной сворой демонологов, интересно будет показать, с помощью каких уловок Сатана, всегда и всюду выступающий «обезьяной» Бога, противопоставляет в народном воображении божественной аскезе — дьявольскую, а Искупителю — Антихриста.

Плачевно привитая к догматическому древу католицизма, манихейская доктрина о Демоне, сопернике Бога[207], должна была, в качестве первого следствия, вызвать в представлении дьявольское Слово — в противовес Слову божественному; и инфернального «Мессию» — в противовес Мессии небесному.

В Апокалипсисе пространно говорится о двух чудовищных зверях, один из которых порожден волнами Океана, а другой — недрами Земли; затем о лжепророке, своего рода зловещем и величественном маге, являющемся человеком Зверя, которому дана грозная способность ко лжи и злу. Он обольщает людей и подчиняетсебе народы… В главе 19 св. Иоанн так описывает окончательное поражение вестников ада:

Ст. 19. — И увидел я зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с сидящим на коне и с воинством Его.

Ст. 20. — И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою;

Ст. 21. —А прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его ИТ.Д…[208]

Возможно, когда-нибудь при истолковании иоаннитской традиции нам будет позволено приподнять тройную завесу, скрывающую от взоров непосвященных столь грозные тайны. Как бы то ни было, для успешного завершения подобной задачи понадобилась бы особая широта значений. Апокалипсис, построенный по метрическому эталону дорического синтеза, со своими двадцатью двумя главами, составленными с бесконечным мастерством на основе оккультного счисления циклических тернера, септенера и дуоденера — столь же глубокая каббалистическая книга, как Берагиит и Сифра д'Цениута; в этом приспособленном «атаноре» глубоко дышит Дух: сколько слов — столько и арканов.

Здесь же эти комментарии были бы неуместны; достаточно назвать Апокалипсис изначальной «колыбелью» знаменитого мифа об Антихристе.

Ученый понтифик первых веков[209], перефразируя прекрасное определение горячо любимого апостола: «Антихрист — тот, кто разделяет Христа», — св. Григорий Великий раскрывает глубинный смысл символа: существует, говорит он, две любви, два духа, делящих людей на два класса, синтезируя отдельно эти классы в два различных тела; существует два мира, два общества или, говоря словами св. Августина, два града. Один из этих градов, один из этих миров и одно из этих тел будет называться Христом; другое — Антихристом; но между ними есть существенное различие: глава божественного тела уже явилась, это Иисус Христос; его члены, постепенно формирующиеся и растущие, образуют его церковь. Тело же Антихриста, наоборот, образовано из отдельных частей[210]; но его глава появится только в конце времен.

Один анонимный мистик прошлого века сравнивает Антихриста с драконом, который родится, показав сначала свой хвост, а затем проявит свое тело, и чья глава родится последней[211].

Это сравнение следует признать весьма удачным: оно идеально согласуется, как мы увидим далее, с эзотеризмом мифа. Но большинство современных теологов довольствуются лишь буквальным и совершенно антропоморфным толкованием.

Означает ли это, согласно тезису, который им так дорог, что в конце времен должен появиться человек из плоти и крови, наделенный неодолимым могуществом и инфернальной злобой? Многие Отцы Церкви в это верили; двусмысленность определенных текстов даже привела некоторых из них к мысли, что Антихрист появится дважды: по этой версии, во время его первого пришествия против него выступят воплотившиеся Илия и Енох; но, поскольку победа будет ему обеспечена, эти двое людей Божьих умрут от его руки. Во время его второго появления Христос придет лично, чтобы сразиться с ним и уничтожить его.

Не правда ли, любопытно наблюдать, до какой степени эти предания об Антихристе служат точной, но обратной копией преданий, относящихся к Искупителю? Это похоже на образ, чье перевернутое отражение проступает на поверхности бескрайнего моря. Нам возвещают о двух пришествиях Мессии тьмы, подобно двум пришествиям Мессии света; с той лишь разницей, что, в силу уже отмеченного закона инверсии, Антихрист во славе (если можно так выразиться, не богохульствуя) появляется первым, а казнь Антихриста страждущего должна в точности обозначать в конце времен окончательную победу Христа во славе.

Я не знаю, измерил ли автор «Пришествия Илии» осознанным взглядом тайную глубину своего упомянутого выше сравнения: посвященным известно, что оккультный смысл слова глава (по-древнееврейски Реш, ראש) в сравнительной степени — Потен־ иальная способность к воссоединению, а в превосходной — Принцип живого единства; они без труда понимают, что одно лишь мистическое тело Христа (или его Церковь) обладает однородностью сущности и реальностью архетипа: поэтому его глава (его потенциальная сущность, или принцип) предшествует развитию его тела и эта глава — Иисус Христос. Что же касается Антихриста, то его мистическое тело, представляющее собой совершенно искусственное привнесение и совокупность, изображено безглавым, то есть лишенным собственной сущности и коренного принципа. На самом деле, эта глава, возникающая с опозданием по окончании веков, являясь лишь результатом и продуктом тела, изображает синтез случайный, а не абсолютный, обобщенный, а не коренной, последующий, а не предшествующий объединенным в нем элементам.

Ведь вечный символ раздора, раскола и отрицания — будь то Дьявол или Мессия Дьявола, будь то Сатана или его Антихрист — ни под каким видом не мог бы стать принципом единства. Он понимается только как абстрактный тип случайного и переходного состояния или, под другим углом зрения, как относительный синтез злых существ, рассматриваемых в качестве злых, а не в качестве существ.

Антихрист, пророчествуют нам некоторые наиболее просвещенные богословы, был зачат Беельзебутом в лоне религиозного святотатства. Та же самая параллель по контрасту с Иисусом Христом, зачатым Святым Духом в утробе непорочной девы…

У лжемессии вместо тела будет лишь флюидическая или призрачная видимость, и он будет говорить на всех языках. Боге добавляет, что он будет постоянно воевать и преследовать праведников; наконец, он совершит самые удивительные чудеса и пометит своих приверженцев знаком на лбу и на руке.

Наш друг Жуне в своей прекрасной эзотерической поэме «Сорат» так обращается к Антихристу:

Ты крест подъял своей рукою дерзновенной,
Ты даже чудеса посмел творить крестом![212]

Мимоходом подчеркнем эти два стиха, обладающие действительным оккультным значением. Поэту «Черных лилий» удалось высечь из скалы живой источник; но это далеко не всегда случалось с мистиками, говорившими о «Христе тьмы» — и мы не станем собирать все их пророчества, зачастую нелепые и противоречивые. Интересующиеся могут обратиться к сочинениям Абделя, Рабана-мавра и Мальвенды — шедеврам этого жанра.

Разумеется, никогда на мировой сцене не появлялся ни один ересиарх и ни один смелый новатор, приводивший людей к заблуждению или увлекавший их потоком слишком внезапной истины (признанной поэтому преждевременной, рискованной и неуместной), без того, чтобы антропоморфисты ортодоксии не завопили об Антихристе.

Среди прочих, это категоричное обвинение предъявлялось Симону-волхву, Аполлонию Тианскому, Маркиону, Мани, Валентину, Арию, Лютеру, Цвингли и Кальвину[213]. Исходя из прекрасного определения св. Иоанна — spiritus qui solvit Christum[214], — можно сказать, что все эти взгляды, несомненно, лихорадочно бескомпромиссные, заключают в себе часть истины: читатель увидит, что мы в определенной мере подписываемся под ними, в главе II.

Этой оскорбительной чести удостоился даже Магомет — знаменитый цивилизатор Африки, Моисей Измаила, посланник Всевышнего, почти Сын Божий.

То же самое подозрение падало, с другой стороны, на множество политических личностей, например, на Юлиана Мудрого (прозванного Отступником), Фридриха Великого, Робеспьера, Наполеона I и даже Наполеона III. Невероятное количество брошюр было опубликовано в поддержку двух последних тезисов[215].

Литераторы, философы и ученые тоже не смогли укрыться от подозрений: Вольтер, Руссо, Дидро, д’Аламбер и Гольбах, в особенности, изобличались в XVIII веке, и я был бы весьма поражен, если бы какой-нибудь славный представитель духовенства, уже в нашем веке, не расшифровал на лбу Дарвина или почтенного Литтре этот стигмат осуждения!

Во все времена амбициозной манией наиболее ортодоксальных теософов было читать осуществление древних предсказаний в «зеркале» современных фактов…

Одним словом, Антихриста искали и находили повсюду, даже там и, прежде всего, там, где его вовсе не было; но кому приходило в голову видеть его там, где он находился со всей очевидностью: под бареттой инквизитора, капюшоном экзорциста и докторским колпаком демонографа?..

Все трое внушали ужас при совершении своей соответствующей работы — отвратительной и мрачной.

Роль экзорциста ограничивалась истязанием бедных больных, но не столько ради их исцеления, сколько в смутной надежде услышать, как они, во время приступа безумия, обвинят какого-нибудь несчастного в том, что он наслал на них порчу.

Задача инквизитора была более чудовищной: она состояла в том, чтобы завладеть телом, душой и духом обвиняемого с помощью постепенно возрастающих, изобретательных пыток, коварных, медоточивых обещаний и хитроумных, лукавых допросов, вплоть до того рокового момента, когда сердце обвиняемого будет готово замереть и искусно вырванное признание слетит, наконец, с его уст.

Но работа демонографа была, несомненно, самой варварской и наиболее отвратительно-действенной! Не он ли в самом начале, с помощью заразительных нелепостей, излагаемых под прикрытием богословской серьезности, творил в изобилии колдунов и ведьм? Не он ли, опять же, указывая на жертв предприимчивой свирепости судьи, обрекал их на неизбежность так называемой искупительной смерти? Ведь его половинчатая и педантичная юриспруденция (запутавшаяся в казуистике и смердящая ложным богословием) называла колдуна злодеем, столь достойным осуждения, что, увы, одно лишь искупление костром считалось достаточным для того, чтобы смягчить гнев Небес в отношении виновного и таким образом милосердно спасти его от вечного адского пламени!

Обратимся по этому вопросу к юридическим авторитетам XVII столетия.

Во-первых, Пьер де Ланкр, утонченный и светский королевский советник при Парламенте Бордо; несколько строк, вышедших из-под его пера, поведают нам, в чем состоит преступление колдуна и какого наказания он заслуживает: «Непристойно плясать, шумно пировать, дьявольски сношаться, мерзко содомировать, постыдно богохульствовать, коварно мстить, бегать за всеми ужасными удовольствиями, грязными и грубо извращенными, заботливо хранить жаб, гадюк, ящериц и всевозможные яды; пылко любить смрадного козла, любовно ласкать его, уединяться и спариваться с ним ужасно и бесстыдно: не это ли распутные черты несравненного легкомыслия и мерзкого непостоянства, которые невозможно искупить иным огнем, кроме того, что божественная справедливость поместила в аду?»[216]

Обратимся к Боге, верховному судье из Сен-Клод в графстве Бургундия, который приказал сжечь женщину, потому что крест на ее четках зазубрился, и он якобы увидел в этом верный знак договора с демоном. Спросим его, следует ли миловать раскаявшегося колдуна? «Что касается меня, то я всегда буду придерживаться того мнения, что при малейшем основании их следует предавать смерти, даже если нет иных причин, кроме той, коей я неоднократно касался, а именно, что они никогда не меняют своего образа жизни»[217].

Двух этих примеров достаточно для того, чтобы дать нам представление о демонологах. Добавим, что это еще умеренные выражения, по сравнению с теми, которые употребляют Бодены, Шпренгеры и Михаэлисы; я уже не говорю о Ремигии, судье по уголовным делам из Лотарингии, который был еще более жестоким оттого, что боялся тех, кого осуждал. Он сам хвалится тем, что в течение нескольких месяцев отправил на костер более восьмисот женщин, обвиненных в колдовстве; что же касается мужчин, то он их не считает.

Обвинение в одержимости было не менее зловещим и не стоит того, чтобы на нем останавливаться. Разумнее ограничиться беглым наброском одной из этих сцен истеро-демонопатии[218], приукрашенной экзорцизмами — словно масло, подлитое в огонь! Чтобы пересказать их все, понадобился бы целый том, настолько они размножились, всегда оставаясь одинаковыми, начиная со средних веков и, особенно, в XVII столетии, когда их ближайшим следствием стала знаменитая серия костров, вспыхивавших один за другим в различных точках Европы и, в частности, во Франции.

Эти инфернальные трагикомедии почти всегда сопровождались смертными приговорами, выносившимися по статье о колдовстве, и в главе IV скоро будут представлены публике другие рассказы того же рода. Впрочем, все эти сцены, как мы уже говорили, кажутся рабски скопированными одна с другой…

В какой степени свободная воля активных участников или даже расчеты организаторов, заинтересованных в выгоде или славе, могли сознательно воздействовать на уже известную театральную канву? Я предоставляю выяснить это другим.

Если я выбрал среди множества дел, возможно, слишком банальное дело урсулинок из Лудена[219], то лишь потому, что оно показалось мне наиболее полным примером такого рода: одержимость осложняется здесь категорическим обвинением в колдовстве, процессом и казнью; мы увидим здесь совпадение господствующего суеверия, государственных интересов и личной злобы, совместно погубивших человека, который сам остается загадкой, поскольку многие люди были сильно заинтересованы в том, чтобы с ним разделаться.

Кюре де Сен-Пьер из Лудена и при этом один из самых легкомысленных светских мужей, красноречивый богослов, добившийся еще большей популярности благодаря слухам о своем богатстве, нежели своим громким речам, Юрбен Грандье, как нам представляется бесспорным, был страстно увлечен если не магией, то необычными исследованиями различных вопросов богословия и науки; Церковь же во все времена испытывала некоторое отвращение, наблюдая за тем, как верующие посвящали себя их изучению.

Следует напомнить, что среди бумаг различного характера, конфискованных у Грандье— не принимая во внимание мнимый договор[220], явно апокрифический, дело рук его врагов и, возможно, судей, — был сожжен манускрипт, направленный против целибата священников, смелое произведение, если бы мы могли до него добраться (г-н Люзарш недавно издал его (1866) по копии из коллекции Жаме, подлинность которой, к несчастью, представляется весьма сомнительной); наконец, было обнаружено два стихотворения, по меньшей мере, двусмысленного содержания, «темноты» которых были признаны грязными и непристойными.

С другой стороны, несколькими годами ранее стали появляться различные пасквили[221], более чем оскорбительные для кардинала Ришелье. Известно, что всемогущий министр, натура язвительная и злопамятная, с трудом выносил, когда чье-либо превосходство громко заявляло о себе за пределами той просвещенной элиты, которую он собрал вокруг себя. Не склонный по складу характера и в силу политических причин к забвению обид и пренебрежению насмешками, на которые не скупилась для него определенная партия, он поднял на ноги всю свою полицию, чтобы отыскать автора этих резких памфлетов; но когда все поиски оказались тщетными, его злоба должна была удовлетвориться решением Парламента, который не постыдился отправить на виселицу владельца типографии за отсутствием самого памфлетиста.



Жалкая месть! Правда, в Лудене общественное мнение, или скорее молва целого городского клана, изобличало Юрбена Грандье: ввиду этих улик Ришелье ждал лишь предлога, чтобы погубить предполагаемого пасквилянта…

Удобный случай не заставил себя ждать. Он представился уже в 1633 году.

Дьявол обосновался у луденских урсулинок. Этот монастырь, издавна пользовавшийся дурной славой, представлял в это время возмутительное и чрезвычайное зрелище: большинство монахинь, включая настоятельницу Жанну де Бельсьель, извивались в судорогах, одержимые злым Духом. Столь поразительные чудеса, характерные для состояния бесноватости, проявлялись там во всей их оккультной необычности.

Известно, что требники выделяют четыре определяющих признака, по которым можно отличить действительную одержимость от мнимой: 1) понимание прежде незнакомых языков и говорение на них; 2) раскрытие будущих или удаленных событий; 3) проявление сил, превосходящих человеческую природу; 4) подъем на воздух и повисание там безо всякой опоры. Эти феномены проявлялись (вперемежку с трюками) у некоторого числа монахинь: при проверке были обнаружены все указанные симптомы. Согласно самому определению, данному богословием, и под гарантией критериев, предлагаемых требниками, одержимость была неоспоримой. Завывания, судороги, непристойные позы и речи, эротическое исступление проявлялись безо всякого стеснения — ни один вид бесстыдства не был чужд бесноватым. То был пандемониум, где беспрепятственно разыгрывались все разновидности цинизма, поскольку они относились на счет Лукавого… Экзорцизмы проводились ежедневно, но от них не было никакого проку.

Кроме того, феномены временами усиливались, отличаясь такой достоверностью и поразительной подлинностью, что их вид стал причиной внезапного обращения знаменитого неверующего, советника при Парламенте Бретани, приехавшего из своей провинции, чтобы потешиться над экзорцизмами: монахини, обращаясь по имени к господину Кериоле, сразу же потрясли его такими откровениями, что он замер в оцепении на пороге. Затем, проникнув в его самые сокровенные мысли, они «бросили» ему в лицо его прошлые грехи, последние остатки которых, как он полагал, были погребены в самых глубинах его сердца. Приехав в надежде вволю насмеяться, старый безбожник растрогался до слез: Луден стал его «дорогой на Дамаск», он исповедался и пообещал исправиться. Одним словом, дьявол обратил его к вере в Бога, причем так успешно, что, после сурового покаяния этот дворянин, открыто заявлявший, что он ни во что не верит, посвятил остаток своих дней самым экзальтированным аскетическим практикам.

Insidit in Scyllam, cupiens vitare Charybdim[222].

Однако одержимые, столь проницательные с господином Кериоле, упорно изобличали в лице кюре де Сен-Пьера волшебника, виновного в наведении порчи…

Тем временем Лобардемон, подручный кардинала, находился в Лудене и наблюдал за разрушением замка, слишком пригодного для того, чтобы служить убежищем протестантам в те смутные времена… Он позаботился сообщить Ришелье обо всех этих необычных событиях и даже отлучился в Париж, дабы убедить своего господина наказать виновников; вскоре он вернулся, наделенный неограниченными полномочиями и императивным мандатом для ареста и привлечения к суду Юрбена Грандье. Мало-помалу начался процесс; Лобардемон попросил помощи у нескольких соседних судей-бальи, старательно отобранных для оказания содействия в его работе; приговор, который он вынес, был заранее объявлен верховным, и обжалованию не подлежал.

Несчастный кюре де Сен-Пьер был заранее обречен. С самого начала он весьма необдуманно, с привычной откровенностью заявил о своей принадлежности к тем, кто изо всех сил противился сносу замка. С давних пор подозреваемый в связях с политическими вождями гугенотской партии, он сверх того— во время очень серьезных распрей с епископом — обратился непосредственно к королевскому правосудию, так, словно бы министр-кардинал не был всем и вся в государстве. Последний был тем более задет, что король, возможно, польщенный тем, что обратились к нему, счел своим долгом удовлетворить просьбу.

Почти в это же время кардинал де Сурди, архиепископ Бордо, со своей стороны, оправдав Юрбена, издал постановление о его окончательной реабилитации. Кюре де Сен-Пьер, немного тщеславный и хвастливый по натуре, не сумел сохранить в тайне свое намерение унизить своих врагов. Выйдя победителем одновременно перед гражданскими и религиозными властями, он позволил себе дерзкое возвращение в Луден в позе античного триумфатора, с лавровой веткой в руке.

Но и это еще не всё; похоже, бедняге Грандье доставляло истинное удовольствие совершать одну глупость за другой. Любимый проповедник и весьма популярный исповедник дам[223], он восстановил против себя урсулинок, наотрез и с высокомерным видом отказавшись от управления монастырем, который ему предложили. Своеобразным монастырем, как я уже сказал; нравы и образ жизни в нем были не очень-то поучительными. Урсулинки, возмущаясь поведением презрительного кюре, в конце концов, вызвали его в астрале и рассмотрели его. Он оказался, по словам сестер, опасным магом: являлся по ночам, при закрытых дверях и окнах, и большинство из них бесстыдно обвиняли самих себя в том, что они с тех пор ни в чем ему не отказывали. Так, галлюцинация, соединенная со злопамятством, побудила их к тому, чтобы предъявить бедняге Грандье обвинение в колдовстве, столь грозное в XVII столетии.

Безвыходное положение! Один лишь Лобардемон мог бы спасти кюре де Сен-Пьера; но этот комиссар с вероломным и, прежде всего, двуличным нравом был не из тех, кто упускает свою добычу.

Напрасно Грандье, считая процедуру незаконной, подавал апелляцию в Парламент: решение Государственного совета признало его жалобу недействительной. Напрасно честные и мужественные граждане направляли Людовику XIII ходатайства и протесты, подписанные именами самых уважаемых и почетных жителей города. Напрасно они разоблачали болезненный фанатизм урсулинок и пристрастность судей, которым было поручено расследование: Лобардемон принудил к молчанию сторонников Грандье и запугал весь город, обнародовав ряд королевских указов, подобных которым тот поистине никогда не видел.

Между тем обвиняемый подвергался в своей темнице последним притеснениям: у него не было даже кровати. Мы читаем, как в письме к матери он настойчиво просит кровать, поскольку, если тело не отдыхает (пишет он), дух изнемогает; он умоляет, чтобы ему доставили также Библию и св. Фому, для утешения.

Лишь 14 апреля 1634 года состоялась первая очная ставка Грандье с монахинями, беспощадно обвинявшими его в течение стольких месяцев: между тем как посредством непрерывных экзорцизмов, то публичных, то при закрытых дверях, которым их подвергали то всех вместе, то каждую по отдельности, духовенство пыталось обострить их недуг и усилить их отчаянное упрямство путем каждодневного повторения одних и тех же упражнений в фантастической клевете и набожных проклятиях.

Экзорцисты Барре и Миньон долгое время были главными вдохновителями этих небольших ежедневных скандалов, затем настала очередь капуцинов Лактанса и Транкиля.

Кюре де Сен-Пьеру показывали различные договоры и зелья, состоявшие из свернувшейся крови, обрезков ногтей, золы и других, неизвестных, веществ. Наконец, в довершение иронии, его заставили надеть епитрахиль и взять кропило, чтобы самому подвергнуть экзорцизму одержимых монахинь. Жанна де Бельсьель и ее подруги воспользовались этим для того, чтобы осыпать его самыми грубыми оскорблениями, — и когда ему взбрело в голову задать им вопрос по-гречески, дабы уличить дьявола, Лукавый ответил устами настоятельницы: «Ну и хитрец же ты! Ты прекрасно знаешь, что одно из условий договора, заключенного между тобой и нами, состоит в том, чтобы не отвечать по-гречески!» Все эти так называемые потусторонние разоблачения считались достоверными фактами, несмотря на весьма странные перерывы в ясновидящем состоянии пациенток, поскольку было признано, что Дьявол не в силах противостоять авторитету Церкви.

Забавная деталь, водевильная черта в этой мрачной драме: Лобардемон признавал с закрытыми глазами, принимая на веру утверждения экзорцистов, непреложную правдивость демонов, прошедших соответствующие ритуалы. И случилось так, что один из них открыто заявил устами монахини, подвергнутой надлежащему экзорцизму, что господин Лобардемон — рогоносец. Последний не имел обыкновения перечитывать протокол и, ничтоже сумняшеся, важно подписался внизу страницы, добавив своей рукой: Удостоверяю, что это — правда. Этот бурлескный, но подлинный документ, где судья ручается в своем супружеском позоре, фигурирует в досье по этому делу (см. рукопись № 7618 Французского фонда).

Но не будем вдаваться во все эти детали. Достаточно сказать, что экзорцисты вызывали такой безудержный смех, что Лобардемону пришлось огласить указ, еще более невероятный, нежели предыдущие: он грозил серьезными преследованиями[224] всякому, кто участвовал в порицании или высмеивании монахинь и святых отцов… Таким образом, были приняты все меры предосторожности, для того чтобы и те, и другие могли спокойно вызывать ненависть или смех.

Но здесь произошел инцидент, которого никто не предвидел: над бесноватыми внезапно повеял ветер раскаяния; настоятельница урсулинок и две другие монахини в момент просветления бросились к ногам обвиняемого, а затем — комиссаров, признаваясь, что навлекли на себя проклятие ложью, и громко крича о невиновности Грандье! Их заставили замолчать; угрызения совести, вызванные их неблаговидным поступком, были сочтены новой хитростью нечистого Духа, стремившегося спасти мага от костра, который его уже поджидал.

Бедный священник был приговорен к смертной казни; его сожгли заживо в день ареста (18 августа 1634 года).

Судьи не скупились на унижения, оскорбления и всё более изощренные пытки, обычные и чрезвычайные, чтобы вызвать у него признание… Но всё было напрасно: он умер благородно, кротко и безропотно, оставшись несломленным.

Уверяют, что во время самой казни Лактанс протянул ему для поцелуя металлическое распятие, раскаленное на огне. Святой отец полагал, что неожиданная боль от ожога заставит его запрокинуть голову: так, чтобы народ, слишком поспешно признавший его невиновным, больше не мог сомневаться в том, что он умер нераскаявшимся, судя по тому, как он резко отвел губы, изображая отказ.

В заключение этих подлых козней Грандье стал жертвой еще более подлого вероломства. Ему пообещали задушить его, как только вспыхнет эшафот; но экзорцисты завязали веревку узлами, и, несмотря на все усилия палача[225], Грандье заживо упал в пылающий костер. Можно было услышать, как он кричал посреди языков пламени: «Боже мой!.. Господи! Прости моих врагов!»

В этот самый момент над головой мученика закружилась стайка голубей. Воины тщетно размахивали алебардами, силясь обратить их в бегство: мертвый Грандье и стремительно прилетевшая стая птиц исчезли в клубах дыма. Понятно, какой вывод могли извлечь из этого неожиданного происшествия клеветники бедняги: они завопили, что стая демонов прилетела принять душу мага. Другие же, наоборот, убедились в том, что, в отличие от людей, голубки явились засвидетельствовать полную невиновность подобной жертвы!

Из брошюр и мемуаров, написанных в защиту или против Грандье, складывается почти невероятная картина; эти битвы мнений долгое время будоражили умы. Я приведу здесь несколько строф, образующих эпилог к превосходной книге, опубликованной в Голландии неким господином Обеном (по другим сведениям, Сент-Обеном), которая пользовалась в то время удивительной популярностью во Франции: «Истории луденских демонов» (Amsterdam, 1693, pet, in-12)[226]. Эти стихи, отличающиеся незаурядной силой и чистотой, написаны как будто вчера:

* * *
Сам Дьявол показал, что, устремясь к разврату,
Я заключил с ним пакт магический когда-то,
Хоть жалоб не было за это на меня:
Но тяжкий Приговор мне Сатана выносит,
И мой сообщник сам безудежно поносит
Меня, во всех грехах неслыханных виня.
Британец некогда сжег, мстя, святую Деву.
Я тоже, проходя по сходному же делу,
Неистовой толпой отправлен на костер.
Что чтит Париж, всегда то Лондон проклинает:
Луденец Колдуном меня уж величает,
Хотя его сосед отсрочил приговор.
Как Геркулес, я был неравнодушен к дамам,
И вот меня, увы, снедает то же пламя,
Но греческий герой всё ж был обожествлен.
И вот я казни жду, как тать, хотя невинен,
Не ведаю, гореть ли мне в Аду отныне
Иль буду в Небеса восхищен, как и он.
Напрасно сохранял я стойкость в испытаньях
И — как по волшебству — умру без покаянья.
Ведь проповедь моя — пустопорожний звук!
Распятие дадут — так него плюю я
И, в Небо взор подъяв, шалю и озорую,
И, к Богу обратясь, я Демонов зову.
Иные, жизнь мою судившие лихую,
Невольно видят смерть воистину святую:
Смиренье, мол, всегда есть веры твердой знак.
Безропотно страдать — блаженства верх, наверно,
И грешная душа очистится от скверны,
Коль, худо жизнь прожив, скончаешься вот так.

Видимо, небо отомстило за бедного священника, покарав всех его палачей. Лобардемон, пораженный в своих семейных привязанностях, самым первым впал в немилость у кардинала; отцы Лактанс и Транкиль умерли почти тотчас же в припадке безумия, которое отнесли на счет Дьявола. Отец Сюрен, еще один экзорцист, сошел с ума. Что же касается хирурга Маннури, проявившего такую жестокость по отношению к бедному обвиняемому, то призрак жертвы уже больше не покидал его, неотступно преследуя его до самой могилы.

У Юрбена Грандье были свои предшественники; и он не был последней жертвой, казненной по доносу бесноватых, каждая из которых считала себя в большей или меньшей степени обесчещенной человеком, ни разу в жизни не видевшим ее и не говорившим с ней. Этого требовала традиция: одержимые всегда ставили себе в заслугу рабское следование ей.

Одержимость (или, как ее называет д-р Кальмель, Истеро-демонопатия) — несомненно, одна из самых таинственных болезней, богатая поразительными проявлениями, и факультет медицины испытывал некоторое затруднение при ее объяснении с точки зрения законов, принятых в настоящее время его учеными профессорами; но что из этого следует? То, что некоторые тайны остаются непостижимыми, даже если официальная наука тщится их разъяснить.

Экзорцисты были другого мнения, и вот в какой манере они обычно изъяснялись:

Дьявол — виновник всех явлений, которые не объясняются известными законами Натуры. Путем надлежащего экзорцизма Дьявола принуждают говорить правду; его свидетельство должно иметь силу перед судом.

Эти две искусно совмещенные формулы были не подлежавшим обжалованию приговором для множества невинных душ. К счастью, если Дьявол всё еще совершает поползновения к тому, чтобы свидетельствовать в суде, правосудие больше не интересуют свидетельские показания Дьявола. И никто в наши дни не сожалеет об этом небольшом изменении…

Я ошибаюсь, любезный читатель; приходится в этом признаться.

Целая современная школа, о которой я хочу сказать тебе несколько слов, похоже, сожалеет об ушедшей эпохе ежедневных экзорцизмов и процессов по колдовству. Но, перед тем, как познакомить тебя с маркизом Одом де Мирвилем и его другом, шевалье Гуженоде Муссо, позволь представить тебе одного современного «иерофанта», которому около 1820 года еще сильнее захотелось увидеть, как вновь заполыхают костры[227]. Это автор четырехсот страниц in-8 о Барабашках[228], произведения, украшенного рисунками и портретом, внизу которого автор с большой охотой перечисляет свои имена, титулы и звания: «Алексис-Венсан-Шарль Бербигье де Тер-Нёв-дю-Тэн, уроженец Карпантра, житель Авиньона, временно проживающий в Париже…» Вот мы и получили необходимую информацию.

Перед нами подлинный одержимый, который повсюду видит одних только демонов (которых он именует Барабашками) и колдунов (которых он называет лекарями). Он горько сетует на некое инфернально-дьявольское (sic) общество, главных секретных агентов которого он изобличает перед лицом неба, — это врачи, студенты, адвокаты, фармацевты… Непрерывные преследования, которым подвергают его эти «мерзавцы», отравляют всю его жизнь; и он надеется отомстить им, выдав их имена.

Вы скажете — обыкновенный безумец. Зачем увеличивать эту главу (и без того уже слишком объемную), упоминая о подобном человеке? Знаменитый аббат де Виллар мог бы на это возразить: «Господь позволил мне узнать, что безумцы существуют в мире лишь затем, чтобы давать уроки мудрости»[229].

К тому же Бербигье — вовсе не обычный безумец; его безумие отличается тем, что оно основано на восприятии — признаюсь, совершенно косвенном и искаженном —весьма реального мира, о котором здравомыслящие люди не подозревают и с которым моя книга познакомит их лишь в том случае, если они сами безропотно согласятся стать безумцами: то есть людьми, способными к представлениям и восприятию, недоступным для большей части им подобных.

Бербигье, несомненно, стал жертвой множества ларе; но приписывает эти неприятности колдунам, превратившимся в чудовищ разного вида и размера. Анализ его гравюр весьма любопытен с этой точки зрения; люди, чьи глаза не созданы для астрала, могут, по крайней мере, изучить в этом «зеркале» протеевскую природу ларв, способных принимать с немыслимой гибкостью самые парадоксальные и разнообразные формы; достаточно, чтобы одержимый бедняга, которого раздражает их присутствие, имел дурное предчувствие или навязчивое представление о какой-нибудь отвратительной фигуре, и ларвы тотчас же возьмут ее за образец: это галлюцинация, охватывающая всё тело; это мысль, которая объективируется и собирает сведения в окружающей формирующей субстанции, как я подробно рассматриваю и объясняю это в «Ключе к Черной магии».

«Когда вы слышите, — пишет наш автор, — шум, который производят большие птицы, машущие крыльями, это дело рук барабашек; то же самое происходит, когда вы слышите, как шествуют чудища удивительной величины или отвратительной формы, которых вы, однако, не видите; когда в хорошо запертой квартире вы слышите ужасный шум ветра, что пугает людей, считающих, что они находятся в безопасности… Тогда нужно вооружиться великим мужеством и запастись каким-либо оружием, будь то колющим или режущим, если это возможно, и непрерывно орудовать им справа налево, словно эспадроном для фехтования, и вы, быть может, услышите, как льется кровь того или тех, кого вам посчастливится поранить (Berbiguier, tome III, pages 83–84)».

В этих строках полностью описано всё разнообразие форм, в которых размножаются ларвы; но удивительнее всего то, что этот необразованный маньяк[230], явно незнакомый с научными теориями Каббалы, интуитивно догадался об истинном оружии, способном уничтожить эти искусственные и преходящие существа: стальных остриях и режущих лезвиях — а также (Les Farfadets, tome II, page 27–63) об особенных курениях!.. Впрочем, не будем на этом останавливаться: позже мы еще встретимся с Бербигье и всем его арсеналом наступательного и оборонительного оружия (глава V).

Я упоминаю его здесь лишь в качестве современного демонолога, и по этой же причине я хочу представить еще один образчик его стиля.

Все верящие в Дьявола и Ад отличаются этой характерной особенностью. Причудливость языка ни в чем не уступает у них причудливости идей: форма достойна содержания.

Послушайте следующую диатрибу против кошек: «Пусть эта глава… вытравит у парижских дам любовь, которую они питают к этим животным-барабашкам; я никогда не испытывал больших страданий, чем при виде того, как красивый ротик прижимается к морде зверя, принадлежащего к породе тигров. Мои страдания не менее велики, когда я слышу, как красивая женщина называет своего мужа: «Мой котик»; мне чудится, что, говоря ему: «Мой котик», она призывает его принять барабашку!

Я никогда не стану «котиком» той добродетельной женщины, на которой я должен буду жениться. Одна из статей моего брачного контракта будет запрещать той, что свяжет свою судьбу с моей, давать мне другие названия, помимо тех, что ласкают слух порядочных людей. Мне намного больше нравится, когда мне говорят мой друг, чем слышать, как меня называют именами, которые отвергают любовь и природа (tome II, pages 307–308)!»

Этот бич барабашек (как он сам себя окрестил) полагает, что раскрыл миру новую науку, а также средство «парализовать» в дальнейшем Преисподнюю: «Я никогда не придерживался мнения ученых; часто, когда я сравниваю их с самим собой, они представляются в моих глазах глупцами (tome I, р. 324)». С таким-то самомнением Бербигье не теряет надежду занять место среди Отцов Церкви: «Я на вершине счастья, когда мои мысли разделяет какой-нибудь апостол христианской веры; по этой причине я считаю своим долгом не пропускать ни одной проповеди… Моя книга будет изобиловать материалами, к которым проповедники смогут обратиться, когда они в тиши кабинета станут составлять свои выступления. Они дали мне материал для моих рассуждений; мне хочется верить, что я возвращу его им с лихвой… Какое новое наслаждение для меня, когда я пойду на проповедь и услышу, как проповедник цитирует меня, подобно тому, как цитируют св. Иоанна, св. Марка, св. Матфея или св. Павла!., (tome III, pages 63–64, passim)».

Жозеф Прюдом-визионер: вот кто такой Бербигье. Обитатели Ада являются ему в явно традиционной, классической, шаблонной форме.

Но со времени публикации «Барабашек» прошло уже семьдесят лет. Обратимся к современности; после Сатаны в стиле рококо посмотрим на Сатану в стиле finde-siecle[231].

В эпоху, когда князь тьмы видит, как его власть отрицается самыми решительными спиритами (ведь даже они, для кого явление фантомов — совершенно простая и привычная вещь, прыскают со смеху при одном упоминании о Лукавом!), благоразумие Конрара, похоже, завладело наиболее бесноватыми образцами сатанизма. Готовые отнести к истории минувших веков спорные факты колдовства, богословы охотно признают, что времена изменились и Демон выказывает отныне некоторое нежелание являться лично перед непочтительной публикой, вполне способной рассмеяться ему в лицо, если он его покажет.

Не следует считать это нежелание непреодолимым. Элифас рассказывает[232] о приключении одного парижского рабочего, которого посетил демон Астарот под видом гигантского борова с головой быка. Это произошло в начале периода Второй империи.

Но, уважая правильный внешний вид и обычаи, которым сегодня необходимо следовать, Сатана показывает себя иногда не столь архаичным до неприличия: он даже приносит жертвы благопристойности, обуздывая свою хорошо известную склонность к пресловутой травестии.

Мы не могли бы найти более приятного завершения этой главы, чем рассказ о правдивом приключении, удостоверенном для шевалье Гужено де Муссо его другом-епископом. С полного согласия кающейся грешницы и к вящему стыду «апостолов» скептицизма, прелат предложил г-ну де Муссо опубликовать исповедь бедной девушки, соблазненной и возмутительно обманутой дьяволом в черном фраке.

История, которую мы собираемся пересказать (немного сократив ее) занимает страницы 376–384 книги под названием: «Высшие феномены Магии» (Paris, grand in-8, 1864). Имя шевалье де Муссо, автора этого произведения и нескольких других, подобных ему[233], наделало немало шума тридцать лет назад — и церковная власть выразила самое торжественное одобрение теориям, горячо отстаиваемым им самим и его учителем маркизом де Мирвилем[234].

Это было «вооруженное восстание» в ультрамонтанском лагере в пользу, по меньшей мере, устаревших доктрин, весьма логичным заключением и законным выражением которых были костры, пылавшие, главным образом, в XII–XVII веках.

Меня беспощадно обвинили бы в преувеличении в столь серьезном вопросе, если бы я не представил читателю некоторые хвалебные отзывы всех власть имущих: судьи Донне, кардинала-архиепископа Бордо; судьи Сезера, кардинала-архиепископа Безансона; в. п. о. Вентура де Раулика, генерала Ордена театинцев, духовного советника Ритуальной конгрегации, наблюдателя за епископами и т. д.; п. о. Вуазена и т. д… Эти одобрительные высказывания, вполне определенные, порой даже восторженные, можно прочитать в начале книги, из которой я заимствовал последующую историю. Поскольку они весьма пространны, я процитирую лишь заключительные фразы:

Кардинал Донне: «Милостивый государь, в своей книге «Магия в XIX столетии» вы уже рассмотрели современную магию в ее основе; вы показали в ней демонические характеры… Сегодня же в своей книге «Посредники» вы идете еще дальше;… вы касаетесь самого существа своей темы и, в тройном свете истории, религии и философии, углубляетесь в изучение принципов Магии.

Продолжайте, милостивый государь, бороться с заблуждениями, ставя за службу католической истине свое рвение и свои познания… Продолжайте отстаивать истину, открывая глаза народам, и к вам можно будет применить прекрасные слова Писания: Qui erudiunt mulios, quasi stellae inperpetuas aeternitates (26 июля 1863 г.)»[235].

Архиепископ Безансонский: «.. Могу заверить вас, что ваши произведения не только весьма ортодоксальны, но еще и весьма привлекательны и полны… (9 октября 1863 г.)».

Генерал Ордена Театинцев: «Вы мастерски разработали свою тему: ваши обширные познания и огромная эрудиция выявляют неопровержимую реальность фактов. Ваша неумолимая логика показывает их сверхъестественный характер и демоническую природу.

Будучи совершенным ортодоксом, вы сумели избежать ошибок Герреса…

Старинная пословица вашего народа гласит: благородство обязывает, и никто лучше, чем вы, милостивый государь, не претворил в жизнь эту аксиому. Своим последним произведением вы заслужили патент на благородство в Церкви, возлагающую на вас новые обязанности.

Не останавливайтесь на столь прекрасном пути. Господь благословит ваши усилия, и почитание и благодарность истинно католических душ удостоят однажды вашу память и вашу могилу (1863)».

П. о. Вуазен: «…Вы повсюду на высоте своей темы… Вы повсюду предстаете мудрым философом и совершенным ортодоксом… Поздравляю вас с прекрасной и хорошей книгой, произведением, полезным не только для мирян, но и для большого числа духовных особ, и не только для простых людей, но и для ученых. Продолжайте играть роль поборника христианства и ортодоксального апологета (3 ноября 1863)».

После этих цитат, которые были необходимы, с чем вы вскоре согласитесь, я приступаю к признаниям кающейся грешницы. Как сказано выше, я в точности переписываю их, выбрасывая всё несущественное и нетипичное:

«Одним летним вечером — это было 17 июля 1844 года — наша юная девушка и ее шестнадцать подруг собрались вместе в одном доме; среди этих ветрениц присутствовало лишь двое мужчин. Они намеревались поразвлечься: «Если хотите, — сказал один из этих господ, — я заставлю прийти ТОГО, кто знает толк в удовольствиях (sic)». — «Да-да, хотим!» Что же он будет делать? Девушки переглянулись. Двери крепко заперты, окна закрыты; оратор раскрыл книгу, которую он назвал «Большим Альбертом», и что-то пробормотал… Девушки ждут, они уже готовы рассмеяться. Но вдруг — какой сюрприз! — появляется, как мог бы появиться призрак, очень пригожий господин (sic)… — «Да-да, обещаю веселить вас со всем тщанием, — говорит этому беззаботному «выводку» сумасбородок вновь прибывший, который из невидимого только что стал видимым: — Однако нам нужно заключить соглашение; я поставлю одно простое условие, хорошо?»

Раскрыв некую книгу и предложив каждой из них лист белой бумаги, незнакомец продиктовал следующие слова, под которыми он велел им подписаться: «Отрекаюсь от своего имени (пять из них звали Мария), отрекаюсь от веры, неба и ада\ отдаюсь тебе навсегда». И затем он потребовал, чтобы все по очереди подписались под этой формулой своей кровью…

Обещанное счастье открыла вереница странных, дерзких, сладострастных и неистовых, а затем отталкивающих танцев, которые закончились сценами разврата. Ночь миновала, и девушки увидели, как в назначенный час бесстыдный и пригожий господин исчез, как исчезает тень. Прошла неделя и еще несколько месяцев.

Но кем же была эта циничная и удивительная особа, входившая и выходившая при запертых дверях, появлявшаяся, подобно солнечному лучу, и исчезавшая подобно тому, как исчезает призрак? Кем был этот отвратительный жуир, внезапно вышедший из небытия, которого каждая из них видела так близко и так остро ощущала?.. Он был тем, кем и должен был стать для сумасбродок, которыми он намеревался завладеть обманным путем. В тот день у него была фигура молодого человека, лицо около тридцати лет, платье элегантного покроя и манеры кокетливой женщины. Можно сказать это со знанием дела, поскольку он чувствовал себя очень непринужденно, и вскоре в его особе не осталось ничего скрытого, включая как руки, так и ноги: повторим, что каждая из наших юных и неосмотрительных распутниц была обязана полной благодати соприкосновения знанием о том, кем он был… Свидетельство их чувств было, увы, слишком совершенным.

Но ограничимся фактами, относящимися к юной девушке: 17 июля 1845 года, то есть в годовщину этого появления, она находилась одна в своей комнате и была поглощена собой… Вдруг ей явилось то же самое существо, внезапно возникшее у нее перед глазами, и заставило ее вздрогнуть от удивления. «Ты помнишь 17 июля? — обратилось оно к ней… — Ты еще колеблешься? Быстро подписывай, или я убью тебя!» И с тех пор каждый год мне, застигнутой врасплох, приходилось возобновлять с ним договор о найме моей особы… А потом, как только дело было сделано, мы вновь становились хорошими друзьями: всё должно было протекать по-супружески, и так было всякий раз, когда он появлялся. Я видела его, касалась его, говорила с ним, и эти посещения длились самое малое три добрых часа. Он приходил одиннадцать лет подряд… Его визиты начинались обычно с беседы, продолжавшейся около четверти часа, а затем он овладевал мной…

Между тем я свободно спрашивала его: «Как же тебе удается появляться и исчезать при запертых дверях и закрытых окнах?» — «Уменя есть разрешение». — «Но для тела это немыслимо; если же ты — дьявол и, стало быть, дух, то как ты можешь являться нам в облике человека?» — «Я беру мертвое тело и делаю с ним всё, что хочу (sic)!»

«Ты никогда не умрешь, — говорил он мне, — пока будешь верна мне; ты будешь жить вечно; я хочу сказать, что в момент смерти я смогу возвратить тебя к жизни».

Что он понимал под этими словами?

Несомненно одно: благодаря чуду благодати Божией жизнь вернулась в мою душу в результате угрызений совести… Сегодня договор, слава Богу, расторгнут! Это было нелегко. Теперь я принадлежу Господу; приспел час. Угрызения совести больше не терзают мою душу, но раскаяние мое глубоко…

«Уверены ли вы в том, что все ваши ответы на эти вопросы отражают реальные вещи, а не иллюзии?» — «Да, совершенно уверена; настолько, насколько я могу быть уверена в чем бы то ни было на свете… Уверенность моих подруг, — добавила она, — непоколебима и схожа с моей».

Когда эта редакция была окончена (предупреждает нас г-н де Муссо), согласно записям и ответам, которые в течение трех лет постепенно передавал мне судья X…, и в результате бесед, которые я вел с ним по этому вопросу, я представил ее ему; он нашел ее точной и подходящей для публикации в том виде, в котором я ее публикую»[236].

Шевалье Гужено де Муссо— слишком пикантный историк сатанинских нравов, для того чтобы мы не поддались искушению предоставить ему слово еще на несколько минут.

Новая аватара Лукавого. Автор описывает нам, каким фантазиям сомнительного вкуса предается Дьявол, когда любопытство собирает вокруг модного медиума утонченных и более целомудренных дочерей Евы:

«Время от времени нескромное и таинственное дуновение, гуляя под юбками женщин… раздувало их. Некоторые дамы, принадлежавшие к самому изысканному обществу и не поддерживавшие никаких отношений друг с другом, уверяли меня, что испытали самым ощутимым образом этот неприятный эффект, который неоднократно вынуждал их поспешно отступать назад… До сих пор речь шла о довольно невинных вещах; но однажды между двумя очень близко знакомыми мне дамами, младшая из которых, графиня де ***, находится в возрасте почтенной зрелости, сидела третья, подруга первой и второй. Вдруг, несмотря на то, что она была совершенно изолирована от медиума и своих спутниц, женщина издала крик отчаяния, подалась назад и поднесла руку к нижней части своего бюста. Она была вне себя…

В другой раз, когда одна довольно дородная дама сидела в нескольких шагах от медиума, корсет ее нижней юбки, несший на себе всю тяжесть ее бюста, был так же резко выдернут из своего желобка, как зуб из лунки. В то же мгновение вырвался крик из уст всех остальных женщин, которые одновременно почувствовали, как кто-то прикоснулся к одной и той же части их тела. Наполовину из уважения к правде, а наполовину из уважения к самим дамам, эта часть тела была названа ими коленями. Я говорю не наобум, но меня забросали бы камнями, если бы я сказал больше»[237].

Определенно, Люцифер — мерзкий шутник или скорее проказник из очень дурной компании. Но поверьте мне, виноваты в этом определенные медиумы, которые мирятся со столь прискорбными манерами своих домовых. Если бы братья и мужья поверили мне, то, не сумев добраться до бесцеремонных шалунов Невидимого мира, они оттаскали бы — по доверенности — за уши медиумов, виновных в том, что набрали в свою труппу столь надоедливых актеров и устраивают в своих балаганах сцены такого непристойного содержания.

Впрочем, не у всех столь компрометирующие «сотрапезники»: хоть с этим повезло их профессии; поскольку такого рода сверхъестественные ласки обычно не по душе дамам, а еще менее — их супругам, то медиумы рисковали бы взять на себя вину Дьявола, а любители спиритизма — вину медиумов: одним словом, какими бы забавными они ни были, покинутые сеансы стали бы для медиумов предостережением, возможно, немного запоздалым, о том, что нужно лучше воспитывать своих потусторонних «школяров»!..

Слог шевалье не менее привлекателен, чем истории, в достоверности которых он ручается: поэтому в заключение мы «бросим» на бумагу несколько «цветков красноречия», которыми он усыпал эпилог своего рассказа:

«Точно такая же версия, вышедшая из уст второго свидетеля, достигла моего слуха путем легкого рикошета, устроенного одной знакомой особой, и я попросту навел ее на верный путь, для того чтобы поднять мои документы над областями сомнения (стр. 350)».

Прелестно, не правда ли? А вот еще лучше: неистовый гнев сжимает горло шевалье; он думает о христианах — настолько дурных католиках, что они сомневаются в чудесах, о которых он сообщает, и во всеобщем согласии демонографов:

«Позор (восклицает он) в вертограде отца семейства этим протестантам второго урожая, которые осмеливаются предпочесть свои слабые и зыбкие познания непреходящим познаниям Церкви, а их бедный старческий рассудок подчиняется религиозному авторитету лишь тогда, когда последний, приставив острие осуждения к их горлу, кричит им: «Вера или смерть! Подчинись, или умрешь!»

Дословная цитата. Я ничего не придумываю! Буквально так и написано на странице 133.

В мои планы входило подчеркнуть язык докторов демонологии.

После стиля Венсана Бербигье я попотчевал публику стилем Г ужено де Муссо…

В каком жалком виде предстаешь ты везде и всегда, старик Сатана! Если ты не отвратителен, то комичен.

«Ил» глупости, в котором ты погряз, забрызгивает даже твоих врагов, и громкий смех, который ты вызываешь, отражается на всех тех, кто верит в тебя — чтобы проклинать тебя или же поклоняться тебе!

Твоя наука— насмешка: Колдовство (эта магия наоборот, которую невежды и завистники слишком часто смешивают, невольно или умышленно, со Святой Каббалой) ежеминутно смешивает в своем нечистом циате[238] низость с фанатизмом, преступление с безрассудством!

Тьмы не существует; есть только свет…

Твое единственное оправдание, о Князь Тьмы, заключается в том, что тебя не существует!.. По крайней мере, как сознательного существа: абстрактное отрицание Абсолютного Существа, ты обладаешь лишь той душевно-волевой реальностью, которой наделяет тебя каждый из тех извращенных людей, в ком ты воплощаешься. — И даже в этих воплощениях тебя повсюду узнают по тем основным признакам, которыми являются Небытие, Ничтожество, Бессилие, Глупость и Зависть… В твои владения, Сатана, мы входим с высоко поднятой головой.

Выявлять всю тщетность инфернальной тьмы — значит подчеркивать божественное сияние; разоблачать нечестивые и кощунственные обряды некроманта— значит прославлять величественные деяния Мага.

Мы вновь, читатель, у порога тайны, но тайны позорной и ошибочной, темной и неправедной.

Не будем останавливаться перед портиком, не достойным нашего внимания; но для того, чтобы проникнуть внутрь этого храма, который является всего лишь вертепом и притоном, вооружимся, как талисманом, наивным и презрительным девизом, которым Генрих Кунрат скрепил свой «Амфитеатр Вечной Мудрости»:

Phy Diabolo, terqve qvaterqve isti phy: atqve itervm phy in aeternvm![239]


Папесса = Бинер = Способности = Субъект… Колдун ГЛАВА II КОЛДУН

Во все времена встречались суеверные и злые люди, интересовавшиеся тайнами, для того чтобы их осквернить, стремившиеся к Знанию, для того чтобы им злоупотребить, и жаждавшие власти, для того чтобы править в беспорядке и посредством злодеяний.

Магия представлялась этим испорченным людям тройным орудием тирании, наслаждения и устрашения — и эта нечестивая мечта о безудержном и неуправляемом деспотизме, подкрепляемая монополией на знания, запретные для толпы, соблазняла их, обманывала и губила. Ведь Наука относится к божественному праву: тот, кто жаждет ее сокровищ в надежде на безнаказанные злоупотребления, блуждает в подземелье, ведущем в тайную пещеру; он спускается в ее глубины, полагая, что поднимается, и далекий свет, который он принимает за светильник у порога, — лишь предвосхищаемое отражение искупительного костра.

Однако Натура, уважая свободную волю, наделила человека средствами деятельности как в неправедности, так и в добродетели; скрытый агент подчиняется любой воле, святой либо извращенной, и если эгоист не способен завладеть Истиной, то он, по крайней мере, может творить Зло.

В каких обстоятельствах к нему можно применить определение «колдун»? Это очень деликатный вопрос. На самом деле, высшие существа, ставящие науку на службу деяниям тьмы — это не колдуны в собственном смысле слова, хотя они и совершают проклятые ритуалы.

Фокусники тоже не обязательно являются колдунами, несмотря на то, что многие фокусники — колдуны или, если хотите, несмотря на то, что многие колдуны — фокусники.

Поясним нашу мысль. В колдунах обычно принято видеть дерзких шарлатанов: я ни в коем случае не хочу сказать, что люди всегда ошибаются. История свидетельствует о нравственном разложении колдунов; они замешаны в самых гнусных преступлениях и могут быть исключительно лицемерами. Во многих случаях, пытаясь обмануть других, не обманывают ли они, в конечном счете, самих себя? Хорошо, пусть будет так.

Однако не следует излишне обобщать эту гипотезу. Если среди колдунов есть шарлатаны в большей или меньшей степени, несомненно, ни один из них не является абсолютным скептиком. Их интеллектуальное и нравственное падение — заставляя их верить в абсурд, в отличие от вещей, признаваемых рассудком — дает нам ключ к этому отклонению.

Говорим ли мы о классическом колдуне? О мрачном адепте черной магии? Последний исступленно верит в свое могущество. Он не ошибается, поскольку оно реально; но он не подозревает о его опосредованной причине, равно как и не различает посредничающего агента.

Говорим ли мы о медиумах и других современных колдунах? Эта Сила склонна к перебоям, хотя они утверждают, что управляют ею, в то время как она ведет их самих, и освобождают ее по своей воле, в то время как она увлекает их в собственном роковом движении: так что они нисходят до роли фокусников, как только она им отказывает.

Так, например, можно привести факты самого грубого мошенничества подобного медиума, обладающего неоспоримым могуществом, которому накануне удалось — в условиях научного контроля и ошеломляющей очевидности — произвести феномены, в сотни раз более поразительные… Но вчера медиуму помогал посредник; а сегодня он изменил ему: и поскольку над бедным экспериментатором властвуют гордыня и корыстолюбие, он предпочитает скорее сплутовать (пускай даже его поймают на месте преступления!), чем признать себя, на самом деле покорным рабом оккультных сил, верховным и могущественным властелином которых он себя называет.

Пусть этот пример, взятый у колдунов нашего времени — «кавалеров» Оккультизма и «теноров» Тайны[240], канатоходцев невидимой веревки, полишинелей во фраках, бечевка которых не видна, — пусть этот пример не отвлечет нас от легендарного колдуна, нечестивого и страшного парии средних веков и Возрождения: фанатичного и ограниченного, робкого, как все подозрительные люди, и дерзкого, как все загнанные трусы.

Между современными колдунами, этими бахвалами, обязанными проводить публичные сеансы, и былыми виновниками колдовских чар существует один пункт сходства и один пункт различия. Равно бессознательные марионетки Агента, который они якобы покорили, и те, и другие твердо верят в духовные сущности; но если медиум, убежденный в существовании развоплощепностей, упорно отрицает Сатану, то колдун, наоборот, всеми силами своего существа верит в могущество Князя Тьмы и в ужасную реальность его покровительства.

Да о чем я говорю?.. Рассматривая его в привычной для него обстановке (окружающая жизнь XVI–XVII веков), мы видим, как он составляет договор по всей форме.

Этот договор с Духом — вовсе не предмет для мистификации или устрашения зевак; это контракт, составленный колдуном с кропотливой тщательностью и беспримерной убежденностью, а также с риском для собственной жизни: обнаружения одного этого документа было достаточно для того, чтобы обосновать его смерть на костре после самых чудовищных пыток.

Мы еще вернемся к этим договорам, когда будем говорить о процессах колдунов; не станем предвосхищать события. Приберегая, к тому же, для книги II — насколько это в наших силах — всё, что напоминает научное объяснение, мы бросим еще беглый взгляд наличность вульгарного колдуна, этого «вечного Жида» оккультного преступления[241], часто преследуемого от одного логова до другого и убегавшего из одного изгнания в другое; он скользил, словно тень, по пустынным местам, бормоча непонятные слова, и бегающими, блуждающими глазами метал повсюду оцепенелые взгляды, отягченные злобой либо ужасом…

Но он не всегда подвергается опасности. Порой он становится протеже сильных мира сего, и предание показывает его нам также с высоко поднятой головой, важно расхаживающим в одиозном и гротескном наряде своей самодовольной никчемности: по этим последним признакам нам даже проще будет узнать и изобличить его под всеми его личинами. Ведь он — Протей и меняется сообразно с эпохой и со средой; но сатанинская печать остается неизгладимой у него на челе.

Поскольку Сатана мог быть, как мы уже, кажется, говорили, лишь прототипом небытия и злобной суетности, из этого следует, что клеймо его владычества, отпечаток его присутствия, одним словом, его моральная сигнатура неизбежно представляет все отличительные знаки небытия, убожества и зависти.

Этот тройной критерий безошибочен. Читатель сам сможет в этом убедиться в главе VI: целиком посвященная описанию колдуна в его современном воплощении (так сильно отличающемся по форме от того, каким он представал встарь), эта глава никого не удивит; и, столкнувшись лицом к лицу с друзьями Беельзебута, в блузе или во фраке, всякий, благодаря этому описанию примет, несомненно, без колебаний узнает их.

В действительности, во всех странах и во все века зло проявляется почти в неизменном виде: заблуждение духа, извращение души и осквернение тела — одни и те же безумства, страсти и пороки, и, как сказал где-то Элифас Леви, «Дух тьмы не очень-то изобретателен».

Но черные маги встречаются на протяжении всей истории народов, и мы с большим трудом могли бы назвать эпоху или страну, которую пощадил бы такого рода бич.

Изучите анналы древности: ни одного писателя, который не свидетельствовал бы об их существовании и об ужасе, охватывавшем людей при их приближении. Отцы Церкви наперебой заявляют, что первые века христианской эры были наводнены ими.

Если же мы обратимся к средневековым хроникам, то увидим, что Европа кишела ими, отличавшимися ужасающей плодовитостью, свойственной проклятым родам.

Они были «ларвами» этих долгих сумерек… Подобно стрекозам на наших прудах, рожденным из водяного пара под воздействием солнечных лучей, они, похоже, родились из сгущения тьмы над испарениями пролитой крови.

Но они не были, увы, простыми фантомами, поскольку великая заря Возрождения их отнюдь не рассеяла. Они обладали слишком грозной реальностью. Вместо того, чтобы уменьшаться, их число росло изо дня в день: беспощадное усердие судьи соревновалось лишь с порочной хитростью злодея, и, всегда вынося смертные приговоры, процессы по колдовству не оставляли без работы ни судью, ни прокурора, ни палача.

Так мы подходим к середине XVIII столетия!.. В эту самую эпоху, когда пытки были упразднены и некроманты не рисковали столкнуться с правосудием, за исключением каких-нибудь безобидных преследований за мошенничество или бродяжничество, была совершена серьезная ошибка — утверждалось, что их зловещее потомство вымерло.

Существо гибридное, почти всегда злобное и глупое, колдун обнаруживает лишь в порядке исключения интеллект, уже наполовину впавший в фанатизм. Изобретательный, благодаря инстинкту, в самых неслыханных переодеваниях, он меняет внешний вид, обычаи и язык. Мы встречаем его под блузой крестьянина, под сюртуком врача и — почти столь же широко распространенного и, добавлю от себя, возможно, еще более опасного в своем новом качестве — увы, под рясой священника! Это вопрос статистики; впрочем, так было во все времена. Подобно тому, как медики составляют самый серьезный процент опиофагов и им подобных, точно так же и по аналогичным причинам армия Сатаны всегда набирается преимущественно среди духовенства. Это сопоставление остается весьма занимательным, а проверка — легкой, как с одной, так и с другой стороны.

Я повторяю: никогда еще колдуны не были более дерзкими и зловредными, чем в нашу эпоху, отрицающую их существование.

Возможно, есть некоторое мужество в том, чтобы напасть с поднятым забралом на наиболее почтительно принимаемые предрассудки: но я подкреплю свои утверждения примерами; я докажу их с помощью фактов; наконец, я объясню их, обнародовав одну оригинальную и непризнанную доктрину, посредницу между вольным рассудком и народными установлениями, примиряющими самую недоверчивую науку с самыми величественными традициями.

Колдуны, как я уже сказал, были во все времена и на всех широтах.

Возвращаясь к самой далекой цивилизации — так смутно обрисовывающейся в тумане прошлого, что все документы о ней, собранные исследователями, уместились бы на половине страницы, — мы всё же знаем, что у Атлантов, континент которых затонул в результате беспримерного в мировой истории катаклизма более девяти тысяч лет до нашей эры[242], были свои прорицатели и колдуны.

В Индии всегда были известны колдуны; но вначале они утаивали свою злобу и скрывали свои неописуемые обряды, с которыми не могли мириться мудрецы — преемники великого теократа Рама. Они начали проявлять себя на полуострове лишь в то время, когда, тайно подтачиваемое брожением неминуемого раскола, синархическое Государство незаметно клонилось к своему упадку.

Что же касается современных индусов, то они снизошли до последних ступеней суеверия: чародей служит у них одновременно оракулом, магнетизером, экзорцистом, бродячим акробатом и нищим. Это, прежде всего, Факиры и даже некоторые жрецы низшего ранга (Пурохиты), затем аскеты и монахи, собирающие пожертвования: все они соперничают друг с другом в притворстве и производят удивительные феномены с помощью мантр[243] и призывания Питри[244]. В интересных произведениях Луи Жаколлио — в частности, «Спиритизм в Индии» и «Сыны Божии» — можно найти многочисленные и неожиданные подробности о людях такого типа. Им повсюду обеспечено восхищение и почитание деревенских жителей. Брамины-пандиты[245] и посвященные в Высшую Доктрину: Двиджа[246] и настоящие Йоги[247], Чет и Шабероны[248] остаются чуть ли не единственными на полуострове, кто полностью избежал этой нравственной скверны; если же мы покинем жреческую касту, то едва ли несколько Раджей да элита Кшатриев[249] составят исключение[250].

У древних евреев черная магия ограничивалась призыванием призраков отрицательного света, Аобот, אוֹבוֹת, которое Моисей строго воспретил. Изощренное же колдовство проникает в Израиль сравнительно поздно.

Но финикийцы и аккадцы проявляют себя более искушенными в преступных действиях, и Франсуа Ленорман сообщает нам множество характерных подробностей об аккадской некромантии: в многочисленных памятниках, которые он комментирует, можно видеть, что теурга очень четко отличали от колдуна, которого клеймили именем злого человека. Порча называлась работощ заклинания — словом; а приворотные зелья — смертельной вещью[251].

Мы упомянем лишь для справки о существовании злых магов в других странах Востока. Дело не в том, что они там редко встречаются или их влияние незначительно; но за исключением Цейлона, где Шиваизм, выродившийся в колдовство (как это обычно случается со всеми мертвыми культами), ведет страшную войну с буддизмом, победившей религией, восточные колдуны лишены особых отличительных черт; все они, очевидно, сделаны по одному и тому же «шаблону».

Впрочем, существует недоразумение, которое могло бы прояснить только очень четкое перо, смешение, привычное для всех историков восточных нравов, которое рассказчики о путешествиях — миссионеры или официальные исследователи — по-видимому, стараются увековечить. По этому деликатному вопросу они наперебой громоздят лаконичные нелепости. Идет ли речь о современных повествованиях или о документах более отдаленной эпохи, историки или рассказчики охотно говорят о магии; но они обозначают одним и тем же существительным и снабжают одним и тем же эпитетом посвященного теурга святилищ и некроманта низшего ранга, искусство которого, обесчещенное преступными, мрачными деяниями, вовсе не противоречит наиболее вульгарным приемам фокусника.

Ведь первые признаки черной магии — их тайный и антижреческий характер, и самые подозрительные обряды не могут быть признаны колдовством, если они совершаются среди бела дня жрецами какой-либо религии перед собранием верующих.

Тем не менее, можно отыскать обстоятельства, смягчающие ошибку этнографов. Эти писатели не идут дальше времени, называемого «историческим», когда остались многочисленные осколки древнего религиозного синтеза, всё более и более дробящегося, Политеизм, не осознаваемый своими ярыми приверженцами и даже жрецами, скрывал от их глаз кафолическую скинию Единства. Несомненно, что в те времена — особенно вокруг алтарей, посвященных богам аналитического и частного характера — публичный культ состоял из множества церемоний, характер которых может по праву показаться мрачным. Человеческие жертвоприношения, если взять только один знаменательный пример, были почти повсеместно освящены и узаконены жреческим символизмом, уже давно материализовавшимся, который развращенные или продажные жрецы всегда старались поддерживать на уровне своих страстей и вожделений — одним словом, своих крупных или мелких интересов.

С давних пор раздробленная схизмой, ересью и политическими распрями, теократическая конфедерация Овна прекратила свое существование; лишь несколько стран-обломков этой обширной религиозной империи оставались верны цельному учению, равно как и традиционному культу. Они по-прежнему противостояли, окаменевшие в своей незыблемой ортодоксии, приливу беззакония и развращенности, поднимавшемуся вокруг них всё более угрожающими волнами. Но во всех других местах свежеиспеченные автократии, исполненные таких разногласий, что они не могли присвоить себе новых законов, обычаев и ритуалов, договорились, по крайней мере, ввести в свой общественный обиход и снабдить религиозной санкцией омерзительный принцип человеческой крови, проливаемой человеком ради божества.

Действительно, хотя и смутно раскрывая глубокий упадок эзотеризма (тщетно монополизированного схизматическими святилищами), этот нечестивый и святотатственный ритуал демонстрировал Великий Аркан, отныне не понимаемый в одном из своих самых возвышенных следствий: неизреченном тождестве Великого Адама и Божественного Слова, или, если хотите, человеческого синтеза в Боге, для которого Универсальный Человек[252] служит первым внешним проявлением, первым развитием исключительно сверхчувственного порядка.

Таким образом, если мы вступим в Цикл Ассура, эту проклятую эпоху, антиобщественной эмблемой которой вновь становится Зодиакальный Телец, после того как он служил много веков назад астрономическим иероглифом Цикла Бхарата[253], то обнаружим, что человеческое жертвоприношение было введено жречеством на всех широтах.

От Индии, где Кали и Шива еще и сегодня требуют своей кровавой дани, до различных финикийских государств, где утробы чудовищных Рутремов и гигантских Молохов поглощали в урочное время очередные партии человеческих жертв; до Кельтиды, где друидессы Тора и Тевтада нагромождали на мистический дольмен гекатомбы из героев; и у греко-латинских народов: от Эллады, принесшей в жертву Ифигению и выплачивавшей ежегодный «оброк» критскому монстру лучшими афинскими эфебами и девственницами; до цезаристского Рима, клавшего под сакральный нож галльских пленников, — сплошные потоки человеческой крови на алтарях всех народов.

Израиль также не избегнул этого нечестивого обычая, и, как насмешливо отмечает автор «Науки духов»[254], «Бог евреев жаждал крови царей, и Иешуа приносил ему гекатомбы из побежденных монархов. Иеффай принес в жертву свою дочь, а Самуил разрубил на куски царя Агага на сакральном камне в Галгале… (стр. 218). Молох отличался от Иеговы лишь недостатком ортодоксии, и у Бога Иеффая были мистерии, подобные мистериям Бела (стр. 222)». Мы добавим также, не останавливаясь на этом слишком долго, чтобы не допустить бестактности, что аутодафе римско-католической Святой Инквизиции представляли некоторые черты сходства с идолом карфагенян, раскаленная бронзовая утроба которого вечно жаждала плоти и крови.

Но, возвращаясь к древним культам, мы воздержимся от подробного описания жреческих, в сущности, обрядов, которые, следовательно, никоим образом нельзя назвать колдовством как таковым. Вы могли встретить в другом месте, в предыдущей главе (Дьявол), беглый обзор этих мрачных божеств; ведь если человек, который, с согласия введенного в заблуждение народа, приносит в жертву своего ближнего на алтаре какого-либо идола, является жрецом, а не колдуном, то именно в этих идолах, в честь которых по религиозному обряду проливается вся эта кровь, следует видеть подлинные воплощения неопределенного и ужасного призрака, обычно называемого Сатаной.

Впрочем, ошибочно было бы полагать, что в эти века, когда у открытой религии были ритуалы, столь близкие к некромантии, некроманты оставались без работы. Между святилищем с золотыми канделябрами и сводчатой пещерой с черными свечами — постоянная вражда; иерофанты и колдуны всегда враждовали между собой, совершая зачастую родственные деяния.

В Греции адепты Гоэтии держали лавки с волшебными снадобьями. Одно зелье вызывало любовь, а другое — смерть; вот уж воистину, тайная связь тесно соединяет эти два суровых божества, верховных посредниц между Относительным и Абсолютным, конечным и бесконечным — между человеком и Богом!.. Тысячи суеверий азиатского, и в частности фригийского, происхождения прижились под ясным небом Эллады. Офиогены с Геллеспонта, видимо, унаследовали от какого-то инфернального Орфея и обучили свою школу искусству околдовывать самых отталкивающих и самых страшных тварей: жаб и гадюк, аспидов и нетопырей.

Сама поэзия впитала в себя эту заразу: Эрато сделалась колдуньей. Не происходит ли слово Charme (фр., «чары»; «шарм») от Carmen (лат., «песня»; «стихи»), a Incanter (фр., «заклинать») — от Cantus (лат., «пение»)?.. Ведь заклинания фессалийских женщин, искусно смешивавших в честь трехликой Гекаты коварные соки с отравленными речами, вошли в легенду:

Злосчастные цветы с величественной статью,
Вы в черной проросли и проклятой ночи
Под хищною звездой, в чудовищном объятье.
И к вашим именам утеряны ключи
С тех древних пор, когда о вашей грозной силе
Законы мудрецу велели: «Умолчи!»
Но Колхов тайный сказ и Египтян открыли,
Под сенью кровяной и мертвенной Луны,
Ваш корень — и волхвам находку подарили.
И, смешивая сок пьянящей белены
И лимфу мертвую при жизни белой кости,
Читали нараспев заклятья колдуны,
Готовя по ночам те зелья на погосте,
Что целомудрия лишали юных дев,
Вдруг оставлявших стыд и обнажавших устья…[255]

Кто не знает ионийских легенд: какие чудесные метаморфозы совершались при звуках голоса волшебниц, и как их поэмы — если воспользоваться выражением г-на Роллина — фантомизировали всю Натуру! Мистические лампы зажигались в углах треугольников и в местах погребений; и тогда из могил выходили бледные полчища призраков, облачаясь в заемные тела, дабы сеять ужас. Вампиры (ставшие ныне Бруколаками) прятались в альковах, чтобы ровно в полночь высасывать кровь и силу людей — sanguinem et robur… Наконец, ошибочно было бы думать, будто изобретение Волка-оборотня приходится на средние века. Аикантропия была в те времена столь же обыденным явлением, и ее, возможно, еще больше страшились, чем в XV веке нашей эры.

Некромантия, подобно своим сестрам ликантропии и блужданиям вампиров, была связана с культом кровавой Гекаты. Древнее эллинское предание гласит, что для того, чтобы стать видимыми, призраки заимствуют флюидическую оболочку — или фосфоресцирующее тело — у самой субстанции лунных лучей. Процитируем по этому поводу полный текст заклинания, приведенного Оригеном (Philosophumena, стр. 72), которое можно перевести так:

«Приди, о трехликая Бомбо, инфернальная Богиня, земная и небесная; богиня дорог и распутий! Полночная врагиня света, приносящая, однако, нам свет, подруга и спутница Ночи!.. Ты блуждаешь среди теней и гробниц и любишь собачий лай и пары пролитой крови. Ты жаждешь крови и внушаешь ужас смертным… О Горго! Мормо! Многоликая Луна, одари благосклонным лучом жертву, принесенную в твою честь!»

Что же касается самого жертвоприношения, то спросите у Феокрита, какие гнусные церемонии были, согласно сказаниям, самыми привычными: даже Шабаш, нечестивый средневековый Шабаш, не достигает такой степени омерзительности.

Гораций в Риме вторил эхом Феокриту, и италийские обряды мало чем отличались от греческих; красочные картины латинского художника вызывают у нас точно такое же отвращение. Но для того, чтобы тошноту заглушил хохот, следует почитать Лукиана: какими «ремнями» он хлещет эту гнусную каналью, ловко сталкивая ужасное в «канаву» смешного! (Лукиан, «Лжепророк».)

Особенно на закате великой Республики, когда кровавое соперничество диктаторов позволяло предсказать близкое водворение Цезарей, всевозможные колдуны укрепились в Риме и в провинциях. Лязг оружия в период гражданской войны предвещал конец свободы, и час распущенности пробил. Мы видим, как самопроизвольно вылупливается целое поколение «ларв» ложного Оккультизма. Колдуны, гадатели, фригийцы, подпольно торгующие приворотными зельями, снадобьями и амулетами; лжеастрологи, так называмые халдеи, которых считали глубоко сведущими во всех тайных и запрещенных знаниях: подонки человечества заполонили великий город, находившийся в состоянии брожения. За неимением науки и морали, эти шарлатаны, набравшись наглости, жестко конкурировали с авгурами, фламинами и другими гаруспиками; народ склонялся к притворству, уже разочарованный в религии предков, — и цивилизованные покорители мира благосклонно принимали самые позорные суеверия побежденных варваров.

Но наибольшей популярностью пользовались прорицатели и астрологи: мы видим, как граждане приобретали по баснословной цене какие-то сборники загадок и справлялись в них в величайшей тайне, упорно считая их подлинными и бесценными копиями тех знаменитых свитков, которые Кумекая сивилла сожгла, согласно легенде, в присутствии пренебрегшего ими Тарквиния.

Магия стала отравительной в Риме во времена Локусты, как в Колхиде и Фессалии — во времена Медеи. Смерть Британника, описанная Тацитом в мельчайших подробностях, свидетельствует о знании и использовании в правление Нерона токсических веществ, формулой которых мы больше не располагаем. То обстоятельство, что молодой человек упал как подкошенный, как только коснулся губами кубка, напомнило большинству схолиастов о синильной кислоте — единственном яде[256], известном в те времена, действие которого на организм было достаточно быстрым и объясняло совершенно определенную версию современников.

Но сама эта гипотеза представляется нам необоснованной. Мы помним, что император, из вероломства поистине изощренного и вполне способного отвести подозрение, пожелал, чтобы раб первым отведал напиток, который он предназначал для своей жертвы. Но Британник вскрикнул — настолько обжигающим показался ему напиток — и безо всякого недоверия долил в него холодной воды. Это было предусмотрено: отравленной была лишь холодная вода… Так смерть проскользнула — «украдкой», если можно так выразиться — в кубок императорского гостя.

Но цианистоводородная (или синильная) кислота является столь же летучей, как эфир. Смешанная с почти кипящей жидкостью, она тотчас испустила бы потоки едких испарений; и не только Британник зашатался бы и мгновенно задохнулся, не успев даже поднести кубок к своим губам; но удушье сразило бы самого виночерпия и, возможно, ближайших соседей принцепса. В любом случае, резкий и просачивающийся запах горького миндаля, заполонив всю залу, немедленно раскрыл бы, вызвав недомогание у сотрапезников, природу налитой жидкости. Судя по рассказам Тацита и Светония, ничего подобного не произошло.

Что же из этого следует? Означает ли это, что Локуста обладала секретом токсических веществ, неизвестных науке наших дней?.. Или, возможно, напиток, который она умела готовить, был более или менее обычным ядом в современном понимании этого слова?..

Теургическая школа неоплатоников, основанная в Александрии, с одной стороны, принадлежит истории Высшей Магии. Но при этом она увлекалась некоторыми более чем подозрительными практиками, и ее справедливо упрекали, несмотря на ее ученость, в наклонностях, запятнанных явным суеверием.

Те же самые претензии с большей справедливостью распространяются на различные школы гнозиса, включая наименее эксцентричные из них; возникшие при самом зарождении христианства, эти секты, под предлогом протеста духа против мертвой буквы, воплощали Антихриста[257] в Церкви, предопределив ее раскол. Если даже пренебречь этой основной точкой зрения, всё же нельзя отрицать того, что некоторые из этих раскольничьих общин почти тотчас же пристрастились к самым «черным» обрядам Гоэтии.

Симон-Волхв (человек величайшего обаяния, но, подобно большинству из тех, кого мы будем упоминать, страшный манипулятор астральными силами) стремился в обожествлении Елены, своей конкубины (воплощения Селены, или Луны), к оправданию грубости и разврата.

Негр Монтан превратил свое тело евнуха в подлинный «треножник», на котором сивиллы истерии, Максимилла и Присцилла, его Голубки, бормоча бессвязные слова, извивались в исступлении неосуществимой любви.

Маркион (возможно, самый виновный и, несомненно, самый ученый) основал секту Офитов. Он не только поднял свою скверную, заведомо кощунственную руку на один из неприкосновенных каббалистических покровов, но и материализовал самое грозное и самое оккультное проявление церемониальной магии, обобщив — в данном случае это означает: смешав — понятия Агатодемона и Какодемона в ставшей с тех пор двусмысленной форме змеи; наконец (мерзкая пародия!) он превратил сакрального όφίς в физическое орудие самых гнусных мистерий!..

В другом месте дьякон Маркос, рукополагая в сан пророчиц и жриц Христа юных девушек, заодно лишенных им девственности и освященных, заставлял их подниматься на алтарь совершенно нагими и трепещущими от дыхания его уст: ведь этим нечистым дыханием ему удавалось разжечь в них пламя — часто, увы, двойное: магнетического vaticinium[258] и крайнего распутства.

Все они «продали» Священную Магию Злу, и некоторые из них — путем сознательной, поистине инфернальной извращенности… Это всего лишь примеры, взятые наугад, но их достаточно для того, чтобы заглянуть в бездны стыда и безумия, куда экзальтация мистицизма, вначале почти всегда аскетического, заставляла скатываться пылкие и благородные натуры, рожденные для жизненной борьбы: они захотели отвергнуть или, точнее, одухотворить Плоть, расплющив ее под давлением Духа; но сам Дух, снизойдя с высоты своего экстаза, пришел осквернить Плоть!..

В главе VI нам предстоит раскрыть великое множество аналогичных фактов, подлинность которых не может быть поставлена под сомнение! Мы предложим читателю целые «россыпи» современных гнусностей, проистекающих из мистицизма, обезумевшего от гордыни и бреда; ведь там, где гордыня сеет безрассудство, Сатана всегда пожинает позор.

Тогда-то нам и припомнятся знаменитые слова Паскаля: «Человек — не ангел и не зверь, и тот, кто хочет стать ангелом, становится зверем».

Мы уже говорили в другом месте[259]: все ереси первых веков носили отпечаток самой черной гоэтии, и все ересиархи были колдунами. У этого есть глубокая причина: бунтари Духа, восставшие против Буквы, сформулированной наставляющей Церковью, они хотели стать магами первоначальной догмы, раскрытой в их эзотерике, хорошо или плохо ими понятой. Но они забыли, что, вызывая раскол, они действовали как анархисты и что их дело, в силу самого этого факта, было порочным в своей основе и бесплодным в своем зародыше.

Если мы хотим вылечить больного, то не следует сразу же ампутировать, дабы спасти его от заражения, единственный член, который болезнь еще не затронула: ведь больное тело, даже лишенное одного члена, может выздороветь, зарубцеваться и выжить; в то время как здоровый член, отделенный от тела, разлагается и погибает. Точно так же, если мы стремимся реформировать Церковь, необходимо, прежде всего, оставаться в Церкви; именно Она представляет собой живое существо и сам принцип Единства.

Этого-то и не могли понять первые протестанты. Они стремились стать понтификами обновленного культа, но им выпала незавидная участь — умножить число проклятых сект[260].

В то время как война с арианством заливала кровью Европу, манихейство — христианское «переиздание» антагонистической догмы персов, искаженной менее чистым видением второго Зороастра — утверждало (как мы уже показали в предыдущей главе) равенство по происхождению и могуществу двух принципов: Добра и Зла, Божественного и Дьявольского глаголов, Христа и Антихриста[261].

Не признавать относительный и преходящий характер Зла — значит возводить обожествленному Злому Принципу храм и алтарь тьмы, подлинный «сборный пункт» для всех поклонников демона. Это значит заранее и вплоть до грядущих веков вербовать всех лжемистиков и колдунов.

Мы не закончим на этом исследование обманчивой и ускользающей ереси во всех ее разновидностях: сущность этих мистерий раскроется сама собой, когда мы будем изучать ритуалы и церемонии Шабаша. Мы решительно настаиваем на этом утверждении, каким бы оскорбительным и парадоксальным оно ни могло показаться. Альбигойцы, катары, вальденсы, севеннские трясуны и колдуны из Лабура были едва замаскированными манихейскими сектами; и процесс над тамплиерами-манихейцами[262] прольет для нас новый свет на инфернально-дуалистический характер этой чудовищной ереси.

Мы не сможем также проследить за ускользающей под этими масками личностью колдуна на протяжении всей истории средних веков и нового времени. Даже намеченная currente calamo[263], подобная монография нашла бы двойное применение: сообщив в главе IV о некоторых наиболее известных процессах, неизменный исход которых оставил на всех страницах наших христианских анналов столько пятен крови, мы сможем отличить по характерным чертам подлинного колдуна от ложного.

Наименование лжеколдун, которое может удивить читателя, оправдывается само собой, когда мы задумываемся о том, что все великие люди, если только они публично не смирялись с дурацким колпаком doctors scholasticus’a[264], неизбежно обвинялись в колдовстве и ереси! Им грозили одновременно тюрьма, пытки и костер…

На всякое строптивое превосходство наклеивался роковой ярлык не только церковниками и их завистливой властью посредственности, но и судом светского мнения.

По месту и почет: Альберт Великий, Тритемий и Агриппа заслуживают того, чтобы быть названными в первую очередь. Они были магами; так почему было не сделать их колдунами?.. Сам Фома Аквинский (этот Ангел Схоластики!) не смог избежать подозрения в колдовстве, равно как и его современник, монах Раймунд Луллий из Пальмы — просвещеннейший доктор.

В атмосфере всеобщего недоверия мономаны демонологии не щадили даже папский престол. Надо полагать, что папы Сильвестр II и Григорий VII еще в XVII столетии считались приспешниками Беельзебута, раз ученейший Габриель Ноде доказывает их невиновность в превосходной и смелой книге, которую он опубликовал в 1625 году: «Apologie pour tous les grands hommes qui ont este accuses de Magie» («Апология всех великих людей, обвиненных в Магии»)[265]. Мало того — эта книга была резко осуждена за скептицизм капуцином Жаком д’Отеном (настоящее имя — господин де Шеванн), автором вздорного in-4°, занимающего более тысячи страниц и носящего заглавие: «Lincredulite scauanie ei la credulite ignorante au suiet des magiciens et des sorciers» («Ученое неверие и невежественное легковерие по поводу Магов и Колдунов»)[266].

Нет ничего более забавного, чем обвинения, выдвигавшиеся против всех гениев упрямыми маньяками сверхъестественного — обвинения, которыми возмущается почтенный Ноде. Мы приведем лишь два примера.

О Корнелии Агриппе: Дельрио сообщает, «что, будучи в Лувене, когда дьявол задушил одного из его воспитанников, он приказал ему войти в его тело и велел ему 7 или 8 раз обойти вокруг городской площади, прежде чем покинуть его, дабы его не покарали и не заподозрили в убийстве, тогда как весь народ сочтет эту смерть скоропостижной и естественной. Сюда же относится то, что Поль Жов говорит в своих «Славословиях», что он умирал в глубокой бедности и покинутый всеми в городе Лионе, и что, охваченный раскаянием, он отпустил своего большого черного пса, который следовал за ним в течение всей его жизни, надев на него ошейник, весь покрытый магическими рисунками и фигурами, и сказав ему в приступе гнева: Аbi perdita bestia, quae me totum perdidisti[267]; после чего упомянутый пес пошел и бросился в Сону, и с тех пор его больше никто не видел и не встречал»[268].

О св. Фоме Аквинском: Ноде сокрушается по поводу того, что этому Отцу Церкви приписывают скверный гримуар «De Essentiis Essentiarum»[269], где говорится, что Авель заключил в камень трактат по астрологии! После потопа Гермес, придя, чтобы разбить камень, извлек из него эту книгу, «в которой было изложено искусство создания подобий под некоторыми созвездиями и планетами; и поскольку его занятиям мешал громкий топот лошадей, каждый день проходивших перед его окном на водопой, то он сделал подобие лошади, следуя правилам указанной книги, которое поместил на улице на глубине 2-х или 3-х футов под землей, и после этого конюхи были вынуждены искать другую дорогу, ибо они были больше не в силах заставить ни одну лошадь пройти по этому месту»[270].

Эти легенды наглядно показывают, что в те времена свирепствовала мания — подлинная нравственная эпидемия — повсюду видеть волшебников.

Об Агриппе рассказывают еще много других историй; но мы не станем загромождать эти страницы подобной дребеденью. Послушаем лучше Ноде: припомнив множество особых обстоятельств, делающих честь тому, кого тогда клеймили именем архиколдуна, в частности, о том, «что он был избран кардиналом Святого Креста для присутствия на Церковном соборе… что Папа написал ему письмо, призывая его продолжить делать то, что он начал, что Кардинал Лотарингии пожелал стать крестным отцом одного из его сыновей во Франции… и т. д… и, наконец, что он был близким другом четырех кардиналов, пяти Епископов и всех ученых людей своего времени… что Поль Жов называет его portentosum ingenium[271], что Жак Гогори помещает его inter clarissima sui saeculi lumina[272], и что Луд Увигиус называет его Venerandum Dominum Agrippam, litterarumque omnium miraculum et amorem bonorum, и т. д…»[273], Габриель Ноде, которому не изменяет логика, «охотно спросил бы у Дельрио… почему суждение Папы, авторитет стольких Кардиналов и Епископов, покровительство двух Императоров и множества Королей не могут служить хорошими и законными доказательствами его невиновности…»[274]

Все эти цитаты преследуют единственную цель — показать читателю, какими обвинениями пытались тогда очернить и какими аргументами старались защитить память о таком ученом, как Генрих Корнелий Агриппа… И вся эта борьба разворачивалась еще в конце XVII столетия!

И последний штрих, способный раскрыть состояние умов в эту эпоху: «Николаю Ремигию, судье по уголовным делам из Лотарингии, приказавшему сжечь заживо восемьсот женщин, магия мерещилась повсюду: это была его навязчивая идея, его мания. Он призывал к крестовому походу против колдунов, которыми, по его мнению, была наводнена Европа. В отчаянии от того, что ему не поверили на слово, когда он утверждал, что почти все люди виновны в колдовстве, он, в конце концов, донес на самого себя и был сожжен в соответствии со своими же собственными признаниями»[275].

Подобные факты можно считать типичными; и они настолько красноречивы, что не нуждаются в комментариях. Если верить Фердинанду Дени[276], толковому собирателю всех древних летописцев, в правление Карла IX в Париже насчитывалось более тридцати тысяч колдунов.

Если же быть беспристрастным (и даже делая большую скидку на преувеличение современников, вызванное всеобщей манией повсюду видеть посланников ада), приходится признать одну вещь: эта эпоха просто кишела колдунами, и отсюда понятен ужас народа; чего не скажешь об ослеплении судей, которого мы не осознаем, сожалея о нем. Дело в том, — и мы не устанем это повторять, — что колдовство — не пустой звук; порча, чары и сглаз во все времена обладали и по-прежнему обладают грозной реальностью… Обвинениями в черной магии, несомненно, злоупотребляли, и мы еще приведем поразительные примеры; но может ли это служить основательной причиной для утверждений о том, что колдовство всегда было лишь мечтой; что все чародеи — жалкие и беспомощные фигляры; а околдованные всегда были несчастными жертвами своего больного воображения?

Слепцу, который поддерживал бы подобный тезис, современная наука — да-да, сама университетская наука — могла бы представить ежедневные опровержения. Не ссылаясь здесь на неоспоримую реальность оккультных феноменов, которые повергли бы в ужас «докторов» спиритизма (их-то, утверждающих, что они ничему не удивляются!), я прошу недоверчивую публику попросту обратиться к экспериментам докторов Льебо, Бернгейма, Бони, Шарко, Люи и других корифеев университетского образования.

Я заявляю прямо: всякий, кто, познакомившись с фактами, научно зарегистрированными этими мэтрами гипнотизма, и немного поразмыслив над сущностью этих феноменов, по-прежнему отрицает возможность колдовских чар, в моих глазах лишен здравого смысла или чистосердечия… Я надеюсь доказать это в свое время и в своем месте; но здесь подобная дискуссия стала бы отступлением от темы.

Я возвращаюсь к своему предмету, и предо мной предстает колдун, каким его знавали наши предки в XII–XVII веках. Это «средний», поистине классический тип: мне не терпелось до него добраться.

Мишле посвящает ведьме всю свою удивительную монографию целиком[277]: «На одного колдуна (пишет он) приходится десять тысяч ведьм». Небольшое преувеличение![278] Статистика судебных приговоров свидетельствует о другом. Мишле, как всегда, слегка подтасовывает факты, чтобы насильно подвести их под свой тезис, всегда предвзятый, но при этом весьма красноречиво отстаиваемый. Как бы то ни было, предубеждение, очевидное на каждой странице, сильно вредит правдоподобию, а порой даже занимательности его картин; и если он создал в итоге замечательное произведение, то лишь потому, что любая, даже иллюзорная картина преображается под дыханием дикарской поэзии, которой она пронизана.

Впрочем, какая разница — ведьмы или колдуны? Вопрос стоит следующим образом: кто такой колдун, мужского либо женского рода?

Будем судить о дереве по его плодам.

Несомненно, проще всего было бы привести длинные и сбивчивые описания Бодена или любого другого демонографа; но мы считаем, что лучшее средство знакомства с колдуном — вывести его на сцену во время исполнения его печальных обязанностей в обстановке пресловутого шабаша.

Предлагая читателю «карандашный набросок» шабаша, мы позволим его воображению воскресить этих безумцев в том фантастическом окружении, где творилось их безумие… Ведь важно учесть, что все невероятные рассказы, своеобразное резюме-синтез которых мы собираемся сделать, вышли из уст самих подсудимых, преследуемых за преступления, связанные с колдовством; они были взяты из их признаний, часто добровольных и не всегда вырванных под пыткой. Более того, обвиняемые заранее знали, что подобные признания обрекали их на неизбежную смерть и приговаривали их к жуткой казни на костре без возможности помилования[279].

Не всякое дерево, говорил Пифагор, подойдет для того, чтобы вырезать из него Меркурия; точно так же не всякое место пригодно для того, чтобы воскрешать на нем еженедельные сборища[280] колдунов и злобных духов, названные шабашами.

Есть места, где природа-мать словно бы улыбается своим детям и на немом языке вещей говорит им о надежде и счастье. И есть также бесплодные и опустошенные местности, внушающие человеческому сердцу лишь разочарование, ужас и безумие…

ШАБАШ

Любители «охотиться» за маргаритками часто встречают на поросших травой холмах кругообразные полосы темноватой зелени, где более густая растительность наполовину выше. Очень часто в форме полукруга, а порой развернутые полной окружностью, эти полосы различаются по диаметру и ширине: кажется, словно они нарисованы с помощью циркуля, и осенью на них багровеет «царский венец» мухоморов и прочие «криптограммы» ярких расцветок.

Старинное предание гласит, что там, при свете луны, водили хоровод Феи…

И поскольку Феи — невинные, игривые божества Натуры — всегда ходят с волшебной палочкой в руке и доброжелательной улыбкой на устах, их безудержная радость изливается вокруг них чудесными дарами, и под их легкими шажками обильно растет трава, а ночь озаряется фосфоресцирующими отблесками их серебристого полета… Они — сама жизнь, воплощенная в великолепии женских форм; они — Любовь, оплодотворяющая всё лучом своего нежного взора!

…Но не встречал ли ты рядом с бесславными развалинами, где бродят злые духи, вокруг заброшенных кладбищ или на откосах обваливающихся утесов, неровные дорожки, где никогда не растет трава, словно бы какое-то нечистое дуновение пронеслось над полем и сделало его бесплодным?

Иди вперед: ледяное дыхание пробежало по твоим волосам… Двигайся вдоль этого густого кустарника зловещего вида; безошибочный инстинкт поведет тебя с помощью дрожи… Оставь слева от себя пруд колдунов, это углубление с застоявшейся водой, которое скрывают ветви ивы с поблекшей листвой. Бесхитростные народные предания запрещают тебе приближаться к нему: эти болота, затененные тусклыми и очень низкими кустами — «отдушины» преисподней! Ах, феи! Добрые феи! Вы здесь не живете: но где же вы?

Ты ничего не почувствовал? Фантом схватил тебя за руку; это он ведет тебя, и ты молча подчиняешься его пожатию… Вы поднимаетесь по крутому склону, где рыжие кусты похожи на призраков, сидящих на корточках в сумеречной мгле.

Вам еще нужно пересечь складку местности; но вот ты и на гребне холма: тропинка ведет к пустынной песчаной равнине; трава очень редкая и местами пожелтевшая…

Перед тобой возвышается дикарское сооружение… Подойди ближе — это дольмен: ты видишь гигантский камень, на котором сакральный нож друидов обагрялся кровью предписанной жертвы, принесенной в честь Тора и Гевтада.

Внезапно наступила ночь.

Но вот зловещий и кровавый отблеск озаряет древний алтарь кельтского Молоха. Похоже на кровь, и, возможно, это она и есть!

Полноте! Ярко-красная луна поднялась вдалеке над горизонтом лесов; сцену заливает странный свет; воздух тяжелый, зловонный и затхлый…

И, словно тихий вздох хладеющих углей,
В долине нежилой, пустой и странноватой,
Вдруг молчаливый ветр, погибелью чреватый,
Подул над зеленью разреженной полей…[281]

Теперь, когда огромная, медленно восходящая луна хорошо освещает равнину, ясно обрисовывая предметы, которые вначале виднелись неотчетливо… скажи мне, тропинка ли — эта круговая полоса, опоясывающая дольмен?

Это не тропинка. Трава там подстрижена и словно бы вытравлена едкими испарениями на уровне почвы. Это — полная противоположность круга фей.

Плодородие и жизнь исчезли.

Еще несколько минут, и смерть изрыгнет всех призраков своего царства[282]: это неясные ларвы, которые колеблются и с трудом уплотняются; летающие жабы, крокодилы с горящими и внезапно меняющимися глазами; драконы с пастью гиппопотама и крыльями летучей мыши; огромные кошки с мягкими и переменчивыми лапами, похожими на щупальца осьминога… Вот спускаются совершенно нагие женщины, вопящие, свирепые и всклокоченные, гарцуя на метле, которая то брыкается, то артачится…

Мы на Шабаше!

………………………………………………………………………………………………………….

Ведьма читает заклинания, присев на корточки у подножия дольмена: пучок прутиков загорелся в ее правой руке; она окунает два пальца левой руки в керамический кувшин у себя между коленями. «Ай Сарай! — восклицает она — Ай Сарай!..»[283] Со дна кувшина поднимается свет, и оттуда выскакивает маленький зверек, легкий и прыткий, величиной с белку: это Мастер Леонард.

Ведьма встает в знак уважения. За одну секунду Леонард вырастает на два метра; теперь это отвратительный козел с витыми рогами. Туманное свечение, которое испускает всё его тело, подобно тусклой атмосфере, расходится спиралями и чрезвычайно смердит.

Множество блуждающих огоньков порхает то тут, то там по равнине. Вдруг один из них устремляется вперед и, потрескивая, внезапно опускается между рогами Дьявола.

Ведь этот Мастер Леонард — Дьявол!..

С четырех сторон горизонта бегут и с четырех сторон воздуха обрушиваются вперемешку колдуны, ведьмы и демоны. Небо исполосовано летящими духами, и под горящим взором Гекаты синеватый воздух постепенно темнеет, а земля заволакивается движущимися, пересекающимися тенями.

— Хар! Хар! Шабат!.. — вопят вновь прибывшие, толпясь вокруг Мастера, который с вежливой предупредительностью предлагает каждому из них по очереди поцеловать свой зад. Но вместо тощих ягодиц козла перед нами предстает юное лицо дивной красоты — и все участники принимают ласковый поцелуй его свежих и живых губ.

Костры из вереска и кипариса загораются по всей равнине: они пылают и сверкают множеством цветов. Неторопливые мелодии, словно бы издаваемые невидимой губной гармоникой, роняют свои переливистые ноты плавного звучания и невыразимой чистоты…

Они составляют странный контраст с завываниями завсегдатаев.

Но вот Мастер Леонард, приняв знаки уважения от своих преданных слуг, напускает на себя скучающий вид; он презрительно поднимается на высокую позолоченную кафедру, которой друидический алтарь служит подножием: он возвышается над всем сборищем.

Впереди стоит Церемониймейстер с командирской палочкой в руке. Тогда-то начинается поименная перекличка и проверка меток или стигматов.

И вот с севера, подобно урагану, прибегает черный баран с налитыми кровью глазами. Он блеет, пытаясь успокоить ту, кого он везет на себе: прекрасную обнаженную девушку[284], сидящую на его мягком руне. Она жестоко терзается и рыдает… Это долгожданная жертва, Королева Шабаша.

Участники толпятся вокруг нее, проявляя все признаки почтительного нетерпения. Она слезает с барана и под шумные приветственные возгласы скрывает свой стыд за длинными спутанными волосами.

Церемониймейстер торжественно поднимает свою золотую палочку; Дьявол встает и приветствует юную девушку; наконец, он спускается с кафедры: Черпая месса начинается.

Смиренные сатиры вырыли с левой стороны яму в земле: Леонард важно направляется к ней, чтобы помочиться первым. Руководители сборища следуют его примеру. Это — чистительная вода для окропления, которая используется для крещения вновь прибывшей. Затем ведьмы, окунув во влагу два пальца левой руки, благоговейно крестятся в обратную сторону.

И вот процессия вновь приходит в движение. К алтарю Тевтада подводят девственницу, которую должен посвятить Козел; она проходит там одно за другим все таинства преисподней.

После этого ее натирают мазью из шпанских мушек и дурмана: приятное опьянение постепенно охватывает ее несчастное тело, еще не знакомое с судорогами, и вот она уже безумно извивается, еще целомудренная, но уже в плену автоматически возникшего желания.

Перед Входной молитвой Сатана приказывает, чтобы увели детей, слишком юных для участия в великой мистерии — великом святотатстве всеобщего любовного причащения. Они спускаются к прудам Дьявола с прутиками в руках, чтобы пасти там стадо бесчисленных жаб, крещенных и одетых в зеленый бархат или алый шелк, с колокольчиками на шеях.

Между ними и Великим сборищем духи Аэра ткут густое облако, и Леонард переходит к Коронованию вновь прибывшей.

Поваленная на алтарь, напуганная и запыхавшаяся, она принимает страстный поцелуй божества. Страшный разрыв, ожог от раскаленного железного кола, а затем тотчас же — ужас обильного, ледяного разлива…[285]

Но будем краткими! Все демонологи увлекаются слишком добросовестными деталями[286], которые мы не собираемся воспроизводить.

Разнузданный хоровод, извивающийся вокруг этой четы с криками бешеной радости, смешивает, нивелирует пол и социальное положение. Цепочка размыкается лишь для внебрачных, кровосмесительных и содомитских утех, рассыпаясь по равнине при свете луны… Наибольшим почтением пользуется инцест, ведь благодаря ему Шабаш становится вечным «рассадником» Сатаны: «Никогда не было ни одного отъявленного колдуна или чародея, которого не породили бы отец с дочерью или мать с сыном»[287].

Тем временем на самом теле новоиспеченной жрицы — этом трепещущем алтаре — Смрадный козел[288] совершает священнодействие: он приносит зерно в жертву Духу Земли, обеспечивающему урожай, и выпускает маленьких пташек, которые, пересекая ночное небо, доставляют просьбы участников демону Свободы.

Затем на окровавленной спине жрицы замешивают, пекут и освящают символический пирог: это — Confarreatio, гостия нечестивой любви, приношение вселенского зла, инфернальное причастие, которое раздают всему собранию…

Настал час братского пиршества, и малолетние пастушки приводят с пастбища стадо жаб, доверенное их бдительным заботам.

Старые фурии, для которых любовь