Неземные соседи (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


НЕЗЕМНЫЕ СОСЕДИ

Фантастические романы
Современная зарубежная фантастика

Фантастика — Приключения — Детектив

Чед Оливер НЕЗЕМНЫЕ СОСЕДИ

ПЕРЕД КОНЦОМ

Высоко над качающимися кронами деревьев, образующими крышу мира, пылало жгучее белое солнце.

В прохладной тени леса одиноко сидел голый мужчина, привалившись спиной к своему дереву и прислушиваясь к вздохам деревьев вокруг.

Теперь он стар, и мысли его полны забот.

Он поднял длинную правую руку и вытянул ее. Вольмэй все еще был силен, а мышцы его тверды и упруги. Он все еще мог взбираться на деревья и падать сверху на мощные нижние ветви, чувствуя, как ветер упруго бьет ему в лицо.

Рука опустилась.

Состарилось не только его тело; оно-то как раз и не играло большой роли.

Нет, его гнетут мысли. В самом деле, во всем какая-то горькая ирония! Мужчина всю жизнь работает и учится, чтобы однажды прийти к согласию с самим собой, когда все то, что должно быть сделано — уже сделано, на все вопросы даны ответы, все сны истолкованы. И тогда…

Он покачал головой.

Он теперь один, но ведь большинство людей одиноки. Его дети покинули его, но это хорошие дети, и он может прийти к ним, когда захочет. Его спутница уже больше не знает его, когда весна заставляет кровь быстрее бежать по жилам; но все именно так, как и должно быть.

Впереди уже немного жизни, и жизнь уже не кажется ему такой ценной, как в прошедшие солнечные годы.

Он поднял взгляд на проплывающее мимо пятно в голубом небе, которое можно было видеть сквозь красные листья деревьев. Вольмэй прошагал длинную дорогу жизни так, как должен был прошагать, и знал то, что должен был знать. Он не удивился — хотя все было так неожиданно — и совсем не испугался.

Все же оставалась какая-то странная неудовлетворенность.

Может, это груз лет, подумал он, нашептывающий ему; ведь говорят же, что старые люди живут наполовину во сне.

Может, это от той самой неожиданности, что появилась в небе, как сверкающее серебром Нечто…

Во всяком случае, что-то в нем осталось неудовлетворенным и незаполненным. Ему казалось, что жизнь в чем-то его обманула, чего-то лишила. Что-то вызывало боль и давило на сердце.

Что же это может быть?

Вольмэй закрыл свои черные глаза и попытался погрузиться в сны. Тогда к нему пришла бы их мудрость, такая прекрасная. Но он знал, что ему приснится; он уже не ребенок…

Большое белое солнце описывало клонящуюся вниз послеполуденную дугу.

Ветер улегся, и деревья затихли.

Голый человек видел сны.

И, может быть, ждал…

ГЛАВА 1

— Свобода воли? — Монт Стюарт тихо засмеялся и дернул себя за бороду. — Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?

Студент, неосторожно выбравший антропологию в качестве своей профессии, вынужден был приложить большие усилия, чтобы сдержать страстный, возбужденный поток слов, но это ему все же удалось.

— Свобода воли? — эхом повторил он и бесцельно помахал рукой. — Так это же… э-э… да вы же сами знаете!

— Да, я знаю. — Монт Стюарт резко откинулся назад в своем вращающемся кресле и направил указательный палец на возбужденного молодого человека. — А вот знаете ли это вы?

Студент — его звали Холлоуэй — видимо, не привык, чтобы его знания ставили под сомнение. Он на мгновение задумался и попытался дать правильный ответ:

— Я думал, мы имеем способность выбирать и определять свою судьбу.

Монт Стюарт запыхтел, взял в руки человеческий череп, лежавший на его письменном столе, и покачал державшуюся на пружинах челюсть.

— Слова, мой друг, слова. — Он поднял свои кустистые брови. — Какая у вас группа крови, мистер Холлоуэй?

— Группа крови, сэр? Нулевая, я думаю.

— И когда вы выбрали себе эту группу? До того, как ваша мать зачала вас, или после?

Холлоуэй оторопел.

— Я не желаю…

— Я вижу, что у вас каштановые волосы. Вы их подкрашиваете или выбрали понравившийся вам наследственный тип?

— Это нечестно, доктор Стюарт. Я не хотел…

— Что вы не хотели?

— Я не имел в виду, что свобода воли имеет отношение ко всему. Я думал о выборе, который мы делаем в повседневной жизни. Вы знаете…

Монт Стюарт вздохнул, отыскал в ящике письменного стола свою трубку и зажал ее зубами. Его надежды, что студенты будут учиться думать, были давно лелеемой иллюзией. С Холлоуэем можно было начинать прямо с нуля.

— Я вижу, Холлоуэй, что на вас рубашка с галстуком, широкие брюки и пара башмаков. Почему вы сегодня не надели набедренную повязку и мокасины?

— Но, сэр, в конце концов…

— Ваше присутствие на моей лекции говорит мне, что вы студент Университета Колорадо. Если бы вы родились аборигеном Австралии, вы бы вместо этого изучали тайны чуринги — не правда ли?

— Вполне возможно, но точно так же…

— Вы уже ужинали, Холлоуэй?

— Нет, сэр.

— Вы не считаете, что могли бы сегодня выбрать себе на ужин квашеное кобылье молоко с кровью?

— Нет, не думаю. Но мог бы — не правда ли?

— Но как же вы смогли бы сделать это так далеко от Казахстана? Вы когда-нибудь задумывались над тем, что вера в свободу воли — в первую очередь вопрос культуры, в которой вы случайным образом выросли? Вам когда-нибудь приходило в голову, что вы считаете невозможным понятия, не входящие в круг понятий вашей культуры, и что ваша теперешняя вера в это ни в коей мере не зависит от вашей свободной воли? Вам когда-нибудь приходило в голову, что всякий сделанный вами выбор — неизбежный продукт мозга, который вы наследовали, и продукт всего того, что случилось с этим мозгом за время, в течение которого вы живете в созданной не вами культуре?

Холлоуэй казался растерянным.

Монт Стюарт встал. Он был невысоким, но жилистым мужчиной. Холлоуэй тоже встал.

— Мистер Холлоуэй, вам понятно, что дистанция между нами обусловлена культурой — что мы, будь мы представителями другой культуры, стояли бы или ближе друг к другу, или, наоборот, дальше? Приходите ко мне через четырнадцать дней, и мы поговорим об этом подробнее.

Холлоуэй попятился к двери.

— Большое спасибо, сэр!

— Не за что.

Дверь за Холлоуэем закрылась, и Монт Стюарт улыбнулся. Несмотря на устрашающую бороду, его улыбка казалась юношеской. Он развлекался. Конечно, каждый полуобразованный дурак мог спорить о свободе воли, но Холлоуэя назвать таким нельзя — даже если он только что казался таким. Во всяком случае, из парня можно кое-что сделать, если отучить необдуманно болтать и заставить думать. Монт уже не раз наблюдал за превращением всему удивляющегося студента первого семестра в уверенного в себе ученого, умеющего правильно ставить вопросы.

Монт любил свои занятия и свою репутацию ужасного чудовища. Открытие студента с настоящими способностями являлось для него такой наградой, выше которой он ставил только сенсации о разгадке культурных процессов или проблемы генетики народов. Монт любил свою работу и был непревзойденным профессионалом в своей области.

Он поднялся к проектору. Монт был удивительно опрятный мужчина, несмотря на некоторую небрежность в одежде. Короткие черные волосы, аккуратно причесанные, компенсировали несколько взлохмаченный вид выпирающей вперед широкой бороды. Ясные серые глаза смотрели светло и весело, и хотя он выглядел как раз на столько лет, сколько ему и было — без года сорок, — в нем задержалось что-то юношеское.

Он включил проектор, чтобы проверить материал к завтрашней утренней лекции студентам первого семестра. В воздухе без всякого экрана возникло трехмерное изображение фигуры — старый мистер Неандерталец с надбровными утолщениями и плоским затылком. Монт выключил проектор, снова отправив хомо неандерталенсис в третий межледниковый период.

Желудок дал знать, что пора отправляться домой. Он закрыл свой прокуренный рабочий кабинет и на лифте поднялся на крышу здания антропологического факультета. Это было не самое большое здание в университетском городке, но уважение к антропологии к 1941 году возросло настолько, что ее уже не могли, как раньше, разместить в импровизированном сарае. Прохладный воздух Колорадо освежал; забравшись в вертолет и поднимаясь в воздух, Монт чувствовал себя превосходно.

Он летел на средней скорости, не спеша, наслаждаясь видом покрытых снегом гор и прозрачным светом стоящего на западе солнца. Для среды это был прекрасный и легкий день. Раздражительность Монта в значительной степени основывалась на том, что другие люди в большинстве своем были не в состоянии вникнуть в его идеи. Ему нужен был толчок, он жил этим. То, что он относился к первым четырем-пяти специалистам в своей области, для него не стоило и ломаного гроша; его занимали новые проблемы. Если он к своему удовлетворению решал какую-либо из них, то сразу терял к ней интерес. Он ценил необычные точки зрения по той простой причине, что жизнь казалась короткой, чтобы проводить ее в скуке.

Монт медленно опустил вертолет на крышу своего дома, со вкусом построенного из камней и брусьев в предгорьях, и удивился, увидев стоящий рядом с гаражом чужой вертолет. Он вышел из кабины и оглядел его. Это был дорогой зеленый “кадиллак” с регалиями ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ на обоих боках.

ЭТО МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ИНТЕРЕСНЫМ, подумал он.

Верхняя дверь дома открылась, и Монт Стюарт торопливо зашагал вниз, спеша узнать, что случилось.

* * *

В комнате, в любимом кресле Монта сидел мужчина и угощался скотчем с содовой. И то, и другое, по убеждению Монта, выдавало интеллигентного человека. Увидев вошедшего Монта, гость встал, и Монт тотчас же узнал его, хотя никогда не был с ним знаком; его жесткое лицо и серебристо-седые волосы благодаря телевидению были знакомы каждому человеку.

— Вы — Марк Хейдельман, — сказал Монт и протянул руку. — Приятная неожиданность. Я — Монт Стюарт. Может быть, вы мне писали, а я не получил письма?

Марк Хейдельман крепким рукопожатием потряс протянутую руку.

— Я тоже очень рад, мистер Стюарт. Нет, я не писал, я просто ввалился к вам домой. Для дипломата несколько неуклюже, но мой визит абсолютно секретный. Вы меня простите, как только узнаете причину моего прихода. Я позволил себе разыскать вас дома, так как это касается не только вас, но и вашей жены. Вообще-то, она очень красивая женщина.

Монт снова попросил его сесть и пододвинул кресло для себя.

— Так это официальный визит?

— Вообще-то, да. Мы хотим попытаться поручить вам совершенно необычное задание.

Монт схватил свою трубку, набил ее и свирепо сосал до тех пор, пока она как следует не раскурилась. Он, конечно, знал, что Марк Хейдельман был правой рукой Генерального секретаря Объединенных Наций, то есть, крупным зверем. Со времени давно прошедших дней почти легендарного Дага Хаммаршельда, когда ООН далеко не в такой, как сейчас, степени была само собой разумеющейся частью повседневной жизни на всей Земле, Генеральный секретарь считался важнейшим человеком в мире.

— Я полагаю, вам нужен антрополог.

Хейдельман улыбнулся.

— Нам нужны вы.

В комнату вкатился сервомех и привез поднос с двумя новыми порциями скотча и содовой. Это не был настоящий робот — лишь кар на колесах с различными приспособлениями, — но Монт и Луиза приобрели его не так давно и очень гордились им.

Монт взял свою рюмку и поднял ее.

— Итак, Марк, в чем дело?

Хейдельман покачал головой.

— Ваша жена сказала мне, что вы терпеть не можете серьезных дискуссий до еды, и я буду придерживаться этого. Кроме того, я приглашен на жаркое, и буду очень расстроен, если мне придется улететь, не попробовав ее фирменного блюда.

Монт улыбнулся. Теперь стало понятно, почему Хейдельман считался лучшим дипломатом в мире. Он излучал обезоруживающий шарм, и в нем не было ничего ни елейного, ни притворного.

— Но вы можете хотя бы намекнуть? Тайны меня раздражают.

— Вы можете получить целую массу первоклассных язв желудка, пока все закончится. Один из наших кораблей, наконец, вытянул самый главный приз.

Монт почувствовал поднимающееся возбуждение. Он вскинул свои лохматые брови.

— Вы имеете в виду…

В это мгновение в комнату из кухни вошла Луиза. Она, как всегда, выглядела свежей и привлекательной; ее красивые карие глаза сияли, и она была причесана по последней моде. К тому же на ней было платье, которое ей больше всего шло, заметил Монт — верный признак, что гость ей понравился. После восемнадцати лет супружеской жизни Монт все еще считал свою жену восхитительной. Она и была главной причиной того, что он считал себя счастливым человеком.

— Господа, жаркое готово, — сказала она и поцеловала Монта в лоб. — Монт, я едва сдерживаю любопытство!

— Я тоже! — ответил Монт.

Они прошли в столовую, расположенную в пристроенном к дому крыле. Было довольно холодно, поэтому пришлось задвинуть крышу, но сквозь стекло ясно были видны звезды.

Как цивилизованные люди, они сосредоточили все свое внимание на одной из часто недооцениваемых радостей жизни: жарком из настоящей говядины. Жаркое было достаточно прожарено, каждый кусочек с нежно-розовой полоской посредине. К жаркому был подан хрустящий гарнир, сыр и горка картофельного пюре, но жаркое, конечно, было самым главным.

Хейдельман не прерывал еду профессиональными разговорами, да Монт и сам не мог оторваться от произведения чудесного поварского искусства Луизы, чтобы завести разговор. Он дождался, пока они снова не уселись в гостиной и сервомех не привез им кофе.

— О’кей, — сказал он. — Я сыт, и мы можем перейти к делу. Расскажите о большом призе, который вы упомянули.

Хейдельман кивнул.

— Надеюсь, что все это не покажется вам слишком мелодраматичным, но я должен обратить ваше внимание на то, что все рассказанное мной должно сохраниться в строжайшем секрете. Я знаю, что могу положиться на вас.

— Ну давайте же, говорите! — нетерпеливо сказал Монт. — Считайте, что все предисловия уже позади. В чем дело?

Хейдельман сделал глубокий вдох.

— Один из наших космических кораблей-разведчиков открыл планету с человеческими существами! — сказал он.

* * *

Монт подергал себя за бороду.

— Человеческие существа? Какого вида? И где?

— Может, вы дадите мне договорить? Я постараюсь быть кратким.

— Хорошо, хорошо. Но не избегайте подробностей! Хейдельман улыбнулся.

— Не так уж много подробностей мы и знаем. Как вы понимаете, развитие космических полетов позволило…

Монт нетерпеливо встал.

— Не эти подробности, черт побери! Мы и сами знаем об экспедициях к Центавру и Проциону. Так что же там с этими человеческими существами? Где они и какие?

Хейдельман допил свой кофе.

— Их обнаружили на девятой планете системы Сириуса. Это примерно в восьми с половиной световых годах от Земли. Может быть, я немного поторопился, назвав их человеческими существами, но внешне они чертовски похожи на людей.

— И вы сумели завязать с ними отношения? — спросила Луиза.

— Нет. Мы, конечно, не могли рассчитывать, что обнаружим там людей, но все космические корабли имеют на такой случай приказ быть сдержанными и очень осторожными. У нас лишь несколько фотографий и магнитные записи разговоров на их языке…

Монт тут же поймал его на слове, как кошка воробья.

— Вы говорите: на их языке? Осторожнее — и шимпанзе могут устроить такой спектакль, что это может выглядеть как разговор, вовсе не являясь таковым. В каком смысле вы применили это слово?

— Ну, кажется, они говорят так же, как и мы. Они не ограничиваются звуками и криками, болтают между собой совсем по-человечески. Мы синхронизировали несколько магнитных записей и киносъемок, и некоторые из них кажутся примером того, как родители что-то внушают своим детям. Этого достаточно?

Монт опять упал в кресло и достал из кармана свою трубку.

— Я бы сказал, что этого достаточно. После этого я считаю их людьми. Как с остальной культурой — я имею в виду, удалось ли узнать что-нибудь еще?

Хейдельман наморщил лоб.

— В этом-то самое смешное, Монт. Люди с корабля-разведчика работали очень тщательно, но не смогли обнаружить ничего такого, чего я мог бы ожидать. Ни городов, ни чего-либо подобного. Даже никаких домов — если не считать ими пустые стволы деревьев. Ни земледелия, ни промышленности. Они даже не носят одежды и, кажется, обходятся даже без самых примитивных орудий труда.

— Никаких? А оружие? Ни каменных топоров, ни деревянных дубинок?

— Ничего! Они бегают нагишом и ничего при себе не носят. Если они лазают по деревьям…

Монт чуть не выронил свою трубку.

— Вы шутите? Вы хотите мне сказать, что это плеченогие, прыгающие по деревьям?

— Но они действительно лазают по деревьям. Конечно, они ходят и по земле — причем у них совершенно прямое положение тела, но ужасно длинные руки…

Луиза от удовольствия засмеялась.

— Покажите нам снимки, Марк! Мы больше не вытерпим.

— Да, это будет, наверное, лучше всего. — Хейдельман улыбнулся; он знал, что теперь оба крепко сидели на крючке. — Снимки в моем “дипломате”.

Монт посмотрел на коричневый портфель, лежавший на столе в гостиной, с таким вожделением, какого не ощущал давно. Он сам себе казался Дарвином, высаживающимся на самый важный из всех островов.

— Ради всего святого! — сказал он. — Покажите нам снимки!

ГЛАВА 2

Там было пять объемных фотографий. Хейдельман подал их им без всяких объяснений. Монт быстро их просмотрел, чтобы сначала продумать общее впечатление, а затем начал изучать одну за одной.

— И да, и нет! — бормотал он про себя.

Снимки, очевидно, вырезанные из фильма, в смысле ясности оставляли желать лучшего. Они были немного размытыми и до удивления ничего не говорящими. Как будто фотоаппарат высунули из окна и щелкнули наугад.

И все же это были увлекательнейшие снимки, какие Монт когда-либо видел.

— Посмотри на эти руки! — сказала напряженно Луиза.

Монт кивнул и попытался привести в порядок свои мысли. Так много можно было увидеть на этих пяти снимках, так много нового, странного и все-таки такого знакомого.

Ландшафт был успокаивающим, и трудно было воспринимать человекоподобные фигуры в правильной перспективе. В нем не было ничего гротескного, но в формах деревьев и прочих растений было что-то ненастоящее. Цвета тоже были странными. Кора деревьев голубоватая, а листья скорее красные, чем зеленые. Слишком много ярко-коричневых и голубых пятен, будто сумасшедший художник дико прошелся кистью по полотну.

Солнце, которое можно было видеть на двух снимках, сияло искрящейся белизной и занимало в небе слишком много места.

“Странно напоминает леса в детских иллюстрированных книжках, — подумал Монт. — Деревья не похожи на настоящие, а цветы таких пастельных расцветок встречаются только во сне”.

— Это люди, — сказала Луиза. — Точно, Монт!

Да, да. Это люди. Как легко это выговорить! Только — что такое человек? По каким признакам мы узнаем его, когда видим? Сможем ли мы когда-нибудь быть совершенно уверенными?

Говоря поверхностно, да — это люди. В любом случае они относятся к млекопитающим. Но ведь и древний неандерталец был человеком. И даже питекантропос эректус принадлежал к роду хомо.

Что такое человек?

У Монта зачесались руки; он страстно желал получить несколько костей вместо этих размытых снимков. Как, например, по этим дурацким снимкам определить объем черепа? Череп должен иметь массивные кости; горилла имеет большую голову, но ее мозг почти на тысячу кубических сантиметров меньше человеческого.

На кого они похожи?

Общим впечатлением была, конечно, “человечность”, — но насколько справедливо это впечатление? Эти люди — если их можно так назвать — были прямоходящими двуногими, и формы их тела не слишком отличались от человеческих. Ноги на самом деле очень походили на человеческие, хотя большой палец, кажется, стоял под прямым углом к остальным. Руки чудовищно длинные, настолько длинные, что даже у стоящей прямо особи они едва не доставали до земли. Но люди стояли совершенно прямо, и в них не было ничего от осанки обезьян. Тела безволосые и довольно стройные, кожа цвета меди, но бледнее.

Лица? Нет, невозможно предположить, что при виде их земные девушки вскричали бы от восторга, но, возможно, и они не сочли бы земных девушек такими уж прекрасными. Лица казались достаточно человеческими — длинные и узкие, с довольно мощными скулами и глубоко посаженными глазами. Их зубов Монт не видел, но, очевидно, они не выпирали вперед. Волосы светлые и очень короткие — как пух.

На них не было никакой одежды, но двое мужчин разрисовали себя вертикальными полосами — по красной и голубой полосе на каждой стороне груди.

Ни у одного из этих людей не было никакого оружия.

Монт не видел ни орудий труда, ни жилищ. Один из мужчин стоял перед большим деревом, в котором, кажется, была глубокая полость, но ее трудно было разглядеть.

На одном из снимков был ребенок пяти — шести лет, если использовать земные мерки. Он висел на ветке, держась одной рукой, и широко улыбался. Под ним стояла женщина и, казалось, бранила его — впечатление от матери и ребенка было таким сильным и знакомым, совсем земным.

Но конечно же, отношения мать — дитя часто кажутся человеческими даже у обезьян.

Монт осторожно положил фотографии на стол.

— Теперь мне обязательно надо выпить! — сказал он.

* * *

После того, как робот, убрав со стола и вымыв посуду, смешал по точным указаниям Монта скотч и содовую и принес в гостиную, Монт начал прохаживаться взад и вперед. Он закурил вместо трубки сигарету — верный признак того, что он глубоко погружен в себя.

— Мне не все ясно, — сказал он. — Вы считаете, что они не занимаются земледелием, но охотиться они тоже не могут, так как у них нет оружия. Чем же они живут?

— Разве они не могут питаться дикими плодами, кореньями или чем-нибудь подобным? — спросил Хейдельман.

— Думаю, могут.

— Обезьяны ведь этим и живут, верно? — спросила Луиза.

— Конечно, но ведь это обезьяны, если ты не станешь называть человека высокоразвитой обезьяной. Марк говорит, что у них есть свой язык, а ни одно животное на Земле, кроме человека, не имеет языка. Можно ожидать, что у них есть и своя культура; культура и язык взаимосвязаны, как яичница и ветчина. Но я еще никогда не слышал ни об одной группе людей, которые бы не пользовались никакими орудиями труда. Даже примитивнейшие народы Земли использовали палки, короба и тому подобное. Или это самые примитивные люди, которых когда-либо обнаруживали, или…

Луиза засмеялась.

— Монт! Никогда бы не поверила, что когда-нибудь услышу от тебя такое! После всех твоих замечаний по поводу лиц примитивных суперменов…

— Дело в том, — серьезно сказал Монт, — что “примитивный”, наверное, многозначное слово. Мы, кажется, знаем, что оно обозначает на Земле — культуру без письменности и городов. Здесь все именно так, но как это можно применить к человеку с другой планеты? Мы совсем ничего о них не знаем и можем сильно ошибиться, если собираемся подойти к ним с нашими мерками. Что же касается суперлюдей — я сомневаюсь, что это понятие имеет какой-то смысл. Человек — это суперобезьяна или что-то совсем иное? Эти люди могут быть в чем-то совершенно отличны от нас, и все же не “супер” — если ты понимаешь, что я имею в виду!

Хейдельман пригубил свой стакан.

— Конечно! — сказал он. — Единственная возможность узнать правду — пойти туда и посмотреть!

— Да, да, — Монт задавил сигарету в пепельнице и взял новую. — Вы сами хотите услышать от нас, или я должен подождать, когда меня об этом попросят?

— Вас об этом уже просят! Разве не ясно? Мы хотим, чтобы вы возглавили научную экспедицию на Сириус-IX — и чем скорее, тем лучше. Мы хотели бы, чтобы первые контакты с этими людьми завязал опытный антрополог, чтобы, по меньшей мере, избежать наихудших заблуждений. Что вы об этом думаете?

— Значит, все выглядит таким образом! — Монт присел на спинку кресла; он чувствовал себя так, будто ему только что подарили бессмертие. — Черт побери, конечно же, я хочу! Самые хищные динозавры не удержат меня! Но, мистер Хейдельман, несколько вопросов я хотел бы выяснить прямо сейчас…

Хейдельман улыбнулся.

— Я знаю, что вы имеете в виду, и вы можете об этом не беспокоиться. Мы знаем, как это важно для вас, и готовы предоставить вам какие хотите права. Вы можете быть абсолютно самостоятельным и решать те научные задачи, которые сочтете нужными. Мы только требуем, чтобы вы сделали все возможное для создания мирных отношений с населением Сириуса-IX и подробно сообщили нам обо всем после вашего возвращения. Вы должны будете сделать предложения по поводу того, что считаете необходимым, и иметь решающий голос во всех подготовительных мероприятиях. Вы можете выбрать людей, с которыми хотели бы работать. Мы предоставим вам космический корабль под командованием адмирала Йорка. Это надежный человек. Он доставит вас на место и будет отвечать за вашу безопасность. Но общение с туземцами полностью в ваших руках. Вашим единственным начальником мог бы быть только Генеральный секретарь. Ваш гонорар оплатит ООН, а также вам предоставят отпуск в университете. Ваша жена может лететь с вами; после знакомства с ней я не могу советовать вам покинуть ее на три года. Подробности мы сможем обсудить позднее. Как вам это нравится?

Монт был почти оглушен.

— Это звучит слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Конечно, тут еще есть кое-какие закавырки…

— Есть. Мы до сих пор ничего не знаем об этом народе. Это, конечно, очень нелегкое задание, и оно вполне может оказаться в высшей степени опасным. Я не хочу преуменьшать опасность — там на карту может быть поставлена ваша жизнь!

Монт пожал плечами. Он вообще-то недешево ценил свою шкуру, но остаться сейчас дома — это немыслимо. Он не оскорбил Луизу, не спросив ее мнения, ведь он знал ее так хорошо, что слова были излишни.

— Я еще никогда не была в космосе, — сказала Луиза, — даже на Луне. Не хотелось бы умереть, не покинув Землю хоть один раз.

— Как долго все это будет? — спросил Монт.

— Это зависит от вас. Чтобы добраться до системы Сириуса, кораблю с новым двигателем потребуется немного меньше одиннадцати месяцев. Если вы проведете на Сириусе-IX год, то примерно через три года вы сможете снова вернуться на Землю — естественно, если все будет хорошо! Мы считаем, что все это время сможем продержать дело в тайне. Мне нет нужды объяснять вам, что начнется, если вдруг об этом станет известно раньше времени.

— Простите мое невежество — почему?

Марк Хейдельман улыбнулся.

— Вы не слишком разбираетесь в политике, Монт. Это было бы величайшей сенсацией всех времен и народов. Как только об этом станет известно, каждое правительство, имеющее в своем распоряжении хоть один космический корабль, пошлет его к этой планете. Всякая возможность научной экспедиции полетела бы ко всем чертям! Этих людей бесцеремонно начали бы исследовать, миллионы раз прогнали бы перед телекамерами — или как недоразвитых дикарей, или как опасных чудовищ. Это может привести к взрыву, ведь никогда не знаешь, что произойдет, когда народ впадет в ярость. Мы не можем себе этого позволить. Сначала нужно получить точную и достоверную информацию.

— А что произойдет, когда вы будете иметь точную и достоверную информацию — если, конечно, вы ее получите?

— Это зависит от того, что вы обнаружите. В конце концов, эти люди действительно могут быть опасными. Мы избрали вас для этого задания, зная, что вы действительно деловой человек и будете придерживаться фактов.

— Но ведь это невероятная ответственность, вы же знаете!

— Я вам уже говорил, что вы заработаете на этом деле не одну язву желудка. Если вы работаете в ООН, это вам обеспечено. Работа там состоит не только из приемов с коктейлями и нежной дипломатии. — Хейдельман вдруг показался Монту очень усталым.

Наблюдая за ним, Монт начинал понимать проблемы, с которыми тому приходилось иметь дело. Дело с Сириусом, каким бы критическим оно ни было, было лишь одним из гигантской серии взаимосвязанных и никогда не кончавшихся кризисов. Оно, должно быть, уже потребовало гигантской предварительной работы за письменным столом, прежде чем было предложено Монту. При этом никуда не исчезли вопросы о том, что предпринять против настойчивых стремлений Бразилии продолжать испытания ядерного оружия; как уладить пограничные конфликты между арабами и израильтянами; как предотвратить демографический взрыв в Китае и Индии…

Луиза зазвенела стаканами с новой порцией напитков и умело перевела разговор в более спокойное русло. Она спросила Марка о его юношеских футбольных успехах, и Хейдельман благодарно посмотрел на нее.

Монт обнаружил, что Марк разделяет его увлечение рыбалкой, и они торжественно поклялись друг другу попытаться выбраться вместе половить форель в Бивер-Крик, когда Монт вернется с Сириуса-IХ.

Когда, наконец, около двух часов ночи Хейдельман распрощался, они были хорошими друзьями.

Пока робот гремел и суетился, занимаясь уборкой, Монт беспорядочно носился по дому, чересчур возбужденный, чтобы заснуть. Его собственная комната вдруг начала казаться ему совершенно чужой. Он потрогал книги, стоявшие вдоль стен, внимательно рассмотрел несколько картин, которыми так гордился, обошел, оглядывая, яркие ковры работы индейцев навахо, лежавшие на красном каменном полу.

Всего несколько таких коротких часов назад его жизнь была уютной, будущее радостным и заранее известным, а вот сейчас с характерной для его жизни внезапностью все вдруг стало новым и незнакомым…

Луиза нежно обняла его.

— Пойдем, посмотрим на него! — сказала она тихо.

Он сначала не понял, потом кивнул.

Они бок о бок подошли к большому окну и раздвинули шторы.

Они смотрели в даль над черными силуэтами гор Колорадо, в зимний звездный блеск. Монт почувствовал, как по телу жены прошла короткая дрожь.

— Он там, — сказал он и показал пальцем. — Смешно, но я сейчас вспомнил даже название созвездия: Большой Пес.

— Хотела бы я знать, в каком созвездии живем мы.

— Никогда бы не поверил, что такое возможно, в самом деле! После открытий экспедиций к Центравру и Проциону казалось невероятным, что где-то еще, кроме Земли существуют человеческие создания. Совсем недавно я читал статью — помнишь, я об этом говорил? — в которой возможность независимого развития людей где-то еще оценивалась вероятностью менее, чем одна миллионная. По теории…

— Неужели ты забыл, что сам обычно говорил о теориях?

— Я помню. Но все-таки, это странное чувство. Он крепко обнял жену.

Она вдруг показалась ему бесконечно дорогой — даже если сам он не испытывал страха. Для него она была единственным живым существом в этой бесконечной и равнодушной Вселенной.

Странное и более, чем странное. Свет, посредством которого возникли фотографии, что я видел около часа назад, достигнет Земли еще только лет через семь. Это так далеко, так далеко…

— Я рад, что ты будешь со мной, старушка, — сказал он спокойно.

Она поцеловала его.

— Тебе придется идти намного дальше Сириуса, если ты вздумаешь от меня отделаться! — прошептала она.

Они долго стояли у окна, за которым открывался вид в ночь. Сириус был виден очень отчетливо. Ведь он был самой яркой звездой в небе.

ГЛАВА 3

Как готовится экспедиция, задача которой завязать первый контакт с чуждой культурой вне Земли? Монт не знал этого.

В некотором смысле это была слишком сложная задача для Монта, он ведь не мог просто натянуть сапоги, нахлобучить тропический шлем и с блокнотом в руках отправиться в путь. Также невозможна была и другая крайность — он не мог взять с собой каждого, кто проявил бы интерес к этой проблеме. Во-первых, для их переброски понадобился бы весь космический флот. Во-вторых, если всю орду исследователей напустить на, по-видимому, довольно примитивную культуру, то это было бы гарантией того, что вообще никакой работы сделано не будет.

Итак, он решился на самую малую, насколько это было возможно, экспедицию. Он возьмет с собой людей, которые необходимы ему для первопроходческой работы и которые смогут оставить все остальные специальные проблемы на потом. Он сам себя уговаривал, что пришел к этому на основе практических соображений — что до известной степени так и было. Но все же у него оставалось какое-то глубоко спрятанное раздражение по поводу великих и всеобъемлющих исследовательских планов. По своему богатому опыту он знал, что привлечение к решению задач большого количества мозгов ни в коем случае не гарантирует успеха.

Он сам был одиночкой современной антропологии, и его главной областью было открытие закономерностей в культурном развитии. Но он не ограничивался только этим. Подгоняемый, с одной стороны, чувством нетрадиционного, с другой — прочной верой в свои способности, он стал авторитетом в биологической антропологии и генетике народонаселения.

Ему, очевидно, необходим языковед. Все это дело буквально кричало о необходимости привлечения самого лучшего из исследователей языков, какого только можно отыскать. Поэтому Монт подавил свои личные чувства и выбрал Чарли Йенике. Чарли был угрюм и неуклюж. У него было удивительное обыкновение долго носить свои рубашки, пока запах от них не становился невыносимым. Но, несмотря на это, он был блестящим лингвистом. Если кто и сможет решить загадку языка туземцев в такой спешке, то только Чарли. Странно и смешно, какими бывают парадоксы в человеческих отношениях: Хелен, жена Чарли — куколка, маленькая, хрупкая, красивая и необыкновенно очаровательная. Хелен и Луиза хорошо ладили друг с другом.

Ральф Готшалк из Гарвардского университета был, вероятно, лучшим из молодых биоантропологов и знал о приматах, обезьянах и полуобезьянах, по крайней мере, не меньше, чем любой другой из современных ученых. С учетом сходства туземцев с гиббонами, Ральф непременно должен быть там, и Монт охотно брал его с собой. Ральф — мужчина огромного роста с нежнейшей душой, какую только встречал Монт, — был отличным игроком в покер и необыкновенно умным собеседником. Ральф тоже был женат, на загадочной женщине, Тине, которую он, уезжая куда-либо, всегда оставлял дома.

Если все пойдет по плану — а Монт в это верил! — настоятельно необходимы будут и психологические исследования. Работы Тома Стейна в этой области оказали на Монта большое впечатление. Когда они познакомились лично, это впечатление только усилилось. Том был высоким и худым, раньше времени облысевшим, с бледно-голубыми глазами за толстыми стеклами очков. Даже застенчивость не могла скрыть его острый, как бритва, аналитический ум. С женой они были неразлучны. Джеймс Стейн была не особенно привлекательной, довольно низенькой, толстой женщиной, но с веселым характером. Она была первоклассной поварихой, что может оказаться весьма практичным.

Наконец, Монт хотел взять с собой Дона Кинга. Дон был археологом, научным одиночкой с горячей головой. Монт, к сожалению, не слишком любил Дона — да и немногие могли его любить, — но решил, что его присутствие будет своеобразным стимулятором. Он мог сыграть роль хорошего возбуждающего средства, так как не признавал сразу никаких чужих идей и больше всего любил спорить. Он был почти вызывающе красивым, высоким, хорошо сложенным, с песочными волосами, а одевался всегда так, будто должен был фотографироваться для журнала мод. Марк Хейдельман сомневался в необходимости брать Дона, так как туземцы Сириуса-IХ не имели орудий труда, но Монт был уверен, что Дон что-нибудь обнаружит. С одной стороны, нужно точно установить, изготавливались ли орудия труда в прошлом; с другой — нельзя было полностью полагаться на фотографии.

Итак, пятеро мужчин, чтобы исследовать мир!

Дерзко? Конечно, но еще никогда маленькие люди не добивались чего-то великого, робко придерживаясь мелочных правил.

* * *

Корабль казался большой металлической рыбой, живущей в космосе и никогда не знавшей берега. Он был собран на орбите вне Земли и не знал другой родины, кроме глубин космоса.

Монт, Луиза и все остальные были пересажены на один из спутников ООН, а оттуда перешли на борт корабля. Корабль пролетел мимо Луны на обычном двигателе, чтобы затем создать гиперполе, которое позволит ему перешагнуть световой барьер.

По международному соглашению все космические корабли назывались именами видных борцов за мир. Этот корабль имел официальное название “Ганди”, но так как это был второй корабль, предпринимавший длинное путешествие к системе Сириуса, экипаж окрестил его “Сыном Сириуса”. Как-то, спустя месяца три после старта, кто-то вспомнил, что Сириус называют еще и Собачьей Звездой, что привело к появлению массы шуток, в которых значительное место занимало словосочетание “сукин сын”.

Монт и Луиза обнаружили, что сборы в путешествие к Сириусу были такими же мучительными, как и в любое другое путешествие. Возникали те же самые проблемы: что взять с собой, а что оставить дома, сдавать дом внаем или нет. Та же нервозность, то же возбуждение. Мелочи заели настолько, что они даже попытались перенести отлет на каникулы между двумя семестрами.

Наконец отлет освободил их от всех земных обязанностей, а полет к спутнику ООН оказался именно таким, каким они его представляли. Звезды казались настолько близкими, что невольно верилось, будто их можно схватить руками, а черная бездна космоса представлялась чем-то материальным. Чувство это было подобно тому, какое возникает при первой поездке на корабле, когда стоишь на палубе, ветер овевает лицо, и тебе кажется, что ты видишь новый таинственный мир, в котором могут случиться любые неожиданности.

Но как только они вошли в корпус гигантского стального космического корабля, все изменилось. Они быстро заметили, что путешествие к Сириусу ни в коем случае не из ряда сенсаций. Адмирал Йорк командовал надежным кораблем и исключал возможность непредусмотренных опасностей со спокойной рассудительностью, которая ничего не оставляла без внимания и корректировала ошибки еще до того, как они случались. Пассажирам было не на что смотреть и нечего делать.

Монт понял, что если рассуждать правильно, то полет в космическом корабле был наименее интересным видом путешествия. Он сделал открытие, которое до него делали миллионы людей: что, например, полет в большом самолете доставляет намного меньше удовольствия, чем полет в маленьком, и что вообще никакое путешествие в самолете не сравнится с поездкой верхом по красивой местности или плаваньем на каноэ по чистой, бурной реке. Чем необыкновеннее способ путешествия — космический корабль, подводная лодка и так далее — тем больше приходится страдать от среды. Чем больше специализирована искусственная среда, тем меньше контакт с внешним миром.

Гиперполе, окружавшее корабль, должно быть невероятно захватывающим, но его нельзя было ни увидеть, ни почувствовать или пощупать. Весь ощущаемый мир был внутри корабля — довольно постный мир из серых металлических стен, и кажущихся хрупкими лесенок, и прохладного, безвкусного воздуха, шипевшего во влажно блестящих трубах и непрерывно циркулирующего под сводами корабля, ставшими для путешественников вселенной.

Одиннадцать месяцев в замкнутом пространстве могут показаться большим, очень большим сроком. Хорошо, что была хоть какая-то работа.

ГОЛОСА

Монт привалился к холодной стене крошечной, похожей на сундук каюты, которую Чарли Йенике оборудовал в звуковую студию, задумчиво почесал бороду и прислушался к звукам, доносившимся из динамика, пытаясь уловить в них хоть какой-нибудь смысл.

Видимо, это было невозможно. Голоса звучали достаточно по-человечески; ему казалось даже, что он слышит слова, произносимые мужскими и женскими голосами, а иногда будто бы прослушивался детский лепет. Но записанные с помощью микрофонов первой экспедиции к Сириусу звуки не имели для него никакого смысла. Они исходили от людей, отделенных от него чудовищной пропастью. Они были от него дальше, чем неандертальцы периода последнего оледенения.

— Что-нибудь получается, Чарли?

Чарли Йенике повернулся на табуретке и пожал плечами. Монт почувствовал, что Чарли очень хочется сплюнуть, но тот сдержал свою неделикатность.

— Выйдет ли из этого что-нибудь? Я там же, где был неделю назад, а это значит, что у меня ничего нет! Дай-ка, я покажу тебе кое-что.

— Пожалуйста.

Йенике, двигаясь необычайно ловко, установил проектор, покрутил какие-то ручки, подключая динамики.

— У меня тут кусок фильма, к которому, кажется, подходят несколько фраз, — бормотал он. — Ты сам увидишь, что я имел в виду.

В воздухе возникло хорошее, четкое трехмерное изображение. Туземец-мужчина выпал из дерева — отчетливо слышен был удар, когда он приземлился, — и подошел к другому голому мужчине, стоявшему на прогалине. Звукозапись была удивительно хорошей; Монт слышал даже прерывистое дыхание первого. Потом он что-то сказал второму. Разобрать было трудно, так как звуки его языка совершенно отличались от всех языков, которые Монт когда-либо слышал. Другой мужчина мгновение помолчал, потом издал какой-то своеобразный свист. Оба пошли прочь и исчезли в лесу.

Чарли отключил микрофоны.

— Мило, да? Это почти самое лучшее, что у нас есть. Я основательно все проработал и сейчас мог бы без труда повторить, что сказал этот парень. Но что, черт побери, это означает?

— Тебе нужен словарь.

— Да. И ты сейчас мне его подскажешь, верно?

Монт осторожно сменил позу. При той искусственной тяжести, которой так гордился адмирал Йорк, его могло швырнуть об стену, если не рассчитывать каждое движение.

Он понимал трудности проблемы, перед которой стоял Чарли. Даже у изученных культур эта проблема представляет собой крепкий орешек.

Предположим, в холле отеля встретились два американца и по какой-то причине заговорили на языке, который незнаком третьему, тайно их подслушивающему. Один смотрит на второго и что-то говорит.

Что?

Он может сказать:

— Джо! Как здоровье? (Здоровье в американской культуре предмет повышенного интереса, но ведь неизвестно, как к этому относятся на Сириусе-IХ).

Он мог бы также сказать:

— Джо! Как здоровье жены и детей? (Где-нибудь в другом месте это могли быть жена и дети).

Но, возможно, он сказал:

— Джо, старый конокрад! Чем занимаешься, малыш? (Подобные шутки так же часты в Америке, как и в других местах).

Или он говорит:

— Джо, выйдем! Я хочу дать тебе по морде!

Без подсказок, которые дает знакомая культурная система, голоса с Сириуса-IX были ничем — только голосами. Звуки без смысла. Ведь просто невозможно приземлиться на планету, подойти к первому встречному туземцу и сказать:

— Приветствую тебя, о мужчина, брат мой! Я пришел с той стороны неба, сверху, и полон желания принести тебе все блага цивилизации. Идем! Пойдем рука об руку к свету мудрости…

— От этого можно свихнуться! — сказал Чарли и закурил.

— Ты можешь что-нибудь посоветовать?

— Только одно — продолжать работу. Вероятно, нам придется попытаться общаться с ними без слов. Если тогда ты как можно быстрее выучишь их язык, то это все, чего мы от тебя ждем. Могу я тебе помочь еще чем-нибудь?

Йенике улыбнулся, показав при этом совершенно желтые зубы.

— Да, ты можешь исчезнуть отсюда и не мешать мне работать. Монт сдержал ответ, вертевшийся у него на языке. Он хотел сохранить покой и мир, даже если ему было тяжело.

— Ну, тогда до скорого.

Он пригнулся, чтобы выйти через низкую дверь.

— Монт?

— Да?

— Не обижайся на меня. Большое спасибо, что зашел!

— Не стоит благодарности.

Он с некоторым облегчением закрыл за собой дверь.

Голоса зазвучали снова. В холодной тишине корабля они воспринимались слабо. Они смеялись, были серьезными, задорными, недовольными.

Он осторожно шел вдоль площадки, и его некоторое время преследовал странный шепот, занимая его мысли.

Звуки другого мира…

Голоса.

Громадная комната отдыха, формой напоминающая яйцо, была обставлена удобными столами и креслами. На стене висела впечатляющая картина обнаженной женщины. Тут же был своего рода бар, и чистый воздух, пробивающийся сквозь облака табачного дыма, делал уютнее типичную обстановку всех подобных помещений.

В комнате можно было видеть две четко разделенные группы. Члены экипажа образовали тесный, шумный круг у бара. Ученые, как обычно, сидели у углового столика и дискутировали. Монт не сомневался, что экипаж считал их такими же чужими, как и то, что они должны были найти на Сириусе-IX, и иногда он сам соглашался с этой точкой зрения.

— Ерунда! — сказал Дон Кинг и, стараясь не сделать морщин на брюках, положил ногу на ногу. — Совершеннейшая ерунда!

Том Стейн заморгал своими светло-голубыми глазами за толстыми стеклами очков и ткнул костистым пальцем в археолога.

— Для тебя всегда все слишком просто. Ты так долго скоблил свои наконечники стрел и глиняные черепки, что теперь думаешь, будто можешь объяснить все на свете. По-моему, ошибочно считать этих людей чересчур примитивными, не будучи совершенно уверенным в этом.

Дон одним глотком проглотил свою рюмку водки.

— Ты видишь проблему там, где ее вовсе нет — так же, как и наш старина Монт. В любой культуре есть какие-то постоянные величины. Мы уже давно вышли из того времени, когда можно было всерьез утверждать, что культура — это лишь бессмысленное нагромождение взаимосвязанных признаков: обрывков и лохмотьев, если использовать злополучное выражение Льюиса. Примитивная технология означает низкий культурный уровень — а мы ведь еще даже не знаем, есть ли вообще что-нибудь подобное на Сириусе-IХ. До сих пор доказательств этому я не видел. Может случиться, что мы будем иметь дело с примитивным племенем охотников и собирателей. Почему мы должны считать их более сложными, чем они есть на самом деле?

Монт довольно попыхивал своей трубкой.

— Это как раз то, над чем я ломаю голову. Насколько они сложны?

Дон не клюнул на приманку, а лишь отмахнулся — его любимый трюк.

— В известном смысле, это достаточно сложно. Для Хейдельмана и ООН все это может казаться милым и умным, но что они об этом знают? Вы ведь, конечно, читали официальные указания, по которым мы должны работать. Они требуют, чтобы мы завязали отношения с туземцами Сириуса-IX. По этому поводу можно только расхохотаться! Как, черт побери, завязывают отношения в таком мире, как Сириус-IХ?

Ральф Готшалк зашевелился в кресле всем своим громадным телом. Он заговорил неожиданно тихо, но его слышал каждый:

— Я считаю, что Дон прав. Насколько нам известно, на Сириусе-IX нет никакой общей культуры, а лишь тысячи изолированных групп. Если бы пятнадцать тысяч лет назад среди африканских бушменов приземлился космический корабль — мог бы он завязать контакты с землянами? Совершенно невероятно!

Монт пожал плечами.

— Мы все знаем, что для начала достаточно завязать отношения хотя бы с единственной группой. Хейдельман это тоже знает. В любом случае, мы должны быть осторожны. От того, что мы предпримем на Сириусе-IX, зависит слишком многое.

— Почему? — поднял брови Дон Кинг.

Монт и сам задал бы этот вопрос, не будь он руководителем группы. Теперь же он сделал попытку объяснить это.

— Не говоря уж о такой вероятности, что мы можем откусить больше, чем в силах прожевать, мы должны согласиться, что со времен Кортеса и его банды произошел кое-какой прогресс. Мы не можем уже пронестись на полных парусах в незнакомую гавань и кинуться к кормушкам.

— Хотел бы я надеяться! Может быть, я сейчас буду немного циничным, но я подвергаю сомнению такой ход мыслей. Мы считаем себя цивилизованными, а это значит, что мы достаточно многого достигли, чтобы, например, позволить себе роскошь возвышенных философских рассуждений. Но могу поспорить, что если мы когда-нибудь попадем в действительно серьезную передрягу, мы быстро откатимся назад — туда, откуда начинали: зуб за зуб, око за око! Таковы уж люди.

— Может быть, нам еще представится возможность проверить это, — сказал Монт.

Ральф Готшалк встал, более, чем когда-либо напоминая гориллу.

— Я пошел работать, господа.

Монт присоединился к нему, оставив бесконечные споры Дону и Тому Стейну.

Двое мужчин шли по космическому кораблю, чтобы уже в который раз проработать данные первой экспедиции.

* * *

Когда Монт вернулся в свою крошечную каюту после уже неизвестно какого разговора с адмиралом Йорком об их намерениях на Сириусе-IX, Луиза, свернувшись, лежала в постели и читала книгу. Роман назывался “Луна в огне” и был одним из бестселлеров последнего времени.

— Ну, как тебе эта дикая штучка?

Луиза, в довольно смелого покроя шелковой ночной рубашке, которую Монт подарил ей год назад на Рождество, улыбнулась в ответ.

— А не отправиться ли нам лучше на Луну, дорогой?

Он рассмеялся и присел на край кровати.

— Я думал, что ты внизу — возишься с растениями в гидропонном танке.

— Да, я была там целый час, — сказала она и откинула назад свои длинные гладкие черные волосы. — Но это не имеет почти ничего общего с настоящим садом — ты не находишь? Слишком много химии, как будто цветы выращивают в лаборатории. Мне очень жаль наши розы, Монт. Глупо, да?

— Не думай, Луиза. — Он обнял ее и пощекотал бородой ее щеки. — Три года — большой кусок жизни, а ты творила со своими цветами чудеса. Смешно, но тут начинаешь сожалеть обо всем!

— Я знаю. Иногда я вспоминаю наши пикники в горах. Помнишь, как ты однажды поймал много форели в Бивер-Крик? И как быстро набежали тучи! И как дождь барабанил по крыше вертолета! Мне кажется, самое плохое в космическом полете то, что тут не бывает смены погоды.

— У тебя тут мало радостей, верно?

Она быстро сменила тему. Она разделяла его воодушевление Сириусом, и ей не на что жаловаться.

— Что хотел тебе сказать адмирал Йорк?

Монт немного помедлил.

— Не слишком много. Он умный, деловой парень. Мы обговаривали спасательные мероприятия на случай необходимости.

Вдруг они оба осознали окружавшую их холодную серую сталь и громадную пустоту снаружи.

Монт подумал о детях, которых у них никогда не было. Луиза потеряла двоих при родах, и врачи категорически не советовали ей больше беременеть. Он знал, что Луиза тоже подумала об этом. Они оба не раз горевали об этом.

Луиза крепко прижала его к себе.

— Ты будешь осторожным, Монт?

— Конечно, Лу!

— Терпеть не могу, когда женщины ведут себя глупо, но ведь ты — единственное, что у меня есть. Я не вынесу, если потеряю тебя!

Он поцеловал ее и почувствовал, как дрожат ее губы.

“Все всегда сводится к одному, — подумал он. — После всех проблем и битв, всех забот и триумфов — мужчина и женщина одни во всей вселенной. Без нее я — ничто. Без нее вселенная — пуста”.

Потом он еще подумал: “Монт, ты сентиментальный дурак. Но — к черту! Мне так нравится!”

— Мне тоже, — сказала Луиза, благодаря своему многолетнему опыту прочитав его мысли.

* * *

Монт проснулся в темноте искусственной ночи. Луиза спала рядом. Ему приснился плохой сон. Пижама взмокла от пота.

Он тихо лежал, уставившись открытыми глазами во тьму.

Может, меня сводит с ума корабль? А может, этот холодный мертвый воздух, шепчущий в трубах, или вечная вибрация двигателя, или несоответствующая земной сила тяжести? А может, это та серая сталь, что нас окружает…

Нет!

Хватит, Монт!

Ты знаешь, что это!

Конечно, он знал. Чуждые формы жизни, открытие в системах Центавра и Проциона — нет, не они вызывали у него головную боль, когда он читал об этом. Они были действительно чуждыми, настолько отличными от человеческих существ, что никакого конфликта не могло быть. Если формы жизни так тотально отличаются друг от друга, ни одной из них нет дела до другой. Но если они похожи…

Вдруг ему показалось, что они избегали касаться главной проблемы и делали вид, будто ее не существует. Для будущих отношений, как до сих пор казалось, не играло большой роли, имели ли жители Сириуса-IX развитую культуру. Самым решающим было другое, то, что они люди.

Единственное создание, которого всегда боялся человек — это сам человек. Так было до сих пор и, наверное, будет всегда.

С одной стороны, Монт собирался познакомиться с жителями другого мира.

С другой стороны — и это было точно так же реально — человек собирался познакомиться с другим человеком, который может стать либо его другом, либо злейшим врагом.

ГЛАВА 4

Монт обнаружил, что масса хорошо известных тебе фактов может быть тебе совершенно безразлична, если ты живешь на другой планете. Вот, например:

Сириус в двадцать шесть раз ярче земного Солнца и в два с половиной раза плотнее. Его температура 19 700 градусов по Фаренгейту. У него есть спутник, белый карлик, который облетает его за пять лет. Карлик в двадцать раз дальше от Сириуса, чем Солнце от Земли. У Сириуса двенадцать планет, и девятая, на удаленной эллиптической орбите, похожа на Землю, как тезка, если не как близнец. В ее атмосфере на пять процентов больше азота и немного меньше кислорода, чем в земной.

На обратной стороне были такие явления, которые невозможно было предотвратить, если они разом обрушиваются на тебя.

Сириус — гигантская, бушующая, ослепительной белизны печь в небе. Если не быть достаточно осторожным, он обожжет кожу с невероятной быстротой. В течение десяти дневных часов тягостно жарко; воздух влажный, и через десять минут рубашка прочно прилипает к спине. Сила тяжести — особенно после проведенных в космическом корабле месяцев — немного великовата, поэтому кажется, что при каждом шаге к подошвам башмаков прилипают тяжелые комья глины. Для землян в воздухе что-то кажется ненормальным; долго свербит в носу и першит в горле. Луга очень красивые, но они повсюду неровные — постоянно то поднимаешься вверх, то опускаешься вниз. Повсюду репейники и колючки, рвущие одежду и кожу. Большие леса, растущие у подножья крутых гор, мрачны и тихи, а красноватые листья на деревьях напоминают осень в кошмарных снах. На горизонте стоят грязно-серые тучи, и ветер доносит тихие перекаты грома.

Монт смахнул мокрым рукавом заливавший глаза пот и попытался покрепче ухватить мокрыми ладонями свое ружье. Он уже две недели находился на Сириусе-IX и, по его мнению, ничего не достиг. Хотя он уже видел туземцев собственными глазами, но знал о них сейчас не больше, чем на Земле перед отлетом. Легче было пропутешествовать через световые годы, подумал он, чем от разума одного человека к разуму другого.

Впервые в жизни он понял, что культура и образ жизни могут быть чем-то совершенно необычным — чем-то, чему на Земле нет никакого эквивалента. Ничто из его прошлого опыта не могло подготовить его к пониманию настоящей жизни на Сириусе-IX. Пробираясь сейчас с Чарли Йенике сквозь густую траву, он думал о том, что записал в свой блокнот вчера вечером. (Он вел два блокнота, официальный и личный. Официальный до сих пор оставался совершенно пустым).

Страшно видеть, как мало мы знаем и как стеснены нашим ограниченным опытом. Всяческие истории и научные наблюдения всегда подчеркивали странности и исключения чужих миров, но живые существа на этом драматическом фоне существуют совсем как земные люди, независимо от того, какой бы странной ни была их внешность. (Или они живут, как общественные насекомые, что сводится в конечном счете к тому же). Все гусеницы, октоподы, рептилии и лягушки имеют специальные системы на уровне викингов или зулусов. Никто, казалось, не понимал, что и культура может быть чуждой, более чуждой, чем планета из кипящего свинца. Можно встретить кого-нибудь, кто выглядит, как человек, и является человеком, и ничего не узнать ни от него, ни о нем…

Чарли чихнул.

— Здесь можно сделать бизнес на носовых платках.

Монт прищурился и попытался посмотреть вдаль сквозь завесу окружавшей их травы.

— Проклятье! Мне кажется, мы опять его потеряли. — Он поднял взгляд на паривший над ними большой серый шар-разведчик и сказал в микрофон на запястье:

— Как дела, Эс? Здесь внизу ничего не видно.

Тихий голос техасца Эса Рейда, пилота шара-разведчика, прозвучал успокаивающе:

— Он все еще там, где был, сэр. У кромки леса. Вы идете прямо на него.

— Спасибо! Продолжайте наблюдать! — Монт выключил прибор и сосредоточился на том, чтобы убирать с дороги скрытые в траве колючки. Болела шея, а глаза воспалились. Небо, к счастью, закрыли облака, но все равно было невыносимо душно. Он не был оптимистично настроен в отношении того, что намеревался сделать. Он уже дважды пытался завязать отношения с туземцами — Монт уже начинал ненавидеть эту фразу! — и ничего не добился.

Все же оставалась надежда, что двое людей, идущих пешком, не испугают туземца. Старик, которого они обнаружили, казался любопытнее остальных…

— Это убийство! — сказал Чарли.

— Бремя землян, — пробормотал Монт. Сегодня ему больше хотелось бы иметь рядом Ральфа Готшалка, но на случай, если туземец вдруг заговорит, необходим был языковед. Монт изо всех сил старался быть с ним любезным и дружелюбным.

Он продолжал продираться сквозь густую голубую траву и непрерывно говорил, чтобы хоть чем-нибудь заполнить тишину.

— Уже давно, Чарли, антропологам не приходилось бродить таким образом — на ощупь в темноте. Всегда были какие-нибудь промежуточные этапы, посредники или кто-то, кто хоть что-нибудь знал. Я кажусь себе одним из тех выброшенных на чужой берег испанцев, где они обнаружили толпу индейцев, которых никогда до этого не видели.

— Я бы предпочел индейцев. Они, по крайней мере, с той же планеты, что и мы. Один из этих испанцев стал вождем, знаешь? — Чарли снова принялся чихать.

Неожиданно заросли травы кончились, и они оказались перед темными деревьями. Монт остановился и внимательно осмотрел местность. Он не видел туземца, которого они искали — но им надо было идти до леса еще добрую сотню метров.

Он включил радио.

— Эс?

— Немного влево, потом прямо.

— Хорошо, спасибо! — Монт опять отключился. — Ты готов, Чарли?

— Я отправился на эту прогулку не для улучшения пищеварения.

Монт глубоко вздохнул и инстинктивно захотел вставить в зубы свою трубку. Конечно, об этом не могло быть и речи. Если на Сириусе-IX нет похожих на табак растений, туземцы могут не слишком приветливо встретить человека со струящимся изо рта дымом.

Держа оружие наготове, они бодро зашагали вперед.

— Внимание! — вдруг прошептал Чарли. — Я его вижу!

Мужчина стоял прямо у кромки леса, наполовину скрытый тенью деревьев. Он, не двигаясь, — смотрел на них.

— Идем, идем! — сказал Монт, не останавливаясь. — Будь справа и позади меня, но оружие использовать только в случае прямой угрозы нападения на меня. И ради Бога, попробуй хоть выглядеть полюбезнее.

Он направился прямо к мужчине, не замедляя и не ускоряя шагов. Сердце молотком стучало в груди. Вот он уже в двадцати метрах… в пятнадцати…

Так близко он не подходил ни к одному туземцу.

Абориген стоял как вросший в землю и смотрел на Монта широко раскрытыми глазами. Его медно-красная кожа влажно блестела; светлый пух волос насквозь просвечивался лучами солнца; руки почти доставали до земли. Абориген был совершенно голым, а грудь его разрисована вертикальными полосами.

У него не было никакого оружия.

Десять метров…

Монт остановился. “Проклятье! — подумал он, — это человек! Когда стоишь вот так прямо перед ним, в этом не остается никаких сомнений”.

Он положил свое оружие на землю и поднял руки ладонями вверх, показывая, что они пусты.

Мужчина отступил на шаг. Его черные глаза сверкнули. “Он довольно стар, — подумал Монт, — хотя мускулы его тверды и упруги на вид. Он кажется испуганным, растерянным и неуверенным, а лицо выдает внутреннюю борьбу. Темные, глубоко посаженные глаза кажутся печальными и все же странно живыми…”

“Не убегай! Пожалуйста, не убегай!”

Монт порылся в сумке, которую нес с собой, и вынул маленький кусок сырого мяса и пучок красных ягод. Мясо он взял в правую руку, ягоды в левую и протянул это мужчине.

Старик молча посмотрел на протянутую пищу и потер ладонями ноги.

Монт сделал еще один шаг навстречу.

Мужчина тут же отступил на шаг и почти спрятался за гигантским деревом с голубой корой.

Монт застыл, все еще держа руки вытянутыми и не зная, что делать дальше. Если бы он мог поговорить с ним…

Монт наклонился и положил мясо и ягоды на землю, махнул Чарли, вместе с ним отступил на десять шагов, и они стали ждать. Прошла минута — она показалась им вечностью — мужчина не двигался.

Потом он неожиданно свистнул. Два свистка — длинный и короткий. Так, как обычно подзывают собаку.

Но ничего не произошло.

Мужчина свистнул снова, на этот раз требовательнее.

И успешнее. За деревьями послышался визг и шорох сухих листьев.

Из-за деревьев выскочил зверь и остановился рядом с мужчиной, распространяя вокруг себя сильный запах. Ростом он был около ста двадцати сантиметров; грязно-серый мех, под туго натянутой кожей вырисовывались крепкие мышцы. Уши прижаты к голове. Зверь посмотрел на двух чужаков, оскалил зубы и злобно зарычал.

Монт не шелохнулся. Зверь был похож на волка и, видимо, мог передвигаться быстро. У него была длинная голова и мощные челюсти. Монт инстинктивно понял: этот способен убить! При виде его становилось так же неуютно, как при виде гремучей змеи.

Волкоподобный зверь принюхался и снова зарычал.

Старик свистнул еще раз.

Зверь, почти прижавшись к земле, начал медленно двигаться вперед, непрерывно рыча и обнажая острые зубы. С губ капала слюна. Он смотрел на Монта желтыми глазами.

У куска мяса зверь на мгновение застыл, потом опять стал приближаться.

Монт почувствовал, как по ребрам побежал пот.

Старик шагнул вперед и снова свистнул, на этот раз будто сердито. Зверь, помедлив, остановился, продолжая рычать. Потом он повернулся, схватил мясо и поплелся назад к дереву, подле которого стоял туземец. Тот ласково похлопал его по голове и кивнул. Зверь с мясом в пасти исчез среди деревьев. Он не ел мясо, а осторожно и крепко держал его своими зубами.

Туземец очень медленно подошел к ягодам и взял их правой рукой, испуганно поглядывая на Монта.

Монт глубоко вздохнул. Теперь или никогда! Он указал на себя и сказал как можно отчетливее:

— Монт. — Потом указал на Чарли и сказал: — Чарли.

Мужчина стоял с ягодами в руке, ничего не отвечая. Его взгляд блуждал от одного к другому, ни на ком не останавливаясь. Казалось, он нервничал. Один раз он бросил короткий взгляд на серый шар, паривший над ними.

Монт попробовал еще раз. указал на себя и повторил свое имя.

Мужчина понял, чего от него хотели, Монт был в этом уверен, но ничего не говорил. Казалось, он пришел к какому-то ужасному решению.

Действительно, он совершенно неожиданно повернулся на одной ноге и пошел в лес. Через несколько секунд он уже исчез за деревьями.

— Подожди! — крикнул Монт. — Мы же ничего тебе не сделаем, черт побери!

— Попробуй свистнуть! — саркастически посоветовал Чарли и опустил свое оружие.

Монт сжал кулаки. Он вдруг почувствовал себя таким одиноким, когда исчез туземец, единственным в этом мире, далеком, очень далеком от его собственного. Кожа снова ужасно зачесалась.

Он посмотрел вверх. Небо уже закрывали большие серые тучи, а раскаты грома становились все ближе. Зигзагообразная ветвистая молния ударила куда-то в лес. В воздухе повис тяжелый запах дождя.

Монт принял быстрое решение. Он не хотел позволить туземцу уйти. Он вызвал шар-разведчик и быстро продиктовал сообщение о случившемся.

— Насколько велик лес, Эс? — спросил он.

— Он не очень широк, сэр, немного больше полумили. Но в длину тянется в обе стороны почти на две мили”до ближайшего просвета.

— Мы пойдем за ним следом в лес. Следуйте за нами как можно ниже, прямо над кронами. Если он выйдет по другую сторону леса, немедленно дайте мне знать. Держите нас в поле зрения, и если мы вызовем, вы знаете, что вам нужно делать!

— Да, босс. Но поднимается сильная буря, и…

— Я знаю. Будьте внимательны!

Монт отключил радио и погладил бороду.

— Он идет совсем спокойно, Чарли. Это значит, тут одна дорога.

Чарли посмотрел на сгущавшиеся тучи и не проявил никакого воодушевления.

— А что, если он заберется на дерево?

— Ну и что с того? — нетерпеливо спросил Монт. — Разве ребенком ты никогда не играл в Тарзана?

Чарли упер ладони в широкие бедра и пытался сообразить, всерьез ли Монт намеревался преследовать туземца по деревьям. Он не пришел ни к какому определенному выводу, вероятно, потому что Монт сам был уверен в том, что он мог бы сделать, а что нет.

Монт поднял свое оружие и направился в лес, где исчез туземец. На миг ему показалось, что он слышит визг зверя, но потом он решил, что это ему померещилось.

Под деревьями было так жарко, что перехватывало, дыхание, а удивительные формы папортников и кустарников пробуждали впечатление иллюзорности этого мира. Под плотными лиственными кронами было очень темно. Монту показалось, что он отгорожен от всего остального мира, как будто зашел за невидимую стену.

Высоко над ними загремел гром, и черно-голубые ветви гигантских деревьев дико закачались.

— Смотри! — сказал он. — Это дорога!

Это была только узкая, извилистая тропинка через лес. В одном месте, где опавшие листья были разворошены до самой сырой земли, можно было разглядеть свежий отпечаток — рисунок голой человеческой ступни, большой палец которой похож на большой палец человеческой руки. Дорога казалась тропинкой в родном земном лесу — не менее мрачном и зловещем.

Но все вокруг было тихо. Даже птицы замолкали при их приближении, и нигде не двигалось ни одно живое существо.

Монт не стал раздумывать над этим, а лишь следил за тропинкой.

* * *

Они едва успели пройти метров двести, как холодным, мокрым кулаком ударил ураган.

Сквозь деревья прошла настоящая стена ветра, а с невидимого неба донеслись металлические раскаты грома.

Подгоняемый ветром дождь заколотил по деревьям и превратился в множество водопадов, мгновенно пропитавших землю.

Монт, опустив голову, продолжал идти вперед, слушая доносившиеся сзади проклятия Чарли.

Дождь был прохладным и приятно освежал разгоряченную кожу; буря так очистила воздух, что Монт снова мог свободно дышать. Несмотря на рвущий нервы грохот, он чувствовал себя лучше, чем раньше. Перестало свербить в носу, и даже его будто набитое наждачной бумагой горло уже не было таким шершавым.

Он непрерывно внимательно осматривался вокруг, но трудно было разглядеть что-либо, кроме потоков дождя, истекающих водой кустов и еще более потемневших от воды стволов деревьев. Гром гремел, не переставая, и так сильно, что невозможно было разговаривать. Высоко над ними качались и стонали на ветру громадные ветви.

Монт промок до нитки, но ему было все равно; откидывая падавшие на глаза мокрые волосы, он продолжал идти вперед, сосредоточившись на том, чтобы ставить одну ногу перед другой и внимательно смотреть вперед.

Света еще было достаточно, но он был серым и безрадостным, почти таким же угнетающим, как и дождь. Призрачный свет от теперь уже полностью скрывшегося солнца, в котором чувствовалась гроза приближавшейся темноты.

Вон там!

В стволе гигантского дерева справа от дороги, странно напоминавшего калифорнийское красное дерево, было большое, черное отверстие, похожее на пещеру.

Из этого отверстия парой черных глаз, в дождь, смотрело меднокожее лицо.

Монт поднял руку.

— Он там! — крикнул он.

Чарли подошел к нему; его твердое лицо было едва узнаваемо сквозь скатывающийся по нему потоками дождь.

— Давай схватим его и возьмем с собой. Потом, когда подсохнет, можно будет попытаться с ним подружиться.

Монт с улыбкой покачал головой. Может, они чего-нибудь и добьются таким способом, но это будет довольно жалким началом. Он стоял на воющем ветру, растерянно размышляя о том, как разъяснить туземцу, что у них нет никаких плохих намерений.

Он еще никогда так отчетливо не осознавал, как чудовищно важен и необходим язык. С самого начала и до сих пор он едва ли стал ближе этому человеку в дереве.

Чарли выделил несколько фраз языка туземцев и приблизительно расшифровал их значение; по крайней мере, он считал, что расшифровал. Но ни одна из этих фраз не подходила к данной ситуации, если, конечно, Чарли правильно их перевел. Это вовсе не было ошибкой первой экспедиции; они правильно установили свои камеры и микрофоны.

Дело было в том, что в повседневном общении обычно говорили совсем не то, что было нужно сейчас. Человеку в течение многих лет могла не прийти в голову мысль сказать: “Я — друг”. Можно было бы прожить — если бы это было возможно — несколько жизней и никогда не сказать ничего подходящего к данному моменту. Например:

— Я человек с другой планеты и хотел бы с тобой поговорить. Наиболее подходящая для их ситуации фраза, которую перевел

Чарли, гласила:

— Я вижу, ты уже проснулся, и теперь пора поесть.

Но она показалась Монту не слишком многообещающей.

— Почему он не приглашает нас к себе? — крикнул Чарли. — Он же нас видит!

— Я не нуждаюсь в приглашении. Давай просто войдем и поглядим, что произойдет.

Монт направился к дереву.

Старик глядел на него большими глазами. В этих глазах, подумал Монт, виден опыт долгой жизни, и весь этот опыт совершенно чужд земным людям. Мужчина, казалось, принадлежал не только чужому времени, но и другому миру; существо лесов, дикое и пугливое, возможно, готовое в любое мгновение обратиться в панику…

— Чарли, ну попытайся что-нибудь!

Чарли сложил ладони рупором и издал серию странных зэуков; они чем-то даже напоминали пение, хотя голос звучал совсем не музыкально.

— Я вижу, ты уже проснулся, и теперь пора поесть, — сказал он или считал, что сказал.

Старик отпрянул в глубь своего дупла с удивленно отвисшей нижней челюстью.

Монт приблизился еще на шаг.

Тут старик неожиданно выскочил.

Он очень ловко, несмотря на свой возраст, вывалился из своего приюта и поковылял к лесу, размахивая & воздухе своими длинными руками. При этом он пробежал мимо Монта так близко, что едва не задел его. Потом он неожиданно проворно взобрался на дерево, обхватывая руками ствол и упираясь ступнями в мокрую кору. Добравшись до первой прочной ветки, он повис на ней, бросил вопросительный взгляд на обоих чужаков и ловко запрыгал с ветки на ветку, пользуясь руками, как крючьями, и раскачивая свое тело на этих руках по захватывающей дух дуге.

Спустя несколько секунд он исчез в листве деревьев.

— Вот это Тарзан, да?

Монт стоял под проливным дождем, начиная уставать от долгой игры в прятки.

Чарли осмотрел темное дупло.

— Может, эта штука вовсе не пустая, — сказал он.

— Надеюсь!

— Только после тебя, дружище. Помни о волке.

Монт подошел к дереву и шагнул в дупло.

ГЛАВА 5

Полость в стволе дерева была наполнена острым запахом, но Монт чувствовал, что в ней никого нет. Он посветил, и это подтвердило его ощущение. Комната действительно была пуста.

Более того, это была самая пустая комната, какую он когда-либо видел.

Он прошел дальше внутрь, освобождая место Чарли, и вот они уже оба стоят в сухом дупле, пытаясь понять, что же они видят и чего не видят.

Вся внутренность гигантского ствола была пустой и образовывала камеру диаметром около трех с половиной метров. Примерно в трех метрах над их головами шахта-труба перекрывалась гладкой древесиной, отражающей свет фонаря.

Они стояли под ровным сводом, образованным в живой древесине. Пол был из дерева, коричневого и изношенного, и такого пористого, что стекающая с их одежды вода тут же просачивалась сквозь него, не успевая собраться в лужи. Ярко-желтые, как будто сосновые, стены были безупречно чистыми.

В одной из стен была своего рода полка, ненамного больше простой зарубки в дереве. На ней лежал тот самый кусок мяса, что утащил похожий на волка зверь, и пучок красных ягод.

Все!

Ни какой бы то ни было мебели, ни кресла или стола и никаких украшений на стенах. Не было ни орудий труда, ни оружия, никаких горшков, бутылок или корзин, вообще ничего.

Комната была совершенно пустой. Никакого признака людей, которые ею пользовались.

Просто большая дыра в стволе дерева, примитивная, грубая, не будившая никаких впечатлений. И все же…

Монт пристально осмотрел стены.

— Никаких следов долбления или резки.

— Да, действительно. Они гладкие, как стекло. Никаких признаков, что эта дыра была выжжена.

— Но, как же, черт возьми, он сделал эту пещеру? — Может быть, она просто такой выросла?

Монт покачал головой.

— Сомневаюсь. Я никогда еще не встречал пустой ствол, который бы выглядел таким образом. А ты?

— Тоже. Но, вообще-то я видел не так уж много пустых деревьев.

Снаружи потоком продолжал падать с неба дождь и завывал ветер. Дерево представляло приятное убежище, дупло казалось надежным и прочным, как будто пережило уже много бурь и непогод.

Но как человек мог жить тут и оставить так мало следов своего существования?

— Может, он вовсе здесь не живет, — рассуждал Монт. — Может, это всего лишь его временный лагерь, случайное укрытие.

Чарли пожал плечами. Вокруг его глаз лежали темные тени, и он выглядел очень усталым.

— Я бы сказал, что у этого народа вообще нет материальной культуры, мой, друг, но это не имеет никакого смысла. Знаешь, на что все это похоже? На логово животного!

— Может быть, но мои чувства говорят мне, что это не логово. Нет ни костей, ни каких-либо других отходов. Я вообще не уверен, что это действительно естественным образом выросшее дерево.

— Тогда, может быть, сверхъестественным.

— Мне кажется, оно намеренно сформировано так.

Чарли вздохнул.

— Если они умеют заставить дерево расти так, как им хочется, почему же они не могут обрабатывать куски кремня? Сумасшествие! Эта дыра меня нервирует, Монт. Нам лучше исчезнуть отсюда и совать свой нос только в те дела, где мы можем хоть что-нибудь понять.

Монт задумался. Очевидно, туземец сюда не вернется. Ждать нет смысла. Но ему все же не нравилась мысль уйти просто так. Он начинал казаться сам себе ненужным, и это было новым для него чувством. Оно мешало ему.

Он залез в свой узел, достал нож из хорошей стали и положил его на полку к мясу и ягодам.

— Ты думаешь, это правильно? — спросил Чарли.

Монт потер бороду, которая снова начала зудеть.

— Не знаю. А как ты думаешь?

Чарли не ответил.

— Нам нужно что-то делать, а мне любопытно, что этот парень станет делать с этим по-настоящему обработанным инструментом.

Я прикажу установить здесь съемочный аппарат и микрофоны, пока он не вернулся. Может, нам посчастливится что-нибудь увидеть.

Он включил радио и поговорил с шаром-разведчиком. По голосу казалось, что Эс чувствовал себя не очень хорошо, удерживая шар над деревьями в такую бурю, но серьезной опасности не было. Монт продиктовал подробное сообщение о случившемся и назначил место встречи на краю леса.

— Пошли! — сказал он и шагнул в дождь.

Было уже довольно темно, и лес казался мрачным и таинственным. Дождь смягчился до нежного плеска воды, и гром доносился уже издалека, будто из другого мира. Они продирались сквозь мокрую листву, пока снова не отыскали тропу. Свет карманного фонаря слабо освещал заросли.

Монт устало шагал по тропе; мокрая одежда липла к телу. Он совсем выдохся — не столько от физического напряжения, подумал он, сколько от осознания своего промаха. Ночной воздух после удушливой дневной жары был свежим и прохладным, и это немного помогало ему.

Он думал о том, что леса ночью похожи. И этот лес в темноте казался уже не таким чужим. Деревья как деревья — качающиеся от ветра, черные тени, с которых все еще капает вода. Время от времени он бросал взгляд на покрытое тучами небо и однажды даже увидел звезду. Если немного постараться, можно представить, что он идет по ночному лесу на Земле, может быть, возвращаясь с рыбалки, и скоро войдет в деревню, где горят огни и из какого-нибудь ресторанчика доносится музыка.

Спокойно, малыш! Ты чертовски далеко от Земли!

Ему трудно было привыкнуть к этому миру. Сириус-IХ — это лишь название и даже меньше того; оно казалось ему каким-то неподходящим. Хотелось бы знать, как называют этот мир туземцы. И какие имена они дают другим вещам. Без имен мир особенно странен и чужд. Имена могут околдовывать, превращать неизвестное в знакомое.

Усталый Монт вдруг почувствовал решимость, какой он никуда в себе не знал.

Когда-нибудь он узнает все эти имена — или умрет, пытаясь их узнать.

* * *

Выдержки из записной книжки Монта Стюарта:

Уже четырнадцатую ночь я на Сириусе-IX. Лагерь вокруг спокоен, и Луиза уже спит. Я ужасно устал и все-таки никак не могу уснуть.

Всю жизнь я верил, что если правильно задавать вопросы, ответы сами прыгнут в лицо. В той, другой жизни, я все время втолковывал это студентам. (Космические путешествия — хорошее средство от самоанализа. Сейчас я кажусь себе страшно глупым и очень хотел бы знать, не был ли я и дома слишком высокого о себе мнения.)

Но сейчас мне кажется, что я уже могу сформулировать верно некоторые вопросы. Они сами собой разумеющиеся:

Что делал в лесу тот мужчина, которого мы преследовали? Если он живет в этом пустом дереве — то один ли? Ведь везде в других местах человеческие создания живут группами, семьями, кланами, бандами, племенами, народами — названия не играют никакой роли. Одинокий человек — это что-то исключительное. К тому же он не единственный здесь; мы видели других. Где та группа, к которой он принадлежит? Что это за группа?

Чего эти люди боятся? Первая экспедиция не сделала ничего такого, что могло бы их обеспокоить. Вероятно, они просто еще никогда не видели таких, как мы, — а мы никогда не давали никакого повода считать себя опасными. Я уверен, что старику хотелось поговорить с нами, он лишь не смог себя пересилить. Почему? Большинство примитивных народов, впервые знакомясь с другим человеческим видом, в знак любви приводят своих девушек или, наоборот, встречают копьями и стрелами. Эти же вообще ничего не делают.

Или я что-то проглядел?

Или они просто боятся?

Почему у них нет ни оружия, ни орудий труда? Я не смог найти ничего похожего. Так же мало нашел при раскопках и Дон Кинг. Каков же ответ на все это? Неужели они настолько примитивны, что даже не умеют обрабатывать кремень? Тогда пни примитивнее, чем человек на Земле миллион лет назад!

Почему у них длинные обезьяньи руки? Почему они прыгают по деревьям, если не хуже нас могут передвигаться по земле? Связано ли это как-то с отсутствием орудий труда. Или мы действительно имеем дело с народом разумных обезьян? Если это так — как это соотносится с тем, что они несомненно имеют свой язык? (Вопрос: Разумная обезьяна, имеющая свой язык, — это человек? Где провести границу? Или это надо рассматривать метафизически? Если это обезьяны — каким образом, по мнению ООН, мы должны завязать с ними отношения?)

Что может означать волкоподобный зверь, которого мы видели? Мы с Чарли видели, как туземец свистом подзывал животное и как этот зверь взял мясо и унес. Потом мы снова обнаружили это мясо в пустом дереве. (Проблемы: Кто собирался его съесть — человек или зверь? Вообще-то обезьяны не едят мяса). Человек этот, казалось, владел этим животным, которое мы назвали бы хищником. Судя по всему, это хищник приручен. На Земле человек одомашнил собаку только после того, как уже почти миллион лет пользовался орудиями труда. Есть ли здесь еще какие-нибудь одомашненные животные?

Как же все-таки быть с пустым деревом? Естественно ли оно таким выросло, или туземцы умеют как-то влиять на его рост? Если они в состоянии делать это, почему они не занимаются земледелием?

Вот некоторые правильные вопросы.

Я жду, что мне в лицо прыгнут ответы.

* * *

Два дня спустя горшок закипел.

Сначала туземец вернулся к своему пустому дереву и нашел нож.

Потом Ральф Готшалк и Дон Кинг обнаружили на дереве захоронение.

Наконец, Том Стейн, круживший с Эсом на шаре-разведчике, нашел целую деревню, в которой жила, по крайней мере, сотня туземцев.

Монт не знал точно, что, по его мнению, должен старик делать с ножом; он бы не слишком удивился, даже если бы тот проглотил его. Они с Луизой стояли перед телеэкраном и внимательно наблюдали, как старик впервые после их ухода вошел в свое дупло.

Дупло было таким же спартанским, как всегда, — ничего не изменилось. Нож все еще лежал рядом с куском мяса и ягодами. Думая сейчас о вероятном состоянии мяса, Монт порадовался тому. что телекамера не передает запахов.

Старик остановился посредине дупла и осторожно вгляделся в полумрак. Его нос совсем по-человечески сморщился; он взял мясо и выбросил наружу. Потом снова подошел к полке и начал разглядывать нож, Подарок, который должен был представляться ему в высшей степени странным.

Он взял нож в руки и неловко подержал его между большим и указательным пальцами, как держат за хвост мертвую рыбу. Потом поднес нож к носу, понюхал его, взял за рукоять и осторожно потрогал пальцами другой руки лезвие. При этом он что-то тихо пробормотал про себя, так что микрофон не уловил звука, и наморщил лоб.

Потом туземец подошел к стене и воткнул нож острием в дерево, снова выдернул, опять осмотрел и срезал со стены щепку.

— Мерк купраи, — сказал он отчетливо. Монт впервые услышал его голос. Он был низким и приятным.

— Чарли говорил, что мерк — своего рода слово-связка, — прошептал он Луизе. — Оно примерно означает “это…” То есть он имеет в виду, что нож — это купраи, что и должно его обозначать.

— Что бы это ни значило, — сказала Луиза, — в любом случае нож произвел на него большое впечатление.

Голый туземец печально покачал головой, опять бросил нож на полку и больше не удостоил его ни единым взглядом. Потом зевнул, выпрямился и вышел из дыры. Телекамера показала его спину прямо перед деревом. Старик сел на освещенное солнцем место и тотчас уснул.

— Проклятье! — выругался Монт.

Луиза передернула плечами и моргнула своими карими глазами.

— Мерк купраи, — сказала она.

— Иди к черту, любовь моя!

Она быстро поцеловала его.

— Ты сегодня совсем сник. Выше голову! Надо верить! Подумай о том, что каждый день…

Он улыбнулся.

— Хватит об этом!

Тяжело, как горилла, протопал Ральф Готшалк. Лицо его пылало, и на нем сияла улыбка до ушей. Так как Ральф был не похож на тех людей, которых возбуждала всякая мелочь, то, должно быть, подумал Монт, он нашел не только недостающее звено, а всю цепь.

— Монт, у нас кое-что есть!

— Чудесно! И что же?

— Черт побери! Захоронение со скелетом!

Его возбуждение было таким заразительным, что Монт лишь с большим трудом сдержал себя. Какой смысл терять голову?

— Где? Вы его еще не трогали?

— Конечно, нет! Неужели я выгляжу таким глупцом? Но ты должен это увидеть! Мы с Доном нашли его около часа назад, не дальше четверти мили от лагеря. Оно на дереве.

— Ты совершенно в этом уверен?

— Конечно, уверен! Я забрался туда и все подробно рассмотрел. Настоящее погребение на дереве! Могу тебе сказать: нижняя челюсть массивная, но под черепными костями уйма места для мозгов. Это в самом деле…

— Кроме костей в гнезде еще что-нибудь есть?

— Совершенно ничего. Ни горшков, ни сковородок, ни копий — ничего! Только кости. Но дай мне час на подробное исследование этих костей, и я расскажу тебе массу сведений об этих людях.

Луиза положила свою ладонь на руку Монта.

— Пойдем, Монт, сходим туда.

— Да, я должен посмотреть это собственными глазами, — согласился Монт. — Показывай, Ральф.

Ральф повел их, что-то тихо бормоча про себя, сначала сквозь палаточный лагерь, потом через поляну в лес. Он перешел на нетерпеливую трусцу, и Монт удивился подвижности этого громадного человека, которому, казалось, не мешали ни повышенная сила тяжести, ни изнуряющая жара, в то время как сам он сильно страдал от этого.

Дон Кинг ждал их рядом с гигантским деревом. Монт вытер стекающий на глаза пот и почти рассердился, увидев, что Дон был таким же опрятным и подтянутым, как всегда.

— Привет, Дон! Ральф сказал мне, что вы с ним нашли погребение?

Дон показал вверх.

— Вон там, шеф! Видишь на толстой ветке ту штуку, похожую на гнездо? Нет, на другой стороне — прямо у ствола.

— Я вижу, — сказала Луиза.

Монт наконец разглядел тоже. Удивительно похоже на гнездо очень большой птицы, хотя было выстроено большей частью из древесной коры. Он пожевал нижнюю губу. Если бы потрогать это руками…

— Ну, Монт, что ты на это скажешь?

Монт вздохнул.

— Ты знаешь, что я могу сказать, Ральф. Ничего не выйдет! Нам нельзя трогать эти кости!

Дон Кинг тихо выругался.

— Это же первый мало-мальский дельный след, который мы нашли, что ты имеешь против?

Монт упер руки в бедра и выпятил нижнюю челюсть. Длительные неудачи в работе постепенно совсем запутывали его.

— На тот случай, если ты еще ничего не слышал об этом, — сказал он принужденно спокойно, — мы должны изо всех сил стараться держаться дружественно с этими людьми. Осквернение одного из их захоронений едва ли станет верным шагом к этому!

— Боже милостивый! — простонал Дон. — Потом ты мне, вероятно, расскажешь, чьей матери эти кости!

— Необязательно. Они могут быть и чьего-то отца, но у меня ни малейших сомнений в том, что за ними постоянно наблюдают. Я тоже охотно бы завладел этими костями, и все же мы их не тронем — во всяком случае, сейчас. Когда-нибудь до этого, возможно, и дойдет, но пока еще не время. Пока я не приму другого решения, кости останутся там, наверху. Понятно?

Дон Кинг ничего не сказал, но выглядел очень рассерженным.

— Мне кажется, он прав, — медленно сказал Ральф. — Мы иногда забываем, что могут значить для некоторых такие кости. Ты помнишь о том дурне, который когда-то хотел купить тело после погребения? Это было в Мексике. Он сам чуть не сыграл в ящик.

— Сумасшествие! — сказал Дон.

Даже Луиза выглядела разочарованной.

— Пойдемте в лагерь, — сказал Монт. — Эти кости от нас не убегут. Уж они-то точно будут лежать там, пока не придет их время.

— А когда оно придет? — спросил Дон и провел ладонью по песочным волосам.

— Я дам тебе об этом знать, — свирепо ответил Монт.

Ввиду его не слишком хорошего настроения приземление шара-разведчика с большими новостями именно в это время оказалось большой удачей. Обычно сдержанный Том Стейн выпрыгнул из него, возбужденный не меньше, чем Ральф обнаружением захоронения.

— Мы с Эсом нашли целую толпу этих, — сказал он. — Примерно в десяти милях отсюда. Не меньше сотни. Должно быть, это главная деревня в этой местности. Они живут в пещерах. Мы видели и детей. Что вы на это скажете?

— Чудесно, Том! — сказал Монт. — Может, там мы чего-нибудь добьемся. Если такая толпа будет перед нами в куче… — Он на несколько мгновений задумался. — Завтра мы возьмем шар-разведчик и приземлимся посреди этих пещер. Мы должны заставить этих людей заговорить!

— Привет, Дженис! — крикнул Том своей жене. — Ты слышала, что я нашел? Целую толпу этих…

Монт улыбнулся,

Дело начинало трогаться с мертвой точки.

* * *

Чужая желтая луна высоко поднялась над темным пологом крон деревьев, и ее оранжевый свет отбрасывал на палатки резкие черные тени.

Монт впервые в жизни понял старое выражение “находиться под негласным наблюдением”. Именно так он себя чувствовал сейчас. Он знал, что лагерь окружен глазами — испытывающими, наблюдающими, оценивающими и разглядывающими их. Это не было так уж неприятно, кроме того, он ведь сам этого хотел. Главной причиной того, что они разбили лагерь посреди поляны, была мысль дать возможность туземцам Сириуса-IX наблюдать за ними и оценивать их. Он только надеялся, что аборигенам понравится увиденное.

Ральф Готшалк сидел, прислонившись спиной к пню, и бренчал на гитаре. Они с Доном Кингом — у того был удивительно приятный голос — пели отрывки из разных старинных песен: “Джон Генри”, “Когда моя голубая луна снова становится золотой”, “Роза Св. Антония”, “Пушечное ядро из Уэбаша”.

Как правило, они не знали полностью ни одной песни, и их репертуар был довольно разнообразен, но не завершен.

Приятно было слушать старинные песни; они являлись связующим звеном с родиной. Песни каким-то образом делали всю атмосферу странно успокаивающей. Все казалось знакомым и одновременно удивительным и новым — танцующее пламя костра, далекие звезды, поющие голоса… Сколько мужчин и женщин собиралось вокруг походных костров и пело песни с тех пор, как появились первые люди? Может быть, в принципе, такие мгновения служили для Людей определенным мерилом: никто в такую ночь не мог поверить, что человек плох по своей природе!

А туземцы Сириуса-IX? Есть ли у них свои песни, что они поют?

— Прекрасно! — сказала Луиза, разделяющая его настроение.

Монт встал со своего ложа, подошел к ней, обнял и поцеловал. Они ни о чем не говорили; все важные слова были уже сказаны за прошедшие долгие годы, и теперь им не нужны были никакие слова. Их любовь стала такой большой частью их жизни, что означала естественную, не вызывающую сомнений силу.

Утром он позаботится о пещерах, туземцах и прочих проблемах и заполнит этим рабочие часы.

Сегодня ночью у него была любовь Луизы — и этого достаточно.

ГЛАВА 6

Серый шар плыл в небе, как странный металлический пузырь в глубинах чужого моря. Плавильная печь белого солнца Сириуса развеяла утренний туман и сделала небосвод таким безупречно чистым и голубым, как будто все это было создано буквально в последнюю ночь.

— Это там! — сказал Том Стейн и показал вниз. — Видите? Они как раз выходят.

Эс Рейд без всякого приказа направил шар-разведчик вниз. Далеко внизу Монт увидел панораму, как будто перенесенную сюда из мрака времен. Между скальными стенами выцветшего коричневого цвета тянулся залитый солнцем каньон; его дно образовало ложе серебристо сверкающей реки. Берега ее окаймляли красновато-зеленые заросли кустов.

В верхней части каньона, недалеко от пенящегося водопада, лежал неровный склон из серых и коричневых скал, усеянный, как оспинами, черными дырками.

Это были пещеры, и из одной, как увидел Монт, поднимался вьющийся дым — первое увиденное им свидетельство того, что туземцы пользовались огнем.

Он отчетливо видел людей; сверху они казались игрушечными солдатиками в миниатюрном мире. Перед пещерами и на обрывистых тропинках, извилисто ведущих к реке, Монт видел мужчин и женщин, детишек, плещущихся в реке. Эти люди должны были видеть шар-разведчик, но не обращали на него никакого внимания.

— Неплохо смотрится, верно, Чарли?

Языковед улыбнулся.

— Только бы они захотели хоть что-нибудь сказать!

— Садитесь! — сказал Монт Эсу.

— Где?

— Как можно ближе к этому утесу. Попытайтесь никого не раздавить, но дайте им почувствовать напор воздуха. Я же по горло сыт простым разглядыванием.

Эс оскорбился.

— Я припаркуюсь рядом с их крайним домом.

Серый шар-разведчик опустился вниз.

Они почти задели скальную кромку и приземлились у самых выходов из пещер. Монт открыл люк и выбрался наружу. Коричневые стены каньона оказались выше, чем смотрелись сверху; они, как горы, вздымались вверх. Голубое небо казалось очень далеким. Монт услышал журчание реки и почувствовал нежный ветер. Он подождал, пока выберутся остальные и присоединятся к нему.

Вдруг его охватило ощущение несоответствия. Но не мир вокруг и не туземцы казались ему чужими, а он сам. Том, Чарли, Эс с их неуклюжими руками и такой же неуклюжей одеждой. Этот их серый металлический шар в долине среди скал, воды и буйной растительности казался чудовищем…

Туземцы никак не реагировали на их появление. Они не приближались, но и не убегали. Они останавливались там, где находились, стояли и смотрели.

Что с ними случилось? Неужели они вообще не знают любопытства? Монт уже начинал сомневаться в ценности всего своего предыдущего опыта и знаний.

Я, крупнейший специалист-антрополог! С таким же успехом я мог появиться здесь в виде гусеницы!

Наконец от одной из пещер по тропинке спустился ребенок, показал рукой на шар-разведчик и засмеялся — тоненьким, восхитительным смехом. Люди опять задвигались и пошли по своим делам. Некоторые подходили к Монту так близко, что он мог бы потрогать их, и все же ему казалось, будто он смотрит на них через гигантскую, непреодолимую пропасть. Он их просто не понимал, не понимал ничего из того, что они делали. Туземцы ничего не имели, жили в пещерах и пустых деревьях. Все, чем они занимались, казалось ему бессмысленным и бесцельным. Они, казалось, чувствовали себя безмятежно и — что еще хуже — казались совершенно равнодушными.

Однако почему-то не возникало впечатления их примитивности. (Он понимал, что “примитивность” — двуплановое слово, но мог думать только в выражениях и понятиях, которые знал.) Скорее, они были далекими и совсем чужими, стояли где-то за границей его понимания. Они жили в мире, где предметы имели другую ценность.

Туземец, намного старее того, которого они преследовали на пути к пустому дереву, спустился по тропинке и остановился невдалеке от шара-разведчика. Он, жмурясь, смотрел на них печальными глазами, немного наклонясь вперед — так что мог опираться на свои длинные руки. Морщинистая кожа на лице дрябло свисала. Потом подошли две молодые женщины и остановились рядом с ним. Ребенок засмеялся снова и толкнул одну из большеглазых девочек.

Монт глубоко втянул в себя воздух. Он сам себе казался плохим актером, который вышел из-за кулис, взмахнул соломенной шляпой, начал играть свою роль и вдруг обнаружил, что зрительный зал пуст.

Во всяком случае, люди, казалось, не боялись. Они не были такими пугливыми, как тот туземец в деревне. Может быть, подумал Монт, они разделяют человеческое свойство: в толпе люди храбрее.

Монт подошел к старику, тот наморщил лоб, продолжая, прищурившись, смотреть. Монт поднял руки, чтобы показать, что его ладони пусты.

— Монт, — сказал он и указал на себя.

Старик что-то пробормотал и замолчал.

Монт попробовал еще раз.

— Монт!

Старик задумчиво кивнул и потянул себя за ухо.

— Ларст, — сказал он отчетливо.

О небо! Он заговорил!

Чарли вытащил свой блокнот и записал это единственное, драгоценное слово фонетическими знаками. Монт широко улыбнулся и попытался выглядеть максимально дружелюбным.

— Чарли, — сказал он и указал на Чарли. — Том, Эс.

Старик опять кивнул.

— Ларст, — повторил он и вздохнул.

И вдруг — невероятно! — он начал показывать на все подряд: на пещеры, на реку, небо, детей, женщин и всякий раз называл обозначение — медленно и терпеливо, как будто объяснял непонятливому ребенку урок. Его голос был слабым и дрожащим, но каждое слово можно было ясно понять. Монт сначала повторял слова по-английски, потом отошел в сторону, предоставив беседовать дальше Чарли Йенике.

Чарли работал быстро, решительно настроившись предельно использовать этот удобный случай. Он перепроверял слова и фразы, записывая их так быстро, как только позволяла его шариковая ручка. Он систематизировал словарь, исходя из слов, знакомых ему по магнитным записям. Старик, казалось, был немного ошеломлен такой скоростью, но продолжал терпеливо говорить.

Том Стейн с двумя детьми-мальчиками проманеврировал по тропинке вниз к реке и, повернувшись к ним, показывал фокусы. Мальчики внимательно и с любопытством наблюдали за ним. Том проделал целый ряд трюков и испробовал все, чтобы подружиться с ними.

Монт был так возбужден, будто только что нашел знаменитый Розеттский Камень,[1] который сделал возможным чтение египетских иероглифов. Он пытался придерживаться научных правил. Начинай с вождя, сколько раз он внушал это своим студентам?! Установи, кто имеет власть, и продолжай работу сверху вниз. О’кей! Чудесно! Только — кто же здесь вождь?

Он огляделся. Ларст, стоящий на пороге старости, вряд ли был таковым. Так же маловероятно, чтобы кто-то из детей. Женщины всякий раз отступали назад, как только он собирался подойти поближе — одна даже покраснела. Трудность была в том, что многих туземцев вообще не волновало их присутствие, и нельзя было определить, в какой степени это относилось к тому или другому. Он подумал, что вообще трудно классифицировать людей, которые не носят никакой одежды. Может быть, какую-то роль играют полосы на груди?..

Он обошел вокруг, пытаясь зарисовать в свой блокнот план пещерной деревни. Люди не пытались ему помешать, но он все же счел за лучшее не входить в жилища, а лишь отметил расположение пещер и сделал краткое описание туземцев, которых находил перед каждой из них. Он сделал также несколько снимков, и это, кажется, совсем не мешало туземцам.

Во всяком случае, контакт установлен!

Это было главным; все остальное потом.

Он снова занялся своей работой, забыв обо всем на свете. Большое белое солнце описывало свою дугу на небе, и черные тени на дне каньона становились все длиннее…

* * *

Неожиданно Монту показалось, что он получил предупреждение. Это не было предчувствием какой-то угрозы, чем-то особенным, драматичным. Просто его кольнуло неприятное чувство.

Много позже он тысячу раз говорил себе, что должен был подумать об этом раньше. Он ходил с блокнотом и камерой по пещерной деревне и первым мог бы это понять. То, что он наконец-то дорвался до настоящей работы с туземцами, настолько увлекло его, что он перестал ясно соображать. Мозг его был одурманен обилием впечатлений.

Расхолаживало, конечно, и то, что до сих пор за все проведенные на Сириусе-IX недели у них не было никакою повода для беспокойства. Человеческий разум вообще охотно обманывается совершенно теряя, порой, способность анализировать, так как восстает против мысли, что что-то хорошее может вдруг кончиться. Если до сих пор царил мир, то так будет всегда…

Довольно странно — не человек вернул его к осознанию действительности, а зверь, который сидел около одной из пещер и, очевидно, грелся на послеполуденном солнце. Монт сделал снимок, а потом рассмотрел животное вблизи. Оно определенно не было родственником могучему волкоподобному животному, которого они видели в лесу.

Это было не крупнее белки, с голым, как у крысы, хвостом; довольно короткое и толстое тело было покрыто красно-коричневым мехом. В ветвях местных деревьев оно могло быть практически незаметным. Большая и плоская голова с острыми, как у лисы, ушами. Чудовищно большие, как блюдца, глаза.

Многое в нем навевало мысль о лемурах-кобольдах, но кобольды были исключительно ночными животными, а этот здесь, казалось, не мог даже прыгать. Но, во всяком случае, лемуры-кобольды из всех животных, которых Монт помнил, более всего походили на этих.

Это было первое животное, увиденное Монтом в деревне, и его мысли перескочили на волкоподобного хищника, которого он видел в лесу. Странно, подумал он, почему в деревне не видно ни одного из них? Только тогда ему в голову пришла мысль; ему показалось странным, что…

Он вдруг вздрогнул и похолодел…

Вот оно! Вот что было неправильным в этой деревне! Вот что мешало ему и мучило сейчас.

Он быстро пошел через деревню к остальным, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не побежать сломя голову. Он спешил к Чарли и Ларсту, которые все еще говорили друг с другом. Старик, сейчас выглядевший действительно очень древним, видимо, совсем выдохся, но продолжал отвечать на вопросы Чарли.

Монт тронул лингвиста за плечо.

— Чарли!

Чарли даже не обернулся.

— Некогда, черт побери!

— Это очень важно, Чарли!

— Оставь меня! Еще часок с этим парнем, и…

Чарли медленно и неохотно распрямил свои затекшие члены и повернулся. Под глазами его лежали черные тени, а рубашка взмокла от пота.

— Что такое?

— Подумай хорошенько! Ты сегодня видел хоть одного мужчину?

Чарли преувеличенно вздохнул.

— Ты ослеп? А с кем я до сих пор разговаривал? С лошадью?

— Я имею в виду молодых мужчин, а также мужчин средних лет. Ты видел кого-нибудь?

Чарли удивленно потряс головой.

— Нет, кажется, нет. Но…

— Нет! Мы идиоты. Здесь только женщины, дети и старики!

Лицо Чарли вдруг побледнело.

— Но ты же не думаешь, что… Монт уже больше не терял времени.

— Эс! — резко сказал он. — Немедленно идите к шару и вызовите лагерь. Быстро, Эс!

Пока Эс шел к шару-разведчику, Монт подбежал к Тому, который все еще развлекал группу ребятишек своими фокусами, и присел возле него.

— Том, постарайся не подавать виду, но мне кажется, у нас возникли трудности. В этой деревне нет ни одного крепкого, боеспособного мужчины! Эс уже вызывает лагерь.

Том уставился на него, позабыв об обрывках бинтов в руках.

— Дженис, — прошептал он, — она в лагере…

Эс выглянул из двери шара и крикнул:

— Мне очень жаль, сэр! Лагерь не отвечает!

Трое ученых сразу забыли о деревне. Они все разом понеслись к шару. На бегу Монт все повторял мысленно одно и то же слово:

Дурак! Дурак! Дурак!

Эс поднял шар в воздух, едва они успели взобраться в него, и на предельной скорости повел его сквозь уже опускавшуюся тьму.

ГЛАВА 7

Костер не горел — это Монт обнаружил прежде всего. Серая поляна спокойно лежала в свете первых звезд. Ничто не двигалось. Все казалось безжизненным, как позабытые в джунглях руины, а палатки… с ними что-то было не в порядке…

Монт заставил себя говорить спокойно:

— Облетите лагерь, Эс, и включите прожектор.

— Ради Бога! — шептал Том Стейн. — Ради Бога!

Монт почувствовал холод в желудке. Он открыл рот, не издавая ни звука; руки тряслись.

Палатки были изорваны в клочья. Вся поляна была усеяна обломками — горшками, посудой, обрывками одежды, складными стульями и блестящими консервными банками. Посреди всего этого лежало нечто бесформенное и неподвижное.

Монт был человеком своего времени; он еще никогда в жизни не переживал того, что, должно быть, случилось там, внизу. Но он мог предположить резню. Бойню! Это была бойня! Слово из прошлого, не имевшее ничего общего с той жизнью, которую он знал.

Ему едва не стало дурно, но для собственных переживаний просто не было времени.

— На посадку! — крикнул он. — Приготовить оружие!

Шар с глухим стуком грохнулся о землю. Эс включил верхние прожектора и тоже схватил револьвер. Мужчины кинулись через люк.

Держась подле друг друга, они шли вперед. Первый обнаруженный ими труп принадлежал одной из волкоподобных бестий. Грязно-серый мех почернел от крови, а белые клыки и в смерти все еще угрожающе скалились; желтые глаза смотрели в пустоту. Монт отодвинул труп в сторону.

Следующий труп был такого же зверя; голова его была разбита чуть не на куски.

Третий труп, лежащий лицом вниз, был телом Хелен Йенике. Спина ее была изорвана; пальцы вцепились в землю, как будто она искала там защиту. Чарли перевернул тело и взял его на руки. Он сухо и сдавленно всхлипнул.

Хелен была всегда такой красивой и ухоженной; Монт впервые увидел ее со смазанной помадой и свисающими на глаза волосами…

Монт, Том и Эс пошли дальше. Следующим они нашли Ральфа Готшалка — или то, что от него осталось, — окруженного четырьмя волками. Громадный, нежный Ральф все еще сжимал в руках ружье. Испачканное кровью лицо застыло в маске невероятной для него злости и ненависти. Один из мертвых зверей все еще сжимал зубами искалеченную ногу Ральфа. Монт разжал челюсти и оттолкнул зверя ногой.

Они пошли через поленья потухшего костра к палаткам.

Последней они нашли Луизу.

Она лежала в грязи, с окровавленным ножом в руке, и казалась меньше, чем Монт ее представлял, маленькой, раздавленной, хрупкой. Он поднял ее и погладил по черным волосам, не замечая крови. Он стоял, держа жену на руках, и прислушивался к доносящимся через поляну всхлипываниям Чарли. Она была такой легкой, совсем невесомой…

Ему вдруг вспомнилось событие давно прошедшего времени в другом мире. Она растянула ногу в горах Колорадо, и ему пришлось нести ее до вертолета.

— О Боже! — говорил он тогда. — Ты весишь целую тонну!

Она засмеялась и сказала:

— Ты стареешь, Монт. Стареет? Да, теперь он постарел.

Он сел, не выпуская ее из рук. Он уже не мог больше думать. Кто-то положил ему на плечо руку — Эс. Монт почувствовал смутную благодарность за тепло, что давала ему эта рука в ужасном и холодном мире. Он трясся от холода, и ему так захотелось, чтобы снова разожгли костер. Луиза так любила костер.

— Она ушла! Ее больше здесь нет! Смешно! Кого нет здесь? Она же здесь…

Том Стейн, как безумный, носился взад и вперед. Почему он не сядет? Что с ним?

— Монт! Дженис нет! Может, она еще жива!

Монт медленно и с большим трудом заставил себя вернуться к действительности. Казалось, он был глубоко под водой и рвался вверх, к свету. Но света не было. Он ничего не чувствовал.

— Монт! Мы должны ее найти!

Монт нежно опустил Луизу на землю и встал. Лицо его было белым, как мел. Он оглянулся. Мир продолжал существовать.

— Кого нет еще?

— Дона. Может быть, они ушли. Надо их искать!

— Да. Надо их искать. — Монт повернулся к Эсу. — Вызовите корабль, он должен быть готов взять нас на борт. Том, возьми ружье и стреляй в воздух. Может, они услышат.

Обрадованный тем, что нужно что-то делать, Том понесся к оружию, которое выронил во время поисков.

— Делай каждые десять секунд по выстрелу, — добавил Монт.

Том начал стрелять.

Монт медленно подошел к Чарли Йенике.

— Нужно разжечь костер. Холодно.

Чарли посмотрел на него невидящими глазами.

— Идем, Чарли!

Чарли встал и безмолвно кивнул.

Они вместе начали разводить огонь — горе сблизило их сильнее, чем что-либо в их прошлом счастливом мире.

На краю поляны Том Стейн стрелял через каждые десять секунд.

* * *

Ничто не указывало на то, что Дон и Дженис были где-то поблизости; и вдруг они возникли из леса, как две тени. Том едва не застрелил собственную жену, прежде чем узнал ее.

— Почему вы не кричали? — спросил он сердито. — Почему вы не стреляли, чтобы дать нам знать, что вы живы?

Потом он обнял жену и прижал к себе, как будто она тонула, и только он один мог спасти ее.

— Ты жива! — повторял он. — Ты жива! Ты не ранена? Ты жива! — Он был так потрясен, что даже забыл поблагодарить Дона Кинга за ее спасение.

Дон мало походил на того обычно безукоризненно выглядевшего мужчину, каким он был всего несколько часов назад. Одежда его была изорвана, а песочные волосы почернели от грязи. Из зияющей на левом плече раны текла кровь, а сам он все еще дрожал от возбуждения.

Дон присел к огню, подпер голову ладонями и, не глядя на Монта и Чарли, спокойно сказал:

— Мне очень жаль. Ужасно жаль. Я сделал все, что мог. Когда я схватил Дженис и убежал, они все уже были мертвы.

Монт присел с ним рядом.

— Тебя никто не винит. Мы рады, что ты жив. Как все случилось, Дон?

Дон по-прежнему не смотрел на них. Он глядел в огонь и говорил бесцветным голосом, будто описывал, что-то, что случилось с кем-то другим и когда-то очень давно.

— Было уже далеко за полдень. Мы ничем особым не занимались, ждали вашего возвращения. Мы с Ральфом шутили о том, что пойдем к дереву с захоронением и попытаемся что-нибудь разнюхать. — Он сплюнул в огонь. — Вдруг из леса вылетела стая этих проклятых волков. Они напали на нас; мы даже не успели понять, что случилось. Это был кошмар! Все произошло так быстро, что мы даже не начали по-настоящему обороняться. Они, казалось, нападали главным образом на женщин, не я не знаю, почему. И все время рычали, как бешеные. Среди деревьев я видел нескольких туземцев, но они не участвовали. Они только наблюдали. Они не пытались и помочь нам — мне показалось, что это они послали бестий, хотя это и бессмысленно. Мы схватили оружие и делали все, что могли, Ральф даже задавил одного голыми руками. Но их было слишком много. Я застрелил двоих, которые бежали за Дженис, и Ральф крикнул мне, что нужно бежать. В таком хаосе было трудно ориентироваться. Я схватил Дженис и понесся в лес, не представляя, что еще можно сделать. Эти бастарды видели меня и лучше меня лазили по деревьям. Я знал, что чудовища шли по нашему следу и не оставляли нам никакого шанса. Вдруг я вспомнил о захоронении на Дереве, вероятно, потому, что я незадолго до этого говорил о нем с Ральфом, и мы побежали туда. Это была правильная мысль, хорошо, что она пришла мне в голову. Нам повезло. Мы вскарабкались к проклятому гнезду и уселись в него. Туземцы долго ходили вокруг нас, но ничего не сделали. Может быть, это священное место или что-то вроде этого. Псы нас преследовали, и я настрелял их целую кучу — по меньшей мере, десять или двенадцать. Потом у меня кончились патроны, а вставить запасной магазин не было времени. Через некоторое время звери убежали, и туземцы тоже исчезли. Когда я услышал выстрелы, мы спустились сюда. Вот и все. Боже мой! Что случилось в деревне? Кто-то из вас изнасиловал дочь вождя или что-нибудь вроде этого?

— Ничего не случилось! Совершенно ничего!

Чарли Йенике только покачал головой; на слова у него не хватило сил.

Монт встал, избегая смотреть на тело Луизы.

— Вы связались с кораблем, Эс?

— Да, сэр. Они готовы. Адмирал Йорк просит дать световые сигналы. Вам он попросил передать…

— К черту адмирала Йорка! Послушайте, Эс… Нам нужно взлетать дважды, верно? Дженис полетит первым рейсом с… нужно удалить ее отсюда. Том, конечно, полетит с ней, и Дон тоже.

— Я останусь здесь с вами, — сказал Дон. Монт не обратил на него внимания.

— Когда высадите их, вытащите отсюда нас. Мы с Чарли позаботимся о мертвых. Располагайте временем, Эс, им уже спешить некуда.

Эс помедлил.

— Могут вернуться звери, Монт.

— Да. Я на это надеюсь.

Эс посмотрел на него, а потом вместе с остальными пошел к шару-разведчику, тот почти сразу бесшумно поднялся в звездное небо и исчез.

Монт и Чарли сидели у костра с оружием в руках — одни с мертвыми. Ночь вокруг них была совершенно беззвучной. Было тепло, но оба дрожали, как от озноба.

— Ну, Чарли?

— Да. Надо покончить с этим.

Они встали и разрезали обрывки палаток. Потом сделали то, что нужно было сделать.

Не сговариваясь, они сначала вместе завернули Ральфа.

А потом каждый сделал то, что еще мог сделать для своей жены.

* * *

Покончив с этим, они снова разожгли костер. Сырые дрова шипели и стреляли искрами, пока их наконец не охватил огонь, и оранжево-красное пламя ударило высоко в небо. Монт не совсем понимал, зачем им такой большой костер — кого-то или что-то отпугнуть или привлечь? Он был уверен, что Чарли этого тоже не знал. Монт сидел спиной к огню и наблюдал за черным краем леса. Казалось, он вдруг начал видеть неестественно четко; он отчетливо различал каждую ветку. И слух его обострился, он ощущал малейшие движения листьев, насекомых, ползущих в лесу по земле, и далекий зов невидимой птицы. Он знал, что в критические мгновения чувства обостряются, но эта острота была намного сильнее, чем он считал возможным. Он неосознанно отметил этот факт какой-то частью своего мозга, который сейчас не функционировал, и как-то вскользь удивился своей необычной бдительности.

— Почему они так поступили, Монт? Что нам делать теперь с ними? — хрипло спросил Чарли.

— Я тоже не знаю. Мне кажется, мы были очень осторожны. К черту — может, вовсе не было никакой причины.

— Причина есть всегда!

— Да? Я спрашиваю себя, действительно ли это так.

Чарли больше ничего не сказал, и тишина стала гнетущей. В такую ночь все же лучше помогать друг другу словами. Когда молчишь, невольно начинаешь думать, а как только подумаешь о…

— Мне кажется, мы сделали глупейшую из ошибок, — медленно проговорил Монт. — Мы вообразили, что если у нас нет злых намерений, то и они должны по отношению к нам ощущать то же самое. Мы пришли к каннибалам со своими молитвенниками, а они засунули нас в котел. Нам следовало быть осторожнее.

— Они казались мне такими застенчивыми и пугливыми. Неужели это только маска? Но откуда нам было знать, Монт? Откуда?

— Какой смысл теперь упрекать себя, после случившегося?

— И все же я виноват! О Боже, я ушел и оставил ее здесь одну…

— Перестань, Чарли! — хрипло сказал Монт. — Я больше не моту.

Опять воцарилась тишина. Они грелись теплом костра и ждали возвращения шара-разведчика. Ночь вокруг была чужой и таинственной…

Они почувствовали это одновременно.

— Монт!

— Да. Вон там!

Они вскочили с оружием в руках. Свет был не слишком ярким, и сначала они ничего не увидели. Но оба с уверенностью могли сказать, что где-то меж деревьев сидел туземец и наблюдал за ними. Они даже чувствовали, где он примерно был.

Монт был холоден, как лед. Он прищурил глаза и ждал.

— Вон он! — хрипло прошептал Чарли.

И Монт теперь тоже увидел его, высоко вверху, где ветви становились реже, туземец вырисовывался на фоне более светлого неба. Большой мужчина смотрел в их сторону; свои длинные руки он поднял над головой, держась за ветки.

Он даже не пытался прятаться. Он просто стоял там и наблюдал за ними, как будто в этом мире не было ничего более естественного.

И тут в Монте что-то сломалось. Как будто перерезали туго натянутую проволоку, и в нем, как бурлящая лава, поднялась ненависть.

Он не думал и не хотел думать. Он просто пошел. Его удивило, как это было легко, что за спокойные у него ладони и как четко он все видел. Ему даже не нужно было задерживать дыхание.

Он поднял ружье; оно было легким, как перышко. В визире появился неподвижно стоящий туземец.

Монт нажал на курок. Ружье толкнуло его в плечо, и в темноту ударил огненный язык, но он ничего не слышал. Пуля попала туземцу в живот.

Мужчина скорчился и схватился за живот. А потом начал падать. Все тянулось неожиданно долго. Он, крича, падал с ветки на ветку, пока не рухнул на землю.

Монт и Чарли подбежали к нему. Туземец лежал на спине, обхватив тело длинными руками. Глубоко сидящие глаза были расширены от боли и ужаса. Он попытался было что-то сказать, но изо рта хлынула кровь.

Монт хотел броситься на него, но Чарли оттолкнул его в сторону.

— Он мой! — прошептал он.

И Чарли Йенике убил туземца прикладом.

Они оставили его лежать и пошли назад, к высоко и ярки пылавшему костру. Никто не произнес ни слова.

Когда серый шар-разведчик спустился с неба и сел, Эс помог им внести на борт мертвых. Это заняло немного времени.

Шар стартовал и начал подниматься вверх, к космическому кораблю. Монт глядел вниз, на костер на поляне, пока не потерял его из виду.

Потом вокруг них была только ночь, только большая и пустая ночь и далекие, холодные звезды. Он закрыл глаза. Внутри тоже была ужасная пустота и ледяная боль потери.

Боль за все, чем он был, но уже никогда больше не сможет быть.

ГЛАВА 8

Похороны были милосердно короткими и торжественными, но Монту они все же показались какими-то варварскими. Он участвовал в них наполовину в каком-то оглушении, и мысли его постоянно Уходили в сторону. Как это все было бы противно Луизе…

— Если я умру, — как-то сказала она в те солнечно-яркие дни, когда смерть для них была лишь словом, и оба думали, что будут жить вечно, — не надо никаких печальных песен и плачущих родственников. Я хочу, чтобы меня сожгли, а мой пепел развеяли в цветущих садах, где он принесет хоть какую-то пользу. Ты позаботишься об этом, Монт, да?

— К сожалению, я не смогу этого сделать, — шутя сказал он тогда. — Я уже пообещал тебя в жертву богу Солнца.

Богу Солнца!

Сириусу?

В жертву…

Небольшое утешение, подумал он, хотя “утешение” — не самое подходящее слово. Теперь ее тело в наспех сделанном гробу перемещается в космосе, в чудовищной межзвездной пустоте.

Может быть, она рухнет когда-нибудь на солнце. Конечно — на чужое солнце, в пылающую домну, но все-таки солнце. Может быть, она хотела этого…

Он все еще не мог поверить, что ее нет. Он не пытался обмануть себя: она мертва, и его разум принял этот факт. Он не мог утешать себя безумной идеей свидания на небесах. Но вера — из области чувств, и, хотя он знал, что Луиза летит в гробу где-то в космосе, он прислушивался, чтоб услышать ее голос, ждал, что она войдет в дверь, удивлялся, что ее все еще нет — именно сейчас, когда она так ему нужна.

Это было невыносимо. Он избегал каюты, где они когда-то вместе жили, и приходил в нее только тогда, когда пытался заснуть. Многие люди находили утешение в бутылке, если хотели что-то забыть, но ему не хотелось бы такого забытья, да это и не помогло бы. Алкоголь только усиливал то, что он чувствовал; так с ним было всегда.

Но были случаи, когда он вынужден был заходить в ее каюту. Тогда он ложился на ее кровать — один, в темноте. Еще он рассматривал ее платья и книги, которые она читала, и вдыхал запах ее косметики, следы которой все еще витали в крошечной каюте.

И тогда он понимал, что она ушла от него навсегда!

* * *

Адмирал Йорк сидел за полированным письменным столом и выглядел так, как будто ему было неудобно. Он был высоким и худым, седые волосы коротко подстрижены. Даже сидя, он, казалось, сохранял служебную позу, хотя никогда не был чрезмерным формалистом. У него были теплые карие глаза и нежная улыбка. Монт считал его превосходным офицером. Он был вежлив; но эта вежливость не делала их разговор легче.

Монт осознавал чрезвычайный внешний контраст между ними. Его костюм не сидел так, как должен был сидеть; он похудел, очень похудел. Борода неухожена, под глазами темнеют полукружья теней. Монт стал твердым, тверже, чем когда-либо раньше, слишком твердым, чтобы гнуться. Он скорее сломается.

Конечно, не все проявлялось внешне, и он был этому рад, Он по-прежнему оставался Монтом Стюартом независимо от того, что чувствовал. Но и ему было как-то странно неловко, как школьнику, которого вызвали к директору. Он не принадлежал этому пространству, этой комнате. Жужжание воздухопроводов и пресный металлический запах корабля мешали ему. После теплой, возбуждающей атмосферы Сириуса-IX воздух казался холодным и мертвым.

— Выпьете, Монт?

— Да, пожалуй.

Адмирал Йорк налил по порции виски и пригубил свою. Монт выпил одним глотком. Адмирал обстоятельно раскурил сигарету, чтобы дать Монту время расслабиться. Монт, не желая его разочаровать, достал из кармана трубку и тоже закурил. Вкус табака был тем же; по крайней мере хоть это не изменилось.

Адмирал Йорк занялся стопкой напечатанных на машинке листов бумаги на своем столе. Монт знал, что там было четырнадцать страниц с его подписью на последней.

— Ну, Монт?

— Вы прочли это. Там — все. Мне больше нечего сказать. Йорк откинулся назад в своем кресле и уставился на свою сигарету, будто именно она была самым интересным в этом мире.

— Вам, конечно, ясно, что я ответственен за безопасность экспедиции. Поэтому большая часть вины за случившееся внизу — на мне.

Монт вздохнул.

— Вы глупец, Билл, так не считайте дураком меня. Все решения в отношении туземцев принимал я. Я постарался изложить это по возможности яснее в своем сообщении — случай, если в будущем вдруг возникнут какие-то вопросы. Вы ни в чем не виноваты!

— Может быть. Но я буду виноват, если теперь случится что-нибудь еще, и именно поэтому больше ничего не случится! Теперь мы знаем, что делать.

— Мы действительно это знаем?

Йорк пожал плечами.

— Послушайте, Монт, я не собираюсь устраивать вам трудности. Я знаю, что вы перенесли ужасный шок. Пожалуйста, поверьте мне: если бы я мог как-то вам помочь, я бы сделал это.

— Я знаю, Билл.

— Ничего не поделаешь, но я сам не могу действовать так, как мне хотелось бы. На мне ответственность командующего, и я вынужден делать то, что считаю наилучшим.

— И…

— И я возвращаюсь вместе с кораблем назад, на Землю, Монт. Я не хочу допустить нового кровопролития. С этого момента решения должны принимать более высокие авторитеты.

— Вы имеете в виду Хейдельмана?

— Я имею в виду Генерального секретаря. Конечно, вы Представляете ситуацию, в которую мы сами себя поставили, не хуже меня, правда?

Монт пососал свою трубку. Он почувствовал, как задрожали его руки и рассердился.

— Вы считаете, что у нас не получилось? Что все было напрасным? Что мы просто дали тягу?

Йорк отвел взгляд в сторону.

— А разве не так? Ну, подумайте сами! Вы не можете туда вернуться. Вы же сами должны это понимать! С самого начала было достаточно плохо, а теперь туземцы напали на нас и убили наших людей. И, возможно, еще хуже то, что вы убили туземца. Я не упрекаю вас за это — на вашем месте я бы, возможно, сделал то же самое. Но где-то все-таки должна быть граница. Мы пришли сюда не для того, чтобы начинать войну.

— Зачем же мы сюда пришли?

— Это ваше дело. Не мое. Моя задача — доставить вас сюда и обратно. И я намерен это сделать.

— Как прекрасно, как благородно! Может быть, вы даже получите за это орден.

— Не надо сарказма. Я пытаюсь разумно вам объяснить. Вы толстолобы, а не я. Всегда легче искать виновных среди начальства.

Монт встал.

— К черту — срываю на вас зло! — Он устало посмотрел на Йорка. — Как вы думаете, каково мне? Моя жена погибла. Ральф тоже. И Хелен. А я, я провалил самое большое задание, какое когда-либо получал. Вы когда-нибудь считали себя неудачником? Я до сих пор никогда! Я всегда думал, что могу сделать все. Может быть, раньше мне слишком легко удавалось; я не знаю. Теперь я по самую макушку в дерьме. Но я не лодырь. Я еще не сдался!

— Но что вы сможете сделать? Я занимаюсь исследованием космоса, но было бы смешно, если бы вы захотели пожертвовать собой во славу антропологии. Вы рассуждаете сейчас непоследовательно…

— К черту антропологию! Вы считаете меня глупцом? От этого зависит слишком многое, и вы это знаете! Если мы сдадимся сейчас, то больше, может быть, вообще не будет шанса. Следующая экспедиция, которую сюда пришлют, — если дело вообще дойдет до следующей экспедиции! — будет, может быть, военной. Вы этого хотите?

— Нет. Этого я не хочу.

— О’кей. Я испортил первую попытку. Теперь моя задача — опять привести все в порядок. Я собираюсь выполнить эту задачу — вот и все.

— Я не могу допустить, чтобы вы снова поставили других в опасное положение.

— Конечно. Но кто, по-вашему, будет в опасности? Кораблю ничего не угрожает — сюда им не добраться. Дженис, разумеется, должна оставаться здесь, и я не хотел бы, чтобы Том тоже еще раз спускался вниз. Дон, мне кажется, так и так не захочет. О Чарли я не знаю — это его дело. Но я могу вернуться!

— Один?

— Почему бы и нет? Самое плохое, что может случиться — я тоже погибну. Но что с того?

— Монт, я удивляюсь вашему мужеству. Но я пережил это уже тысячу раз — мужчина теряет жену и считает, что наступил конец света. Это не так! Вы еще молоды…

— Глупости! Я должен вернуться! Нужно разобраться с самим собой — и смерть Луизы тут ни при чем! Представьте себе, что вы получили важное военное задание и потерпели поражение в первой же перестрелке. Вы повернете и побежите домой?

Йорк помолчал.

— Может быть. Если увижу, что все безнадежно…

— Но вы этого не знаете! И мы тоже не знаем, что на самом деле произошло там, внизу. Теперь мы достаточно разбираемся в их языке, чтобы беседовать с ними. У нас же есть некоторый прогресс. Смотрите — на вас нет никакой ответственности. Ведь ясно, как черным по белому, что отношения с туземцами — мое дело. Мы хотели остаться здесь на год, и мне нужен этот год. Вы просто не можете приказать мне лететь домой, пока для корабля нет никакой опасности. Случившееся ничего в этом не меняет. Мы должны попытаться еще раз!

Йорк опять наполнил стакан Монта и пододвинул его.

— Успокойтесь! Что вы предлагаете? Спуститься вниз с вашим ружьем и начать стрелять?

Монт сел и выпил свое виски.

— Я клянусь вам, что убитых больше не будет. Даже при самообороне.

Йорк посмотрел на него и кивнул.

— Я вам верю. Но чего вы хотите добиться? Должен ведь у вас быть хоть какой-то план?

Монт стал горячо говорить:

— Да, есть. Я хочу добиться доверия. Я хочу знать, что за всем этим кроется. Если я пойму это, я смогу вести с ними переговоры. Я создам Хейдельману мирные отношения, если даже погибну сам.

— Это не план. Это ультиматум. Мы не можем доверять этим туземцам. Они доказали это. Нам нужно подумать о своей безопасности.

Монт улыбнулся.

— Звучит знакомо, Билл. Это старый путь, который никуда не ведет. Я не доверяю ему. Он не доверяет мне. Тогда не лучше ли сбросить ему на голову бомбу побольше, прежде чем он сбросит на меня? Вы снова хотите начать с этого? Неужели это должно стать первой встречей с разумными существами вне Земли?

— Вы давали им все возможности быть гостеприимными! — Лицо Йорка покраснело. — Вы так старались, и чего добились? В этом нет никакого смысла. Я не могу допустить, чтобы вы вернулись и дали себя убить. Ответственность за это — на мне!

Монт опять улыбнулся; он почувствовал себя намного лучше.

— Не думал, что для вас это так много значит.

— Оставьте это! Я настолько иду вам навстречу, что даю вам неделю времени. К концу этой недели я хочу видеть план. Предупреждаю: вы должны будете убедить меня в его пригодности! Мне нужен план, который бы гарантировал вашу безопасность! План, который мы могли бы показать дома и который бы давал абсолютную уверенность, что не будет ранен больше ни один туземец — безразлично, с какими бы добрыми намерениями это ни произошло! Я хочу видеть его в письменном виде!

— Не слишком ли многого вы требуете? Адмирал улыбнулся.

— Как говорит пословица: вы сами хотели постелить себе постель — ну, так вам в ней и спать.

Монт встал и протянул руку. Йорк пожал ее.

— Вы пошли мне навстречу, Билл. Большое спасибо! Я этого не забуду!

— Если все провалится, не забудет никто. В любом случае, желаю вам удачи! И попытайтесь сначала выспаться.

— Спать? У меня есть время спать?

Монт повернулся и вышел.

Он торопливо пробежал по металлическим лестницам. Он был бодр, как никогда в последнее время. Ему нужно составить план. Он шел к Чарли Йенике.

ГЛАВА 9

Чарли он нашел там, где и рассчитывал: тот сидел на корточках над своими записными книжками у магнитофонов в холодной, похожей на ящик комнате, оборудованной для лаборатории лингвистических исследований. Он был так погружен в работу, что не сразу обратил внимание на вошедшего к нему Монта. Монт смотрел на него сейчас совсем другими глазами. До той самой ночи у костра на кровавой поляне Сириуса-IX между ними всегда была какая-то антипатия. Видимо, без глубоких причин — они просто не подходили друг другу. Судьба же захотела потом, чтобы именно с Чарли Йенике они пережили трагедию.

Ту трагедию, когда они убили туземца! Монт понимал это не хуже Чарли. Они никогда до этого не видели его. Они не знали, что тот делал или собирался сделать. Но если приходишь вечером домой и находишь свою жену убитой, то ведь не идешь, в конце концов, на улицу и не стреляешь в первого попавшегося, думая, что эта жертва ничем не хуже любой другой. Может быть, в ту ночь они оба полуобезумели, но это не оправдывает их перед самими собой. Как тогда сказал Дон Кинг:

“Мы считаем себя достаточно цивилизованными, как будто мы многого достигли, чтобы позволить себе роскошь возвышенных философствований. Но спорю: если мы когда-нибудь действительно попадем в серьезную передрягу, мы быстро скатимся назад, туда, откуда начали — зуб за зуб, око за око! Таковы уж люди”.

Монт вспомнил, как самоуверенно он тогда говорил о прогрессе, этике и тому подобном.

Внешне Чарли не производил особого впечатления. Низенький, толстый, вечно растрепанный и наполовину лысый. Все обычные достоинства у него отсутствовали; он плохо одевался, редко менял белье, не обладал шармом и не имел ни малейшего представления о пустячных разговорах, которыми цивилизованные люди скрашивали часы скуки. Но несмотря на это, в Чарли было что-то необыкновенное; Монт понял это, наблюдая сейчас за ним в работе — какое-то достоинство и цельность, которые были редки у его современников. Ну так уж выпали кости, подумал Монт, что он мог говорить с Чарли так, как, например, было бы невозможно с Доном Кингом или даже с Томом Стейном.

Наконец Чарли почувствовал, что сзади кто-то стоит, обернулся и вопросительно поднял брови.

— Я говорил с Биллом Йорком. Он хочет лететь к Земле.

— Могу себе представить. Он в самом деле так и сделает?

Лингвист поискал сигареты, нашел одну и закурил.

— Ну, давай, рассказывай!

Монт набил трубку и уселся на жесткий, с прямой спинкой стул. Шум воздуха в трубках казался очень громким. Смешно, но Чарли, это, кажется, не мешало. Он вдруг спросил себя, почему Чарли по-прежнему так усердно работает. Чтобы не думать о Хелен? Работа как успокоительное — недостаточно убедительно. Он, Монт, тоже не знал, почему продолжал работать. Смешно, но себя он понимал не больше, чем Чарли. Так почему же он надеется понять туземцев Сириуса-IХ?

— Ларст тебе помог?

— Да, во многом.

— Достаточно, чтобы ты смог с ними говорить?

— Надеюсь. У меня и до этого была масса слов, а старый дурень подарил мне, так сказать, ключ ко всему этому. Странный язык, но теперь я немного могу на нем говорить.

Монт почувствовал большое облегчение. Это аргумент, который нужен ему для Йорка — это мостик к цели!

— Как они называют свою планету?

— Это трудная история. У них есть для этого слово — Валонка, но оно обозначает также любую другую совокупность, мироздание, весь свет. Они думают как-то не по-нашему и очень непросто найти обозначение для каждой вещи и каждого понятия. Самих себя они называют мердози, народ. А этих проклятых волкоподобных зверей — мердозини. В грубом переводе это означает, — кажется, “охотники для народа”. Интересно, правда?

— Это мне ясно. А что-нибудь еще значительное ты обнаружил?

— Одно из слов, которым Ларст обозначал самого себя, означает: “Человек, который достаточно стар, чтобы весь год оставаться в деревне”. Что ты об этом думаешь?

Монт наморщил лоб.

— Это должно значить, что более молодые мужчины не остаются все время в деревне. А это значит…

— Да. Когда ты сообразил, что там не было ни одного молодого мужчины, ты оказался очень близок к догадке об их образе жизни. Но это не должно непременно означать то, что мы думали — что они в военном походе или что-то подобное. Нападение на лагерь, возможно, никак не связано с необходимостью их отсутствия. Может быть, они большей частью живут в деревьях, как тот мужчина, с которым мы тогда хотели поговорить.

— Но они все же должны иногда приходить в деревню.

— По-видимому. Вокруг носилось достаточно ребятишек.

— Ты имеешь в виду, что у них есть регулярные сезоны спаривания или что-то подобное?

— Не знаю. Может быть, но мне кажется, что, учитывая прочие их обычаи — это немного притянуто за волосы.

— Но ведь это необязательно может быть обусловлено биологическими причинами. Человеческие существа всегда горазды на комические вещи. Может, это культурное табу. Ты допускаешь такое?

Чарли загасил сигарету.

— Во всяком случае, это многое объяснило бы. Например, нападение на лагерь.

— О боже! Вот оно! — возбужденно воскликнул Монт и встал. — Как мы могли быть такими глупыми? Страшно подумать, что это я, так сказать, спровоцировал…

— Но ты же ничего не знал!

— Но я сделал самое ужасное, что только можно было сделать. Я устроил лагерь на поляне, я хотел, чтобы они могли наблюдать за нами и видеть, какие мы есть. И наши женщины все время были с нами. Мы их выставили на всеобщее обозрение. А потом пошли в деревню, где были их женщины…

— Но ты же не мог этого знать!

Монт опять сел.

— И это я, великий антрополог! Любой дурак сделал бы все намного лучше! Я должен был лучше знать это! Сразу же после посадки мы обнаружили самое строжайшее табу их культуры! Это было то же самое, как если бы они приземлились в Чикаго и тотчас же ясным днем начали спариваться прямо на улицах!

— Об этом можно поразмыслить, но не может быть, что все дело только в этом.

— Нет, но, по крайней мере, есть след. И он кажется совсем небезосновательным, Чарли. Я думал когда-нибудь объяснить эту культуру! Теперь я знаю, как это сделать.

Чарли снова закурил.

— Итак, ты опять пойдешь к ним?

— Да. Мне еще надо убедить Йорка, но я возвращусь обязательно!

— Дон не пойдет с тобой. И Йорк не разрешит Тому и Дженис еще раз покинуть этот корабль.

— Мне все равно. Я пойду один.

— Я с тобой.

Монт посмотрел на него.

— Ты не обязан, Чарли.

— В самом деле?

— Ты знаешь, как это опасно. Я вовсе не уверен, что вернусь живым, если говорить честно.

— Да? А кто хочет вернуться живым? И зачем?

Монт вздохнул. На это он ответить не мог.

— Мы оба спятили. Но до этого нам надо заявиться к Биллу Йорку с планом. С очень разумным планом!

— Да, конечно. С разумным!

— Итак, давай, попытаемся. У тебя какие-нибудь идеи есть?

Чарли улыбнулся как будто с облегчением.

— Несколько. Я боялся, что ты отправишься один и оставишь меня здесь. Что касается меня, у меня есть убедительный план.

Монт подтащил свой стул поближе к столу, и они сдвинули головы.

Немного позже один из членов экипажа, проходя мимо, был удивлен громким смехом за закрытой дверью лаборатории Чарли Йенике.

* * *

Выдержки из записной книжки Монта Стюарта:

Я потерял всякое чувство времени.

Конечно, я знаю, какая сегодня дата. Мне достаточно только взглянуть на календарь. Но время не имеет для меня никакого значения.

Мне кажется; будто Луиза ушла только вчера. Это единственное, что у меня было в прошлом. Бывает, боль становится невыносимой, бывает, она вдруг проходит. Вот единственные две даты в моем календаре.

С моим официальным дневником почти невозможно работать. Я пишу в этом, личном, потому что могу думать не абстрактными выражениями вроде “Объединенных Наций” и “первых контактов с неземной культурой”. Речь идет только о личном.

Я уже давно задавал себе вопросы о населении Сириуса-1Х. Или я должен сказать, о мердози с Валонки? Мне кажется, что сейчас я получил несколько ответов; значит, вопросы были правильными. И, как обычно, я стал задавать все больше вопросов.

Что же я сейчас знаю?

Я знаю, почему тот мужчина был тогда в лесу один. У мердози есть своего рода сезон спаривания. В основном мужчины живут в лесу одни и лишь в определенное время приходят в пещерную деревню к женщинам и девушкам. Для этого есть биологические причины или определенный ритуал, вероятнее всего, и то, и другое. Вопрос: Что, черт возьми, мужчины делают в этих пустых деревьях? Вопрос: Как женщины и дети в деревне управляются одни?

Мердози боятся нас, и я все еще не знаю, почему. Конечно, мы нарушили могущественное табу — были с нашими женщинами в неположенное время. Но это объясняет не все. Они напали на нас, так как боялись нас — в этом я уверен. Но с другой стороны, они пытались не замечать нас, не трогать нас. Почему?

Очевидно, между людьми и волкоподобными тварями существуют очень тесные отношения — между мердози и мердозини. Мердо-зини — это охотники для людей. Казалось, они зависят друг от друга. Можно ли это назвать симбиозом? Но слово все равно не устраняет проблемы. Легко понять, что делают эти звери для туземцев — они охотятся и охраняют их. Но что делают для зверей туземцы? Что имеют от этой сделки мердозини? Их отношения должны быть очень древними. Но как они зародились? Каким образом туземцы покорили этих животных? На Земле собака, вероятно, одомашнилась, как только начала держаться вблизи человека, который позволял ей брать отходы пищи. Но здесь так быть не могло, так как туземцы получают пищу — или, по крайней мере, часть ее — от мердозини.

Я убежден, что все эти загадки как-то связаны с тем, что у туземцев нет орудий труда. Мы так привыкли судить о народах по орудиям труда и оружию, которыми эти народы владеют, что не имеем, так сказать, образца рассуждений, на случай, если этих орудий труда и оружия нет. Изготовление орудий, кажется, заложено в природе человека. В данной культуре они отсутствуют, и поэтому мы ее не понимаем. Мы не способны ее понять, но она существует.

Какой же она может быть? Может, в ней есть такие богатства что ускользают от нашего понимания?

Но надо полагать, что им знакомо понятие орудий труда. У них даже есть слово, обозначающее какой-то вид орудия: купраи. Старик знал, для чего служит нож, но это не произвело на него впечатления. В нашей культуре есть много понятий, которые мы употребляем не часто. Сколько я слышал болтовни о том, что неважно, выигрываешь или теряешь, если только участвуешь в игре, заняв правильную позицию. Попробуйте-ка объяснить это футбольному тренеру! Или человеку, детям которого нечего есть!

Что нам остается делать, если у нас отнять все орудия труда и все внешние формальности нашей цивилизации?

И что есть у мердози?

* * *

Серый шар-разведчик опустился из холодной тьмы космоса в теплое голубое небо.

Он приземлился на поляне, где обугленные поленья от костра показывали, что тут раньше горело.

Открылся люк, и в зной дня выбрались двое. Они двигались медленно и неловко, так как были в скафандрах, предназначенных совсем для другой цели. Они напоминали неуклюжих роботов и, казалось, держали в руках запасные головы.

Были выгружены припасы; шар снова поднялся в воздух и исчез в небе.

Оба были без оружия.

Мгновение они смотрели на темный, тихий лес, окружавший их. Они ничего не слышали и не видели. Они не боялись, но сознавали, что вступили во враждебный им мир.

Тяжело и неловко, из-за жестких доспехов, они начали разбивать лагерь.

Вокруг, в гигантских деревьях, двигались длиннорукие тени, наблюдали и ждали.

ГЛАВА 10

Монт смахнул с ресниц едкий пот — нелегко, когда руки в перчатках космического скафандра — и, прищурясь, посмотрел на солнце. Белый огненный шар висел над вершинами деревьев, будто совсем не желая опускаться за горизонт. Его свет, казалось, превращал листья в пламя и отбрасывал полосы теней на поляну.

Этот полдень показался ему самым длинным в его жизни. Несмотря на проделанные везде отверстия для воздуха, в скафандре все равно было жарко и душно. Казалось, он стоит в двух лужах пота, и слабый бриз, овевающий его влажное лицо, делал жару еще невыносимее. Монт представлял себе — и вздрагивал при этом — каково будет, если он наденет еще и шлем.

Но никакой другой возможности не было.

Горло горело, как воспаленное, но нос дышал легко. Странно, подумал он. как по-разному все проявляется в разных мирах. Но так как теперь он знал ландшафт и даже название планеты, он вдруг начал замечать чужой запах. Даже если бы он был слепым, по запаху он понял бы, что находится не на Земле.

Он ощущал резкий запах прокаленного солнцем каньона и гор из коричневого камня, запах серебристой реки и деревьев. Он вдыхал аромат незнакомых цветов и других растений, резкий запах животных. Он чуял вещи, незнакомые ему, безымянные и чужие.

Странное ощущение чувствовать запахи, не вызывающие никаких воспоминаний!

— Суп готов, — сказал Чарли, выглядевший в своем толстом скафандре еще гротескнее, чем обычно. — Ешь, пока горячий.

— Мне бы лучше холодного пива.

— Нам надо есть. С пустым желудком невозможно быть героем.

Монт взял термос, протянул Чарли и неловко выхлебал горячий суп с говядиной. Стоя, по той простой причине, что есть в таком костюме было не просто. После супа он отхлебнул из походной фляжки холодной воды и с удивлением почувствовал, что ему стало немного лучше.

Сириус стоял теперь за кронами деревьев, все еще заливая небо ярким светом. На горизонте тянулись темные облака с красными краями. Было еще жарко, но уже подул вечерний бриз.

Они разожгли на поляне костер, и скоро дрова затрещали и зашипели, вздымая в небо столб дыма. Мужчины разбили палатку и приготовились.

— Ты их видишь? — спросил Монт.

— Нет. Но я их чувствую. Они сидят вокруг, на деревьях.

— Тогда наступило время для твоей речи — ты не находишь?

— Может, ты лучше поговоришь сам? Ты владеешь их тарабарщиной не хуже меня.

— Не совсем так. К тому же ты ораторствуешь лучше меня.

— Но это же бесполезно, ты сам знаешь.

— Может быть, но мы должны попытаться.

Чарли на негнущихся ногах обошел вокруг костра и посмотрел на деревья. За его спиной трещал костер. Почему-то он совершенно не соответствовал всему этому миру.

Краснолистый лес молчал, ждал, наблюдал, прислушивался.

Чарли глубоко вдохнул и начал свою речь:

— Мердози!

Никакого ответа, но его никто и не ждал.

— Мердози!

Опять из лесу не донеслось ни звука. Медленно опускалась ночь.

— Мердози, послушайте меня! Мы пришли без злобы на вас! У нас нет оружия!

Монт одобрительно улыбнулся; Чарли действительно хорошо овладел языком туземцев.

— Мердози! Мы пришли на Валонку, чтобы завязать с вами дружбу. Мы не хотели причинить вам зла. В нашем незнании мы совершили много ошибок. Мы просим за это прощения! Мердози тоже совершают ошибки. С вашей стороны было неправильно натравливать на нас мердозини. Мы очень страдали, но были неправы, когда убили вашего человека. Эта поляна запятнана кровью — и вашей, и нашей. Все позади. Мы не хотим больше мертвых. Мы больше никогда никого не убьем. Мы только хотим мирно поговорить с вами.

Лес молчал. Одно из поленьев рассыпалось дождем искр.

Чарли поднял тяжелую руку.

— Послушайте меня, мердози! Мы предлагаем вам еще одну возможность. Мы должны доверять друг другу. В нашем мире, по ту сторону неба, происходило много несправедливостей, так как народы не доверяли друг другу и никто не хотел сделать первого шага. Это было ошибкой. Тут — то же самое. Мы делаем шаг первыми. Мы пришли с миром. Мы доверяем вам. Мы смыли кровь с наших рук. Выходите, сядьте с нами рядом у этого костра, и давайте поговорим как мужчины с мужчинами!

Не ответил ни один голос; ничего не шелохнулось.

— Мердози! Мы выучили ваши слова и говорим на вашем языке. Вам не нужно ничего бояться. Дружба должна принести нам всем только выгоды. Разве вы не думаете о нас так же, как мы думаем о вас? Разве вы не хотите дать нам возможность, точно так же, как мы даем ее вам? Неправильно, если человек прячется, как зверь! Выходите! Придите, и мы поговорим друг с другом, как люди! Никакого ответа! С таким же успехом он мог бы разговаривать с деревьями. Он медленно опустил руку, подошел к Монту, стоящему у палатки, и печально посмотрел ему в глаза.

— Ну? — спросил он и закашлялся.

— Все хорошо, Чарли. Мы знаем, что это была попытка на авось, верно? Но мы должны были попытаться и попытались.

Чарли запыхтел.

— Мы сошли с ума, и они тоже. Вся эта история дурацкая. Нам надо было лететь к Земле и забыть, что вообще существует этот Сириус-IХ!

— Ты мог бы забыть?

— Может быть. Я мог бы попытаться. Монт рассмеялся.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Чарли. Мне, вероятно, легче остаться здесь, чем вернуться на Землю. Это правда! Но и твое предложение заманчиво. Я мог бы вернуться на Землю и предложить ООН образцовый доклад. Бесстрашный антрополог возвращается со звезд и заявляет: Туземцы — кровожадные дикари, и я советую уничтожить их для блага человека. Не правда ли, это было бы блестяще?

— Может быть, именно это тебе и следует сказать! — трезво ответил Чарли.

— Но есть и другой вариант, который тоже наверняка встретили бы аплодисментами. Туземцы — бедные, глупые дураки и не ведают, что творят. Поэтому я рекомендую сверхумным землянам взяться за их воспитание, чтобы сделать их разумными созданиями, от которых была бы хоть какая-то польза Вселенной. Каково, а?

— Звучит очень знакомо. Глупо, но знакомо!

— Самое печальное, что многие люди только поприветствовали бы такое решение. Смешно, но многие были бы рады сыграть роль Бога.

Чарли хотел сказать еще что-то, но передумал, взял кусок дерева и бросил его в костер.

— Как ты думаешь, мы продержимся ночь? — спросил он.

— Может быть.

— Тогда давай попытаемся. Я бы охотнее подружился с чертом, чем с мердози.

— С чертом наши шансы, может, были бы даже лучше. В конце концов, черт — это продукт нашей собственной культуры, возникший пару тысяч лет назад. Он один из нас. Он говорит на нашем языке, и с ним можно иметь дело.

— Ну его к черту! — Чарли ухмыльнулся.

— Правильно. Ты готов?

— Да.

— Тогда надевай шлем, а я посмотрю, крепко ли он сидит.

Чарли взял блестящий шлем, оглядел его, глубоко вздохнул, поднял его над головой и надел. Шлем с громким щелчком опустился на скафандр, и Чарли замкнул застежки, удерживающие его.

Монт тщательно проверил посадку шлема. Тот сидел прочно и надежно. Монт надел свой шлем и тоже застегнул его. Все внешние шумы стихли. В первое мгновение ему стало страшно, что он задохнется, но тут же он почувствовал, что внутрь устремился воздух. Специально приспособленные для новой цели скафандры имели дыхательные отверстия, так что воздух подавался не из баллонов.

— Все в порядке? — спросил он в свой микрофон. Голос звучал гулко.

Чарли нагнулся и слегка прижался к его шлему.

— О’кей! — Голос показался Монту каким-то жестяным. — Кажусь себе сардиной в масле.

— Эта ночь может быть безумной.

— Да. По крайней мере, не умрем от скуки.

— Тут внутри можно изжариться!

— Это идея!

Они помолчали; говорить больше было не о чем. У Монта было странное чувство, будто его тело принадлежало кому-то другому. В скафандре было жарко. Тишина давила. Казалось, исчез весь мир…

Бок о бок, как два тяжелых, неповоротливых чудовища, которые заблудились, оба заползли в палатку и улеглись на полевые кровати.

— Я попробую поспать, — сказал Чарли.

Монт ничего не ответил. Он пристально глядел в таинственную темноту и пытался ни о чем не думать.

Снаружи взошла полная желтая луна. Звезды равнодушно смотрели на оранжевый костер на маленькой поляне. Где-то, очень далекий и невидимый, парил в темноте корабль, который доставил их с Земли сюда.

Монт почувствовал себя в скафандре так одиноко, как еще никогда в своей жизни.

Он закрыл глаза.

И терпеливо ждал.

* * *

Они явились из ночи и безмолвия, как он и ожидал. На больших мягких лапах, с огненными глазами, пылающими в темноте палатки. Он видел, как они пришли. Он не спал.

То, чего он видеть не мог, он легко представлял: грязно-серый, прилизанный мех с тугими пучками мышц под ним, сухая голова с сокрушительными челюстями, стекающая с губ слюна. Они, как призраки, скользнули внутрь.

Их запах наполнил палатку и перехватил дыхание.

Это были они, волкоподобные бестии, убийцы, мердозини.

Они пришли, чтобы опять убивать.

— Чарли!

— Да, — донесся металлически звучащий голос. — Я вижу их. Он ничего не чувствовал, но видел, как они обнюхали его кровать и как другие тени скользнули к Чарли.

Монт лежал очень тихо, пытаясь сдерживать дыхание. Сердце дико колотилось в груди. Из всех пор струился пот. Он ждал, не шевеля ни единым мускулом. Кошмар? Да — таким и должен быть кошмар! Ужасная тишина и черные тени смерти.

Это были те же самые бестии, что убили Луизу. И Хелен Йенике, и Ральфа Готшалка.

Это был ужас лихорадочного кошмара.

Потом они напали.

Внезапно они оказались на нем. Он не мог ни видеть, ни пошевелиться. Кровать под их весом проломилась, и он упал на пол. Они почти задавили его, а вонь от них чуть не задушила его.

Он ждал и боролся с паникой. Они не могли ему ничего сделать — он крепко держал это в мыслях. Они ничего с ним не сделают! У них космические скафандры. Если ты достаточно надежно защищен от любого нападения, не надо бояться. Скафандры настолько прочные и жесткие, что мощные зубы и челюсти не в силах их разорвать. Туземцы пренебрегают оружием. Очень хорошо! Тогда пусть попробуют вскрыть банку без консервного ножа!

Он ничего не чувствовал, а только слышал, как Чарли дышит в свой микрофон. Ничего невозможно было видеть; один из зверей лег на лицевое стекло. Монт хотел пошевелиться, и не смог. Должно быть, они почти все навалились на него.

Вонь была ужасной. Чувство времени исчезло. Его охватил страх. Не закроют ли они все дыхательные отверстия? Вдруг ему уже не хватает воздуха? Нет ли в его скафандре слабых мест, которые они смогут обнаружить и добраться своими острыми зубами до его тела? Может, придет кто-нибудь из туземцев и откроет его шлем?

Если бы он мог хоть что-нибудь видеть!

Вдруг через воздушный фильтр проник какой-то шум. Или он вообразил себе это? Вой, рычание, слюна ярости…

— Чарли!

— Я слышу тебя.

— Ты можешь двигаться?

— Нет.

— Сколько времени уже прошло?

— Не знаю.

— Если они вообще никогда не прекратят?..

— Расскажи мне, что тогда будет. Успокойся, Монт! Ты же сам задумал эту прогулку, малыш.

Монт почувствовал, что краснеет от стыда. Неужели он не вы держит? Что с ним случилось?

Если бы он мог хоть пошевелиться!

Вдруг ему очень захотелось пошевелиться. Он переоценил свои силы; ему больше не выдержать это состояние заживо погребенного. Он попробовал поднять руку, и ему это не удалось. Нельзя было даже согнуть колени, не говоря уже о том, чтобы сесть.

Монт едва не закричал, но подавил крик. Собрав силы, он вдохнул вонючий воздух. Ему нужно пошевелиться, и ни одна вонючая тварь не сможет ему помешать! Он вдруг почувствовал в себе сверх человеческие силы.

Сейчас!

Он повернулся всем своим телом и откатился в сторону. Свободен! Он поднялся на ноги, пошатываясь, вышел из палатки, таща себе бестий.

Он видит! Костер еще слабо горел, и луна заливала поляну серебристым светом. Бестии навалились на него со всех сторон, набрасываясь снова и снова. На худых боках играли мышцы; губы в бесполезных попытках прорвать его скафандр сочились кровью

Монт дико засмеялся.

— Ну, черти! Идите, попробуйте!

— Монт! Что ты делаешь?

— Не беспокойся!

— Монт, подумай о…

— Не беспокойся, я сказал! — прорычал он, как безумный.

Бестии прыгали на него, пытаясь ухватить его за защищенное металлом горло и перегрызть его. Он уже не думал о том, чтобы выдержать и вытерпеть. Скафандр делал его неуклюжим, но он вдруг почувствовал в себе такую силу, о какой даже не подозревал. Руки двигались, как поршни паровой машины.

Он схватил одну из бестий, рванул ее вверх и что было сил ударил кулаком в рычащую морду. Как только он выпустил ее, она рухнула камнем и больше не двигалась.

Он схватил другую и ударил о ближайшее дерево. Нагнувшись в своей тяжелой броне, он, задыхаясь, схватил следующую и швырнул ее в пылающие угли костра. Взлетел сноп искр. Животное несколько раз перевернулось и бросилось в лес.

Из груди сам собой рвался безумный смех. Он схватил горящее полено и размахивал им, как косой. Полено обо что-то ударилось, и он обрадовался.

— Монт!

Кто-то крепко обхватил его сзади; он попытался стряхнуть его себя, но это удалось не сразу. Освободившись, он повернулся и замахнулся поленом.

Перед ним в лунном свете стоял Чарли и размахивал руками.

— Они ушли! — кричал он. — Они ушли! Брось полено, дурень! Что ты собираешься делать?

Монт постоял, понемногу успокаиваясь. Руки вдруг отяжелели, налились свинцом; он выпустил полено. Поляна была пуста. Он успел разглядеть лишь одного мердозини, как раз исчезающего среди деревьев.

— Идиот! Они же не могли нам ничего сделать! Неужели ты уже не помнишь, о чем мы договорились…

Голос! Ему нужно отделаться от звука этого голоса.

Он поднял дрожащие руки, открыл застежки шлема, сорвал его с головы и жадно вдохнул свежий воздух.

Что-то в нем взорвалось. Он прислонился к камню; ему стало невыносимо плохо. Он не мог пошевелиться; да и не хотел.

Чарли, спотыкаясь, подошел к нему и Положил на плечо руку в, перчатке. Монту хотелось сбросить ее, но не было никаких сил.

Чарли взял из его рук шлем и опять надел на голову. Снова все стихло, кроме хриплого, тяжелого дыхания. Чьего дыхания? Его? Чарли?

Он снова услышал жестяной голос.

— Если ты снова снимешь этот колпак, получишь камнем по голове. Что это на тебя нашло?

— Не знаю. Действительно не знаю.

Он едва держался на ногах. Чарли отвел его в палатку. На костюме Чарли вспыхнул луч света. Монт увидел, что его кровать совершенно изломана и сама палатка превратилась в лохмотья.

В нем опять начала подниматься ярость. Он радовался, что ему пришлось обороняться и отбиваться — неважно, по плану или нет. Он надеялся, что убил хоть нескольких из них. В глубине сознания он понимал, что был не прав, но сейчас это его совсем не беспокоило.

На них нападали бестии — или нет?

— Ложись, Монт! Этой ночью они уже наверняка не вернутся.

Голос Чарли звучал устало и отчаянно.

Что с ним случилось?

Или причина во мне самом? Что со мной?

Он лег на спину среди обломков палатки, не зная, как он туда Попал. Как хорошо лежать вот так!

Он совершенно выдохся.

— Чарли? Мне очень жаль, Чарли! Что-то со мной странное…

Голос Чарли доносился как из многокилометровой дали:

— Тебе надо поспать! Поговорим об этом завтра.

— Да, мне надо поспать…

Он закрыл глаза.

Секундой позже он заснул.

И только тогда все началось по-настоящему!

ГЛАВА 11

Сон?

Монт не был уверен, что это был сон, хотя обычно он чувствовал это довольно отчетливо. Если сон был радостным, он им наслаждался. А если это был один из тех ужасных снов, поднимавшихся из темных глубин подсознания или происходящих от чрезмерно плотного ужина, он заставлял себя проснуться.

“Это только сон, — обычно думал он. — Проснись! Покончи с этим!” Он открыл глаза, ощущал рядом с собой теплое тело Луизы, и все опять было хорошо.

Но сейчас его сон был очень четким и реальным. Он снова был дома, в далеком прошлом. По какой-то причине он убил человека и зарыл его в лесу. Прошло много лет, и никто не подозревал в убийстве его. Он уже сам едва помнил об этом — так глубоко он спрятал эту тайну в своем сознании. Вдруг однажды охотник нашел истлевшую руку, торчащую из земли, и откопал труп. Череп назвал имя убийцы.

Они пошли за ним. Все пропало. Тайна раскрылась.

Это только сон! Проснись! Покончи с этим!

Он пытался вырваться из сна. Конечно, это был только сон! Типичный сон виноватого. Фрейд писал об этом и объяснял это.

Он вздрогнул и открыл глаза.

И ощутил рядом теплое тело Луизы.

Нет — этого не может быть!

Ведь Луиза была мертва! Она не могла быть здесь. Она была холодной, о, такой холодной…

На нем космический скафандр, верно? Как же он мог почувствовать теплоту ее тела?

Сон?

Монт застонал, еще не зная, спит или нет. Он пытался вспомнить. Он лежал в палатке с Чарли, Чарли Йенике. И на них нападали волкоподобные звери с желтыми глазами. Почему? Что они сделали?

Ждать!

Они вернулись еще раз, из особо глубокой тьмы перед рассветом. Он слышал топот их лап в палатке и чуял их запах. Они навалились на него и рвали его грудь.

Он пытался пошевелиться, и не смог. Как будто накрепко приколотый к земле. Хватал широко раскрытым ртом воздух, которого все больше не хватало. Он попытался откатиться, но не смог сдвинуться ни на сантиметр.

Они не доберутся до меня. В своем скафандре я в безопасности.

Он успокоился. В безопасности!

Но что там тихо вошло в палатку? Что за длиннорукая, нагая тень? Она скользнула над ним, улыбаясь. Отстегнула застежки его шлема и стянула его.

Монт пронзительно вскрикнул.

Его накрыла темная волна.

Далекий голос говорил в его ухо:

— Монт! Лежи тихо! Тебе никто ничего не сделает! Будь внимателен!

Он широко распахнул глаза. Над ним склонился робот. Он узнал его лицо.

Чарли!

В палатку врывался серый утренний свет.

Он еще жив.

После трех чашек кофе он все еще дрожал.

Он стоял спиной к костру, хотя знал, что это бессмысленно. Он не мог почувствовать тепло костра сквозь космический скафандр, да и утренний воздух не был по-настоящему холодным. Туманным и влажным — да, но Сириус был сильнее, чем созданный руками человека огонь. Он поднимался за толстыми, серыми облаками и воздух становился тяжелым и гнетущим.

Покрасневшие глаза смотрели устало, борода превратилась в колтун. “Борода, — мелькнуло у него в голове, — не слишком подходит к шлему скафандра”. Он спал не больше двух — трех часов и был смертельно уставшим.

Мозг тем временем снова заработал; вернулась его способность размышлять, и Монт был благодарен ему за это. Никогда еще Монт Стюарт не сомневался в себе, но сейчас он потерял уверенность. Он больше не понимал ни себя, ни своих действий.

Эти сны… если это были только сны. Они его тяготили.

— Я этого не понимаю, — сказал он.

Чарли выглядел так, будто не спал совсем. Он хлебал ложкой свою утреннюю кашу из консервной банки.

— Ты, должно быть, сходишь с ума, — сказал он.

Монт криво улыбнулся.

— Мне кажется, человек не очень разумная тварь. Так как мы решили вести себя мирно и дружественно, мы полагали, что туземцы поведут себя по отношению к нам так же. Они этого не сделали.

И еще мы полагали, что я всегда буду действовать логично. Я этого тоже не сделал.

— Почему? Мы произнесли нашу большую речь; у нас был план. Мы знали, что мердозини нападут на нас, но не смогут ничего сделать. Нам оставалось только ждать, пока они уйдут. Мы доказали наши добрые намерения — мы не хотели им ничего сделать, даже если они напали на нас. Ты все спутал и начал с ними бороться. Если мы не способны ни на что лучшее, нам надо прекратить эту историю.

Монт выплеснул в костер остатки кофе.

— Мне очень жаль.

— Прекрасно, чудесно! Ему жаль! А что нам теперь делать? Послать им в качестве компенсации подарок?

— Не знаю. Что ты посоветуешь?

— Ты великий гений! Вся эта идея твоя! Вот и расскажи мне, что должно быть дальше!

Монт потер усталые глаза и посмотрел вверх, на деревья вокруг поляны.

На самом деле у него теперь вообще не было никаких идей, только твердая решимость. Он слишком выдохся, чтобы думать.

— Ты, наверное, хочешь сегодня получить орден за хорошее поведение? — спросил он раздраженно. — Какая муха тебя укусила?

Чарли с отчаянием поднял руку.

— Он испортил наш единственный шанс, а потом спрашивает, какая меня укусила муха!

Монт повернулся и посмотрел на него.

— Я же извинился. Я тоже не супермен. ЭД делаю ошибки. Не знаю, что на меня нашло, но я точно знаю, что все полетит ко всем чертям, если мы начнем ссориться!

Чарли тяжело присел на бревно и уронил подбородок на ладони.

— Все в одну кучу. Эти проклятые скафандры. Ужасный воздух. Вся эта вонючая планета. Я не спал всю ночь. Мне все казалось бессмысленным. Не знаю, зачем я здесь. С таким же успехом я мог находиться в корабле. Просто у меня пропало всякое желание!

Монт медленно кивнул.

— Уйти слишком просто. Кажется, и на самом деле нет никакой логичной причины продолжать все это. Я понимаю.

— Почему же мы тогда не уходим?

— Даже на это я не знаю ответа. Но только ужасно тяжело сдаваться после неудачи, Чарли. Уйти легко, но ведь потом будем жалеть об этом всю жизнь.

— Большое спасибо, добрый философ! Теперь все ясно, как чернила.

— Может быть, тебе лучше прилечь и немного поспать? Я останусь на вахте. Разговорами мы ничего не добьемся.

Чарли устало поднялся.

— Не могу сказать, что у меня большое желание снова толкать голову в этот проклятый шлем.

— И все-таки сделай это!

— Конечно. — Чарли странно посмотрел на него, но ничего больше не сказал, взял шлем и исчез в палатке.

Монт молча стоял в серой утренней мгле. В воздухе пахло сыростью, как после дождя. Он оглядел деревья, но не заметил ничего подозрительного.

Его мучила какая-то неясная мысль, но он никак не мог ее поймать.

Он стоял, молча уставившись перед собой.

К полудню, когда поверхность Сириуса-IX превратилась в парящие джунгли и Монт уже едва не плавился в своем космическом скафандре, появились тучи. Вскоре поляна превратилась в болото.

Дождь лил с неба таким потоком, что не видно было даже леса вокруг поляны. Он был чуть прохладнее воздуха, и Монт почувствовал себя свежее.

“Должно быть, это волшебный дождь, — подумал он, — который смывает все плохое и очищает мир. И меня тоже. Если бы он дал мне возможность забыть все…”

“Что забыть? — Он покачал головой. — Я уже не понимаю даже себя. Я уже не могу ясно мыслить.

Заболел? Я, наверное, заболел. Но чего же мне не хватает?”

Он долго стоял в льющем потоками дожде, прежде чем уйти в палатку.

Монт услышал тяжелое дыхание Чарли и увидел, что тот лег спать без шлема. Если вернутся мердозини, это опасно. Он подошел к постели Чарли.

Внезапно Чарли вскочил с дикими глазами.

— Ты! — Он трясущимся пальцем указывал на Монта. — Уходи прочь!

Монт услышал свои собственные слова. Это определенно был его голос, но он показался чужим, как будто на магнитофонной записи.

— Твой шлем! — сказал его голос. — Нельзя спать без шлема!

Чарли пошатывался; бесформенный скафандр мешал ему. Он хрипел.

— Прочь отсюда! Исчезни! Теперь я знаю тебя! Тебе больше не удастся дурачить меня!

— Тебе нельзя спать без шлема. — Почему он повторяет одно и то же?

— Не трогай мой шлем! Пусть лежит!

— Тебе нельзя…

— Заткнись! — Чарли попытался отступить, но в палатке было слишком тесно. — Это ты во всем виноват. Во всем! Без тебя я не вернулся бы сюда. Без тебя мы не наделали бы столько глупостей. Без тебя Хелен была бы жива!

Слова острым ножом врезались в мозг Монта.

— Чарли, я тоже потерял жену…

— Умно! Очень умно! Вне всякого сомнения! Ты хотел избавиться от- нее, грязный убийца!

— Чарли…

— Убирайся! Исчезни! Я тебя предупреждаю!

Монт хотел отойти, но стоял, как вкопанный. Если бы он мог ясно мыслить и освободиться от давления, приковавшего его к месту!

— Я больше не вынесу! — Чарли согнулся и стал похож на отвратительное доисторическое животное. — Я больше не вынесу!

— Подожди, Чарли! — Чарли? Нет, это не тот Чарли Йенике, которого он знал!

И вдруг бывший Чарли Йенике напал на него! Первый яростный прыжок сбил Монта с ног, и он тяжело ударился оземь. Чудовищно сильные руки сомкнулись на его горле. Чарли зарычал, как дикий зверь.

— Я убью тебя! Убью! Убью!

Монт рванулся и изо всех сил ударил Чарли в висок. Руки на его горле разжались. Монт одним рывком столкнул лежавшее на нем тело, вскочил и пнул Чарли ногой.

Чарли закричал таким истошным голосом, что Монт был не в силах его выносить. Он опустился на колени рядом с Чарли, схватил его за горло и сдавил.

Крик прервался.

— Ты назвал меня убийцей, ты, жалкая тварь?

Он сдавил крепче. Глаза Чарли полезли из орбит.

Потом Монт услышал голос, свой второй голос, что-то тихо нашептывающий.

Назови меня убийцей…

Жалкая тварь…

Он оторвал руки от горла Чарли, как будто их обожгло огнем.

Боже мой, что наделал?

— Чарли! Чарли!

Чарли хватал ртом воздух и растерянно оглядывался вокруг измученным взглядом — Монт еще никогда такого не видел — взглядом, который одновременно выдавал, что Чарли совершенно нормален душевно.

— Помоги мне! — хрипло прошептал Чарли. — Пожалуйста, помоги мне!

Монт приподнял его, ухватил поудобнее под мышки и поставил на ноги.

— Чарли, я не понимаю, что случилось! Я ничего не соображал. Надо уходить отсюда! Прямо сейчас! Сию минуту!

— Да, помоги мне…

Они вместе, покачиваясь, вышли из палатки под серые потоки дождя. Они не знали, куда шли и зачем. Они потеряли все, даже надежду.

Они знали только, что должны уходить отсюда прочь.

Быстрее, пока не поздно.

Как два бесформенных чудища, они, спотыкаясь, брели сквозь дождь, бежали, падали, ползли в истекающий водой темный лес и исчезли в нем.

Там, где только что страдали два землянина, теперь лежала пустая поляна, на которую потоком лил дождь.

Пустая поляна, погасший костер и два забытых шлема…

ГЛАВА 12

Бежать!

Монт чувствовал удары пульса в висках. Вдыхаемый воздух опалял, обжигал, иссушал легкие; грудь вздымалась с тяжелым хрипом. Он спотыкался, падал, заставлял себя подниматься и бежать дальше.

Бежать!

У него не было цели. Он бежал прочь от проливаемой насквозь дождем поляны, прочь от длинноруких теней мердози и волкоподобных бестий, крадущихся в ночи.

Он бежал от самого себя.

Бежать!

Древний лес вокруг него превратился в непроницаемую стену; ему нужно к воздуху и свету. Прутья, ползучие растения и заросли кустов хватали его за сапоги. Он почти не видел. Даже свинцово-серое небо было невидимым. На всем свете не осталось ничего, только сумасшедшее бегство и бессмысленный приказ бежать дальше и дальше, всегда, вечно.

Он неясно чувствовал, что за ним движется другое тяжелое тело, слышал топот сапог по грязи и полузадушенный хрип.

Вперед, Чарли! Не сдаваться! Дальше!

Он вырвался из леса в полусвет исчезающего дня. Сквозь завесу серебристого дождя он увидел коричневую, вздувшуюся реку. Она прорывалась меж крутых скалистых берегов и пенилась, натыкаясь на скалы. Вода была черной, как грязное масло; только у скал в воздухе взлетала пена и белыми хлопьями падала на воду. Шум реки, казалось, заполнял весь мир.

Реку надо было пересечь. Это было чудовищно важно для него — попасть на другой берег. Но как? Плыть в космическом скафандре? Не может быть и речи — он камнем пойдет на дно. Даже без него ему не переплыть такой сильный поток.

Он остановился и упал на колени, хватая ртом воздух. Чарли, качаясь, вышел позади него из-за деревьев и, хрипя, пластом упал на землю.

Нужно отыскать способ переправиться!

Он каким-то чудом снова поднялся на ноги и медленно пошел вверх по реке, всматриваясь в воду. Сквозь дождь просвечивали в воде камни. Шум воды наполнял воздух. Каждый атом в нем знал только одну цель:

Беги!

Перейди реку!

Он шел дальше, прищурив глаза от дождя. Ставший бессмысленным скафандр он тащил на себе, как черепаха свой панцирь.

Вон там! Он прищурился. Впереди река становилась шире, так как берега стали глинистыми. Из пенящейся воды вздымались большие обломки скал, образуя цепочку между берегами. Река неслась с бешеной скоростью” но была неглубокой. Он мог перебраться от одного камня к другому — если не соскользнет и не оступится…

Ну, этого он не допустит.

Он не оглядывался; он просто был уверен, что Чарли шел сзади. Его сапоги захлюпали по мокрой глине, и он взобрался на ближайшую скалу. Поверхность была такой скользкой, что ему пришлось рвануть вперед, чтобы не упасть. Шум вокруг стоял невероятный. Река, казалось, рычала в злобной ярости.

Он карабкался, как доисторический зверь, он прыгал с камня на камень. Он едва замечал, куда ступал; его тащила бушующая, невыносимая сила, владевшая его телом. Он проклинал эти скалы, хватался за них руками, постоянно соскальзывал, яростно пинал их ногами.

У самого берега он упал. Там было мелко, но вода покатила его, как деревяшку. Наконец ему удалось выползти на твердую почву. Он выдержал, пересек реку. Чтобы встать, сил у него не было.

Вдруг он услышал чей-то истерический крик. Монт повернулся и увидел неуклюжую фигуру Чарли, исполнявшую на камне что-то вроде танца на канате. Он должен был ему помочь, хотя сам едва мог пошевелиться. Монт с трудом пополз по глине к воде и вытянул руки. Когда Чарли соскользнул с последнего камня и упал в воду, Монт схватил его и вытащил.

Чарли лежал лицом вниз в желтой глине и конвульсивно вздрагивал. Постепенно он успокоился, поднял грязное лицо и попытался улыбнуться Монту.

— Нам удалось! — прошептал он. — Я все еще не могу поверить.

Монт глубоко вздохнул; его демон гнал его дальше.

— Нам нельзя здесь оставаться.

— Здесь или где-то еще, но мы сделали это!

— Нужно найти сухое укрытие. Лучше всего пещеру.

— Зачем?

Монту уже надоел этот спор. Разве Чарли не видит, что им надо идти дальше, прочь от реки? Разве он не понимает, что им обязательно…

Обязательно — что?

Монт медленно выпрямился. Часть его сознания удивлялась что он вообще еще может стоять, в то время как другая часть знала, что его тело обладало таким тайным резервом сил, в существование которых не поверил бы ни один человрк.

Мгновение он неуверенно покачивался взад и вперед. Несмотря на дождь, ему было жарко.

Видимо, меня бьет лихорадка. Но что такое лихорадка? Слово, а слова мне не помеха.

— Хватит, Чарли! — сказал он. — Вставай!

— Я не могу.

— Можешь! Вставай! Это недалеко.

— Мы выдохлись.

Монт наклонился, схватил Чарли под руку и поднял на ноги. Нельзя оставаться здесь! Чарли покачал головой.

— У меня нет сил.

— Есть. Попробуй.

Монт повернулся кругом и пошел прочь. Он сосредоточился на том, чтобы только переставлять одну ногу за другой. Он не смотрел назад, он о чем-то думал.

Он шел по высокой траве и чувствовал, что местность пошла на подъем. Далеко впереди сквозь завесу дождя виднелся высокий, темный горизонт.

Горы.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем он добрался до первого холма; время потеряло всякое значение. Возможно, он странствовал под этим чужим небом вечно.

Стало уже довольно темно, а дождь все продолжался. Монт увидел перед собой отвесную скалу и в ней совершенно черное пятно. Как ворота.

Пещера?

Он улыбнулся. Он не знал, что ему не хватало, теперь это ясно — пещеры! Вот он ответ!

Это должно быть ответом!

Монт вскарабкался по извилистой тропинке вверх по скальной стене, слыша сзади Чарли. Он добрался до входа в пещеру, нагнулся и, не останавливаясь, вошел в нее. Внутри было совсем темно, но тепло и сухо.

Теперь он в безопасности. Он почему-то почувствовал это.

Монт шагнул дальше внутрь, упал на пол, нашел плоский камень, подложил его, как подушку, под голову и закрыл глаза.

Ему показалось, что круг замкнулся.

Чарли, хрипя от усталости, упал рядом с ним. Разум Монта пытался объяснить, почему нельзя засыпать, но безуспешно.

Ему все было безразлично.

Он лежал в этой безопасной пещере, защищавшей его от внешнего мира.

Он уснул.

* * *

Странные, дикие сны не вернулись. Монт спал тяжелым сном полностью истощенного человека. Постепенно дыхание его выровнялось, морщины на лице разгладились; мышцы успокоились.

Проснувшись, он видел перед входом в пещеру золотистый туман. Солнце взошло, дождь кончился. Даже в пещере воздух пах свежестью и ароматами. Он долго лежал, не двигаясь и наслаждаясь сознанием, что жив.

Нет, даже более, чем жив. Не только жив, но чувствует себя обновленным. Прошла вечерняя лихорадка. Он чувствовал себя очищенным и счастливым. Это была, наверное, самая старая и глубокая человеческая радость: “Я болел, теперь опять здоров. Я стоял на краю темной бездны, но отошел от нее”.

Здоров! Монт всегда считал это само собой разумеющимся и никогда не верил, что он мог сойти с ума. Другие люди — да. Но не он!

Что же с ними произошло? Неужели они провели на Сириусе-IХ только две ночи? Казалось, эти немногие часы вечности тянулись больше всей остальной жизни. Он даже не мог их ясно припомнить. Все казалось какой-то запутанной неразберихой…

Над всем этим встало что-то загадочное, напор, угроза, что-то неестественное, каким-то образом связанное с непонятными мердози, волкоподобными зверями и темными тенями.

Монт тихо встал, стараясь не потревожить Чарли, прошел к выходу из пещеры и вышел наружу.

Белое пекло Сириуса будто ударило ею горячими лучами. Все же тепло и яркий свет манили его. Он наслаждался голубым небосводом, омытой дождем зеленью травы, темнеющей краснотой на деревьях, овевающим лицо свежим воздухом. Даже далекая река казалась сейчас мирной и спокойно бежала меж желтых берегов. Вода, как зеркало, блестела на солнце.

Он оглядел себя и попытался пригладить спутанную бороду. Одежда была вся в комках высохшей глины. На левой штанине он увидел зубчатый разрез. Перчатки были изорваны и задубели от грязи. Тело казалось влажным и липким.

Он медленно стянул скафандр. Это было нелегко и заняло много времени, пока костюм, как сброшенная змеиная кожа, сморщившись, лег на скалу.

Потом он снял остальную одежду и разложил на камнях для просушки. Жара была невыносимой, и через некоторое время ему пришлось уйти в тень. Он знал, что Сириус быстро обожжет кожу до волдырей, если неосторожно подставиться иод его лучи.

Теперь неплохо бы принять ванну. Ванна, это благословение цивилизации. Ванна, хороший завтрак и холодный напиток.

Ну — для этого будет время. Сначала надо отделаться от скафандра. Монт с отвращением посмотрел на него. Идея космического скафандра, казавшаяся ему на корабле такой убедительной, была ошибкой. И одновременно похожей на все ошибки, которые он совершал. Как можно завязать отношения с людьми, если наглухо изолироваться от них?

Надо мыслить иначе и прокладывать новые пути, переосмыслить все заново на ясную голову.

Он сел на камень, подпер подбородок ладонями и посмотрел на панораму внизу. Невероятно, что в такой красоте может существовать что-то отвратительное.

Должен быть ответ на этот вопрос, ключ, покрывающий загадку Сириуса-IX. Путь, которым он должен идти, который ведет не только к пониманию мердози, но и к тому, чтобы быть понятным для них…

Вдруг раздался отвратительный звук.

Монт очнулся от своей задумчивости и вскочил.

В пещере кричал Чарли.

ГЛАВА 13

На мгновение его охватило отчаяние. Он надеялся, что Чарли тоже переборол кошмар. В одиночестве он был жалок и беспомощен. Тогда задача, стоящая перед ним, будет ему не по силам. Он не продвинется ни на шаг.

Ужасный крик не прекращался. Невозможно было разобрать ни слова: совершенно нечеловеческий, животный крик ужаса.

Монт пригнулся и вошел в пещеру. Теперь в нее проникало достаточно дневного света, чтобы можно было ясно видеть. Чарли лежал на спине, вытянув над головой толстые руки и сжав их в кулаки. Потное, грязное лицо исказилось, губы дрожали.

Крик заполнял пещеру.

— Проснись! Тебе все приснилось! Все в порядке. Ты в безопасности. Проснись!

Крик оборвался. Чарли открыл глаза, взгляд которых выражал ужас и безымянный страх.

— Все в порядке, Чарли. Это я, Монт. Тебе все приснилось. Успокойся, парень!

Чарли смотрел на него, понемногу начиная узнавать, потом опустив руки, потряс головой и облизал губы.

— Все позади, Чарли. Забудь! Видишь, как светит солнце?

Чарли уставился на голого Монта. И вдруг улыбнулся.

— У нас тут что? Колония нудистов? Теперь я точно знаю, что сошел с ума!

Монт облегченно засмеялся. Кажется, Чарли в своем уме.

— Просто я не могу больше выносить этот проклятый скафандр. Выходи из пещеры и тоже снимай свой. Тебе сразу станет легче.

Чарли не двигался.

— Ну, пошли! Надо подумать о еде…

Чарли опять начал дрожать и, казалось, втягиваться в свой скафандр, как черепаха в панцирь. Монт положил ему на плечо ладонь.

— Бояться нечего. Выбрось все из головы! Возьми себя в руки.

— Нет!

— Не сдавайся, старик! Только посмотри на солнце…

— Проклятое это солнце! Что оно может значить? Это не наше солнце!

— Что с тобой? Я же хотел тебе помочь…

Чарли часто задышал и закрыл глаза.

— Я пытался убить тебя, Монт. Ты разве забыл?

— Мы оба сошли с ума. Они как-то на нас подействовали, мы в этом не виноваты. Разве ты не понимаешь?

— Слова! — Чарли опять открыл глаза и затравленно огляделся. — Боже мой! Что я видел, что мне приснилось! Неужели я в самом деле такой?

— Конечно, нет!

— Но ведь это все лезло из моего сознания! Оказывается, там скрывается такое, что страшно поднять крышку! Мы хотели убить друг друга! А ты говоришь, все в порядке! Глупости! Мы оба сошли с ума!

— Может быть. Но твои рассуждения нам не помогут. Надо бороться!

— Бороться! Против чего? Против теней? Снов? Этой планеты? Против нас самих? Исчезни! Оставь меня одного! Я вообще больше ничего не хочу делать! Никогда!

— Выходи! На свежем воздухе тебе будет лучше.

Чарли засмеялся — горьким, пустым, прерывистым смехом.

— Свежий воздух! Смешно!

— Черт побери… я же хочу тебе помочь, Чарли! Мы здесь одни. Нам нельзя сдаваться. Слишком многое поставлено на карту!

— Ерунда! Нам надо было сдаться еще до того, как мы начали. Хелен мертва. Луиза мертва. Ральф тоже мертв. И мы скоро умрем! И за что? К черту этих мердози! Они не такие, как мы, и никогда такими не будут! Это чудовища!

— Ты противоречишь сам себе. Идем…

Во взгляде Чарли вдруг скользнула хитрость.

— Нет. Там они. Везде, вокруг. Я чувствую это. Они позади меня и в моей голове.

Монт видел, что Чарли все еще толком не сориентировался.

— Я был снаружи и все внимательно осмотрел. Мы совсем одни.

— Говорю тебе, я чувствую их! Неужели ты думаешь, что от них можно уйти, перебравшись через реку? Это их мир, а не наш! Мы пропали.

Монт в отчаянии искал убедительные доводы, которые подействовали бы на Чарли, и не находил.

Чарли вздохнул, снова закрыл глаза и впал в глубокую депрессию. Он бормотал, шептал, плакал.

— Нехорошо! Я ни на что не годен. Что я видел… я болен… так болен…

— Может быть, вызвать на связь корабль? — спокойно спросил Монт. — Так дальше нельзя… эго для тебя слишком. Наверное, лучше всего…

— Нет, нет! Я не хочу возвращаться… только не туда! Я не могу оставить тебя здесь. Дай мне немного успокоиться… подумать… самому…

Монт встал.

— Тебе надо поесть, и я попробую добыть что-нибудь.

— Не ходи туда! Не бросай меня! Останься!

— Но ведь нужно добыть чего-нибудь поесть, — решительно сказал Монт. — Подожди, я скоро вернусь.

Чарли снова заплакал.

Монт вышел на солнце и натянул на себя нагретую на солнце высохшую одежду. Потом отцепил от скафандра фляжку и повесил на пояс, стараясь не слышать безутешные рыдания в пещере.

Он пошел вниз по тропинке, к зеленому миру.

* * *

Высокая трава вокруг него шелестела на ветру, а в свежем очищенном после дождя воздухе стоял сладковатый аромат. Местность полого спускалась к реке; небо было прозрачно-голубым. После всего, что было уже позади, Монт вдруг ощутил надежду и уверенность.

Но как же, черт возьми, ему добыть чего-нибудь поесть? С водой просто — достаточно было только наполнить в реке фляжку. Оружия у него нет. Ему очень не хотелось снова идти к поляне, чтобы взять там несколько банок консервов, хотя, видимо, ничего другого ему не остается. Можно попробовать построить ловушку, но эта работа требовала времени, и успех был сомнителен.

Вдруг он вспомнил, что Ральф пробовал красные ягоды и нашел их вполне съедобными. Если бы они попались ему сейчас… Но можно ли прожить только на ягодах… Корнях? Рыбе?

Он продолжал свой путь к реке и наслаждался этой прогулкой. Мир Валонки уже не казался ему чужим; он даже был прекрасен, если к нему привыкнуть. Планеты вообще не должны казаться чужими, по крайней мере, те, на которых можно передвигаться без искусственного подвода воздуха. Проблемой было их население. Намного легче приспособиться к вещественному миру, чем к чуждым живым существам.

Монт вышел из высокой травы и увидел реку в ослепительном сиянии солнечного света — спокойно и мирно несущую свои воды, совсем не похожую на дикий поток, каким она была вчера вечером. Он лег на берег и, наклонившись к воде, напился. Вода была чистой и прохладной. Он набрал фляжку и вдруг ему так захотелось, чтобы табак и трубка, оставленные в палатке, были с ним. Сейчас он охотно закурил бы. Несмотря на пустой желудок, он вполне удовлетворился бы выкуренной трубкой. Монту всегда нравилась открытая местность, любой ландшафт, еще не испорченный цивилизацией — что же ему еще желать, кроме чистой реки, голубого неба и теплого солнца?

Теперь он чувствовал себя совсем уютно.

В реке должна быть рыба; видимо, она держится в темных местах у скал. Если сделать что-то вроде удочки и взять в качестве приманки насекомое или ягоду…

Вдруг он вспомнил о птицах. Наверное, будет нетрудно найти гнездо и выпить несколько яиц… Монт улыбнулся. Если бы это было все, что нужно для жизни! Досыта есть, вдоволь пить, костер для обогрева, крышу от дождя…

Почему люди так усложняют свою жизнь? Почему бы не сидеть просто на солнце, рыбачить и посасывать трубку?

Он не знал, почему. Но он не был и настолько прост, чтобы всерьез принимать свой сон. Монт предполагал, откуда взялся этот сон: он был реакцией на пещеру, из которой он только что ушел, фантазией о “добрых старых временах”, которых никогда не было. Этот сон маскирует какую-то действительность, может быть, даже некоторую мудрость. Но ведь у него самый обычный человеческий мозг, и он не мог по своему желанию включать или выключать его.

Луиза мертва. В пещере плачет Чарли. Он, Монт, не справился со своим заданием. Впереди много работы, и он должен делать все, что в его силах.

Он встал и застыл. Это было прекрасное создание, похожее на косулю, со светло-коричневым мехом в белых пятнах. Красивое животное — и беспомощное.

Оно подняло взгляд и, не двигаясь с места, посмотрело на Монта нежными, влажными глазами. Кажется оно не боялось; оно тут же принялось обгладывать нежные побеги кустарника, росшего на берегу реки.

Наверное, решил Монт. животное приняло его за туземца. Ветер дул Монту навстречу, и животное не чуяло запаха и не ощущало разницы. Туземцы охотились только с мердозини…

Если бы поймать его, свернуть шею или оглушить ударом камня…

Монт сделал шаг к животному; оно с любопытством посмотрело на него. Монт приблизился еще немного, стараясь не делать резких движений. Животное замерло и дернуло ушами в его сторону.

Монт затаил дыхание. Еще пятнадцать шагов. Десять.

Животное отступило назад, фыркнуло, повернулось и потрусило прочь по высокой траве. Оно не убегало, а лишь держалось на равном расстоянии.

Монт вдруг почувствовал, как он голоден. И перед ним бежит куча мяса! Он захватил камень размером с бейсбольный мяч. Подойти бы поближе…

Монт перешел на бег, стараясь делать это как можно тише. Животное не оглядывалось, но тоже увеличило свою скорость, и расстояние осталось прежним. Монт решил, что единственный шанс — неожиданно прыгнуть. Он покрепче сжал камень и…

Уже собравшись прыгнуть, он увидел его.

Монт оказался не единственным охотником за этим животным. Тесно прижимаясь к земле, к нему кралась одна из волкообразных бестий.

Монт вгляделся сквозь траву. Как можно быть таким легкомысленным? Без скафандра он беззащитен и беспомощен — как и это маленькое животное. Но бестия, кажется, вовсе не интересовалась им; она полностью сосредоточилась на косуле.

Маленькое животное совсем не замечало, что происходит вокруг. Мердозини, как молния, беззвучной тенью метнулся к своей Добыче. Большие белые клыки перервали горло, и струя крови ударила в морду убийцы, окрасив ее красным. Через секунду все было кончено.

В ту же секунду из травы вышел туземец и свистнул. Монт удивленно вытаращил глаза. Он знал этого туземца. Старик, высокий обнаженный с красными вертикальными полосами на груди. Кожа на солнце казалась медной, короткие гладкие волосы, как золотистая пена. А глаза, эти темные, будто измученные глаза… Монту не забыть их никогда.

Это был тот же самый мужчина, с которым они впервые после посадки на Сириусе-IX пытались завязать контакт. Старик, который убегал из своего пустого дерева, когда они хотели поговорить с ним… Давно ли он здесь? Что он здесь делает, на этой стороне реки?

Туземец отозвал волкоподобного зверя. Тот взвизгнул и потерся спиной об ногу старика. Старик рассеянно похлопал зверя по голове, наклонился, взял мертвое животное и взвалил на плечо. Монт ясно видел из своего укрытия в траве, как по медной коже потекла красная кровь.

Старик и волк бок о бок пошли прочь по высокой траве.

Они направлялись точно к утесу, где была пещера. Случайность? Они шли просто в том направлении? Монт считал такое совпадение невероятным.

Он торопливо размышлял. Сейчас нельзя делать никаких глупостей и ошибок! Старик не представлял для них большой опасности, пока был один. И перед волкоподобным зверем они были, наверное, в безопасности, пока тот под контролем старика. Если Монт покажется, он, возможно, спугнет старика, а этого ему не хотелось.

Он подождал, пока они удалятся, потом встал и осторожно пошел следом.

Он продвигался сквозь зеленый мир под белым солнцем.

В нем просыпалась новая надежда.

Он шел вслед за стариком и зверем. Каждый шаг приближал его к скале у подножья гор, где была пещера. Пещера, в которой его ждал Чарли.

ГЛАВА 14

Старик бодро шагал со своим грузом вперед; мышцы его тела упруго пружинили. Он не останавливался для отдыха. Зверь плелся рядом с ним, время от времени забегая на несколько шагов вперед.

“Человек с собакой, — подумал Монт. — Человек и его собака с добытой косулей. Как хорошо смотрелась бы эта сцена на Земле!” С точки зрения психологии, это был опасный, ложный вывод, который, тем не менее, имел право на существование. При поверхностном рассмотрении кое-кому, кто там никогда не был, могло бы показаться, что жизненные формы на Сириусе-IX совершенно похожи на земные. Но это была одна из тех обманчиво-логических идей, имевших единственный недостаток: они были ошибочными. Одним из важнейших фактов эволюции в теориях, на которых сформировался Монт, как ученый, был принцип параллелизма и конвергенции. Жизненные формы, миллионы лет развивавшиеся изолированно, часто были ошеломляюще схожи. Он считал совершенно определенным, что и человек развивается не из одного корня, а из многих, не связанных друг с другом. Таким образом существовал питекантроп на Яве, в Китае и Африке и в то же самое время жили неандертальцы. Возможно, жизнь внутри такого типа, как млекопитающие, тоже развивалась параллельно, причем безразлично, где происходило это развитие. Может быть, близнецовый механизм и естественный отбор гарантировали постоянство выживания некоторых основных типов: рыб и птиц, черепах и кроликов, бабочек и людей. Может быть, на всех землеподобных планетах можно найти людей, представляющих лишь вариации одного большого плана великого мастера…

Чуждые? Конечно, формы жизни на разных планетах могли быть непохожими и удивительными. Монт встретился с этим сам. Но важнее то, что формы различались не только в нюансах, в отдельных оттенках?

Например, старик, что вон там, впереди, шагает под солнцем с добычей на плече. Пропорции его тела иные, чем у Монта, но разве это важно? Загадка в чем-то другом. Почему он делает то, что делает? О чем он думает? Что заставило его убить животное и тащить его к пещере?

Что он делает?

Подожди, малыш! Подожди!

Старик, не останавливаясь, шел к пещере. Несомненно, местность ему знакома, и их убежище не настолько безопасно, как ему представлялось. Монт отстал еще немного, чтобы не быть замеченным. Ему хотелось посмотреть, что сейчас произойдет. Он напряженно вслушивался, но Чарли ничем себя не выдавал. Спит?

От камня к камню, от выступа к выступу, Монт быстро карабкался на скалу. Он придерживался левой стороны, чтобы попасть на площадку выше входа в пещеру.

Затаив дыхание, он прокрался вперед и посмотрел вниз. Старик стоял на скале прямо перед пещерой. Зверь, повизгивая, обнюхал скафандр. Старик сбросил косулю с плеча у входа в пещеру, постоял, отошел на несколько шагов, сложил свои длинные руки на разрисованной киноварью груди и глубоко вздохнул.

А потом заговорил. Его голос дрожал. Очевидно, старик боялся, он решил сделать то, что привело его сюда. Он говорил медленно и отчетливо, тщательно подбирая слова. Монт понимал его без труда.

— Чужаки! Я говорю вам, как когда-то вы говорили мне. Я принес вам в подарок пищу, как вы когда-то дарили мне. Меня зовут Вольмэй. Много плохого было с тех пор, как вы говорили мне. И виновата в этом больше всего моя трусость. Настало время начать все снова. Я говорю вам свое имя: Вольмэй. Хотите ли вы говорить со мной?

Никакого ответа. Чарли молчал.

Монт внутренне чертыхнулся. Вот он шанс, которого они ждали. Разве Чарли не видит? Лучше всего самому показаться на глаза старику и крикнуть ему. Но если это его испугает…

— Чужаки! Вы здесь? Я еще раз говорю вам свое имя: Вольмэй. Я принес вам пищу. Я один. Вы больше не хотите говорить со мной?

Слова! Сначала землянин звал мердози. Потом Вольмэй звал землян. И никто не ответил. Мост через пропасть не переброшен.

Ну, Чарли! Дай ему шанс!

Старик стоял один на краю скалы. Горы перед ним, небо над ним. Теплый ветер шептал в тишине.

— Чужаки! Нелегко старому человеку думать иначе, чем его народ. Я одинок и не очень храбр. Вы не хотите со мной говорить?

Молчание. Потом шум.

Движение.

Из пещеры вывалился Чарли. Он кричал, как безумный. Его скафандр затвердел от грязи; лицо исказила злобная гримаса. В руках он держал большой камень.

Прежде чем Монт успел что-то предпринять, Чарли бросился на старика и сбил его с ног. Он вскочил ему на грудь и ударил камнем. Старик откинул голову набок; камень задел плечо и оставил кровавый шрам.

Волкоподобный зверь зарычал и, прижавшись к земле, закружил вокруг них. Старик что-то крикнул ему и махнул рукой, отгоняя подальше. Чарли поднял камень, чтобы ударить еще раз.

Времени для раздумий не оставалось. Монт спрыгнул вниз из своего укрытия, упал, прополз вперед, схватил Чарли за руку и вывернул ее.

— Проклятый дурак! Отпусти его!

— Он хотел убить нас! Держи его! Не давай уйти!

Чарли повернулся, вырвался из захвата Монта и начал пинать старика ногами, пока тот не потерял сознание. Зверь рычал и скалил клыки.

Монт вскочил на ноги, ударил Чарли кулаком. Он попал в нагрудную пластину скафандра и едва не сломал себе запястье. Чарли покачнулся.

— Перестань! Он пришел, чтобы помочь нам!

Чарли, дикими глазами глядя на Монта, покачал головой и опять поднял камень.

— Уходи! Держись от меня подальше! — Он повернулся к беспомощному туземцу.

Монту показалось, что ему снится кошмар, в котором он борется с самим собой. Но он знал, что ему делать.

— Оставь его в покое! — сказал он спокойно. — Иначе я вынужден буду тебя убить!

Чарли замер, сделал шаг к Монту и остановился. По потному лицу пробежало выражение чрезвычайной растерянности. Камень выпал У него из руки.

— Нет, — сказал он. — Я не могу… не знаю…

Он сдавленно всхлипнул, повернулся и побежал прочь, не разбирая дороги. Удивительно, как он не упал.

— Чарли! Вернись!

Чарли пронесся дальше, вниз со скалы, не останавливаясь ни на секунду, и скрылся в высокой траве.

Монт не знал, что делать. Не обращая внимания на зверя, он опустился на колени рядом с Вольмэем. Старик открыл глаза и задрожал от ужаса.

— С тобой все в порядке? — спросил Монт, мучительно подыскивая слова на языке туземцев. — Мне… очень… жаль. Мой друг… он болен…

— Я знаю. От этого я не умру.

— Я должен идти за ним, вернуть. Ты дождешься меня?

— Всегда кончается печально! — Старик тоже говорил медленно. — Я очень старался!

— Да, да! Я тебя понял. Еще не поздно…

— Кто может знать? Мне снился тяжелый сон, и мы оба все делали неправильно. Мы не можем доверять друг другу. Мой сон сказал мне, что надо попытаться еще раз, но с тех пор, как пришли вы, мои сны так странны.

— Вольмэй, ты дождешься меня? Правда?

— Мне было нелегко прийти сюда. Я не знаю… я попытаюсь…

Монт погладил старика по плечу.

— Мы благодарим тебя за то, что ты сделал. Я скоро опять буду здесь. Подожди меня!

Монт больше не мог ждать. Чарли болен, и кто знает, что он натворит.

Он оставил старика и понесся вниз по тропинке в зеленый мир, где исчез его друг.

* * *

Монт нырнул в высокую траву. Легко идти по следу тяжелых сапог Чарли — даже если для этого не было необходимости. Он знал, куда ушел Чарли, он знал это точно, как никогда.

Монт не стал тратить время на крики. Слишком поздно для слов и надо экономить силы. Он ослаб от голода. Нервная энергия, поддерживавшая его до сих пор, начала истощаться.

Он весь покрылся потом, пока добрался до реки, и сразу увидел Чарли: неуклюжую фигуру на скале посреди реки. Потрясенный, сломленный человек, полузадохнувшийся в тяжелом скафандре смотрит на холодную чистую воду.

Почему он ждал меня? Трудно умирать одному?

— Чарли! Не делай этого! — В шуме реки голос был совсем тихим.

Чарли Йенике оглянулся и ничего не сказал.

Монт начал карабкаться к нему на скалу.

Чарли улыбнулся — тихой, странно мирной улыбкой — и прыгнул. Он камнем пошел вниз. Его тотчас же вынесло потоком наверх, он неловко заколотил руками по воде, будто пытаясь плыть.

Монт нырнул вслед за ним, понимая, что все бессмысленно. Течение было слишком быстрым. Он плыл изо всех сил, но без всякой надежды.

Чарли снова ушел под воду и исчез.

Монт вглядывался в холодную зеленую глубину, оставаясь под водой до последней возможности, пока легкие едва не разорвались. Потом нырял еще. Чарли не было. В реке были водовороты и бездонно-глубокие места.

Он нырял снова и снова, пока оставалась хоть ничтожная надежда, борясь с рекой. Потом поплыл против течения к берегу и выбрался из воды, хватая ртом воздух. Река выглядела невинной и спокойной. Чарли нигде не было видно.

Монт почувствовал себя опустошенным, выжатым и совершенно беспомощным.

То, что он сделал, совсем вымотало его. Он попытался вспомнить прежнего Чарли — неуклюжего неухоженного мужлана, совершенно поглощенного работой. Он был внутренне чист, этот маленький смешной парень, похожий на пингвина.

Но тот Чарли был теперь далеко. Умер. Когда? Несколько дней назад? Или несколько лет? Больной, испуганный, отчаявшийся человек, бросившийся в реку, был не Чарли, а кем-то другим, не вынесшим взгляда в глубины своего собственного “я”.

Это я привел его сюда. Я всех привел сюда — Чарли, Луизу, Хелен, Ральфа.

И вот я один.

И я тоже стал другим…

Монт поднял взгляд в безоблачное небо. Где-то там, вверху, еще кружил космический корабль. Гигантский корабль, пересекший бездну между мирами. Корабль, в котором люди его племени ждали его, чтобы вернуться домой.

Монт повернулся спиной к реке и пошел прочь Он смертельно устал. Белое солнце клонилось к вершинам гор. Было тихо и очень жарко.

Старик исчез. И волкоподобный зверь тоже.

Убитое животное лежало на месте.

Монт вздохнул и заставил себя снова спуститься вниз за дровами. Потом перед входом в пещеру разжег маленький костер и зажарил кусок мяса. Шипел стекающий — в огонь жир. Запах жарившегося мяса был приятным. По крайней мере, хоть это не изменилось.

Он ел, пока не насытился. Затем встал на край скалы и долго смотрел, как на Валонку ложилась тень ночи.

Потом выпил из фляжки глоток воды и залез в пещеру.

ГЛАВА 15

Сияя всходило солнце.

Воздух затек в пещеру, и Монт сразу, без всякого перехода, проснулся. Он открыл глаза и в ту же секунду почувствовал себя свежим и бодрым.

И все же, как всегда, для начала мне нужны три чашки крепкого кофе!

Он вышел из пещеры и вобрал в себя красоту утра.

Вокруг белого круга солнца занавесом висели облака и, как радуга, переливались разными цветами, бросая свет на ландшафт внизу — живой зеленый, огненно-красный, бездонно-черный. Горы блестели, как стекло.

Монта наполнило приятное тепло.

Он опять собрал дрова и разжег новый костер, выпил из фляжки большой глоток воды и отрубил от туши большой кусок мяса. В качестве топора он использовал острый камень, которым и срезал с мяса шкуру, а потом поджарил кусок на завтрак. Мясо быао жестким и сочным.

Поев, он отыскал камень, который можно было использовать в качестве молотка, и выдолбил им из другого камня мало-мальски подходящий топор. Рассмотрев свое творение, Монт невольно усмехнулся. Он делает успехи! К черту — разве он не в каменном веке? Еще неделя, и он вступит в бронзовый век!

Он обработал то, что еще осталось от мяса, нарезал узкими и тонкими полосками и разложил вялиться на солнце. Потом спустился на луга, собрал горсть красных ягод. Он выдавил их сок на мясо, растопил немного жира, что смог собрать, и полил им мясо. И довольно улыбнулся. Возможно, это не самый лучший пеммикан, какой бывает на свете, но его хватит, чтобы продержаться несколько дней.

Это все, что ему нужно.

Потом Монт сел, скрестив ноги, перед пещерой и долго смотрел на равнину внизу. Время настало! Теперь или никогда!

Он отключил все остальные мысли и думал только о проблеме, стоящей перед ним. Теперь у него есть все необходимые факты. Все факты, которые он когда-либо мог надеяться получить. Все части головоломки собраны, и их нужно лишь правильно сложить.

Только с чего ему начинать?

Хотелось подумать основательно, шаг за шагом.

Должен быть ключ!

Может, ему стоит начать с Марка Хейдельмана, который первым рассказал ему о Сириусе-IX? Было ли это началом? Нет, надо уйти в прошлое еще дальше. К первым дням человечества на планете Земля!

Вдруг он вскочил и огляделся.

Да я слепец, слепец. Вот же оно — прямо передо мной!

Да.

Пещера.

Огонь.

Каменный топор.

Он взял кусок камня, из которого сделал топор, и крепко сжал его, так что побелели суставы.

Каменный топор.

Начало.

Ключ!

* * *

Выдержки из записной книжки Монта Стюарта:

Мой дневник выглядит так, будто его вытащили из могилы. Чудо, что еще держатся листики. Мне кажется, то, что я тут пишу, никто никогда не прочтет, но почему-то для меня это не имеет никакого значения. Или имеет? Тягу выговориться, наверное, чувствует каждый человек.

Я сейчас возбужден. Мне кажется, я вижу ответ и должен попытаться его записать. А потом, может быть…

Если рассматривать в правильной перспективе, это не так уж трудно. Кажется, коридор времени можно обозреть назад достаточно далеко. Небо! Ну, разве не смешно, что человек что-то полжизни учит, а потом — если наступает время — совершенно не находит этому применения? Каждый семестр в своих вводных лекциях я объяснял: “Если вы хотите правильно понять людей, вы должны вернуться к самому началу. Письменные сообщения существуют только последние несколько тысячелетий, а ведь человеку уже почти миллион лет. Вот туда вам и надо вернуться, к самым первым началам…”

Начала?

Откуда мы знаем историю земного человека? Как нам распутать его прошлое?

Мы откапывали его орудия труда. Каменные орудия.

Каменный век.

Мезолит.

Неолит.

Это так нам знакомо, что мы даже не задумываемся над этим. Кто усомнится в основах своей культуры? Все кажется естественным и неизбежным.

С самого начала, как только человек стал человеком, он создал орудия труда. С ними он жил, охотился, защищался и выражал себя.

Когда земной человек создал первое орудие труда, он одновременно определил и свою судьбу. Все позднейшее было лишь следствием этого акта творения: копья, гарпуны, луки и стрелы, плуги, колеса, искусство письма, города, самолеты, бомбы, космические корабли…

Таким был путь земного человека.

Но был ли он единственно возможным?

Что случилось бы, если бы человек никогда не сделал этого первого шага?

Если бы он пошел совсем другой дорогой?

Если бы ему никогда не пришла идея создать то самое первое каменное орудие?

Посмотрите на мердози с Сириуса-IX. Они выбрали другой путь.

Но какой?

Что они сделали? Какую технику использовали? Какие основополагающие факты сделают их понятными?

Важно: они находятся в тесных отношениях с животными своего мира с мердозини и тварями с глазами-блюдцами, что похожи на лемуров.

Важно: вполне возможно, что они в какой-то степени влияют на рост растений. Полые деревья, например, кажутся выросшими такими совсем не случайно.

Важно: земляне, кажется, привели их в полную растерянность. Они ошеломлены, испуганы. Они напали на землян, сначала мердозини, потом…

Важно: они влияли на разум землян и свели Чарли с ума. Пока земляне спали, они внушали им болезненные видения, вероятно, проникая в их сны.

Важно: самым запутанным в отношении их культуры был факт, что невозможно было ничего о них узнать. Отсутствовали всякие видимые признаки.

Важно: что пытался объяснить этот старик, Вольмэй? “Мы сделаем, что должны сделать. Мы не можем доверять друг другу. Мои сны сказали мне, что нам нужно попытаться еще раз, но с тех пор, как вы пришли, мои сны стали такими странными…”

Сны.

Да, но разве нет параллелей этому у многих примитивных народов Земли? Разве они не верили в сны? Разве не использовали сны как средство заглянуть в будущее, придать смысл своей жизни? Разве не рассматривали их, как источник глубочайшей мудрости! Разве ирокезы не знали понятие подсознания задолго до Фрейда и не считали, что болезни вызываются противоречием между подсознанием и разумом?

А не считаем ли мы сами сны символами и не занимаем ли по отношению к ним такую же позицию, как мердози по отношению к орудиям труда?

Мердози выработали для человеческой личности другую точку зрения. Они обратились внутрь ее и открыли какие-то скрытые от нас возможности человеческой души. Они работали с символами, снами, видениями.

Телепатия? Нет, не совсем. Скорее, они овладели техникой передачи чувств. Это могло бы объяснить их господство над животными. И объяснить, что произошло с Чарли и со мной.

А может быть, здесь больше, чем это, намного больше? Это должно пронизывать все аспекты жизни. Они должны обладать возможностями, которых мы не можем даже представить.

Но тем не менее, они были людьми — не сверхлюдьми, не идеализированными созданиями нашего воображения. Они просто другие.

Их вид предполагал, несомненно, известные выгоды, более тесную связь с их сородичами, внутреннее созвучие со всем живым, душевную уверенность и мир. Но эта построенная на снах культура зависела от статичности общества. Пока ничего не меняется, этот вид функционирует — все сны растолковываются, на них можно полагаться и доверять их приказам.

Но что, если они, например, начнут видеть сны о космических кораблях?

Или о чужаках с оружием?

Или о мужчинах и женщинах с удивительными обычаями?

Не явится ли это потрясением культуры, основанной на неизменности? Что делать, если сны больше не дают ответов?

Появление чужаков должно было вызвать холодное отвращение. Оно должно было потрясти самые основы всего их существования. Как можно доверять этим чужакам, если они не предлагают ничего, кроме слов?

Слов недостаточно.

Отношений недостаточно — они могли стать даже роковыми. Заверений в дружбе недостаточно.

Я знаю, что нужно делать.

Путь ясен.

Но могу ли я верить себе? И всем вещам, что сделали меня тем, что я есть?

* * *

Но сдаваться сейчас нет смысла. Это должно быть сделано, и первый шаг надо сделать ему.

Монт провел в пещере еще одну ночь и как следует выспался. Потом он вышел в сияющее утро, поел немного пеммикана, который сам себе сделал, и запил его водой. Теперь он готов.

Он чувствовал какую-то симпатию к маленькой пещере, ставшей для него своего рода символом. По его убеждению было два в корне различных вида людей — один, который чувствовал себя склонным к равнинам, а другой, что находил покой только в горах. Если бы Монт смог прожить свою жизнь снова, то он провел бы ее в горах, где чистый воздух и чувствуешь себя ближе к небу.

Он посмотрел на луга внизу, спускающиеся к речному берегу. Здесь, наверху, несмотря на все случившееся, было спокойно. И воздух менее резок, чем внизу, и не так раздражал горло.

Его взгляд упал на раздавленные части скафандра, все еще лежавшего на краю скалы, и он усмехнулся. Скафандр наверняка ему больше не понадобится.

Монт пошел вниз по тропинке, к реке.

Подумав о выбранной им самим роли человека судьбы, он невольно улыбнулся. Конечно, он не идеальный человек для такой роли, но кроме него нет никого, кто бы сыграл ее. И от этого зависело больше, чем судьбы Валонки и Земли. Это могло оказать влияние на историю всей Вселенной.

Он пожал плечами. Слишком много требовалось от одного-единственного человека, но в конце концов все всегда сводится к тому, что решать должен кто-то один…

Жаль, подумал он вдруг, что нельзя остаться голым. Это могло бы стать убедительным символом.

Но, к несчастью, он ни в коем случае не мог находиться под этим солнцем без одежды. Она ему необходима.

ГЛАВА 16

Монт без происшествий перебрался через реку и направился к поляне, где был их с Чарли лагерь. Он удивился, найдя его таким же, каким они его покинули. Ему почему-то казалось, что лагерь должен измениться точно также, как внутренне изменился он сам. Тот ужасный дождливый день… он, должно быть, на миллионы лет в прошлом, и относится к другому веку.

Монт оставался на поляне ровно столько, сколько понадобилось, чтобы отыскать трубку и табак. Трубку он немедленно набил и закурил, наслаждаясь ароматным дымом. Если бы ему пришлось стоять у стенки на расстреле, он бы и тогда попросил о том, чтобы выкурить последнюю трубку.

Все это было очень странно, так же странно, как сама жизнь. Еще совсем недавно он избегал курить, боясь испугать туземцев. Но сейчас, когда он направлялся к ним, трубка уже не играла больше никакой роли.

Кое-чему за это время он научился.

Внешние проявления ничего не значат!

Монт вошел в лес. Вокруг него сомкнулись большие деревья, что-то, казалось, нашептывая, но это его совсем не беспокоило. Он искал место, где так давно он впервые увидел Вольмэя, предложил ему пищу и познакомился с первым мердозини.

Он нашел темную тропинку меж деревьев, где тогда гремело эхо дождя и ветра.

Он нашел пустое дерево.

Перед ним сидел Вольмэй; его голое тело поблескивало на солнце, пробивавшемся сквозь ветви. Старая голова склонилась на полосатую грудь. Он спал.

Снилось ли ему что-нибудь?

Монт подошел поближе, Вольмэй зашевелился и открыл глаза.

— Привет, Вольмэй!

— Монт! Я только что произносил твое имя, мне приснилось, что ты придешь.

— Ты меня не дождался. Вольмэй улыбнулся.

— Я ждал здесь.

— Я пришел, как только смог.

— Да. Я знал, что придешь. Я желал, чтобы ты пришел. И все-таки я не знаю…

— Что?

— Хорошо ли это. Я старик, и уже не могу ясно думать. Мне уже ничего не приходит в голову. Мне очень жаль… других.

— Все, в прошлом.

— Возможно. — Вольмэй наморщил лоб, и лицо его прорезали глубокие морщины. — Мне жаль всех других. Ведь я лишь одинокий мужчина. — Он казался очень усталым.

— Мы похожи, ты и я. Мы оба пытались сделать самое трудное. Нелегко действовать в одиночку. Намного легче плыть по течению, правда?

— Бывает время, когда надо плыть против течения. Мне сгыд-н0 что потребовалось столько времени, чтобы осознать это. Я боялся.

— Но ты приходил ко мне. А теперь я пришел к тебе.

Старик вздохнул.

— Этого мало.

— Да, нам вдвоем с этим не справиться. Я пришел, чтобы предложить себя.

Старик встал и испытующе посмотрел на Монта своими черными, печальными глазами.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Иногда войны выигрывают не в бою. Люди моего народа открыли эту истину задолго до того, как я родился. Иногда битву можно выиграть только жертвой.

— Это странная идея.

— Вольмэй, твой народ может читать мои мысли, верно?

— Если ты этого захочешь. Против твоей воли они не могут.

— Я хочу этого. Я сам предлагаю вам себя. Я не стану ничего прятать или утаивать. Вы должны точно знать, кто я и какой я.

— Как ты можешь нам доверять после того, что мы сделали? Я не могу тебе ничего обещать. Я не знаю, что с тобой будет.

Монт сел перед пустым деревом, набил трубку свежим табаком и разжег ее.

— Мы пришельцы, а это ваш мир. Будет правильно, если меня проверят перед вашим судом, как был бы проверен ты, если бы пришел в наш мир. Я заранее принимаю ваш приговор!

Старик сел рядом.

— Другого выбора у тебя бы и не было.

— Я уже сделал свой выбор.

— Не знаю… мы ведь такие разные…

— Разве? Я уже думал об этом. Но так или иначе — теперь действуют силы, которых не сдержать никому из нас. После того, как оба наши народа однажды встретились, они уже никогда не смогут совершенно разделиться. Мы стоим у истока длинной истории, до конца которой нам не дожить. Если мы доверяем друг другу — мы можем стать друзьями. Если нет, нам придется быть врагами!

— Может быть, ваша ошибка в том, что вы пришли сюда.

— Кто знает. Может, твои внуки когда-нибудь будут благодарны нам за это.

— Все очень необычно. Почему вы пришли? Это должно было быть очень долгим и трудным путешествием.

— Почему ты видишь сны средь бела дня? Почему ты живешь в пустом дереве? Мы такие, какие есть! Мой народ неудержим в стремлениях, Вольмэй, он всегда был таким. Для нас звезды — это вечный зов. Ты понимаешь?

— Звезды? — Вольмэй улыбнулся. — Иногда тихими ночами я взбираюсь высоко на дерево и смотрю на них, и меня удивляет…

— Значит, ты меня понял?

— Я не совсем в этом уверен. Ближе всего к звездам я себя чувствую, когда я один, не двигаюсь, и ветер гладит мое лицо. Значит, к звездам можно быть еще ближе.

— Не знаю. Как тебе объяснить…

— Да. Слова — ничто. Но я должен тебя спросить еще о чем-то, Монт.

— Я попытаюсь ответить.

— Как ты можешь доверять самому себе? Ты ведь не знаешь себя — как же ты собираешься узнать, что увидит в тебе мой народ? Твои сны…

— Другой дороги нет.

Вольмэй внимательно посмотрел на него.

— Да, мы можем надеяться. Ты пережил нападение на твой разум — у тебя хватило сил противостоять ему. Это удивительно! В тебе что-то кроется, нечто, что помогает тебе, и потому я надеюсь.

— Хотел бы я знать, что это!

— Хорошо, когда мужчина знает себя. Но мой народ тебя боится. Им будет очень трудно не найти в тебе ничего плохого. Понимаешь?

— Да. Мы все боимся друг друга.

— А ты теперь уже не боишься?

— Страшно боюсь! Но еще больше боюсь не сделать этой попытки.

— Я бы не хотел стать причиной твоих неприятностей.

— Ты же сказал, что другой возможности нет.

— Это верно.

— Тогда ты должен доставить меня в деревню и все им объяснить. Или, если сейчас подходящее для этого время, доставь меня к мужчинам.

Вольмэй с интересом посмотрел на него.

— Ты многое с нас узнал!

Монт почувствовал странную гордость, как будто услышал комплимент своему профессионализму.

— Очень хорошо! — Старик, прищурившись, посмотрел вверх, на кроны деревьев, как будто пытался сосредоточиться, и с минуту молчал.

Монт проследил за его взглядом и увидел маленькое красно-коричневое животное, прятавшееся в ветвях и не сводившее взгляда своих большущих глаз с Вольмэя. Через мгновение зверек исчез.

— Я послал им сообщение, — сказал Вольмэй. — Все будет готово.

— Благодарю тебя.

Старик встал и подошел к дереву.

— Теперь мы чего-нибудь поедим, а потом поспим.

Пойдем завтра утром.

* * *

Они пришли в деревню к вечеру. Белое солнце стояло еще довольно высоко над деревьями, будто медля продолжать свой путь. Выраставшие из воды скальные стены каньона, как грязные, старые зеркала, отражали его свет. Водопад в конце каньона был оазисом прохлады, а серебристая река на дне ущелья казалась знакомой и зазывающей.

Казалось, все было, как тогда, и в то же время совершенно иным. На этот раз у реки не играли дети и ни один взрослый не бегал бесцельно взад и вперед.

Над деревней висела атмосфера напряженного ожидания, смешанная со страхом и злобой.

Мердози разожгли на возвышающемся краю скалы большой костер и собрались вокруг высоко вздымавшегося огня — голые тела сомкнулись, темные глаза пристально смотрели.

Монт шел за Вольмэем вверх по извивающейся тропинке. Он не смотрел в эти внимательные глаза. Он смотрел себе под ноги и бодро шагал вперед.

Он казался себе нагим, всеми брошенным л одиноким.

Он не находил ничего, что могло бы его поддержать. Он был беспомощным.

У него не было ни защитников, ни знаний, ни разума.

Он шел на суд к чужим судьям и чужим присяжным, ничего не зная об их мере правоты и неправоты, вины и невиновности. Он даже не знал, что он сделал и чего не делал. Он не знал, чем он был.

С ним перед этим судом стояли все люди Земли. Кто он такой, чтобы выступать представителем целого мира? Конечно, есть много людей лучших, чем он…

Но если действительно знать все, что можно было знать о землянах — пригласили бы его тогда в свой дом?

Он прошел мимо горящих взоров и встал у костра спиной к огню. Было очень жарко. Монт не знал, долго ли выдержит это.

Молодой мужчина с вертикальными голубыми полосами появился перед ним и протянул ему тыквенную бутылку с темной пахучей жидкостью.

— Выпей это! — сказал он. — Выпей это, чтобы твоя душа открылась перед нами.

Монт поднес бутылку к губам и выпил все, что в ней было. Жидкость напоминала крепкое вино.

За его спиной полыхал огонь. Круг глаз сужался и сужался.

Небо начало вращаться.

Я не хочу ничего скрывать. Я хочу впустить их. Я хочу, чтобы они все узнали, увидели, почувствовали…

Черная тьма и яркий свет смешались.

Глаза.

Они были в, нем, в его душе, и внимательно смотрели.

ГЛАВА 17

Стук.

— Кто там?

— Я. Смех.

ЧТО СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ, КТО Я?

Я Монт Стюарт. Если разум конфронтирует с чем-то новым, он пытается это хотя бы разумно объяснить…

Вопрос: Это то, что ты скрывал в себе всю свою жизнь?

Ответ: Да. Мне стыдно. Всегда было стыдно.

Смех.

Вопрос: Ты не знал, насколько это ничтожно и неважно?

Ответ: Да, не знал.

Вопрос: Ты знаешь так много и так мало. То, что ты хотел нам назвать — это имена? Иуда? Писарро? Наполеон?

Ответ: Это некоторые из имен.

Вопрос: Эйнштейн? Толстой? Ганди?

Ответ: И это тоже они.

Картина: Ужасное грибовидное облако.

Вопрос: Это водородная бомба?

Ответ: Нет. Атомная. Её применяли дважды.

Картина: Молодой пес с большими круглыми глазами вертит хвостом.

Вопрос: Мердозини?

Музыка.

Вопрос: Что это?

Ответ: Лебединое озеро Диксиленд-Уанстэп. Шехерезада.

Вопрос: Что такое антропология?

Ответ: Учение о человеке.

Хохот.

Вопрос: Зачем ты пришел на Валонку?

Ответ: Мы ищем людей, подобных нам.

Вопрос: Зачем?

Ответ: Я не знаю. Мы сами хотим найти причины этого. Может, потому что Вселенная чудовищно велика, а человек мал.

Вопрос: Мы вам нужны?

Ответ: Мы это окончательно решили. Но это же так волнующе…

Вопрос: Как музыка?

Ответ: Как музыка.

Вопрос: Зачем ты куришь трубку?

Смех. Его смех.

Вопрос: Что такое другой мир?

Ответ: Земля — другой мир.

Вопрос: Где Земля?

Картина: Звезды, как светлячки в глубокой ночи. Пустое, темное пространство. Круглые, зеленые плавающие острова между белыми облаками.

Ответ: Очень далеко отсюда.

Вопрос: Были ли в твоем мире когда-нибудь раньше люди, подобные нам?

Ответ: Нет, не было.

Вопрос: А люди, которые жили не так, как вы?

Ответ: Да.

Вопрос: Почему ты называешь их примитивными?

Хаос. Тарзан, качающийся на лиане. Выглядывая из пещеры, почесывается неандерталец. Одетый в шкуры человек, глубоко под землей рисующий что-то на скальной стене при свете факела. Индеец молится солнцу. Выползает на лед, чтобы умереть, старый эскимос.

Вопрос: Что стало с этими людьми на твоей Земле?

Ответ: Некоторые убиты, загнаны, как звери. Другие упрятаны в резервации. Были и другие изменения.

Вопрос: С нами будет так же, если твой народ придет сюда?

Ответ: Нет! Нет! Я в это не верю!

Вопрос: Почему?

Ответ: Мы изменились; мы стали взрослее.

Вопрос: Действительно?

Ответ: Есть законы!

Вопрос: Это слово мы знаем! Кто создает законы?

Ответ: Мы.

Вопрос: Что такое прогресс? Твоя голова полна этим.

Ответ: Я не знаю. Слово. Медицина. Этика. Космические корабли…

Вопрос: Как же это может быть, если ты не знаешь самого себя, если внутренне пуст?

Пожатие плечами.

Вопрос: Ты удивляешься своему народу?

Пауза.

Ответ: Иногда.

Вопрос: Ты считаешь свой народ хорошим?

Ответ: Иногда.

Вопрос: Когда?

Ответ: На это нет ответа. Мы несовершенны. Мы стараемся делать, как лучше. Мы пытаемся стать такими!

Вопрос: Ты удивляешься нашему народу, мердози?

Ответ: Иногда.

Вопрос: Когда?

Ответ: Когда вы выходите из себя. Когда вы на что-то решаетесь.

Вопрос: Когда мы такие, как вы?

Ответ: Возможно. Но я же совсем вас не знаю. Чего не знаешь, тому нельзя удивляться. Вы же прятались от меня!

Вопрос: А если что-то понимаешь, тоже удивляешься?

Ответ: Не обязательно. Но если действительно понимаешь, то сочувствуешь и, возможно, даже любишь.

Вопрос: Или ненавидишь?

Ответ: И это тоже возможно.

Вопрос: Ты хотел бы понять наши души, заглянуть в нас?

Ответ: Конечно! Да! Но я еще не все рассказал о своем народе. Я только начал. Вы ведь нас еще не знаете. Я не рассказал вам о Платоне и бейсболе, поэтах и пиве, Цезаре и Скалистых горах, о художниках и аптеках, о науках…

Вопрос: Ты ошибаешься. Мы все это видели в тебе — просто ты не понимаешь. Не все наши вопросы были в словесной форме. Теперь мы тебя знаем.

Ответ: Но вы еще, наверное, не знаете по-настоящему мой народ! Может быть, я был для этого недостаточно…

В МОЙ МОЗГ ПРОНИКАЕТ НОЖ. ВСЕ ИЗМЕНЯЕТСЯ, Я УМИРАЮ…

ПОДОЖДИ!

ВЕРНИСЬ!

ВСЕ ПРОШЛО. ВСЕ ПРОШЛО.

НЕТ!

ВСЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ…

* * *

Я стою на крыше мира. Вокруг меня красные и зеленые листья. Легкий ветер холодит лицо. Чистый и приятный от запаха многих Живых существ воздух. Надо мной выгнулось гигантское небо. Белое и близкое солнце.

В высоких ветвях гнездятся коричневые и желтые птицы, они поют о радости жить.

Ничего не изменилось. Здесь царит безграничный покой. Он царил всегда, с начала времен, и будет царить всегда.

Я рухнул вниз. По моим жилам несется кровь. Я улыбаюсь — и кто не улыбался бы?

Я лечу сквозь прохладный воздух, хватаюсь сильной рукой за ветку. Она прогибается под моим весом, но я качаюсь по широкой дуге взад-вперед и так быстро, что едва могу дышать. Левой рукой я крепко держусь.

Я отдыхаю на узловатой ветке между небом и землей. В небольших темных углублениях в дереве стоит вода. И достаточно пищи: голубые яйца в красивых круглых гнездах, красные ягоды на колючих кустах, пчелиные соты, полные меда.

Во всем царит человек. Здесь он находит силу. Здесь родятся хорошие сны.

Здесь не нужно думать, анализировать. Достаточно чувствовать и быть.

Здесь он — не одинок, он часть всего, что его окружает. Он соучаствует в гармонии неба, цветущей земли и высоких деревьев. Он принадлежит текущим с высоких гор хрустальным рекам, оранжево-красному костру, согревающему ночь, и шепчущему в колышущейся траве ветру.

Я люблю эту землю и благодарен за то, что она мне подарена.

* * *

Солнце и луна вместе создали мердози и подарили им Валонку.

Сон?

Я мужчина, а мужчина половину своей жизни проводит с открытыми глазами, а другую половину — в снах. И то, и другое тесно связано.

Мужчина не может жить без снов; и сон тоже не может существовать, если его некому пережить.

Как прекрасно увидеть сон и освежиться им. В снах мудрость. Мои сны говорят мне правду и объясняют, чего я желаю на самом деле.

Иногда, конечно, сны мне не совсем ясны, но они должны быть истолкованы.

Есть мердози, которые очень ловки в толковании снов. Дважды в год мы видим сны все вместе…

Менять в этом что-либо опасно. Если не придерживаться старого образа жизни, сны начинают путаться, и уже не знаешь, что истинно, а что ложно.

Умнее всего принимать мир таким, каким он нам дан. Наша жизнь всегда была приятной.

Все же…

Иногда сны странны. Есть сны-желания, рассказывающие о незнакомых землях.

Есть беспокойные сны, после которых мужчина несчастен и чувствует, что ему чего-TQ не хватает.

На такие сны лучше не обращать внимания.

Лучше всего оставить все, как было, всегда и навеки.

Не спрашивай меня…

* * *

Я — юноша.

Я жил в деревне с женщинами и стариками и играл у реки. Я рассказывал взрослым не все свои сны, так как стыдился их. Мне кажется, я был счастлив, но иногда бывает время…

Я видел, как в деревню приходили мужчины, и чувствовал висевшее в воздухе напряжение. Иногда я наблюдал…

Я видел, как мужчины опять уходили в большой лес, и я так желал уйти вместе с ними.

Пришло и мое время! Я уже почти мужчина.

Они разожгут на краю скалы над рекой большой костер и соберут там нас — четырех юношей и четырех девушек. Мы будем вместе пить, а старшие будут читать мои мысли. Надеюсь, они увидят не все!

Когда мы станем взрослыми, нас приведут к “месту”, четырех юношей и четырех девушек, и оставят нас там одних до тех пор, пока мы уже не будем юношами и девушками.

Ренна видела меня во сне. Я это знаю, она сама рассказывала мне об этом.

Я едва могу дождаться!

Я хочу стать мужчиной!

Позднее, намного позднее я смогу уйти в большой лес и подыскать себе дерево…

* * *

Я вижу это.

Я пришел с неба в шаре из металла, который приземлился на поляне. Я выхожу наружу на воздух Валонки. Мне хочется чихнуть.

Какой же я странный с моими короткими руками, в смешной одежде и с ружьем в руках! Я прячусь, полный недоумения. Мой разум холоден.

Я — чужак.

Я иду в лес, не глядя вверх, на крышу мира. Голова моя полна планов, проектов, мыслей.

Я — другой.

Я иду к мердози. Я — что-то новое для них, что-то незнакомое и опасное.

Чего я хочу — с моим холодным, закрытым разумом?

Чего я хочу добиться своими словами — словами, которые не более, чем просто слова?

Я — изменение.

Они должны меня бояться. Они не могут доверять мне.

Но я иду, иду, иду…

Уходи, уходи!

Я иду, я иду…

* * *

Стук.

— Кто там?

ТЕМНОТА!

ГЛАВА 18

Монт Стюарт открыл глаза.

Сначала он растерялся, потом почувствовал под собой что-то твердое, дотянулся туда рукой и коснулся скалы. Он сел и прищурил глаза. Его мутило, он чувствовал слабость. Справа виднелось что-то яркое…

Конечно! Он был в одной из деревенских пещер. Во время допроса он потерял сознание…

Монт внезапно разом вспомнил все.

Он вскочил, подбежал к выходу из пещеры и выглянул. Деревня вокруг лежала во сне, странно прекрасная в первом бледном утреннем свете. Бормотал серебристый водопад, стеклянной лентой извивалась река.

Он был на границе дня и ночи.

И не чувствовал ни страха, ни забот, ни неуверенности. Ему уже не нужно задавать вопросы.

Он знал!

Не заглянул ли он в их души, как они в его? Теперь он знал решение мердози так же хорошо, как они сами.

Он был свободен.,

Более того: он выиграл — выиграл для себя их всех.

Он был удивлен таким исходом, хотя сейчас это казалось само собой разумеющимся. Он был удивлен и горд. Горд за себя, за свой народ, горд за мердози. И был благодарен за такое подтверждение небесполезности своей жизни.

Всю свою жизнь он был убежден, что между людьми всегда возможно взаимопонимание. Многим ли людям было суждено получить такое драматическое подтверждение всему тому, чему они всю свою жизнь учили и во что верили?

Участь?

Непросто было решить вопрос, “виновен или невиновен”. Что такое преступление? Что такое закон?

Это вопрос точки зрения.

Мердози признали в нем мужчину, человеческое существо, которое нельзя назвать ни совсем злым, ни совсем хорошим. Но они знали и эту разницу и принимали ее во внимание.

Может быть, для них было бы лучше никогда не знать землян. Но земляне пришли, и мердози решились признать этот факт.

Они любили свой мир таким, каким он был, но у них хватало ума признать, что и сами они ни в коем случае не совершенны. Им тоже нужно еще многому учиться — так же, как людям. Это будет стоить времени, но они были готовы попытаться. Они не знали, куда может привести их новый путь, но если этим путем идут все люди, он должен быть правильным.

Монт долго стоял, ожидая нового дня, и наблюдал, как одна за другой бледнеют звезды.

Мердози заглянули ему в сердце и душу и поверили ему. Но как будет с его собственным народом? Что он сделает с Валонкой в ближайшие годы? Может ли он доверять людям Земли?

Если мердози доверяли другим — надо ли тогда сомневаться ему?

Впереди еще столько работы!

Он спустился по тропинке на дно каньона, оставив позади себя спящую деревню. Ему не надо рассказывать им, куда он идет и зачем — они уже знают.

Монт зашагал вдоль бормочущей реки.

И когда большое белое солнце вспыхнуло за горами, он исчез среди деревьев.

* * *

Далеко за полдень он добрался до маленькой поляны. Разорванные палатки еще стояли. Блестящие шлемы скафандров еще лежали там, где были брошены. На месте костра валялись обугленные поленья.

Несмотря на жару, Монт дрожал. Он был здесь не один; он был окружен внимательными глазами, глазами живых и глазами мертвых. Им овладели два разных вида воспоминаний — его личных и мердози.

Он был исследователем, ступившим на чужую незнакомую землю, и одновременно туземцем, наблюдавшим за этим исследованием, боявшимся его и размышлявшим о нем.

Монт присел на камень и уронил подбородок на ладони. Проблема была той же, что прежде — завязать отношения с чужим народом. Только раньше другим народом были мердози, а теперь это его собственный народ

Его народ…

Его охватил приступ тоски по родине, сильнее, чем когда-либо раньше. Здесь был не его мир, и этот мир никогда им не станет. Он желал знакомых ландшафтов, хотел солнца, а не этой белой печи в небе.

Он сделал свое дело — или еще нет? Они не могут требовать от него большего. Ему нужно только вызвать космический корабль и лететь домой.

Домой — самое прекрасное слово в любом языке! Опять увидеть блестящие снега Скалистых гор, горные луга весной, книги на стенах его рабочего кабинета. Выпить чашку дымящегося кофе, спать в своей постели, вести умные мужские разговоры! А кто позаботится о цветах, что посадила Луиза?

Но это еще не все. Он стал бы знаменитым, великим человеком, героем, ему завидовали бы, как первому в своей области.

Монт встал, набил трубку и принялся за работу. Он немного поправил опустошенные палатки, развел костер и приготовил завтрак. Потом настроил диктофон и углубился в раздумья.

То, что он сейчас надиктует, было самой важной работой всей его жизни, может быть, самым важным из всего, что когда-либо диктовалось или записывалось.

Он попытался вспомнить людей, которых ему надо убедить своими, возможно, недостаточно вескими доводами. Адмирал Йорк — не тот человек, которого легко убедить. Том Стейн и Дженис — их воспоминания о мердози были вовсе не приятными. Дон Кинг, циник, который вряд ли поверит снам. Марк Хейдельман. Генеральный секретарь.

Кроме них были многие другие — политики, газетчики, эксперты.

Что он сам подумал бы о мердози, если бы никогда не был на Сириусе-IХ?

Монт представил, как он сидит в своем рабочем кабинете, чистый и ухоженный, со скептическим взором. К нему врывается студент, весь переполненный удивительной историей о мердози. Он почти услышал сарказм своего комментария.

Снаружи стемнело, он включил лампу и без всякого выражения уставился на диктофон. Как ему изложить свои переживания, чтобы его не приняли за идиота, за романтического глупца? Как сделать понятным размер жертвы, что принесли мердози, приняв чужаков? Как сделать понятными меньшие жертвы, что должен принести народ: сдержанность, ум, скромность?

Он мог рассказать свою историю только с максимальным мастерством и надеяться, что правда пробьет себе дорогу и убедит.

Это была очень простая история.

В ней нет никаких сверхлюдей, никаких зверских дикарей, никаких чудовищ.

Были только люди, которые выбрали себе немного другой жизненный путь, человеческие существа, в чем-то более, а в чем-то менее ушедшие вперед, и которые не были ни лучше, ни хуже.

Он считал это хорошей историей, историей обещания, историей начала. Но написать ее конец он не мог. Это сделают другие люди на Земле.

Монт принялся диктовать.

* * *

На эту работу ушло два дня.

Потом он осторожно положил запись на складной столик рядом с диктофоном. Свою измятую записную книжку он положил сверху.

Он ничего не скрыл, не утаил.

Монт дождался часа, в течение которого шар-разведчик ежедневно был готов к его вызову, и вызвал его.

Он говорил быстро, объясняя Эсу, что он сделал и где лежит материал, что он намерен делать сейчас и что он здоров.

В заключение он выразил несколько просьб: табак, пищу, одежду, и отключился, не дожидаясь ответа. Он бы не вынес звука знакомого голоса Эса — слишком он напоминал бы о родине.

Ему пока нельзя домой. Пока.

Возможно, он вообще не вернется домой.

Если он вернется на корабль, адмирал Йорк никогда не разрешит ему снова уйти на Валонку. Монт знал, что тогда будет нетрудно убедить его в том, что он сделал свою работу и ничего больше не нужно.

При этом его работа еще вообще не начиналась. Он только-только начал. Недостаточно поверхностно подружиться с народом. Нужно создать мост симпатии, настоящей дружбы и настоящего взаимопонимания. Этим мостом должен стать он сам. Больше никого не было.

Однажды корабль с Земли вернется.

К тому времени он должен быть готов.

Монт переоделся и набил карманы табаком. Больше ничего он с собой не взял. Он вышел из палатки, пересек поляну и вошел в лес.

Ни разу не оглянувшись назад.

Меж ветвей тут и там были открытые места, сквозь которые можно было видеть голубое небо, но он избегал смотреть вверх. Он не хотел увидеть спускающийся шар-разведчик. Не хотел вспоминать о большом корабле — его единственной связи с родиной.

Он шел к пустому дереву, где ждал его Вольмэй. Им надо просмотреть много снов.

ПОСЛЕ НАЧАЛА

Прошло четыре года.

Четыре долгих, деятельных года. Хотя Монт полностью погрузился в одну культуру, он все же представлял, что в это время происходит в другой. Кораблю понадобится одиннадцать месяцев, чтобы добраться до Земли. Обратный полет займет еще одиннадцать месяцев. Значит, у людей Земли было два года и несколько месяцев, чтобы сделать выводы.

К каким же выводам они пришли и каким способом?

Статьями, расчетами или открытыми дебатами? Или тайными совещаниями ООН?

Ну — и это не играло большой роли.

Определенно было одно — люди с Земли должны вернуться.

Как они вернутся и с какими намерениями…

В этом все дело, и это была проблема, которая много дней и ночей не давала Монту покоя.

Странными были эти четыре года. С одной стороны, напряжение и возбуждение исследователя новой, незнакомой культуры. Теперь он понимал настроение людей, первыми увидевших руины городов майя, скрытые гробницы Древнего Египта, эскимосских шаманов. С другой стороны, одиночество, совершенно особая форма одиночества, которую ощущает человек, полностью отрезанный от своих соплеменников. Он никогда не сможет полностью принадлежать мердози, он мечтал о Земле, хотя уже не был в полной мере землянином.

Всякая перемена тяжела.

Он нашел новых друзей и среди них самым примечательным был Вольмэй. Но Монту все равно не хватало его старых друзей, мужчин и женщин, среди которых он проводил свою жизнь раньше. Потеря Луизы все еще причиняла сильную боль.

Может быть, он состарился, вошел в тот возраст, когда человек ищет связь со своим прошлым, хочет замкнуть круг жизни.

Но и тяжелый кризис был позади.

Теперь он удивлялся тому, что не думал об этом раньше. Кризис был неотделим от его положения. Когда мердози проверяли его разум, его душу, они увидели там больше, чем его личность, его характер и характер народа. Они увидели возможность своего собственного разрушения и новый вид познания.

Орудия труда и оружие всегда были для них признаком слабости. Но, столкнувшись с землянами, они не могли не осознать своих собственных слабостей. Они поняли преимущества, даваемые оружием — точно так же, как Монт понял преимущества техники чтения мыслей и передачи чувств. Если объединить и то, и другое, можно овладеть такой силой, больше которой и желать невозможно.

Некоторые из молодых мердози начали экспериментировать. С помощью своего разума и знаний, они были в состоянии мгновенно перепрыгнуть через тысячелетия развития. Конечно, они не могли строить ракеты с атомными боеголовками — Монт и сам не мог этого. Но ведь и лук со стрелами был оружием.

Это делало положение намного критичнее. Стрела могла убивать так же, как пуля или бомба. А смерть вызывает жажду мести. Если бы до этого дошло, жизнь Монта была бы умалена до печальной шутки.

Четыре странных и полных забот года…

Со смешанными чувствами Монт весенним днем наблюдал появление космического корабля.

Гигантский корабль, казалось, заполнил небо, закрыв солнце и не делал никаких попыток стать невидимым.

Демонстрация силы?

От корабля-матки отделялись посадочные шары и спускались вниз. Монт насчитал двадцать. Они сверкали на солнце как губительные металлические пузыри.

Вот они приземлились.

Монт подавленно смотрел, как начали выходить солдаты.

* * *

Они построились рядами, как игрушечные солдатики на параде. Позади них стояли шестеро мужчин в гражданском. По крайней мере, хоть это обнадеживает, подумал Монт. Он многое отдал бы за хороший бинокль.

Вольмэй, как всегда, устало улыбнулся.

— Они пришли освободить тебя от чудовищ, мой друг.

— Выглядит похоже.

— Что будем делать?

— Поговори с остальными, Вольмэй, и скажи им, чтобы они вели себя спокойно и набрались терпения. Объясни им, что это какое-то недоразумение.

— Я это и собираюсь сделать. А ты?

Монт пожал плечами.

— Если у них твердые намерения, то я сдамся и позволю им освободить меня.

— Один?

— Мне кажется, так будет лучше.

— А они выслушают, что ты им собираешься рассказать?

— Выслушают. Если у них нет приказа немедленно стрелять, как только они что-нибудь увидят.

— Будь осторожным.

— Да.

— Всего хорошего. Мы будем ждать.

Монт сунул в зубы пустую трубку, вышел из-под защиты леса и направился к солдатам.

* * *

Солдаты увидели его и остались стоять щитом перед шестерыми гражданскими.

Монт упер руки в бока, глубоко вздохнул и посмотрел на них сверху вниз — сам оборванный, худой, бородатый, с ледяным взором.

— Освободите территорию! — сказал он.

Один из солдат чихнул.

Вперед вышел полковник.

— Будьте разумны, сэр! Вы проделали массу работы. Но у нас приказ, который…

— Великолепно! — Монт разозлился еще сильнее. — Если мне позволено сказать, полковник: мы обойдемся здесь без ваших слонов в посудной лавке. Мердози — там, в лесу, и они наблюдают за каждым движением. Они настроены дружественно, и даже больше — они нам доверяют. Поэтому вы должны приказать вашим солдатам убраться.

Офицер покраснел, изо всех сил стараясь сохранить позу и достоинство, но все же неожиданно чихнул.

— У меня приказ…

— Минутку, пожалуйста! — Сквозь строй солдат протолкался высокий гражданский. Волосы его были более седыми, чем помнил Монт, но улыбчивый взгляд не изменился. — Монт, это в самом деле ты?

— Боб! — Монт захохотал и ударил его по плечу. — Боб Коттен! Последний раз я видел тебя…

— На конгрессе в Денвере, верно? Давно! Мужик, ты похож на призрака! Что они с тобой сделали?

— Какое у тебя тут задание, Боб?

Боб Коттен ухмыльнулся,

— Ну… я новый шеф-антрополог для контактов с туземцами. ’Рак сказать, твой наследник.

— Пост можешь занять. Парень, я рад тебя видеть! Ты не можешь убрать отсюда эту проклятую армию? Все в порядке, если только ваши солдаты ничего не натворят.

— Ты в этом уверен?

— Да. Хочешь иметь в трех экземплярах за моей подписью?

— Необязательно! Мне достаточно твоего слова. Но тебе еще придется поговорить с важными чинами.

— Кого ты еще притащил? Генерального секретаря?

— Не его самого. Он прислал пять человек комиссии. Они получили высокопарное название — Комиссия Внеземных Связей — но вполне в порядке. По человеку из Соединенных Штатов, России, Англии, Китая и Индии. Они не доставят тебе хлопот, если ты разумно поговоришь с ними. Но из-за того, что здесь случилось, я, понятным образом, не хочу снова рисковать.

— Я же сказал тебе, что все в порядке! — Монт повернулся к офицеру. — Если полковник будет так добр, чтобы отодвинуть свое войско немного назад…

Офицер протянул руку.

— Конечно, сэр! Я рад, что мы нашли вас, доктор Стюарт! Монт взял его руку и пожал.

— Я сожалею, что был так резок, полковник. Приглашаю вас за это на выпивку.

Полковник улыбнулся и, не удержавшись, опять чихнул.

— Да, мне это понадобится.

Боб Коттен повел его к пятерым ожидавшим мужчинам.

Они улыбнулись ему.

Монт почувствовал, будто с его плеч сняли тяжелый груз, и едва не заплакал от радости.

Теперь все будет хорошо.

* * *

Позднее, тем же вечером, состоялась первая встреча двух групп, как раз на той поляне — недалеко от дерева Вольмэя.

Внешне это была не слишком драматическая встреча. Но на самом деле, подумал Монт, в двух мирах были только два человека которые могли до самого конца оценить то ужасное, что здесь произошло.

Одним из них был он сам.

Вольмэй был другим.

Теперь они стояли бок о бок и наслаждались представлением. Оба вынуждены были подумать о другой встрече, которая так живо стояла перед их глазами, как будто случилась только вчера, и которая — если посмотреть с другой стороны — была в прошлом на целый век.

Вольмэй стоял там, застыв от страха. Монт подходил к нему с куском мяса в одной руке и ягодами в другой.

— Монт, — сказал он тогда и показал на себя.

Теперь все было так просто.

Монт привел Боба Коттена и комиссию ООН к поляне. Они были не вооружены и без солдат. Люди мердози ждали их; свои луки и стрелы они забросили в кусты.

Один из мердози вышел вперед и потряс руку индийца, сияя от радости, что он может показать свое знание земных обычаев.

— Мой народ приглашает тебя! — сказал он по-английски.

— Мы пришли с миром, — сказал индиец, гордый тем, что может сказать эту фразу на языке мердози. Магнитные записи и записки Чарли оказались очень полезными. — Я хотел бы предложить тебе мою дружбу.

Все совсем просто. Ничего особенного.

Монт посмотрел на Вольмэя, и старик прищурился в ответной улыбке.

Брайан Олдисс ДОКЛАД О ВЕРОЯТНОСТИ А

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Г., который ждет

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Однажды в январе, во второй половине дня, погода демонстрировала свою полную бесхарактерность. Мороза не было, ветра тоже; деревья в саду стояли неподвижно. И дождя не было, и человек, его предсказывающий, едва ли был прав, во всяком случае, до наступления ночи.

Облака густой пеленой заволокли небо. Солнце не показывалось. Где кончались сумрачные тени, определить было невозможно. Единственное окно, находившееся на северо-западной стороне, тускло отражало свет. И только однажды пролетавший через сад голубь нарушил недвижность, на мгновенье отразившись в оконном стекле. В доме ни звука, ни движения; все замерло.

Г. жил не в доме, а в деревянном бунгало, расположенном в саду. Одно из его окон выходило на северо-западную сторону дома. Жилище Г. состояло из одной комнаты; пять метров в длину, четыре в ширину. Оно возвышалось над поверхностью земли на четырех кирпичных столбах. Передняя и задняя стены бунгало были сделаны из досок, расположенных вертикально; доски боковых стен прибиты параллельно земле. Крыша тоже была деревянная и покрыта шифером. Листы шифера держались на гвоздях с большими шляпками, трещины вокруг которых, разбегаясь по крыше, покрывали ее причудливыми узорами. В бунгало было два окна. Оба располагались в передней стене, по обеим сторонам от двери. Это была единственная дверь. Закрывалась она очень неплотно. Рамы на окнах были без переплетов; стекла сплошные, прозрачные. Рамы и дверь когда-то были покрашены белой краской. И хотя от грязи и времени краска потускнела, она еще неплохо держалась. Все остальное, за исключением крыши, было выкрашено в желтый цвет. Эта краска оказалась нестойкой; во многих местах она облупилась, обнажив деревянную стенку. Находившаяся между окнами дверь болталась. Ключ всегда находился в замке с внутренней стороны; хотя замок давно не действовал, потому что дверные петли заржавели, а дерево сгнило. Чтобы закрыть эту дверь, Г. всегда требовалось много усилий. Мысль о том, что мистер Мэри случайно увидит его спящим заглянув в бунгало, Г. совсем не нравилась. Иногда, когда Г. с силой закрывал дверь, ключ вылетал из замочной скважины и падал на половичок под дверью.

Прошло приблизительно два года, как Г. поселился в бунгало За это время ключ выпадал из двери по разным причинам. В то время, как мистер Мэри приглашал рабочих для постройки бунгало, он говорил своей жене: “Это для тебя. Это будет твой летний домик”. Бунгало расположилось фасадом к северо-западной стороне дома; но не прямо, а под углом в двадцать градусов в юго-восточном направлении, на расстоянии десяти метров от дома. Дом как бы заслонял собой бунгало.

Даже в первые январские дни, когда солнце светило ярко, оно никогда не благоволило к летнему домику и освещало лишь верхнюю часть его окошек. Но и этот скромный рацион солнечного света становился еще меньше, когда солнце заходило за дымоход, и тень его падала на бунгало. И все же солнечные лучи проникали в комнату бунгало. Они падали на коврик, расстеленный на полу, и на край кушетки, на которой спал Г. Когда солнце заглядывало в бунгало, Г. никогда не лежал на кушетке.

Кушетка стояла вдоль северной стороны бунгало. Напротив, у стены, стояла маленькая печь древней конструкции, работающая на керосине. Рядом — стул, на котором Г. просиживал каждый день. Одна из ножек стула была короче остальных, и при желании можно было даже покачаться. Когда-то, очень давно, этот стул стоял в большом доме. Он был сделан в стиле “круглая спинка”, потому что ее перекладины радиально расходились из центра и напоминали спицы рулевого колеса автомобиля. Спинка состояла из пяти спиц; одна из них была давным-давно потеряна, поэтому мистер Мэри приказал убрать стул из дома в бунгало. Стул был сделан незадолго до первой мировой войны, о чем свидетельствовала надпись на обратной стороне стула: 1912 год. Г. однажды увидел эту запись и запомнил ее.

Когда Г. сидел на стуле, он обычно рассматривал вещи внутри своей комнаты. Таких предметов было немного, но все они были знакомы ему. Все они, как и плита, были изготовлены очень давно, и только оцинкованное ведро выглядело новым. Все эти вещи когда-то давно принесла сюда жена мистера Мэри, и только одна или две из них принадлежали Г. лично.

Некоторые вещи имели прямую или косвенную связь с тем периодом времени, который Г. провел в бунгало. Например, часы, которые Г. купил на часть зарплаты еще в то время, когда мистер Мэри платил ему понедельно. Часы были круглые, с двенадцатью арабами цифрами на циферблате и парой стрелок. Маленькая стрелка указывала на нижний кружок цифры восемь, а большая застыла между девятью и десятью. Уже одиннадцать месяцев стрелка находилась все в том же положении, сохраняя угол в сорок градусов. Когда Г. останавливал взгляд на часах, он развивал целую теорию, чтобы доказать, что часы работают, но все же неохотно проверял свое предположение, продувая часовой механизм.

Еще одной вещью, имевшей прямое отношение к жизни Г. в бунгало, был календарь за прошлый 19… год. Он указывал на девятое февраля. Г. понимал, что дата была неверна. Над отрывной частью календаря висела картинка, наклеенная на ту же основу, что и отрывные листочки. Глядя на календарь, Г. рассматривал двух мужчин, стоящих на краю ущелья. Один из них, чернобородый, указывал тростью на ущелье; другой держал в руках шляпу и, казалось, разглядывал трость собеседника, а не ущелье. На переднем плане картинки ущелье было завалено камнями, сломанными деревьями, валунами огромных размеров; на заднем плане ущелье окрашивалось в пурпурный цвет. Там же, повыше, летела птица, широко расправив крылья. Картинка впечатляла, но вид пропасти, окрашенной лучами солнечного света, освещавшего фигуры мужчин и ущелье, не пугал. Казалось, именно лучи солнечного света смягчали изображенное и не давали мужчинам сорваться вниз.

Еще одним памятным предметом была первая страница газеты “Дейли…” за … апреля прошлого года. Г. приколол этот газетный листок и картинки к деревянной стене кнопками по две штуки на каждый предмет. Но позднее он добавил еще по две штуки снизу, потому что исходящая от стен сырость пропитывала бумагу, и та скручивалась вверх. Г. бережно хранил эту страницу, потому что считал ее самой интересной из ранее прочитанных им страниц из газет. Центральный заголовок сообщал: “Сильный пожар уничтожил линкор в Южной Гавани”. Это известие о пожаре, от которого никто не пострадал, сопровождалось фотоснимком, сделанным с воздуха. На нем был виден корабль, закутанный в густые клубы дыма. Однажды, когда Г. был маленький, его дядя взял его с собой посмотреть на этот корабль.

На следующей странице заголовок гласил: “Зегенгайс под арестом”. Из последней колонки можно было узнать о забастовке на машиностроительном заводе. Пониже можно было прочесть новости на более жизненные темы: “Митси Таборн выбирает себе четвертого супруга”, “Нехватка рыбы вызвала рекордный рост цен”, а также здесь помещалась статья, которая интересовала Г. как садовода. В ней речь шла о том, как человек из штата Нью-Йорк с интересом наблюдал за своим шлангом в пятьдесят футов, который он включил, чтобы полить сад. Этот шланг разрыл всю землю и выкорчевал все цветы сильным напором воды, и никто не осмелился подойти и выключить его.

Между газетной страницей и картинками, висевшими на стене и стулом стояло оцинкованное ведро и старая керосиновая плита, другой стороны от стула, рядом с кушеткой, находился бамбуковый стол, тоже очень старый.

А еще в комнате стоял буфет для посуды цвета натурального дерева, в котором Г. хранил свои туалетные принадлежности и прочие мелочи: книга Хьюга Уолпола “Собор”, несколько рулонов бинтов, скомканный носовой платок, принадлежащий жене мистера Мэри, перочинный нож, пару очков, принадлежащих дяде Г., несколько свечей и веревку. Здесь же Г. хранил несколько камней причудливой формы, найденных в саду, белого фарфорового кота, на животе которого было выведено название приморского города, и еще несколько безделушек. Среди них — белая банка из-под табака, в которую Г. однажды попытался поселить ящерицу, и кое-какая галантерея.

Слева от некрашенного шкафа, в передней стене, располагалось окно; левее от него висело зеркало, 15 на 30 сантиметров, вправленное в раму из мореного дерева, в прошлом, по-видимому, очень дорогое. Это зеркало было привешено таким образом, что с помощью его, сидя на стуле, Г. мог видеть часть сада, которая не была видна из окна.

Эта часть сада находилась на юге. В зеркале отражался западный угол дома с бетонной дорожкой вокруг него. Были видны и некоторые участки сада: овощные грядки, фруктовые деревья и узкая полоска клумбы. Эти участки разделялись живой изгородью, которая казалась расщепленной на кусочки из-за малых размеров зеркала. Впервые взглянув на него, можно было ничего не разобрать, а если и разобрать, то многого не понять из причудливых отражений.

Пришедший в этот дом впервые смог бы увидеть вдалеке, как живая изгородь отделяла сад от соседних владений пожилого бакалавра, чьи предки когда-то построили маяк в Южном полушарии Можно было посмотреть на грядки спаржи, расположенные между задней стеной дома и старым каменным флигелем. В передней стене старого флигеля, было круглое окошко. Г., сидя на стуле, регулярно рассматривал это окно, белую стену флигеля, голубя, очень часто сидевшего около флигеля, и другие многочисленные мелочи, а также пол собственной комнаты.

На полу лежали два половика, связанные из тряпичных веревок Они давно уже потеряли свой первоначальный вид и цвет, совсем вытертые ногами. Так как дождя не было, Г. взял один из половиков и вынес его на улицу. Занявшись вытряхиванием половичка Г. заметил жену мистера Мэри, которая прогуливалась от черного хода дома до его ворот. Это означало, что она пройдет через дорожку между бунгало и домом в метрах двадцати от Г. Она видела его, он видел ее.

Г. продолжал вытряхивать половичок; выцветшие оранжевые и зеленые полоски ковра взлетали и падали у него перед глазами то открывая, то загораживая идущую миссис Мэри. С каждым взмахом рук Г. она становилась все ближе и ближе.

Когда она подошла как можно ближе, находясь в двух метрах оТ ворот, Г. прервал свое занятие и посмотрел на нее сквозь облако пыли, висевшее между ними в воздухе:

— Когда рыбная ловля плоха, цены на рыбу поднимаются.

— Сейчас рыбы достаточно.

— Разве рыба сама будет ждать, чтобы ее поймали?

— Мой поставщик обеспечивает своих клиентов круглый год.

— Даже если кругом изобилие, то почему рыбу предпочитают всем остальным продуктам?

— В ней содержится много витаминов, как говорит мой поставщик.

И хотя, разговаривая, она замедляла шаг, все же ни на секунду не остановилась и не повернулась в сторону Г. Дойдя до ворот, жена мистера Мэри стала рассматривать засов на калитке. Калитка скрипела, роняя на землю крупинки ржавчины. Миссис Мэри вышла на улицу, закрыв калитку на задвижку снаружи. Ворота были почти в два метра высотой, вверху облицованные осколками стекла.


Домоладосса пробежал глазами несколько страниц доклада.

— Жена мистера Мэри, — произнес он. — Мы думаем, что она может оказаться ключом к решению нашего вопроса. Я хотел бы знать, что еще говорится о ней в докладе.

— В докладе идет речь о многих вещах, — ответил Мидлакемела. — Тот континуум, который мы рассматриваем, — мистер Мэри и его супруга, — давайте назовем его “Вероятность А” Мы знаем, что он тесно связан с нашим континуумом, который я бы назвал “Объективность X”. Но, тем не менее, глядя даже поверхностно, Вероятность А обнаруживает определенные устои, которые резко отличаются от наших. Поэтому считаю нашей первейшей задачей изучение этих отличий.

Домоладосса вздохнул. Он одновременно восхищался и ненавидел осторожный и расчетливый ум своего подчиненного.

— Согласен. Скорость потока времени Вероятности А кажется отличной от нашей. Но все же у нас есть приборы, позволяющие определить и получить абсолютные измерения, несмотря на существующие между нашими континуумами различия, — он подозрительно взглянул на Мидлакемелу. — Тебе не приходило в голову, что наша конгруэнтность с Вероятностью А может быть временной? А через неделю они исчезнет опять.

— Ну и что?

— А то, что мы можем остаться совсем одни в вероятностной кос мое ременной вселенной. Или через некоторое время окажется, что мы ошибались; мы обнаружим, что существует подобие между нами и какой-нибудь другой Вероятностью, например, Z, где некоторые факторы опять-таки совпадают с нашими явлениями. Мы просто не знаем.

— Пожалуй, стоит продолжить чтение доклада. — Мидлакемела был из тех людей, которые всегда добиваются повышения.


В тот день не было ни мороза, ни ветра. Деревья в саду стояли неподвижно. Позади деревянного бунгало проходила длинная каменная стена, обозначавшая северо-западную границу сада. Буковые деревья были посажены в линию, идущую из глубины сада почти до деревянной хижины. Там росло старое огромное дерево. Его широко раскинутые ветки касались стен и крыши бунгало. В саду все замерло. На той стене дома, что была обращена к бунгало, находилось единственное окно, расположенное в южном углу сада.

Г. быстро повернулся и уловил мгновенное движение занавески, которое было едва заметно, но никого не увидел. Больше занавеска не шевелилась. Г. прикрыл рот рукой и потер его. Затем он отвернулся, взял половичок и понес его в бунгало, расстелил его на полу комнаты. Вскоре он вновь появился в проеме двери, неся второй коврик. Г. начал его вытряхивать с тем же усердием, что и первый. Облако пыли взметнулось перед ним. Занимаясь половичком, Г. искоса поглядывал на окно в белой высокой стене дома.

Черно-белый кот воровато пробирался через заросли живой изгороди, отделяющие клумбу от дома. Кот высоко задрал хвост. Г. сразу же перестал трясти свой коврик и ласковым голосом позвал кота, но тот только мяукнул в ответ.

Г. вернулся в бунгало, положив принесенный коврик на первый. Разогнув спину, Г. подошел к некрашенному буфету, открыл его дверцы и достал оттуда маленький кувшин, в котором он обычно держал молоко. Г. подошел к двери, открыл ее и показал кувшин коту. Кот быстро изменил свое направление.

— Что-то ты сегодня рано вышел на прогулку. Кувшин еще пуст, но я пойду наполню его. А ты пока заходи, — сказал Г. коту.

Кот с достоинством вошел в дом, прошелся по чистым дорожкам и запрыгнул на кушетку. Г. прикрыл дверь, надавив на нее плечом, поставил кувшин обратно в буфет, подошел к кушетке, взял кота на руки. Черно-белые кошачьи лапы свисали.

— Ты, своенравный хорошенький котик, скажи, чем она занималась сегодня? Как ты думаешь? — Г. перенес кота на стул, сам сел рядом лицом к окну. Кот повозился, устраиваясь поудобнее, наконец заурчал. Кончик его хвоста был белый. — Ты никогда мне ничего не скажешь. Видит бог, ни слова.

Г. легонько шлепнул кота. Сам повернул голову к окну; он скользил взглядом по видимому участку сада. Глядя в левое окно, Г. видел часть садовой стены без ворот. Наконец жена мистера Мэри появилась в левом окне, шагая по бетонной дорожке, проложенной от ворот вокруг дома к черному ходу. Она смотрела прямо перед собой. На мгновенье миссис Мэри исчезла из виду, затем снова появилась, теперь уже в правом окне. Сейчас было видно ее лицо. Затем она скрылась за оконной рамой. Г. быстро подался вперед, так что кот чудом удержался на его коленях, вцепившись в штаны. Теперь женщина была видна в зеркале, висящем у окна. Она двигалась к углу дома, и видна была со спины. Можно было разглядеть ее пальто и каштановые волосы поверх воротника. Она завернула за угол дома и исчезла из виду. В зеркале отражался теперь пустынный сад.

Г. выпрямился, взял кота за лапы и осторожно начал отцеплять его когти от штанов. Прокашлялся, затем снова стал поглаживать кота.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Когда в тот день начался дождь, стрелки часов Г. упорно показывали на без десяти минут восемь. Дождь плавно изливался из нависших облаков и становился слышимым только тогда, когда капля ударялись об оконное стекло бунгало.

Г. рассматривал черно-белую репродукцию картины, висящую справа от буфета из некрашеного дерева. На картинке, вставленной в рамку из лакированного дерева, была изображена сельская местность. Пасущиеся овцы, сено, сложенное в стога. На переднем плане парень, наверное, пастух, ухаживал за девушкой. Девушка смотрела на него с сомнением. Кругом росли цветы. Девушка держала на руках ягненка.

— Да, были дни хорошие… когда… Сегодня я уже не тот… Да, нехорошо.

Рассматривая репродукцию, Г. даже невольно открыл рот, взгляд его замутился.

А дождь все продолжался. Вода косо стекала по стеклу, когда Г. встал со стула, на котором он долго сидел, глядя в окно. Он видел только угол дома и больше ничего.

Г. наблюдал за окном дома. Это было кривое окно, прикрытое занавесками кремового цвета. Сквозь окно была видна часть комнаты, которая, насколько Г. знал, принадлежала мистеру Мэри, хотя тот туда никогда не входил.

Почти прямо возле окна, почти вплотную к дому, подходил маленький забор, образуя маленький сырой уголок сада. Когда-то очень давно Г. пробовал там вырастить что-нибудь, но все эти его попытки заканчивались неудачно. У стены дома трава привяла, на ее месте разросся папоротник. Всматриваясь в слепое от дождя окно. Г. все же смог увидеть отдельные ростки. С дождем пришла темнота. В январе темнота рано опускается на землю. Стекла в окнах бунгало отходили от рам; замазка рассохлась и растрескалась, но все это случилось еще и потому, что, когда вставляли стекла, их очень неровно обрезали. По этой причине дождь очень скоро начал просачиваться сквозь щели внутрь бунгало. Когда совсем стемнело, стало совершенно непонятно, течет ли дождь по одной или по обеим сторонам стекла.

Все внутри комнаты погрузилось во тьму. На календаре остались видны только двое мужчин, пропасть исчезла. Кушетка, казалось, изменила свои очертания. И буфет превратился в какой-то невиданный объект. Даже керосинка, которую зажег Г., разделила дверь на четыре мерцающих панели и придала комнате мистический вид. Круглые отверстия, сделанные в верхней части лампы, распределяли свет по стенам удивительными пятнами.

Немного времени спустя, когда комната погрузилась в неизвестность, окна, казалось, начали светлеть и излучать свет; затем они превратились в два едва заметных пятнышка, и человек очутился в своем собственном мире.

Г. задвигался; правой рукой он провел по лацкану своего пиджака до верхней пуговицы. Пиджак был очень стар, его полы давно уже обтрепались, верхняя пуговица была обтянута кожей, которая с годами тоже обтрепалась. Г. вспомнил, что ее пришивал еще его дядя. Г. продел пуговицу в петельку на левой стороне пиджака. Он поднялся со стула, нечаянно споткнувшись об оцинкованное ведро. Подняв ведро, он поднял его на место, сам же снова вернулся к стулу.

Спустя некоторое время Г. услышал звенящий стук ударов по металлу. Вскоре в темноте звук повторился еще раз, еще и еще. Затем замолчал, будто для того, чтобы чуткое ухо Г. смогло уловить едва заметное изменение тона звука. Звуки продолжались, паузы между ними увеличились и, наконец, совсем смолкли. Звуки эти очень напоминали дождевые капли, падающие в металлическое ведро.

Г. сидел на своем обычном месте, откинувшись на стуле, оперевшись спиной на оставшиеся четыре планки. Он вытянул ноги перед собой, руки его были свободно опущены. Пальцы его левой руки нащупали неровность на внутренней стороне сиденья стула; Г. распознал вырезанную дату изготовления стула — 1912 год.

— Рада ли рыбка, когда ее вылавливают? — спокойно произнес он вслух.

Дождь продолжал медленно источать слезы. Налетел ветер, заставляя капли воды разлетаться в разные стороны. Снова порыв ветра. И верхние ветки дерева, растущего за бунгало, терлись о черную стену.

Бунгало все больше наполнялось разными звуками, но шум падающих капель в металлическое ведро был все еще слышен. Низкий тон ударов наконец напомнил Г. о том, что ведро почти наполнилось. Г. встал, подошел к ведру, ухватился за него, осторожно поднял, потащил к выходу. Остановившись у двери, он прислушался; капли продолжали падать с потолка на пол. Г. дернул дверь. Она быстро открылась, и порыв свежего воздуха ударил ему в лицо. Воздух был влажный. Спустившись на одну ступеньку, Г. взял ведро за край и за дно, перевернул его. Вода сплошным потоком вылилась на траву.

Первый этаж дома был совсем темным; только в одном месте, где находилась спальня мистера Мэри, поблескивал тусклый свет. Эта часть дома была освещена уличным фонарем. Сумрачный свет отбрасывал косую тень в сторону дома. Свет тускло мерцал на гранях битого стекла, которым были облицованы ворота, и на каплях воды, дрожащих на заборе.

Г. взглянул на дом и вернулся в бунгало вместе с ведром. Он с силой захлопнул дверь. Ключ вылетел из замочной скважины и упал на пол. Не торопясь, Г. поставил ведро в угол на место. Чистый металлический звон вновь наполнил комнату.

Подойдя к буфету, Г. открыл одну из его дверок и заглянул внутрь. Он искал свечку со спичками. Нащупав рукой, вытащил их из дальнего угла. Свеча наполовину прогорела. Г. с трудом чиркнул спичкой, ощущая, как головка мягко скользит по отсыревшей коробке. Наконец спичка вспыхнула слабым огоньком. Г. поднес спичку к фитильку. Когда свечка разгорелась, он поставил ее на место и начал заваривать чай. В маленький чайничек он засыпал горсть чайных листьев из зеленого пакетика. Еще добавил немного сгущенного молока из банки. В крышке банки виднелись две двухдюймовые дырочки. Достав жестяную кружечку, он опустил ее в ведро с дождевой водой, наполнил, затем вылил в чайник с заваркой и сгущенным молоком. Проделав то же самое еще раз, он вытер дно чайника тряпкой и поставил его на керосиновую печь. Затем он задул свечу, закрыл буфет и вернулся на стул, прихватив с собой кружку.

Множество звуков наполнило комнату; шум ветра, преодолевающего разные преграды за окном, удары капель о стекло, заставляющие его вибрировать, тяжелый скрип самого бунгало и приглушенный звук дрожащих от ветра и дождя листов шифера на крыше. Щель в крыше издавала свои звуки, которые материализовались в удары тяжелых капель о ведро. Старое дерево терлось ветвями о западную стену дома, создавая свое неповторимое звучание. Через некоторое время прибавился еще один — новый звук. Вначале очень тихий, но все же Г. уловил его сразу, потому что ждал его. И ощутив его, не выпускал из внимания, пока звук не стал громче и громче. Он подбодрил Г.

В то же время тонкая струйка пара вырвалась из расколотого носика чайника, который при тусклом свете плиты походил на птичий клюв. Струйка пара и новый звук одновременно росли. Первый становился громким и настойчивым, другой вырастал как бы в линию, продолжая кривую от чайного носика и превращаясь в облако.

Сначала Г. делал вид, что не замечает призывов своего чайника. Только тогда, когда тот начал подбрасывать свою крышку, освобождаясь от лишнего пара, Г. подошел к нему. Сняв чайник с плиты, он отлил часть содержимого себе в кружку. Поставил чайник для удобства рядом с правой ногой, на случай, если ему захочется еще чая. Приготовление чая заняло достаточно много времени. Но Г. никуда не торопился. Он выпил кружку несладкого чая. С удовольствием налил себе другую. Чай уже остыл, но он пил его так же медленно. Он выплеснул остатки чая в ведро, которое было уже наполовину полно водой. Поставил кружку назад в буфет между пакетом с чаем и банкой сгущенного молока. Затем Г. вымыл руки и лицо в ведре с водой. Несколько капель упало ему за шиворот с потолка, пока он умывался.

Взяв ведро за ручку, он направился к двери и открыл ее. Ветер и дождь вновь пахнули ему в лицо свежестью и влагой. Обхватив ведро руками, он вылил воду прямо на ступеньки. Г. вошел в дом, захлопнув дверь так плотно, как это было возможно. Часто, в очень плохую погоду, ветер дул во все щели так, что становилось невыносимо холодно.

Вновь поставив ведро на место, Г. пошел в другой конец комнаты и сел на край дивана. Развязав шнурки ботинок и освободив ноги, он уже было собрался лечь, когда непроглядная темень ночи изменилась каким-то странным образом, и это заставило Г. выглянуть на улицу из ближайшего окна.

С того места, где он сидел, сквозь текущие по стеклу ручьи он видел лишь часть дома — западный угол — и расплывчатое пятно сада позади дома. Когда Г. припал к стеклу, он увидел маленькое окошко той комнаты, в которую он никогда не входил, спальню мистера Мэри, в которой зажегся свет. Г. увидел, как чья-то фигура появилась в оконном проеме.

Фигура резко выделялась на светлом фоне окна. Уличный фонарь призрачно освещал окно, однако между окном спальни и окном бунгало разлилась непроглядная темень, которая и мешала Г. рассмотреть все детали. Человек в окне поднял руки и одним быстрым движением задернул занавески, оставив лишь одну узкую полосу света на самом верху окна. Но вскоре исчезла и она. Больше разглядеть окно было невозможно. Г. подождал чуть-чуть, не отходя от окна:

“Какой-то довольный обыватель”.

Он вернулся к дивану, снял штаны, аккуратно сложил их и положил на пол. Забрался на диван. Там лежали три одеяла. Он удобно устроился под ними. Г. укутал ноги, положил руки под голову вместо подушки и закрыл глаза. К этому времени дно ведра уже наполнилось водой, стекающей с крыши. Поэтому металлический звук ударов сменился более неясным звуком текущей воды. Г. некоторое время лежал, слушая звуки. Когда ведро наполнилось, вода потекла через верх. Она собралась в лужу около ведра и растекалась затем ручейком в северо-западном направлении. Бунгало было построено на четырех каменных столбах, поэтому между полом и землей было свободное пространство. Правда, некоторые столбы немного просели, поэтому бунгало было наклонено одним углом к каменному забору с деревянными воротами. Именно этот наклон и позволял воде ручейками бежать из бунгало. Вода в комнате бежала по полу до тех пор, пока не остановилась около передней стены, некоторое время двигалась вдоль нее, пока не исчезла в небольшой дырке в полу. Вода появилась на ступеньках бунгало.


— Некоторые факторы надо было бы исследовать, когда прибудет оборудование, — энергично заявил Мидлакемела.

— Доклад составлен очень тщательно, но все же здесь упущены некоторые детали. Температура внутри и снаружи, например.

— Кипение чайника Г. Вероятность А. — совершенно новый континуум — нельзя ничего утверждать с определенностью. Законы нашей вселенной могут не совпадать с законами их мира.

— Согласен. Но все же, что меня интересует больше всего, — психологическая структура восприятия этих людей; Г., миссис Мэри, другие могут быть совершенно чужими для нас, несовместимыми с нашей психологией. Они могут выглядеть гуманоидами, но не быть ими.

Мидлакемела был меньше всего заинтересован в этом вопросе. Он промолчал, но, взглянув на часы, сказал:

— Пора идти. Нас ждет Губернатор. Вам что-нибудь нужно?

— Нет, я буду дальше изучать доклад.

Мидлакемела прошел вдоль большой комнаты, ступая по размеченной дорожке.

Его начальник погрузился в чтение доклада. Он продвигался вперед, опуская описания отдельных эпизодов жизни Г., пока не достиг наконец описания следующего дня, того момента, когда Г. выливал очередное ведро набежавшей воды.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Поскольку после прошедшего ночью дождя дорожки, выложенные бетонными плитами, были относительно чистыми, вода, выплеснутая Г. из ведра, оставила на дорожке чистый бесформенный развод.

Рассмотрев замысловатую фигуру водяного пятна, Г. повернулся направо. Он увидел угол дома, вокруг которого шла бетонная дорожка, изгородь, которая отделяла газон от овощных грядок в одном месте, фруктовый сад от овощных грядок в другом, цветочные грядки от фруктового сада в третьем, и, наконец, весь участок от владений соседа, чей отдаленный предок когда-то давно построил маяк в Южном полушарии. Г. смотрел на грядки спаржи, лежащие между задней стеной дома и старым каменным сараем. Он увидел домашнего голубя, чье имя, как и подозревал Г., было X. Рядом виднелись ветки фруктовых деревьев, в то время стоящих без листьев. Это были редкостные и прекрасные сорта: сливы — “Виктория”, “Конкордия”; яблони — “Канадский Ранет”, “Коттенхемский Колокольчик”. Г. смотрел в сторону солнечных часов, выполненных в виде обнаженного мальчика, и увидел сороку, сидящую у него на голове. Чуть-чуть повернув голову, Г. увидел ряд груш, растущих в глубине сада вдоль стены, которая соединялась с другой стеной, выходящей на улицу почти до самого старого дерева позади бунгало. Какие-то птицы летали и сидели на ветках груши и даже пели. Но Г. не видел ни одной живой души.

Когда он резко повернул голову налево, то как бы он ни старался, он не мог уловить ничего, что могло бы ему подсказать, что из спальни мистера Мэри кто-то пристально на него смотрит.

Вернувшись в бунгало, он поставил ведро. Ухватившись за дверную ручку, он с силой нажал на нее. Она закрылась. Г. пошел по бетонной дорожке в северном направлении от пятна, оставленного водой, которую он вылил из ведра. Г. шел по направлению к боковым воротам, которые в последний раз были выкрашены коричневой краской. Это было за шесть месяцев до того, как Г. устроился на работу к мистеру Мэри. Г. открыл калитку в воротах и вышел на дорогу.

Дорога вела на северо-восток. Она была широкой, окаймленной тротуарами. Поверхность дороги была рыхлой. Вдоль дороги по обеим сторонам стояли каменные стены, облицованные осколками стекла, которые блестели. Кое-где располагались частные пивоварни или магазины, в которых можно было купить билет для поездки на машине в другой город. Здесь также можно было купить большие теплицы, сделанные из железа и стекла, в которых росли цветы и всякая зелень. Напротив дома было кафе; в дальнем конце дороги — юго-восточном — виднелся крест из белого мрамора, за крестом — низкое здание с колоннами, которое служило железнодорожной станцией. Оттуда доносился звук поездов.

Г. остановился возле поста службы уличного освещения и прислушался к шуму железной дороги. Одновременно он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что дорога свободна и нет автомобилей. Удостоверившись в этом, Г. перешел дорогу и направился в кафе.

Над входом висела огромная вывеска, на которой разными шрифтами было написано: “Станционный смотритель Дж. Ф.Ватт. Бакалея. Кафе. Закусочная”.

Дж. Ф.Ватт в этот момент боролся с какой-то машиной, издающей грохот всякий раз, когда она подбирала с пола очередную кучу мусора. Он был слишком занят, чтобы позволить Г. пройти. Г. кое-как проскользнул между ним и внушительным шкафом, набитым книгами в ярких обложках, и сел за маленький квадратный столик, покрытый клетчатой скатертью. Г. узнал эту ткань. Он положил руки на стол, усаживаясь поудобнее на высоком деревянном стуле. Г. вдруг вспомнил, как однажды его дядя сел на такой же стул, и он сломался. Г. не видел, как это случилось, но дядя рассказал ему об этом случае. Дядя тогда очень смеялся по этому поводу.

Усердно работая, Дж. Ф. Ватт толкал машину в дальний конец магазина; там он ее выключил и поставил за кассу, где и исчез сам вместе с машиной, прикрыв маленькую дверь и оставив Г. одного.

Через окно кафе был виден фасад дома. Г. тщательно его рассмотрел.

Чтобы попасть к двери, нужно было подняться по двум ступенькам. Над дверью висел козырек, поддерживаемый двумя колоннами. Справа и слева от двери располагались два окна. Правое окно, ближнее к боковым воротам, было из гостиной, левое — из кабинета мистера Мэри. На втором этаже было три окна: справа над гостиной — окно из комнаты мистера Мэри, среднее над дверью — окно спальни мистера Мэри. Первое окно справа было маленьким и выходило на северо-западную сторону дома, которая была видна из бунгало. Крайнее окно слева было окном спальни жены мистера Мэри. На нем висели желтые шторы. Над этими окнами, которые казались одинаковыми, хотя были поменьше, чем на первом этаже, проходила крыша. Края крыши были украшены резными камнями. Сама крыша — покрыта голубой черепицей. Где-то посередине находилось слепое окно. Оно выходило на чердак. Чуть повыше этого окошка располагался флагшток длиной около метра. Он был пуст. Г. никогда не видел, чтобы на флагштоке висел флаг.

Слева от дома была разобрана часть кирпичной стены сада для того, чтобы оставить место для гаража. Дом и гараж строились из разных материалов. Гараж отличался от дома и по стилю. Большие плиты шифера, усиленные арматурой, формировали три стены, четвертая — передняя — представляла собой две двери из легкого материала. Над дверями были устроены два маленьких окошка с решетками. Два точно таких же располагались на задней стене.

Таким образом, со своего поста Г. мог наблюдать одновременно за семью окнами дома мистера Мэри. Пока ничего любопытного Г. не замечал.

Дж. Ф.Ватт наконец выбрался из своего закутка и закрыл дверцу старой афишей. Он хранил эту машину где-то в глубине своих владений. Он принес поднос, поставил его на стол, застеленный скатертью в клеточку, произнес дежурную фразу, приглашая Г. к разговору:

— Снова забастовка на автомобильном заводе.

— Они говорят, что условия труда плохие.

— Условия труда всегда были плохие.

— Пожалуй, ты прав. Это цена, которую мы вынуждены платить за прогресс — плохие условия труда и жизни. Это похоже на перебои с рыбой.

— Что ты имеешь в виду? Пикша — прекрасная рыба, правда, ловят ее браконьеры.

— Когда рыбы не хватает, цены на нее поднимаются. — Ну попробуй, попробуй этой пикши.

— Кофе превосходный.

— А пикша?

— Замечательная. Выловлена в самое время и отменно приготовлена. Ты занят?

— Я не видел жену мистера Мэри нынешним утром.

— Может быть, это из-за забастовки?

— Почему?

— Ну, потому что опять забастовка на автомобильном заводе из-за плохих условий труда.

— При чем тут это?

— Да шатаются тут всякие по улицам. Ей, наверное, поэтому не хочется выходить.

— А, понял, что ты имеешь в виду.

— Да, шатаются всякие по улицам.

Оба они взглянули на пустынную улицу. Дж. Ф.Ватт не двинулся с места, пока Г. не закончил есть. Он продолжал стоять у стула и тогда, когда Г., закончив, подвинул стол вперед, чтобы встать. Г. направился к двери, открыл ее и вышел на тротуар. Посмотрев по сторонам и удостоверившись, что дорога свободна, он перешел ее, направляясь к воротам коричневого цвета. Калитка была открыта точно так же, как он ее и оставил.

Г. вошел во двор и направился к бунгало. Подойдя к двери, он налег на нее плечом, толкнул и вошел в комнату. Ключ валялся на полу; между дверным косяком и ковриком в желто-оранжевую полоску. Г. вошел в комнату, не нагнувшись за ключом.


Домоладосса задумался: “Мы должны решиться. Наверное, существует способ связи с Вероятностью А. Мы должны решить — я должен решить — насколько эти люди способны вступить в контакт с человечеством”.

Он снова взглянул на доклад. Ему необходимо было знать все об остальных обитателях дома. Чем они занимаются? Что думают о жизни вообще?..

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда Г. вошел в бунгало и закрыл за собой дверь, из-за угла дома показался С. Он шел по бетонной дорожке к воротам, тщательно переступая через трещины в плитах. Подойдя к воротам, он открыл калитку, вышел на улицу, закрыв ее за собой. С. постоял немного на тротуаре, глубоко вздохнул несколько раз, посмотрел направо и налево. Мимо него медленно проехала машина со спущенной шиной и исчезла в направлении белого мраморного креста. С. перешел дорогу.

Он вошел в кафе напротив дома. В нем было пусто. Слева от двери стоял маленький стол, покрытый красно-белой скатертью, рядом с ним — деревянный стул, на который и сел С. С. посмотрел в окно дома напротив. Он заметил, что одна из штор в верхнем окне была неаккуратно задернута и висела как-то криво. Но никаких движений б окне он не заметил

За кассой магазина была маленькая дверь, загороженная рекламным плакатом, приглашающим посетить цирк, что однажды заезжал в этот город. В представлении участвовала “ДЮЖИНА НЕУКРОТИМЫХ ДИКИХ ЛЬВОВ”. Дверь открылась, и оттуда вышел человек. На подносе он нес завтрак.

Этот человек обошел кассу, подошел к С. Он поставил поднос с тарелками на стол. С. посмотрел на кусок пикши, поправил его так, чтобы ее лежал строго посередине фарфоровой тарелки, затем повернулся к человеку, который принес поднос:

— Без сомнения, сегодня на Таити прекрасное утро.

— Что-что?

— Я сказал, сегодня на Таити прекрасное утро.

— А-а-а… Опять забастовка на автозаводе.

— А рыба выглядит превосходно.

— Условия там плохие, говорят.

— У вас замечательный вкус.

— Да, отличный кусок пикши.

— Почему же они бастуют?

— Условия плохие, говорят.

— Просят повышения зарплаты, наверное. Что она говорит об этом?

— Не знаю. Не видел ее сегодня. Она боится выходить на улицу. Кто знает, что за народ здесь сейчас болтается.

— Странно. Я никого не видел.

— Разве?

— Улица пуста, как эта тарелка.

— Хм… Наверное, еще рано. Пожалуй, где-то в обед появятся.

— Может быть. А рыба превосходная.

Хозяин ничего не ответил. Он стоял за стулом, на котором сидел С., положив руки на его спинку и глядя на дорогу через окно кафе.

С. посмотрел на дорогу. Затем на дом напротив.

Был виден только фасад дома. Он представлял собой симметричную картину; одно окно слева от двери и одно окно справа от двери. Сама дверь была выкрашена ярко-зеленой краской, над ней было сделано веерообразное окошечко, разделенное на сегменты. К двери вели две крутые ступеньки, а сверху висел козырек, поддерживаемый двумя колоннами.

На втором этаже было три окна, выходящих на улицу; среднее как раз над входной дверью, а над ним, выше, было и маленькое, проделанное в крыше. В завершении всего — флагшток, укрепленный рядом. Правда, флага на нем не было.

Самое верхнее окно вело на чердак. Из трех окон пониже первое слева было из спальни миссис Мэри, два остальных — из спальни мистера Мэри. На первом этаже окно слева от входной двери было из кабинета мистера Мэри, справа — из гостиной.

Все было тихо.

— Да, что-то сегодня все слишком спокойно.

К юго-востоку от дома, фасадом к дороге, был расположен гараж. Расстояние между ним и домом было несколько метров. И хотя гараж был построен значительно позднее, чем дом, на нем тоже лежал некоторый отпечаток убожества. Он был собран из асбестовых плит и бетонных балок, усиленных арматурой. Двойные двери из легкого металла занимали практически всю переднюю часть гаража. Над ними было сделано маленькое окошечко с решеткой. Его поверхность была разделена двумя железными прутьями на маленькие квадратики. В одном из них не было стекла. Крыша гаража была собрана из гофрированных металлических листов.

— Говорят, когда улов рыбы уменьшается, цена на нее растет.

— Да, люди не настолько честны, насколько они должны быть. Мне очень нравится пикша.

— Ага, пикша — хорошая рыба.

С. отодвинул от себя стол, чтобы встать. Он обошел вокруг большого шкафа, набитого книгами в ярких обложках, открыл окно. С вышел на улицу. Какой-то мужчина с шарфом на шее торопливо шагал по тротуару, неся на плече велосипед. Велосипед был зеленый, шины его — спущены. Мужчина прошел мимо, ничего не говоря. С. подождал пока он исчезнет из виду, затем перешел дорогу и направился к воротам. Он открыл калитку и вошел внутрь.

Закрыв за собой калитку, он защелкнул щеколду и пошел по бетонной дорожке, стараясь не наступать на трещины. Слева от него был дом, к которому он направлялся. Дорожка проходила справа от дома, по правую руку стояло бунгало. Он посмотрел в ту сторону краешком правого глаза и заметил какое-то движение от окна к двери. Посмотрев вперед, он заметил белого кота, убегающего прочь в западном направлении через солнечные часы, сделанные в форме обнаженного мальчика. Кот пролез сквозь живую изгородь, отделяющую газон от овощных грядок, и спрятался в капусте. Голубь, которого звали X., тяжело слетел с другой стороны капустной грядки и, сделав еще два круга, улетел, хлопая крыльями, в направлении каменного сарая за домом.

С. перескочил через лужу, разлившуюся по дороге, и, не замедляя хода, дошел до западного угла дома, завернул за угол и только затем сбавил шаг.

В задней стене дома, точно посередине, был сделан черный ход. У его двери и заканчивалась бетонная дорожка. Не дойдя до двери метров двух, С. повернул направо, ступив на узкую тропинку, проложенную в траве. Тропинка раскисла после ночного дождя. Заметив приближение С, воробей вспорхнул и перелетел на изгородь в глубине сада. Дорожка вела еще к одной, посыпанной гравием. Она отходила прямо от дома. Вдоль этой дорожки и шел С. Теперь задняя стена находилась точно позади старого каменного здания; справа росла живая изгородь, окаймляющая тропинку с гравием, слева располагались три длинных рядка с бороздками между ними. Это были грядки спаржи. Дорожка, посыпанная гравием, проходила вплотную к грядкам. Гравий был мелкий, сильно втоптанный в землю. Сквозь него пробивались вездесущие сорняки, цветущие Даже в это время года.

Грядки спаржи и тропинка из гравия вели к двухэтажному каменному строению. Камень со временем приобрел мягкий желтоватый цвет; большая часть стен была увита плющом, поднимавшимся из земли во многих местах. Плющ доходил до водосточных желобов на крыше. Само здание было построено из камня и дерева; нижняя часть фасада была почти вся из дерева. Здесь были расположены крепкие тяжелые двери. Их верхние петли погнулись, и низ ушел в землю. Наверху, в дверях, были сделаны маленькие квадратные окошки, в большинстве которых не было стекол. На их месте стояли кусочки фанеры. Те стекла, которым все же удалось сохраниться, были покрыты слоем паутины — результат работы многих поколений пауков. Дерево, из которого были изготовлены двери, стало похоже на кожу слона; погода и время сморщили и покоробили их.

Выше дверей начиналась каменная кладка и шла до самой крыши. Лишь в одном месте кладка прерывалась пыльным и круглым окном, разделенным на девять частей, центральная из которых была круглой. Под самой крышей виднелись девять круглых дыр, проделанных в кладке. В одной из них сидел голубь по имени X. Увидев С, он соскользнул с крыши и, тяжело хлопая крыльями, перелетел на другую сторону дома.

В одну из больших дверей была врезана поменьше, не более полутора метров в высоту. Дойдя до каменного дома, С. взялся за ручку меньшей двери, потянул за нее и открыл. Перед тем как пройти внутрь, С. остановился и посмотрел назад.

Задняя стена дома находилась метрах в тридцати пяти; дом был расположен на более высоком месте, чем старое здание, куда вошел С. С этого места были видны пять окон, кроме маленького окошка, закрытого бутылочным стеклом в центре двери черного хода. Одно из тех окон было открыто — нижнее окно слева от двери. Это было окно кухни, сквозь него можно было увидеть голову жены мистера Мэри, хлопочущую по хозяйству.

Заторопившись, С. вошел в здание, прикрыл дверь и накинул петлю, привязанную к двери на толстый гвоздь, вбитый рядом с дверью в старое дерево, из которого была сделана большая дверь.


Читая доклад, Домоладосса ощущал некоторую привилегированность своего положения. Неделю назад он и миллионы его соотечественников жили в мире единственно видимой вероятности. Внезапно другой континуум проявил себя. Кто знает, может таких вероятных миров существуют миллиарды? А он был одним из первых, кто имел возможность ознакомиться с докладом о Вероятности А.

Одновременно он ощущал некоторую тревогу, читая доклад. Этот дом, старое здание, куда вошел С- все эти вещи настолько банальны, что никогда не взглянешь на них дважды в обычной жизни. Но обычна ли жизнь в Вероятности А? Одинакова ли с их континуумом та первооснова, из которой состоит Вероятность А? Если да, то не делает ли это ее еще более непонятной и опасной?

Вероятность А. Миллиарды вероятностей. Боги были не просто гениями, они были сумасшедшими.

На столе Домоладоссы стояла фотография его жены. Он посмотрел на нее с нежностью. Как бы сложилась жизнь, если бы они не встретились… Затем он вновь вернулся к чтению доклада.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пространства внутри каменного здания было достаточно для того, чтобы разместить в нем собственный выезд, какой имели состоятельные люди до изобретения автомобиля. Вдоль стены, по правую руку, размещалось несколько скамеек, у задней стены — несколько старых бочек из-под бензина; слева от стены стояли мотокосилка для стрижки газона и различная садовая утварь. Кроме того, внутри здания хранилось несколько коробок, старая мебель, жестяной кофр с инициалами X.С.М., нанесенные с помощью трафарета, ржавая птичья клетка, садовая тележка, кухонная плита, старый велосипед со спущенными шинами, связка мешков, керосиновая горелка, несколько длинных труб и много всякой всячины, валяющейся на полу вдоль стен здания, особенно в юго-западном углу. Там же находилась деревянная лестница, ведущая в комнату наверх. С. подошел к лестнице и начал подниматься по ней, осторожно и быстро ступая по ступенькам. Перекладины были старые и сгнившие и в любой момент могли обломиться.

Осторожно ступая, он поднялся на второй этаж: сначала макушка, затем глаза сравнялись с уровнем пола, и, наконец, он показался весь, возвышаясь над полом верхней комнаты, сделанным из старых, потрескавшихся от времени дубовых планок. Но он не только потрескался, но и был кривой; в некоторых местах планки расходились, открывая щели в два пальца толщиной, кое-где нарушив рисунок, планки вылезали, изогнувшись дугой и возвышаясь над остальными. Эти выступавшие места выделялись на общем фоне пола своей желтизной.

Сделав пять — шесть шагов по комнате, С. остановился, затем медленно опустился на колени. Теперь он мог выглянуть из маленького круглого окошка, состоящего из девяти секций. Прижавшись к окну, С. потянулся правой рукой к нише в кирпичной кладке и извлек оттуда подзорную трубу. Это была очень старая вещь. С. купил ее месяцев пятнадцать до того, как мистер Мэри его уволил, в лавке у антиквара, старика с прыщавым носом. В сложенном виде подзорная труба была в длину всего лишь пятнадцать сантиметров. С. хранил ее в кожаном футляре. На меньшем колене трубы было выгравировано 22Х, что означало, что подзорная труба способна увеличить размер рассматриваемых объектов в двадцать два раза. На конце меньшей трубки был окуляр. С. поднял трубу и приложил ее к правому глазу. Направив трубу на объект перед домом, он закрыл левый глаз и посмотрел в подзорную трубу.

Теперь он обозревал мир через пять толстых стекол; четыре составляли оптическую систему, а пятым было оконное стекло. Лучи солнца, проходя сквозь стекла, как бы добавляли больше яркости этому миру.

С. не мог рассматривать все вокруг одновременно. Широта его взгляда была ограничена диаметром входной линзы телескопа.

С. немного подвинул трубу в сторону. Красное облако поплыло у него перед глазами. С. прикрыл телескоп рукой: облако приобрело форму пятен, расположенных вертикально и горизонтально. С. снова взглянул в трубу, перевел ее на заднюю стену дома. На мгновенье задержался над дверью взглядом, различив окошко из зеленого бутылочного стекла, затем направил трубу налево, рассматривая кирпичную кладку и, наконец, остановился на кухонном окне.

Это окно отличалось от других в доме. Все они имели деревянные рамы, а это — железную. Окно было очень длинным, разделенным на три части. Каждая часть состояла из шести секций. Секции по бокам могли открываться — центральная же оставалась неподвижной, роковые имели предохранительные металлические стойки, чтобы не разбиться. Правая секция в настоящий момент была открыта и опиралась на предохранительную стойку.

С. скользнул взглядом по окну, вернулся обратно и нашел то, что искал. Темнота теперь окружала все вокруг маленького участка каменной кладки, части металлической рамы открытого окна, казавшегося кривым сквозь трубку подзорной трубы, и маленького уголка кухни.

Внутри этого маленького уголка, видимого для С, виднелась небольшая фигура жены мистера Мэри. Слегка искаженная большим количеством стекол и расстоянием, ее фигура была полузакрыта голубой занавеской снизу от подоконника до правого запястья. Левое плечо и грудь были четко видны. На миссис Мэри была белая кофточка, сверху передник, завязки которого проходили через плечи. Может быть потому, что фартук весь выцвел от долгой носки, а может быть, по какой другой причине, цвет его казался очень странным и непонятным, по крайней мере, через стекло подзорной трубы.

Можно было разглядеть и ее левую руку; она двигалась то назад, то вперед, что-то доставая из кухонной раковины. Иногда появлялась в поле зрения и ее правая рука или другая часть тела — она поворачивалась, открывая то плечо, то локоть, то правую грудь. Рукава кофточки были закатаны по локти, С. мог видеть ее голые руки. Сквозь стекла они казались темно-розовыми.

Лицо женщины рассмотреть было очень трудно, взгляд ее был опущен. Она занималась предметами, которые, по всей видимости, находились в раковине. Вдруг она, как бы невзначай, подняла голову, посмотрев по сторонам, раза три обернулась, будто чувствуя чей-то взгляд и задумчиво посмотрела в сад, дав рукам возможность передохнуть. Тогда С. смог бегло рассмотреть черты ее лица. И хотя волосы ее были уложены небрежно, они все же разделялись прямым пробором посередине; где оканчивался этот пробор, определить было невозможно, так как волосы с затылка были зачесаны наверх и закреплены маленькими металлическими заколками на макушке. Несколько прядей выбились из прически; одна из них свисала на правое плечо, касаясь завязок фартука, слева несколько коротко остриженных кудряшек закрывали висок и, выбиваясь из-за уха, касались щеки. На макушке волосы казались каштановыми, но на концах прядей и особенно на концах выбившихся локонов приобретали золотистый оттенок. Поэтому невозможно было в целом понять, какого цвета были волосы женщины.

Брови казались гораздо темнее, они были очень прямыми и широкими. Веки выглядели очень тяжелыми. С такого большого расстояния, даже имея богатое воображение, определить, какого цвета были глаза, казалось невозможным. Иногда они были того же цвета, что и волосы, иногда — еще темнее. Движение зрачков было очень плавным, часто едва заметным из-под тяжелых век. Из-за большого расстояния было трудно разглядеть переносицу, но стало ясно, что она невысока. Нос казался едва заметным; он плавно переходил в маленькую пуговичку, создавая в целом приятное впечатление.

Ниже носа, под верхней губой, бледной и ненакрашенной, выступала пухлая нижняя губа; уголки рта мягко врезались в щеки. Подбородок был округлым, твердым, красивым и решительным; морщинки появлялись на щеках, когда женщина опускала голову вниз. Ее скулы были широкие и крепкие. Кожа лица казалась свежей и имела более привлекательный цвет, чем на руках, насколько это мог определить С. через подзорную трубу. Хотя в целом лицо можно было назвать обычным и даже скучным, оно обладало такой подвижностью, что иногда ускользало из поля зрения. Ее взгляд скользил повсюду — то по окну, то обращаясь к предметам, находящимся в раковине, а затем поворачивался к соседней полке. Голова тоже была очень подвижна; женщина поворачивала ее то вправо, то влево, а иногда и вверх, когда она устало выглядывала из окна в сад, когда ее внимание привлекал прилетевший с крыши старого каменного здания голубь, усевшийся на ветку яблони. Раза три она повернулась, чтобы убедиться, что на кухне никого, кроме нее, нет. Руки женщины находились в постоянном движении, занимаясь различными делами; вынимали предметы из мойки, ставили их на полку или на выступ стены рядом. Временами левая рука поднималась к левой щеке, которую женщина наклоняла навстречу, чтобы убрать волосы или почесать щеку. Волосы часто выбивались из-под заколок на макушке.

Когда все предметы были убраны на свои места, женщина отошла от раковины в глубь кухни, где из-за недостаточного освещения разглядеть ее было трудно даже через трубу.

Когда С. убрал телескоп, она появилась в нижнем левом окне дома, что напротив грядок спаржи. С. моргнул, потер закрытый глаз рукавом и снова приложил телескоп к правому глазу.

Теперь его взгляд бездумно бродил взад и вперед вдоль кухонного окна с металлической рамой, левая часть которого была открыта и опиралась на металлические стойки. С. внимательно разглядывал кухню в надежде снова увидеть женщину.

Но она находилась в глубине комнаты, и даже тень не выдавала ее присутствия. Чем она занималась, разглядеть было невозможно. Она подошла к столу, став вновь видимой сквозь центральную секцию кухонного окна, разделенного еще на шесть частей. Теперь С. рассматривал женщину сквозь шесть слоев стекла; четыре в подзорной трубе, одно — центральное стекло, составляющее девятую часть всего окна на втором этаже каменного здания, которое до того, как мистер Мэри купил его, было каретным сараем, и шестое — закрытое окно кухни. Женщина подошла к ближней от С. стороне стола, приблизившись к окну настолько, что, можно было рассмотреть, как она вытирает руки белым полотенцем. Это полотенце висело на уровне груди, и оно постоянно двигалось, так как женщина вытирала руки. Все еще занимаясь руками, она подошла к правой секции кухонного окна, которая была закрытой, и оперлась локтями на расположенную возле мойки полку: она все продолжала вытирать руки. Трудно было рассмотреть грудь, которая выделялась из-под передника, надетого поверх вязаной кофточки, и который она еще не сняла. Женщина вплотную приблизила лицо к окну, и ее было хорошо видно.

Из-за того, что лицо было несколько наклонено вперед, доминирующей чертой был нос. Он был похож на пуговицу; он был розовый, точно такого же цвета, как и щеки. Ее высокие скулы были достаточно широки, придавая лицу приятную округлость. Лишь к подбородку лицо слегка заострялось, сам же подбородок казался чуть выдвинутым вперед.

Женщина стояла, опершись руками о полку и сжимая в руках белое полотенце, закрывавшее часть ее лица и правую руку. Неровная структура ткани полотенца контрастировала с гладкой кожей ее щеки. Верхние кости скул, скрытые, но угадываемые, создавали впечатление, что глаза ее широко поставлены. Это впечатление усиливали веки, прикрывающие глаза. Черты ее лица можно было назвать мясистыми, но это впечатление исчезало, когда женщина двигалась

И сейчас лицо снова было в движении; оно находилось как раз в центре обзора подзорной трубы — рот в центре круга.

Рот двигался, губы двигались. Нижняя губа казалась пухлой хотя в движении она растягивалась и становилась нормальной. Ее губы были видны через шесть слоев стекла; первый — квадратное стекло, составляющее девятую часть круглого окошка в верхней части старого каменного здания, второе — открывающееся, но сейчас закрытое, и четыре линзы подзорной трубы. Губы приблизились к стеклу так, что от теплого воздуха стекло запотело, а черты лица стали неразличимы. Человек, смотрящий в подзорную трубу, смог различить движения языка и увидеть белые зубы, появляющиеся из-под нижней губы, когда рот раскрывался широко.

Голова тоже двигалась в такт движениям рта вверх-вниз. Прическа женщины растрепалась. Спереди волосы были разделены тонким пробором посередине, забраны назад и чем-то скреплены. Выбившиеся пряди были кое-как закреплены на макушке тонкими металлическими заколками — теперь же прическа растрепалась совсем, как после сильного ветра. Волосы были темно-каштановые у корней и золотистые на концах. Справа, у шеи, свесился золотистый локон; он крутился вместе с движениями головы. Глаза были широко раскрыты, век почти не видно. Ресницы оказались бледно-золотистыми.


Домоладосса сделал пометку на полях доклада карандашом: “Она пела.”

Он хотел добавить: “Она была счастлива”. Но удержался, так как это могло увести расследование далеко от сути дела. Затаив дыхание, он думал о счастье этой одинокой женщины, о том счастье, которое однобокость доклада как бы скрывала. Ему показалось, будто только что прочитанный абзац был очень эротичен, и он задумался, как воспримет это Губернатор. Затем он продолжил чтение доклада.


Одним быстрым движением женщина отвернулась от окна. Она прошла через кухню вдоль стоявшей мойки, подняв голову так высоко, что черты ее терялись при тусклом освещении. Казалось, что рот ее все так же находится в движении в такт движениям мыши шеи и лица, хотя все эти детали тоже угадывались с трудом. Женщина уходила в глубь дома, делая ритмичные шаги, от которых ее плечи то поднимались, то опускались. Одновременно она вытянула руки в стороны на уровне плеч, производя ими волнообразные движения; в правой руке она все еще держала белое полотенце. Она обернулась по часовой стрелке на 360 градусов, продолжая волнообразные движения руками. Снова пройдя по кухне, только в обратном направлении, она появилась в третьей секции кухонного окна, которое было открыто, и исчезла из виду.

С. опустил трубу. Он посмотрел сквозь пыльное окно, разделенное на несколько секций, большинство которых было затянуто паутиной, которую пауки уже устали плести и покинули. С. уставился на стоявший метрах в тридцати дом. Он смотрел на нижнее левое окно кухни, которое было открыто. Он моргнул несколько раз, потрогал большим и указательным пальцем левой руки переносицу. В окне кухни опять кто-то появился. С. поднял подзорную трубу вновь к правому глазу, левый закрыл. Держа трубу на уровне глаз левой рукой, правой С. направил его в другую сторону, пока не коснулся локтем рамы. Опершись левым локтем в нижний край подоконника, С. попробовал заставить руку не дрожать. Он скользнул взглядом по грядкам спаржи, пересек дорожку и газон, взобрался по каменной кладке и, наконец, достиг открытого окна кухни.

Женщина была едва видна, находясь где-то в глубине кухни и стоя спиной к окну. Она обвязала себя белым полотенцем. Кисти рук она скрестила за спиной, и, соответственно, видимые зрителю, они теперь казались еще розовее. Ее пальцы были заняты завязками передника — они развязали их, опустили концы и коснулись плеч; там они занялись еще одной завязкой, охватывающей ее шею, подняли высоко завязку и убрали передник куда-то в сторону.

Взгляд С. задержался на открытой секции окна. Единственное, что он видел отчетливо, был угол стола, позади которого лежали тени. С. перевел взгляд направо, изучил входную дверь черного хода с ее маленьким окошком, застекленным зеленым бутылочным стеклом, скользнул наверх, затем снова вниз, справа налево, разглядывая подоконники трех окон на втором этаже в том порядке, в котором они шли; окно ванной, окно в центре — из свободной спальни, другое окно тоже из спальни и тоже из свободной. Во всех трех окнах он не заметил никаких движений. С. опустил подзорную трубу вниз.

Он моргнул и потрогал переносицу большим и указательным пальцами левой руки. Обеими руками он сжал концы трубы так, что все три части вошли одна в другую, превратившись в отрезок трубы, длиной не более пятнадцати сантиметров. С. взял чехол и аккуратно вложил туда подзорную трубу.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

С. стоял наверху; он положил руки в карманы, вынул их оттуда, зачем-то отряхнул колени, снова положил руки в карманы. Зевнул и моргнул.

Пол в комнате был сделан из деревянных пластин, преимущественно двух цветов. В тех местах, где пол прогибался вниз, дощечки были темными, там, где они выгибались вверх, преобладал светло-желтый фон, отполированный к тому же подошвами ботинок; впечатление от пола было приблизительно таким же, как от волос жены мистера Мэри. С. прошелся по комнате, сделав приблизительно десять шагов, пока не остановился перед лестницей со старыми деревянными ступеньками, ведущей из комнаты на нижний этаж.

Квадратная крышка люка, тоже из дерева, лежала напротив дальней стены комнаты. С. ухватился за нее рукой и приподнял ее; затем, примерившись, опустил ее на место; ступеньки лестницы исчезли из виду.

Возле того места, где крышка лежала, когда люк был открыт, находилось маленькое квадратное окошко, расположенное в полуметре от пола. Хотя стекло его было пыльным и грязным и треснувшим, сквозь него кое-что можно было увидеть, если бы наблюдатель опустился к нему. Оно выходило на участок сада, заросший старыми кустами, которые тянулись до самой живой изгороди, отделявшей сад от другого участка. Из четырех сторон квадратного земельного надела, принадлежавшего мистеру Мэри, только эта сторона позади старого каменного здания не имела каменной стены. Живая изгородь поднималась на метр с четвертью от земли. По другую сторону располагались владения одинокого мужчины, чьи предки по материнской линии построили маяк где-то в Южном полушарии; говорили, что это достижение архитектуры было признано выдающимся. С. посмотрел сквозь окошко на улицу. Он выпрямился, зашагал взад и вперед по комнате.

Так ходить было возможно только посередине комнаты. Наверху проходили деревянные балки, поддерживающие крышу старого здания; между ними виднелись оранжевые квадратики черепицы. В тех местах, где черепица была уложена неровно, в комнату пробивались лучи дневного света. Вдоль двух длинных стен комнаты крыша спускалась к полу до расстояния полутора метров. Все стены комнаты были выбелены когда-то очень давно; во время последнего ремонта они были оклеены светло-оранжевыми обоями с нарисованными букетами цветов, огромными, как суповые тарелки, и как бы вставленными в специальные углубления в стене. Большая часть этих обоев отклеилась или была оторвана. В таких местах сквозь слой белил проступали очертания кирпичной кладки. Когда до побелки кто-нибудь дотрагивался, она отваливалась и распадалась на облачко пыли.

Задняя или юго-западная стена комнаты вверху пересекалась с несущей балкой крыши. Место пересечения стены и балки увидеть было невозможно, так как в этом месте была сооружена маленькая голубятня. Подобраться к ней можно было только с помощью восьми ступенек, сделанных специально для этой цели. Только один голубь по имени X. жил теперь в этой будке, задняя стенка которой была забрана решеткой, чтобы птицы не могли попасть в комнату. Центральная балка поддерживалась в трех местах наклонными вертикальными деревянными опорами; последние проходили в полутора метрах от пола. Расхаживая по комнате, С. с привычностью обходил их, нагибая голову или отступая в сторону, не останавливаясь и не вынимая руки из карманов.

Рядом с поперечной балкой, почти вплотную к черепице, стояла печь на металлическом листе, сверху донизу покрытая решетками, дверцами, крышками, рукоятками, набалдашниками, горном. Здесь же находились поддувало и кочерга; слюдяное окошко было размером не более окуляра телескопа. Верхняя крышка украшена орнаментом в виде монограммы из надписи “Сенториал 1888”. Монограмма занимала всю поверхность крышки.

От задней стенки отходила труба толщиной в человеческую руку. Верхний конец ее был защищен от дождя специальной металлической крышкой, установленной сверху, и проходил через всю крышу — поэтому весь дым, образующийся в печи, выходил наружу.

Позади печи, на том же металлическом листе, лежали разносортные куски дерева; расколотые на щепу толстые чурбаны, сухие ветки груши, бамбука, ободранная кора, старый упаковочный ящик с двумя гвоздями, торчащими из него, и несколько обломков из дерева, в которых угадывались остатки старой мебели. Между ними валялся топорик.

Пройдясь по комнате, С. обошел вокруг печки около десяти раз, столько же раз избежал столкновения с балками, поддерживающими крышу, но ни разу не замедлил шаг и не вынул руки из карманов своих фланелевых штанов. Наконец он подошел к бревну возле окошка, из которого открывался вид на заднюю стену дома, и уселся на бревно. На нем имелось бесчисленное множество следов топора. Большинство рубцов было не более пяти сантиметров в длину. В тех местах, где надрезы пересекались, кора отходила, обнажая треугольники светлой древесины.

Кроме печки и бревна в комнате находилась еще кое-какая мебель.

Одним из предметов обстановки был подвешенный между первой и второй балками, которые находились под наклоном, плетеный гамак. На концах гамака переплетенные веревки сходились к металлическому кольцу; эти кольца цеплялись за гвозди, глубоко вбитые в первую и вторую балки. Из гамака свисали углы двух одеял и матрас, набитый смятыми газетами и связанный садовой веревкой.

Еще одним предметом обстановки была цепь полок и перегородок, стоявшая вдоль юго-восточной стены, по левую руку от С, сидевшего на бревне спиной к круглому окошку, из которого был виден дом. Эти полки использовались когда-то для различных приспособлений по уходу за голубями и голубятней — круглые черные шарики из хлебного мякиша, сменные насесты, маленькие пронумерованные колечки, сделанные из какого-то металла вроде олова.

Некоторые из приспособлений все еще хранились на полках, но большую часть полок занимали вещи, принадлежавшие С. Среди них были: старомодная подставка для ночника, цилиндр, две пустые банки из-под варенья, дыхательный ингалятор, статуэтка ломовой лошади, голова которой была отбита; пара ножниц, коллекция обстриженных ногтей, хранившаяся в пепельнице, мышеловка, часть скелета длинноухой летучей мыши, найденная во время экспедиции в нижнюю комнату, дорожный чемодан, купленный в день, когда мистер Мэри дал С. должность своего секретаря, правая ножка стула, изъеденная жучком, перьевая ручка, сделанная из разноцветного пластика, термос, латунная коробочка, катушки. Здесь же лежали: китайский фонарик, на котором была нарисована рожица чертика; завернутая в бумагу книга, на истрепанной обложке которой можно было прочесть: “Пингвин” — для путешественников”; три грецких ореха; боковое зеркало автомобиля с разбитым стеклом; еще одна пустая банка из-под варенья; зонтик, сверху которого лежала соломенная шляпка с разноцветными лентами; овальный металлический медальон с миниатюрой, изображающей сцену из “Жития человека божьего”; а также прокомпостированный автобусный билет; расческа со сломанными зубьями; замысловатый железный ключ; пачка из-под сигарет; талон на обед; еще одна банка, на этот раз с остатками варенья; жестяной шарнир; маленькая чашка с нарисованными цветами, в которой стояли бритва, помазок, ложечка и тряпка; кусок зеленого мыла тоже лежал рядом. Здесь же находилась и чашечка в сине-белую полоску и пакетик чая; эмалированная чашка без ручки, медный крокодил длиной восемь сантиметров; небольшой склад продуктов и домашней утвари и несколько книг: “Настольная книга машинистки”; “Нижняя точка”; “Отверженные” Виктора Гюго; “Посмертные записки Пиквикского клуба” без обложки; “Беременность — концепция деторождения”; первый том книги Шпенглера “Закат Европы”; “Игрушки и возраст”; “Жизнь для бога”; “Первые шаги в Библию”; “Введение в химию”; “Введение в философию”; “Понимание бога”; “Практика секса”; “Путеводитель по Англии”; “Мои Альпы” М. Мид и журнал “Для мальчиков” за август 19…

Все эти книги давно запылились. Пыль походила на пудру высокого качества; местами она лежала очень тонким бело-оранжевым слоем.

С. достал журнал “Для мальчиков” и уселся с ним на бревно. Он начал читать фрагменты из “Тайны Серой Мельницы”. Прочитав первые две колонки, он отложил журнал, положил его открытым на полю Опустился на колени и выглянул в открытое окошко.


“С. — наблюдатель, С. — секретарь, правда, бывший, — в нем было что-то хищное. Он гораздо опаснее, чем Г., — думал Домоладосса. — Но как можно понимать сейчас положение вещей? А может, этот непонятный мир, Вероятность А, настолько сложен, что в нем отсутствует понятие греха? Или, может, у бога миллиарды других миров, словно лежащих в детской кроватке, в которой он пробует различные комбинации греховности или непорочности”.

Размышляя, Домоладосса рассматривал настольную фотографию своей жены. С помощью специальных устройств, вмонтированных в раму за фотографией, за Домоладоссой наблюдали Определители.

В тот момент на дежурстве было четверо Определителей. Они стояли, вглядываясь в экран, на котором был виден Домоладосса, сидящий за столом и читающий доклад.

— Он выглядит совсем как мы.

— Очевидно, это мир наибольшей сообуслосленной синхронизированности.

— Но мы не знаем ключа к шкале.

— К шкале?

— Он может быть не больше моего пальца, а может быть и размером с дом.

— Продолжайте наблюдения. Его внутренняя вероятностная сфера может в любую минуту исчезнуть, как облако пара.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ С. — наблюдатель

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Определители стояли на склоне, молча рассматривая миражи в воздухе, которые являлись отображением только что открытого нового мира. Мираж в воздухе отражал мужчину, которым и был Домоладосса. Он удобно расположился в кресле, полностью поглощенный докладом. Домоладосса был настолько же увлечен чтением, насколько Определители — наблюдением над ним. Жена была мгновенно забыта, как только Домоладосса занялся описанием действий человека по имени С, который в тот момент сидел на полу и разглядывал заднюю дверь дома через подзорную трубу.


Перед дверью — каменные ступеньки. У них были две черты, два признака: один — временной, другой — постоянный. Постоянный располагался справа, временной — слева.

Постоянной чертой ступеньки была металлическая решетка с кованым орнаментом — она была предназначена для чистки обуви. Концы ее были загнуты вверх и извивались, как шеи дракона: через подзорную трубу было невозможно разобрать, действительно ли орнамент решетки изображал головы драконов. На другом конце ступеньки стояла бутылка молока. Она была пуста, молоко уже выпили: сквозь нее виднелась кирпичная кладка дома — туманно и размыто. В то время, как С. разглядывал сквозь подзорную трубу молочную бутылку, тонкий луч света коснулся ступеньки, скользнул по бутылке, отчего стекло заиграло разными цветами радуги. В то время падающий лист попал в предел виденья трубы, мелькнул и исчез в темноте, которая всегда окружала мир, ограниченный пределами подзорной трубы.

Опустив пониже трубу, С. моргнул и выглянул из окошка. Рассеянный солнечный свет наполнял сад. Он прошел сквозь пыльное и затянутое паутиной стекло окна под острым углом, и, все больше слабея, коснулся рамы и нескольких кирпичей слева от С. Если бы С. высунулся из окошка и посмотрел на южный угол дома, он бы увидел солнце, выглянувшее из-за облаков. Но вместо этого С. снова взял подзорную трубу в руки и поднес к правому глазу, снова направляя его на дом.

Пустая бутылка из-под молока стояла слева от каменной ступеньки, чуть-чуть ниже задней двери и в центре поля зрения трубы. Затем центр медленно переместился на кнопку звонка у двери, повыше; затем налево по кирпичной стене к открытому окну ванной комнаты; скользнул по стене к окнам двух пустых комнат и снова вернулся вниз, к дверной ступеньке, мимо которой проплывала тень облака, загородившего солнечные лучи. Это было единственным движением, замеченным С. во время своего исследования.

Постепенно центр обзора перемещался в сторону от дома, направо. Взгляд С. натолкнулся на заднюю стену гаража, выстроенного из бетонных столбов и шиферных листов. В задней стене гаража была дверь. Над ней, точно посередине, располагалось окошко. Оно имело квадратную форму и разделялось на четыре части: в одной из таких частей стекла не хватало. Взгляд С. не задержался на гараже и двинулся дальше.

Минуя гараж, С. скользил взглядом все дальше и дальше, пока в поле зрения не попала каменная стена, проходящая позади гаража и обозначающая юго-восточную границу владений мистера Мэри. Повыше над стеной поднимался купол церкви: подзорная труба не давала такого усиления, чтобы различить все детали купола — он выглядел размытым пятном.

С. убрал трубу от глаза, моргнул. Большим и указательным пальцем левой руки потрогал переносицу. Взяв трубу в левую руку, он почесал затылок, потер глаза и опять взял трубу правой рукой: направил ее на дом.

Взгляд его упал на жестяные желоба для сбора воды, установленные по кромке крыши. По обеим сторонам крыши, на углах, желоба упирались в вертикальные дренажные трубы. С. задержался взглядом на левой трубе, перевел его левее и вниз, вдоль пустых окон спален, двигаясь медленно, чтобы не упустить ни малейшего движения в них. Достигнув следующего окна — ванной — С. остановился. Все, что можно было различить там — сквозь мутное окно — лампа с коротким мягким абажуром. Ванная была темна и разобрать цвет абажура было невозможно. С. не заметил там никаких признаков движения.

Он перевел трубу немного вниз, в поле ее зрения попало большое окно гостиной, которое С. принялся пристально изучать, но так и не заметил там ничего интересного. Труба теперь была переведена на заднюю дверь. Молочная бутылка по-прежнему стояла слева от нее, на каменной ступеньке. С. посмотрел на окно кухни. Правая секция его была открыта для проветривания. Через нее был виден край стола.

На нем, полускрытый от взгляда наблюдателя оконной рамой, стоял какой-то предмет, напоминающий корзину. В кухне никаких движений С. не заметил.

Убрав трубу, С. положил ее рядом с собой на полу. Она еще не была сложена. Он обеими руками потер глаза. Взглянул на дом сквозь центральную секцию круглого окошка.

Он увидел только пустую бутылку из-под молока, стоящую на ступеньке возле задней двери. Он не мог разглядеть даже очертаний предмета, который напоминал корзинку и стоял на столе в кухне. Тишина во всех окнах дома. С. подобрал журнал “Для мальчиков” за август 19… и положил его на бревно, испещренное многочисленными зарубками. С. сел на бревно и стал читать третий эпизод из сериала под названием “Тайна Серой Мельницы”, начав чтение с последней строчки второй колонки: “Сжимая руку Тома, Фрэнк Мастер указал на открытую дверь”.

Последнее предложение следующей страницы, прочитанное С, выглядело так: “Несмотря на мучившую его жажду, он без сожаления смотрел на утекающую воду”.

На этом месте С. и прекратил чтение, положив открытый журнал рядом с собой на пол. Ногтем большого пальца он поковырял в зубах нижней челюсти. Занимаясь этим, он внимательно огляделся.

От верхней балки крыша опускалась в двух направлениях к боковым стенам комнаты. Почти вся поверхность потолка и боковых стен была оклеена обоями оранжевого цвета, на которых были нарисованы большие букеты цветов: казалось, что они росли прямо из стены. Во многих местах сырость обесцветила обои, покрыв их темными размытыми пятнами с потеками в некоторых местах. Кое-где они отклеились. Там, где они отошли от стены, проглядывали кирпичи, покрытые слоем белил. Последний раз стены белили много лет назад, и теперь белила рассыпались в пыль при малейшем прикосновении, как пыльца с распустившихся цветов. Там, где они совсем осыпались, пыль была бледно-оранжевой. Такого же цвета пыль осела на пол и на различные вещи С.

Кое-где С. даже пытался немного украсить комнату. На задней стене, в полуметре от пола, было расположено окно. Прямо над ним С. наклеил большой рекламный плакат, приглашающий в воздушное путешествие на самолете бельгийской авиакомпании. Название самой авиакомпании было срезано, и единственная надпись, оставленная на плакате, читалась: “Добро пожаловать на Таити”. Выше этих слов располагалась фотография пляжа, покрытого золотистым песком, исчезающего в туманной дымке моря. По берегу росли высокие пальмы, увитые лианами, белые волнорезы уходили далеко в море: над пляжем кружила большая чайка. Небо было голубым, безоблачным, оно занимало почти половину всего плаката. На песке, под ярким пляжным зонтиком, лежали двое молодых людей: мужчина и женщина. Эта фотография была сделана сверху (может быть, с бельгийского авиалайнера, заходящего на посадку): поэтому лиц молодых людей видно не было: они были коричневыми от загара, и только полоски ослепительных белых зубов различались на фоне бронзовых лиц. Плакат был покрыт тонким слоем оранжевой пыли, похожей на первоклассную французскую пудру.

На гвозде, вбитом в балку над головой С, висела другая картина, выполненная в художественном стиле, и резко отличающаяся от броской красоты плаката. Эта репродукция была вставлена в простую грубоватую деревянную раму с металлическим крючком позади, на котором она и была подвешена к балке.

Она представляла собой черно-белую репродукцию известной картины. К раме был приклеен кусочек бумаги, на котором было написано: “У.Г.Хант “Наемный пастух”. На репродукции были видны две фигуры в лучах заходящего солнца. Левый персонаж был наемным пастухом, чье стадо овец паслось невдалеке. Пастушок поймал муху и показывал насекомое девушке, которая была изображена сидящей на земле с ягненком на руках. Пастух стоял рядом и, казалось, хвастался своей добычей. Но, наверное, потому, что девушка с ягненком на руках уже избавилась от части своей одежды, суть их прошлых, настоящих и будущих отношений выглядела весьма двусмысленной. Девушка поглядывала через плечо: ее взгляд тоже казался двусмысленным. Губы ее были бледны: нижняя губа была чуть-чуть пухлой, слегка оттопыренной, веки опущены, когда она косилась на своего любовника. Иногда С. казалось, что девушка относится к пастуху с открытым пренебрежением, а временами — со всей услужливостью, на которую она была только способна.

Посмотрев немного на картину, С. повернулся к окошку, опустился на колени и выглянул наружу. Бледный дневной свет заливал зимний сад. С. окинул взглядом грядки спаржи и посмотрел на дом. Совсем недалеко от задней двери лежало что-то маленькое и белое.

Справа от круглого окошка кладка была прервана в одном месте, образуя маленькую нишу. Не отрывая взгляда от дома, С. протянул правую руку вверх и дотянулся ею до ниши: его разжатые пальцы нащупали только холодные камни кирпичной кладки.

“Где же…”

Отведя взгляд от дома, С. повернулся, чтобы заглянуть в нишу, но тут заметил, что его подзорная труба лежит на полу возле самого окна. Он поднял ее, приложил окуляр к правому глазу и, держа Инструмент обеими руками, направил его в сторону дома.

В поле зрения попали бетонные стойки и шиферные стены гаража: он перевел трубу правее — в поле зрения попали кусты, угольный бункер, построенный у южного угла дома, затем большие окна гостиной и зеленая задняя дверь. С. остановился: в центре поля зрения теперь находилась бутылка, теперь уже она была полна молоком и закрыта крышечкой из белой фольги.

Подзорная труба не двигалась: в центре окуляра находилась бутылка молока, также были видны и ступеньки из серого камня, и кусок каменной кладки стены, разделенной вертикальными и горизонтальными линиями швов между кирпичами. В верхней части окуляра виднелся угол зеленой двери — эта задняя дверь была плотно закрыта. Цвета, пропущенные через четыре линзы, были блеклыми и скучными. На ступеньке, справа на краю поля видимости, лежал сухой листик: сквозь трубу он казался черным. Все остальное находилось за пределами видимости подзорной трубы и было невидимым для С.

Молочная бутылка имела покатые бока. Она была наполнена молоком: уровень жидкости находился в двух сантиметрах от крышки из фольги. Бутылка стояла на ступеньке. Ступенька была грязно-серого цвета, и с такого расстояния невозможно было рассмотреть структуру породы, из которой она была сделана. На границе видимости, то есть там, где круг трубы разделял мир на видимый и невидимый, возникал хроматический эффект: ободок из нескольких ярких цветов, разделявших поле видимости и черноту. Ступенька была неровной, и поэтому бутылка стояла накренившись. Крышечка из белой фольги находилась сантиметрах в десяти от левого нижнего угла задней двери. Дверь по-прежнему была закрыта.

Некоторое время спустя сухой листик зашевелился на ступеньке и проскользил по направлению к бутылке. Пожалуй, он был не столько черным, сколько темно-коричневым, и выглядел совершенно бесформенным. Теперь он лежал точно под углом задней двери, на пересечении линий косяка и основания двери. Круг слегка сместился, так что щель между косяком и дверью проходила точно посередине. Молочная бутылка теперь стояла слева, недалеко от границы видимости.

Круг начал дрожать: С. опустил подзорную трубу, не складывая и положил ее на пол возле круглого окошка. Он потер глаза руками, затем заложил руки за голову, скрестив пальцы на затылке. Откинув голову назад, С. зевнул, при этом широко раскрыв рот. Он наклонился вперед, снова подобрал трубу и приложил окуляр к глазу.

Голые грядки спаржи, полоска газона промелькнули через окуляр. Снова появилась бутылка с молоком. Движение прекратилось: бутылка сместилась немного влево, уступив место щели между косяком и дверью: под ней, на ступеньке лежал бурый сухой лист. Немного погодя лист соскользнул со ступеньки и исчез в темноте.

Спустя некоторое время щель между косяком и дверью увеличилась: круг видимости пришел в движение, поймав человеческую ногу, мелькнувшую между дверью и косяком. Нога, обутая в полусапожок из коричневой кожи на широкой подошве, остановилась на ступеньке. Это была странная нога. Ее укрывала легкая голубая юбка. Край юбки касался колена: он слегка изгибался и казался более четким, особенно когда в поле зрения появилась рука. Это была левая рука: на ее четырех пальцах были надеты кольца, которые блестели и сверкали, когда рука двинулась вдоль края юбки вниз и взяла бутылку с молоком за горлышко. Рука подняла ее вверх до уровня колена, которое вздрогнуло при прикосновении. Затем бутылка исчезла из наблюдателя. Аккуратный полусапожок сдвинулся с места и исчез со ступеньки за открытой дверью. Дверь вскоре закрылась, оставив только вертикальную щель между косяком. С. смотрел на пустую грязно-серую ступеньку.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Правой рукой с грязными ногтями С. почесал переносицу. Затем потер лицо и моргнул.

Он сидел на дощатом полу старого каменного здания, поджав под себя ноги и опершись рукой на стену, примыкающую к круглому окну. Постепенно его голова все склонялась назад, пока, наконец, не оперлась на стену. В том месте, где стена была выбелена, от прикосновения к ней остатки извести крошились на волосы С. Правую руку С. держал у лица, прикрыв ею глаза.

Немного спустя С. пошевелил ногами, сменив позу. Правая рука осталась на месте, прикрывая глаза и частично закрывая нос. Левой рукой С. опирался о пол, перенося частично вес тела на руку. Постепенно все тело больше и больше наклонялось на левую руку, до тех пор, пока не пришлось изменить позу совсем: левая рука С. двинулась вверх по стене: найдя точку опоры под круглым окошком, она остановилась. Теперь локоть касался деревянной рамы, в то время как рука свободно болталась в воздухе. Правая рука по-прежнему прикрывала глаза.

Через какой-то промежуток времени правая рука опустилась вниз к груди. Наконец С. открыл глаза и посмотрел перед собой.

Снаружи старого каменного здания доносился какой-то вибрирующий и скрежещущий звук. Этот звук шел от деревянной коробки в верхней части здания прямо перед головой С. Звук становился все громче и настойчивее, по мере того как голубь по имени X. протискивался в маленькое отверстие, сделанное специально для голубя. Некоторое время С. сидел, уставившись в потолок, никак не реагируя на этот шум. Вдруг он поднял правую руку и потер щеку тыльной стороной ладони.

С. медленно обвел комнату взглядом, остановился на картине, висящей на ближайшей к нему наклонной балке.

“О Жаннетт… Если бы только я смог сделать так, чтобы ты все поняла…”

Репродукция представляла собой черно-белое изображение мужчины и женщины на фоне солнечного заката. На заднем плане виднелось стадо овец и кукурузное поле, купающееся в солнечных лучах. На переднем плане, на берегу, покрытом цветами, были изображены мужчина и женщина: в их позах и жестах сквозила какая-то двусмысленность. Женщина, точнее, деревенская девушка, в руке держала два больших яблока: еще два больших яблока лежали рядом на земле. На коленях у девушки сидел ягненок. Могло показаться, что девушка кормит ягненка или, по крайней мере, пытается его кормить.

Вторая фигура, казалось, отрывала ее от этого занятия. Это был молодой пастух, одетый во фланелевую куртку и брюки фасона столетней давности. Он фамильярно наклонился через плечо девушки: его щека касалась ее волос, которые длинными и пышными потоками сбегали с плеч.

Уделив некоторое время рассматриванию картины, С. поднялся на ноги и вплотную подошел к репродукции. Теперь он изучал ее, приблизившись к ней в упор. Он подышал на стекло: фигуры скрылись в дымке — затем поднял левую руку и начал очень осторожно протирать участки стекла.

Теперь все мельчайшие подробности четко проступили на репродукции сквозь чистое стекло. На переднем плане двое молодых людей расположились на цветущем лугу: их тела образовывали перевернутую букву “V”, где головы находились в основании этой буквы. Пастух был виден слева, наклонившись и вытянувшись вперед Девушка с ягненком на коленях сидела справа, слегка откинувшись назад. Чтобы не упасть, она опиралась на правую руку, откинутую за спину.

И хотя девушка делала вид, что отодвигалась от молодого пастуха., поза ее была такова, что, похоже, что она была не прочь принять игру, предложенную им.

“Интересно, позволила ли она ему… или, может быть, только собирается… может, она…”

Такая двусмысленность вряд ли могла быть разрешена путем скрупулезного изучения картины, так как в целом эта картина скорее ее создавала, чем старалась разрешить. Точно так же дотошный исследователь не мог бы решить окончательно, что хотел изобразить автор: то ли он намеренно нарисовал персонажей именно таким образом, чтобы показать двусмысленность их отношений, либо он пытался создать картинку, лишенную всяких толкований скрытого смысла, но, к сожалению, не преуспел в этом, создав творение, полное недомолвок, двусмысленности и намеков.

Можно было бы до бесконечности рассуждать о том, насколько пастух желал сблизиться с девушкой или просто был увлечен полученным трофеем. Наклонившись вперед и осторожно зажав в руках слепня, он протягивал руку через ее плечо к лицу. Может, он показывал эту муху для того, чтобы иметь повод для более близкого знакомства (хотя принятая им поза указывала на совсем другое), или он был настолько увлечен своей находкой, что ни о чем больше и не думал (хотя выражение его лица свидетельствовало о противоположном). Последнее утверждение было наименее правдоподобным, так как постоянное общение пастухов с природой делало их невосприимчивыми к ее удивительным проявлениям, и они редко становились энтомологами. Но, с другой стороны, пойманный пастухом слепень представлял собой не совсем подходящий повод, чтобы привлечь внимание девушки и завоевать ее благосклонность, так как врожденное предубеждение против насекомых могло взять верх в чувствах простой деревенской девушки.

Но, в любом случае, муха девушке, определенно, не нравилась, она отвернулась от нее то ли из чувства брезгливости, то ли из желания приблизить лицо к пастуху, по-прежнему опираясь на левую руку и пребывая в сомнениях.


— Очень плохо, — заметил Домоладосса. — Это педантичное и длинное описание глупой картины, висящей в конюшне, мне не нравится. Более того, это описание уже встречалось где-то в докладе. Зачем же повторять его еще раз! Тем более, я сомневаюсь, что картина имеет какое-то отношение к тому, что нас интересует.

— Вы так думаете? — безразлично произнес Мидлакемела.

— Я уверен в этом! А вы нет?

Мидлакемела вздрогнул и склонил голову. Через минуту он извинился и направился в офис Губернатора.

— Есть новости?

— Нет, сэр. Но мы обнаружили только что проявившуюся любопытную деталь. Домоладосса, правда, не придает ей никакого значения, но, мне кажется, этому следует уделить внимание.

— Рассказывай.

— Это картина, висящая на гвозде в комнате второго этажа старого каменного здания, где прячется С. Судя по ее описанию, это, может быть, та же картина, которую Г. повесил у себя в бунгало. Прежде описание этой картины уже было в докладе, но очень сжато и в общих словах. Сейчас мы получили очень полное и подробное описание этой картины. Но мне кажется очень странным тот факт, что одну и ту же картину вывешивают в двух местах одновременно.

— Я не понимаю, что такого странного вы нашли в этой картине. Что на ней изображено?

— Пастух и его подружка, несомненно, в очень щекотливом положении. Мы все проверили. Оказалось, что она была нарисована У.Г.Хантом и называется “Наемный пастух”.

Губернатор почесал нос:

— Никогда не слышал о таком. — Он вызвал адъютанта и приказал ему принести энциклопедию. Через минуту адъютант вернулся, неся в руках огромный фолиант: открыл его и хорошо поставленным голосом начал громко читать. — Уинкель Генри Хант (1822–1887). По происхождению немец, родился в России, в Санкт-Петербурге. С раннего возраста проявил большие способности в живописи и науке. Профессиональную деятельность начал как эксперт по химии: все свободное время посвящал живописи и охоте на медведей. В раннем периоде творчества сильно влияние Фюзели… Широко известны написанные им портреты композиторов Газирского и Бородина, с которыми был дружен. Ему принадлежало открытие оксида хантрина (1850): наиболее известные картины: “На ступеньках Зимнего Дворца” (1846), “Смерть Атиллы” (1849), “Наемный пастух” (1851). Был женат на графине…”

— Достаточно, — произнес Губернатор. — Ты прав, Мидлакемела. Художник существует как в нашем вероятностном континууме, так и в континууме Вероятности А. Значит, это только начало, но все же продолжение следует, я надеюсь. Ну, а почему Г. и С. имеют копии одной и той же картины… загадка…


Лицо девушки было овальным и лишено всякой оригинальности: оно не было даже привлекательным. Ее большие глаза были широко поставлены и полускрыты тяжелыми, даже отечными веками. Широкие брови, не знающие искусства макияжа, нависали над глазами. Нос был коротким и мягким и заканчивался маленьким утолщением, но в целом был достаточно привлекательным. Рот девушки гармонировал с носом: пухлая нижняя губа придавала ему несколько интригующее выражение: казалось даже, что он дрожит. Хотя, судя по картине, девушка не выглядела ни испуганной, ни смущенной поведением пастуха. А ее взгляд еще больше усиливал это впечатление: может быть, он передавал выражение ленивого презрения, с другой стороны, он с одинаковым успехом мог бы выражать чувственность.

Невозможно было представить, что автор мог бы создать еще один вариант этой же картины, переместив его во времени хотя бы на пять — десять минут вперед — это были бы вымышленные минуты на вымышленной временной шкале, так как искусство имеет очень мало общего с часами — по сравнению с первой картиной. И тогда исчезли бы наверняка все сомнения, потому что парадокс этой картины именно в этом и заключался: она изображала всего лишь мгновение на своей временной шкале. Пожалуй, можно было бы создать картину, изображающую молодого пастуха и девушку пятьдесят минут спустя, хотя и она бы выхватила всего лишь мгновенье из общего потока времени. По сравнению с предыдущим моментом на первой картине второе изображение могло бы многое прояснить. Так, например, пастух мог бы оказаться на некотором расстоянии от девушки, возле своих овец: тогда сразу стало бы ясно, что молодого пастуха интересовало не столько обладание девушкой, сколько ее реакция на пойманное им насекомое. Глаза девушки выражали бы тогда ленивое отвращение, а не благосклонность. Или на второй картине могло оказаться, что тепло летнего дня подействовало на молодых людей в определенном направлении, и природные, инстинкты взяли верх. Тогда выражение глаз девушки передавало бы не только ее хитрость, но и определенную готовность: кроме того, вторая картина могла бы показать овец, забредших на кукурузное поле и ломающих сочные стебли, и примятые цветы, и траву на берегу реки, ведь пастух и девушка стали любовниками: их тела сблизились — нижнюю губу, пухлую и бледную целовали бы грубые губы пастуха.

Но вымышленная картина остается вымышленной: а существующая в одно и то же время остается загадочной и дающей пищу для многочисленных раздумий.

С. отвернулся в сторону, зевнул, широко раскрыл рот. Он снова начал прогуливаться вдоль комнаты: обойдя все балки, он дошел до дальнего угла комнаты. Только тогда, когда его щека поравнялась с уровнем крыши, он вернулся назад к передней стене.

Прекратив все хождения взад-вперед, С. уселся на бревно, лежащее на полу, откуда он мог наблюдать сквозь круглое окошко, состоящее из девяти частей: центральная часть его была квадратной и выходила на заднюю стену жилого дома, стоящего метрах в тридцати пяти за пустыми грядками спаржи.


Домоладосса сидел за столом, внимательно изучая доклад о Вероятности А.

За этим занятием его и застал Мидлакемела, вернувшийся в сопровождении Губернатора, ответившего спокойным кивком на приветствие Домоладоссы.

— Не беспокойтесь, меня интересует больше всего ваше мнение, так сказать, первые впечатления.

Сквозь фотографию жены Домоладоссы, стоявшую на столе, четверо Определителей наблюдали за этой сценой — они забеспокоились. Старший, по имени Чарлок, сказал:

— Тот, вошедший в кабинет, очень похож на первого человека, которого мы обнаружили в этом измерении, как только была открыта соотнесенность нашего и того миров. Похоже, они и не подозревают о нашем существовании.

Самый молодой из всех присутствующих, Корлесс, с чувством воскликнул:

— Что же, мы остаемся без работы до тех пор, пока наши мыслители не изобретут какой-нибудь способ связаться с ними. Я все же склонен думать, что проявления этих феноменов основаны на разнице размеров: сейчас мы видим нечто на субатомном уровне, возможно, это не является проявлением темпорального искривления пространственно-временной инфраструктуры.

Чарлок медленно стал спускаться к подножию холма. Корлесс последовал за ним: Их обоих захватила волна интеллектуального возбуждения, вызванная “видением на холме”. Вопреки этому в душе они оставались спокойными: пожалуй, такое соотношение может измениться с появлением приборов, способных в дальнейшем связаться с обитателями этого причудливого мира.

Спустившись с холма, они вызвали робот-самолет, сели в него и, указав адрес, продолжили беседу.

Изображение самолета занимало весь экран в огромном зале одного из научных центров Нью-Йорка. Группа людей, среди которых некоторые были в военной форме, наблюдала за ходом передачи.

Конгрессмен Сэдлер повернулся к своему спутнику:

— Вот такие дела, Джо! Наконец мы прорвались сквозь последнюю стену — последнюю из обнаруженных нами — пока не отыщется другая, не менее крепкая, чем эта.

— Множество миров… — пробормотал Джо. Как радиоинженер, он чувствовал, что должен согласиться с этим: но в тот момент в его мозгу всплывали только обрывки торжественных и рифмованных фраз.

Не подозревая о том, что за ним ведется наблюдение. Домоладосса протянул Губернатору следующую часть доклада.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Некоторое время спустя какое-то движение отвлекло С. от наблюдения за домом и заставило его посмотреть налево. Там за темными ветками яблони виднелось деревянное бунгало, в дверях которого появилась фигура человека. В руках он держал коврик, полосы которого давно выцвели. Человек начал выбивать половичок. Даже на таком расстоянии можно было увидеть, что голова человека повернута влево, в сторону коричневых боковых ворот, видных ему и скрытых от наблюдателя западным углом дома. Со стороны ворот вдруг появилась еще одна фигура — пухлая и расплывчатая — и остановилась в нескольких метрах от человека, который вытряхивал коврик. Человек полной комплекции запахнул на себе вокруг пояса широкое пальто вишневого цвета: в руках у него был зонтик. Из-под пальто то появлялись, то исчезали одетые в чулки ноги в высоких ботинках. С этого расстояния можно было разглядеть, что у этого человека была большая голова, седые волосы, собранные на макушке в пучок. На голове его была маленькая шляпка, украшенная затейливым орнаментом.

Постояв немного и поговорив о чем-то своем, эти люди разошлись. Человек с выцветшим ковриком в руках повернулся и пошел к деревянному бунгало. Он вошел в него и закрыл за собой дверь. Обладательница пышной фигуры направилась в сторону западного угла дома, ступая по бетонной дорожке без остановок, пока не дошла до задней двери, выкрашенной в зеленый цвет. Здесь она на секунду остановилась для того, чтобы постучать сжатыми пальцами в одну из планок двери: не дожидаясь ответа, открыла дверь и вошла внутрь, плотно прикрыв за собой дверь.

С. оставался на том же месте, наблюдая и ждя чего-то. Его взгляд метнулся от закрытой двери к открытому окну кухни. Вскоре пухлая фигура женщины показалась в окне. Она была занята тем, что снимала с себя пальто. Издалека С. смог все же рассмотреть, что под пальто на ней был надет белый передник.

Теперь она иногда мелькала в окне кухни. Дважды она выходила на ступеньки задней двери: в первый раз, когда несла ведро для угля к бункеру справа от окон гостиной: поставив его на землю, она вынула совок и с его помощью начала выгребать уголь со дна бункера, наполняя им ведро. Издаваемый при этом звук доносился до старого каменного здания через ветки деревьев и пустые грядки спаржи. Во второй раз женщина появилась с помойным ведром в руках. С ним она прошла вдоль задней стены дома, мимо угольного бункера, в северо-восточном направлении, и С. отчетливо увидел четыре белых завязочки на спине: она пересекла газон и подошла к дверям гаража, собранного из асбестовых плит, усиленных бетонными столбами. Женщина вошла внутрь, некоторое время ее не было видно. Затем она снова появилась с ведром в руках. По тому, как она прошла обратно через газон мимо угольного бункера и окон гостиной, держа ведро в напряженной левой руке, под углом около тридцати градусов, можно было сделать вывод о том, что женщина пошла в гараж, чтобы наполнить ведро, и несла его обратно полным.

С. отвернулся от окошка. У его ног лежал журнал “Для мальчиков”. Он был издан еще в те времена, когда С. был младенцем. Страницы его пожелтели от времени. Он был раскрыт на странице с картинкой, на которой изображался бородатый мужчина с вытаращенными глазами: он стоял в проеме дверей, а позади него, в пустой комнате, лежал мальчик со связанными руками и ногами. На нем была школьная шапочка. Сверху над картинкой была надпись: “Тайна Серой Мельницы”.

Подобрав журнал, С. принялся за чтение рассказа. Прочитав несколько фраз, он скользнул взглядом с одной страницы на другую. Наконец он наткнулся на предложение: “Несмотря на мучившую его жажду, он без сожаления смотрел на утекающую воду”. Продолжая чтение с этого места, С. перелистнул страницу. Там жирным шрифтом было напечатано: “Хотите знать, кто попал в ловушку на Серой Мельнице? Не пропустите наш следующий выпуск!” С. закрыл журнал и положил его рядом с собой на бревно. Он выглянул через окошко, но не заметил ни малейшего движения ни в саду, ни в окнах кухни. Он прервал свои наблюдения и молча уставился в пол.

Доски пола были очень неровные, темно-коричневого цвета. Концы досок выступали над поверхностью пола, особенно в тех местах, где гвозди повылезали из дерева: от этого пол в этих местах казался совсем светлым. В щелях между досками темнела грязь.

Временами С. выглядывал в окно. Если ничего не привлекало его внимания, он снова смотрел на пол подолгу. Для развлечения он проводил взглядом воображаемую границу в комнате или просто взглядом делил ее на части.

Вскоре, посмотрев в окошко, он заметил, что кто-то приближается к его дому. Он встал на колени, всем телом прислонился к кирпичной стене с тем расчетом, чтобы можно было снова выглянуть в окно. По направлению к дому шла женщина с пышной фигурой. В руках ее была корзина, в которой виднелось что-то зеленое. Женщина пересекла газон перед задней дверью, дошла до узкой грязной дорожки, проложенной вдоль грядок спаржи по самой их кромке. Эта дорожка была почти полностью закрыта ветвями фруктовых деревьев, растущих вдоль северо-западной стороны старого каменного здания, и прежде, чем закончиться у кучи мусора, проходила мимо живой изгороди, отделявшей владения мистера Мэри от соседей. Чтобы подойти к этой куче, нужно было пройти по грязной тропинке до старого каменного здания и обогнуть его западный угол. На расстоянии трех метров от этого угла женщина остановилась и взглянула наверх, на маленькое круглое окошко, в верхней части фасада здания, над двустворчатыми воротами.

— Ты наверху? Эй, просыпайся, это я! Эй, ты у себя?

— Где он?

— А-а… Значит, ты все-таки там! Спускайся вниз! Я думала, что ты спишь.

— Он в доме.

— Он у себя в кабинете, за закрытой на ключ дверью, с карандашом в руке и Бог знает какими мыслями в голове.

— Я не спал… А ты уверена в этом?

— Я это знаю наверняка. Почему ты не спускаешься вниз? Я думала, ты спишь.

— А она?

— У меня была кое-какая работа. А она ходила за покупками. Она была в пальто, с зонтиком и сумкой.

— Хороша… Да?

— Очень, особенно этим утром. Впрочем, все сегодня одеты с иголочки. Так ты спустишься или нет?

— Уже иду.

С. пошел в другой конец комнаты: он наклонился, ухватился рукой за крышку люка и поднял ее, открыв лаз. Он поставил крышку возле задней стены, в которой было проделано окошко в полуметре от пола. Старая лестница пошатывалась и скрипела, когда С. спускался на первый этаж. Наконец его нога коснулась булыжников, которыми был вымощен пол на первом этаже. Освещение было очень плохим, свет казался тусклым; его лучи проникали сквозь щели в воротах, сквозь пыльное окошко, затянутое паутиной.

В одной из половинок ворот, в левой по отношению к С, стоящему к ним лицом, была маленькая дверь — около полутора метров высотой.

— Ну, выходи же, наконец-то. Дай я посмотрю на тебя, а то не видела целый день.

— Ты вгонишь себя в могилу раньше времени.

В старых воротах, вблизи от маленькой дверки, был вбит большой гвоздь. На этот гвоздь накручен обрывок веревки. Другой конец шнура был пропущен сквозь ручку маленькой дверцы, чтобы она не открывалась. С. скинул веревочную петлю с гвоздя и толкнул дверь — она открылась.

Он моргнул и высунул голову наружу. Посмотрел на дом, потом на полную женщину.

— Так ты выйдешь, наконец? Или, может, ты думаешь, что я тебя буду ждать целый день?

С. переступил порог и направился к женщине.

Ее огромное тело состояло, казалось, из многих взаимозависимых округлостей. Фигура С. казалась нагромождением прямых линий. Непосвященному наблюдателю могло бы показаться удивительным, что настолько по разному сложенные тела могут обладать одинаковыми скелетами.

Женщина была одета в серое платье, поверх него повязан белый фартук, закрепленный с помощью двух тесемок, завязанных на шее, и двух, завязанных на талии. Прическа женщины представляла собой пучок волос, собранных на затылке с помощью вельветового шнурка. Волосы ее были серо-желтыми, лицо бледное, с нездоровым румянцем на щеках. Ее глаза, светло-синие, как море, оттенялись темными кругами.

— Ты уверена, что он работает?

— А что ему делать по утрам? Он все время пишет, пишет и пишет, даже, когда ты пьешь его кофе.

— Ему не нужен новый секретарь?

— Что… После тебя? Нет уж… Кстати, как ты себя чувствуешь? У тебя нездоровый вид. Нет, ты действительно дурак, потому что попусту тратишь время.

— Перестань, Ви, прошу тебя.

— А разве я что-то сказала? Но мне кажется, что если бы у всех появились глупые идеи и все кинулись бы их осуществлять, то где бы мы сейчас были.

— Говорят, что опять забастовка на рыбоперерабатывающем заводе.

— Сейчас? Кто же это тебе сказал? Нет, ты действительно очень плохо выглядишь. Посмотри на себя!

— Ватт мне сказал об этом.

— Какой это завод?

— Об этом ты лучше у него самого спроси. Он мне сам рассказал.

— Не стоит верить всему, что говорит тебе Ватт. Ведь он вечно что-то путает.

— Наверное, это рыбоконсервный завод.

— Не будь дураком; нет же такого завода, по крайней мере, здесь поблизости.

С. посмотрел вниз на свои ботинки: они были покрыты серой пылью. Он стоял на гравии, втоптанном в землю.

— Ты принесла мне что-нибудь?

— Мне не следовало бы этого делать. Я просто дура, раз поступаю так.

Откинув несколько листов капусты, прикрывавших содержимое ведра, женщина достала оттуда пачку газет. Она передала ее в руки С. Тот сделал шаг вперед, взял сверток, все так же искоса поглядывая на женщину.

— Здесь половина пирога со свининой. Мне, наверное, не надо было делать этого… кто знает.

— Ты очень добра ко мне…

— Давай не будем все начинать снова. Что делаю — то делаю. А почему бы тебе не прийти принять ванну?

— Что-о? В то время, как он сидит у себя в кабинете? Ведь он же пристрелит меня.

— Не говори ерунды. Он не выходит из своего кабинета до самого обеда.

— Да не нужна мне ванна. Только представить себе, как я крадусь, чтобы войти в дом. К тому же, может, она сама захочет застать меня в это время, в ванне…

Женщина засмеялась.

— Все вы, мужчины, на один манер. Пойдем, ты же так любишь мыться.

— Он убьет меня, если увидит!

— Ну, тогда ладно. Я не могу стоять здесь целый день. У меня, в отличие от некоторых, есть работа.

— Принеси мне немного керосина для лампы. Ну, пожалуйста, Ви…

— Да, я всегда говорила, что все мужчины одинаковы. Ладно уж, неси свою лампу. Почему бы тебе самому не сходить за ним?

— Ты же знаешь, почему…

Женщина подождала, пока С. скроется за маленькой дверцей в воротах старого каменного здания, и поспешила по грязной дорожке, нагибая голову, чтобы не зацепиться волосами за ветки деревьев. Затем она завернула за угол и вылила содержимое эмалированного ведра на кучу. Потом она вернулась на то место, где разговаривала с С., и подождала, пока тот вынес лампу. Лампа была очень старая и называлась “Летучая мышь”. С. передал ее женщине.

— Когда смогу, тогда и принесу. У меня еще очень много дел. Она приказала к обеду сделать запеканку с говядиной. А сейчас она ушла за анчоусами для нее.

— Ну, до свидания. Спасибо за пирог.

— Да, дура я… вот кто.

С. стоял и наблюдал за четырьмя завязками, сходящимися на спине. Она удалялась в сторону жилого дома. Белое ведро, теперь пустое, резко выделялось на темном фоне стены дома. Ведро женщина несла в правой руке. Она подошла к задней двери черного хода, поднялась по ступенькам и прошла внутрь. Как только дверь за ней закрылась, С. повернулся и пошел к себе. Войдя в старое каменное здание, он закрыл дверь, набросил петлю на вбитый гвоздь и медленно полез по лестнице вверх на второй этаж.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Как только С. добрался до своей комнаты, он первым делом взял крышку люка и перетащил ее на середину комнаты. Бумажный сверток, который он принес, он положил на одну из полок, расположенных вдоль юго-восточной стены, рядом с медным крокодилом. На уровне груди между двумя поперечными балками, при помощи двух металлических колец, надетых на вбитые в балки гвозди, был подвешен гамак. По обеим сторонам гамака свисали углы двух серых одеял, обвязанных по краям с помощью садовой бечевки. С. положил руки на гамак, присел, согнув ноги в коленях, и осторожно запрыгнул в гамак.

Когда он улегся, он подождал, пока гамак перестанет раскачиваться, затем сел и развязал шнурки ботинок. Сначала он снял правый, затем — левый; аккуратно поставил их на пол, доски которого из-за своего неровного расположения создали причудливую игру теней, напоминавшую копну женских распущенных волос. Оба ботинка стояли рядом, соприкасаясь носами и образуя угол в девяносто градусов. У правого ботинка отваливалась подметка. Она сильно износилась и была обтрепана по бокам. Нос правого ботинка совсем расклеился. Оба ботинка стояли рядом на светло-желтой доске, выступающей над уровнем пола. С. долго рассматривал свою обувь, затем доски пола, на которых они стояли. Потом он отвернулся.

Вместо подушки под голову С. приспособил себе старого, давно выброшенного плюшевого мишку, у которого первоначально не хватало только обоих ушей и глаза. От времени игрушка сильно изменилась: потерялись передние и задние лапы, об их существовании напоминали сейчас лишь темные дырки по бокам игрушки, из которых торчала шерсть. С. приспособил себе остатки старой игрушки под подушку, подкладывая под голову то место, где раньше был живот: тогда голова мишки возвышалась над головой С, осматривая единственной глазницей помещение и охраняя сон С.

Взглядом С. изучал потолок, состоящий из грубых балок и уложенных на них черепичных плиток. Многие плитки потрескались и сдвинулись со своих мест: свет пробивался сквозь щели между черепицей тонкими нитями, постепенно рассеиваясь и превращаясь в белые волны, которые были достаточно яркими. Взгляд С. становился все более рассеянным: веки опускались все ниже, и наконец он заснул.

Один раз он во сне повернулся, опустил голову к правому плечу. Это движение заставило медведя, служившего С. подушкой, тоже немного опустить свою голову. Дыхание С. стало совсем медленным, глубоким, с присвистом из-за того, что С. дышал через рот. Издаваемые им звуки были явственно слышны в тихой комнате.

Проснувшись, С. посмотрел на печь, стоявшую возле центральной поперечной балки. Она была черного цвета, несмотря на то, что всякие дверки, окошки, задвижки были покрыты толстым слоем серой пыли. С. опустил свои ноги в носках с гамака и осторожно опустился на пол в нескольких сантиметрах от ботинок. Затем он уселся на пол и принялся обуваться. Завязал шнурки. Встал, прошелся по комнате к маленькому круглому окошку, разделенному деревянными планками на девять частей, одна из которых — центральная — была квадратной. Опустившись на пол, С. начал свои наблюдения.

Внизу и спереди располагались грядки спаржи: три длинных борозды, на которых ничего не росло, кроме вездесущего бурьяна. Вплотную к грядкам с одной стороны прилегала дорожка, посыпанная гравием, с другой стороны проходила тонкая тропинка. Дорожка с гравием также проходила мимо невысокой живой изгороди. По дорожке мирно прохаживался длинношеий голубь по имени X., поворачивая при каждом шаге свою голову то вправо, то влево. За грядками спаржи располагался большой газон, перейдя который можно было попасть во фруктовый сад. А перед газоном, на более поднятом и сухом месте, чем старое каменное здание, названное предыдущими владельцами каретным сараем, стоял большой каменный дом с огромными окнами, стекла которых ярко блестели при солнечных лучах. На втором этаже справа находилось окно ванной комнаты. Но за окном была пустота, освещенная дневным светом, потому, что в ванной было два окна: другое, невидимое, располагалось за углом, с юго-восточной стороны, откуда сейчас и светило солнце. Поэтому в ванной было светло. Слева от этого окна располагались еще два от двух свободных комнат, в которых никто не жил. С. моргнул, зевнул и перешел к изучению окон нижнего этажа. Прямо под окнами пустующих комнат находилось длинное окно кухни, состоящее из трех частей. На подоконнике, с внутренней стороны окна, в среднем проеме, стояла консервная банка — солнечный свет играл на ее боках. Крайние секции окна были открыты. В кухне тоже никого не было. Рядом с окном кухни была задняя дверь. Большой кот с черно-белой шерстью лежал на ступеньке перед дверью, греясь на солнце; дверь была закрыта. Слева от задней двери черного хода находилось окно гостиной — длинное, до самой земли, чтобы, открыв его, можно было бы выйти в сад. В этой комнате, как и в ванной, имелось второе окно, спрятанное от наблюдателя за юго-восточным углом дома. Свет, попадающий через эти окна, помог различить чью-то фигуру, полускрытую от С. стенами дома; эта фигура крутилась вокруг стола, чем-то занятая.

С. отвернулся от окна, прошелся в другой конец комнаты, обходя три наклонные балки, поддерживающие черепицу, мимо печки и висящего гамака. В другом конце комнаты в полу был проделан люк, крышка которого была сколочена из того же дерева, что и пол, хотя немного более гладкого. С. поднял крышку и по скрипящим от его тяжести ступенькам спустился вниз. Он очутился в сумрачной и пыльной комнате, пол которой был вымощен булыжником и усыпан разным барахлом. С. прошел мимо деревянной скамейки, штабеля досок, газонокосилки, множества разнообразных ящиков, сломанной мебели, старого треснувшего умывальника, установленного на подставке, жестяного кофра, на котором масляной краской были выведены буквы “ГСМ”, садовой тележки и старой птичьей клетки. Кроме того, здесь валялось множество других предметов, включая охапку садовых инструментов, брошенных у стены. С. подошел к деревянным двустворчатым воротам, которые заменяли северо-восточную стену старого каменного здания: петли этих ворот погнулись, и поэтому нижние кромки касались земли; некоторые доски были выломаны, и свет широким потоком врывался внутрь здания.

В левой половинке ворот была маленькая дверца. С. подошел к ней и слегка приоткрыл. Просунув голову в щель, он взглянул на северо-восточный угол дома, вблизи которого проходила грязная тропинка, ведущая из сада к мусорной куче. В этом месте росло дерево с толстым и угловатым стволом, увитое плющом от корней до конца веток. Рядом с деревом стоял укрепленный на небольшом столбике штормовой фонарь.

Открыв дверцу еще шире, С. переступил через порог и направился к штормовому фонарю; идя, он все время оглядывался по сторонам. Иногда он посматривал на дом. В гостиной он заметил какое-то движение. Кто-то следил за ним, спрятавшись за занавеской из окна гостиной.

Не доходя до фонаря, С. повернулся кругом и двинулся обратно к двери, не раздумывая, вошел внутрь и начал пробираться к лестнице мимо брошенных и забытых вещей. Вот задняя стена, скрипучая пошатывающаяся лестница, ведущая в комнату наверх. С. поднялся по ступенькам, пролез через люк в комнату, закрыл за собой крышку. Вытянув голову, С. принялся снова обходить комнату, по-прежнему избегая столкновений с поперечными балками, пролегающими от стенки к стенке; пройдя мимо печи, на одной из заслонок которой была выгравирована надпись “Сенториан 1888” — слова располагались по окружности — и мимо гамака, натянутого между балками.

Круглое окошко, рассеченное двумя вертикальными и двумя горизонтальными планками на девять частей, центральное из которых имело квадратную форму, было проделано в стене, обращенной к задней стенке жилого дома. Опустившись на колени, С. вытянул правую руку вверх по каменной кладке, нащупав нишу. Он пошарил в ней рукой и извлек оттуда сложенную подзорную трубу пятнадцати сантиметров в длину в кожаном футляре. Футляр совсем истерся от времени и стал очень мягким. С. высвободил подзорную трубу из футляра и обеими руками потянул за концы трубы. Она начала удлиняться пока не пришла в рабочее положение. Подзорная труба состояла из трех трубок, входящих одна в другую: в самой маленькой трубке находился окуляр. Разместив трубу так, что ее конец находился между планками, делящими окошко на девять частей, С. приложил правый глаз к окуляру.

Поворачивая левой рукой, в которой он ее держал, трубу, С. направил ее на жилой дом. В окуляре появилась каменная кладка, похожая на рыбацкую сеть. С. передвигал трубу до тех пор, пока не Добрался до большого окна гостиной. Внутри можно было разглядеть часть стола, накрытого белой скатертью, и некоторые предметы сервировки на нем. Комнату сплошным потоком заливал яркий свет. Свет врывался не только через огромное окно, но и через другие, находящиеся на юго-восточной стороне дома. Такое освещение давало возможность разглядеть висящие портьеры зеленого цвета, которые прикрывали окно. Еще можно было заметить, что одна из портьер свисала как-то неестественно, а за портьерой — ногу в черном ботинке и темных брюках. Пожалуй, внимательный наблюдатель заметил бы и плечо и левую сторону лица. Впрочем, детали разглядеть было очень трудно, но все же С. показалось, что он видит руку, сжимающую портьеру; в том месте, где он раньше заметил плечо.

Резкость начала падать, рука у С. задрожала, заставляя трубу метаться вдоль окна гостиной вверх, к окну ванной комнаты, вниз, к газону, и опять к окну гостиной.

Отведя окуляр трубы от глаза, С. опустил левую руку, дав ей возможность немного отдохнуть. Но, подождав немного, он снова приложил трубу к глазу. Тотчас он заметил, что левая портьера приняла нормальное положение. Никаких других изменений ему больше не было видно. Вздохнув, он опустил трубу в самый низ, под окно у самой стены.

— Да, Ви, если только ты сказала ему…

С. поднялся с колен, он отряхнул штаны. Удостоверившись, что его фигура не видна из его маленького окошка, он осторожно попытался выглянуть наружу.

“Я не знаю, что мне делать”.

По синему небу плыли редкие облака. Крыша дома была покрыта голубой плиткой, по краям же она была выложена камнем, словно удерживающим плитки от падения. Центральная балка была усилена такими же камнями, на обоих концах украшена резными каменными урнами. Широкая дымовая труба, состоящая из шести бочкообразных блоков, возвышалась над крышей. Чуть ниже уровня крыши по краям пролегали водосточные желоба. В каждый угол дома были вделаны дренажные трубы; в этих местах водосточные желоба сходились, посылая воду в трубы, которые, в свою очередь, отправляли ее на землю. Каменная кладка задней стены прерывалась пятью окнами и дверью. Три окна располагались на втором этаже, два остальных — на первом. На втором этаже правое окно было в ванной комнате. Под ним находилось окно-дверь, открывающееся изнутри и позволяющее выходить прямо в сад. По обеим сторонам его висели тяжелые портьеры: они не шевелились, ни правая, ни левая. Наверное, за ними никого кг было. Это была гостиная. Часть комнаты, которая была видна наблюдателю, казалась пустой. Окно-дверь было разделено на шестнадцать частей — через них никого не было видно.

Другое окно на первом этаже выходило из спальни. Единственное, что отличало его от остальных окон, было то, что оно имело стальную раму, разделенную на три секции. Крайние секции окна были открыты. Внутри можно было различить фигуру в белой одежде, которая двигалась туда и обратно.

“Я не знаю, что мне делать”.

Иногда фигура в белом исчезала из поля зрения, но все же большую часть времени ее можно было наблюдать в глубине помещения. Когда она исчезала в ту часть кухни, которая не была видна наблюдателю, о ее присутствии можно было догадаться по едва заметным признакам. Только раз она вышла из кухни, и все замерло.

С. прищурил глаза.

Ноги С. стали дрожать, и ему пришлось опуститься на пол следующими частями тела: правой ягодицей, внешней стороной бедра, правым коленом, внешней стороной икр и правой ступней; в то время как его левая нога, приняв идентичное правой ноге положение, также касалась досок пола. С. взглянул на свои ботинки. Они были покрыты пылью. Правым плечом С. прислонился к стене возле круглого окошка.

С. смотрел перед собой в угол; там наклонные балки пересекались со стеной старого каменного здания. Там передняя стена была оклеена обоями с рисунком в виде букетов цветов. Вверху, возле балок, обои отклеились. Они свисали грязными, бесцветными лохмотьями, выделяясь на фоне уцелевших листов. Паук, облюбовавший этот грязный угол, оплел серой паутиной остатки обоев.

Повернувшись в другую сторону, С. посмотрел через окошко на улицу. Начинаясь где-то под окном, из которого наблюдал С., или немного левее того, бежала дорожка, посыпанная гравием вплоть до самого дома. Вдоль нее росла живая изгородь: она была сильно запущена, а в одном месте, в нескольких метрах от дома, кусты совсем высохли. Позади засохших кустов крался черно-белый кот. Он очень мягко ступал по земле, низко опустив мордочку и прижав свои маленькие ушки. Задняя часть его тела была поднята намного выше головы и поддерживала хвост, который методично отклонялся то в правую, то в левую стороны. Взгляд кота был устремлен на полметра вперед к дорожке, посыпанной гравием. Именно в этом месте сидел домашний голубь по имени X. Он коряво передвигал ногами, подметая дорожку пышным хвостом. Как у большинства птиц, его ноги были красными; на одной из них закреплено алюминиевое кольцо. Тело голубя было покрыто белыми и серыми перьями.

С. заметил некоторое движение в одном из окон жилого дома. Женщина в белой одежде вышла из кухни. Затем ее силуэт показался в окне гостиной. Она крутилась вокруг стола. Затем она исчезла и снова появилась на кухне, мелькнув в левой секции окна.

Тут С. увидел на кухне еще одну фигуру. Она сидела, не двигаясь, в центре кухни, облокотившись на стол. С. смог рассмотреть только ее верхнюю половину. Она была одета в голубую шерстяную кофту с пуговицами и без воротника. Ее волосы частично скрывали часть лица. Лицо было повернуто к женщине в белой одежде, которая крутилась по хозяйству. Женщина в голубом кардигане встала и подошла к другому краю стола. Это место было ближним к окну. С. мог видеть, как она, заложив руки за спину, прислонилась к трубе, проходившей в углу кухни. Не отрывая взгляда от окна кухни, С. потянул руку вверх, нащупывая нишу. Но пальцы нащупали только холодный камень. С, приподнялся и заглянул в нишу; подзорной трубы там не было. С. посмотрел вокруг: труба лежала там, где он ее оставил — у стены под окошком. С. подобрал ее и направил на окно кухни. Настраивая трубу, С. успел заметить толстого голубя, переваливающегося при каждом шаге по усыпанной гравием дорожке. Позади него, в полутора метрах, частично скрытый живой изгородью, подкрадывался кот с черно-белой шерстью и прижатыми ушами.

Приставив окуляр трубы к правому глазу, С. направил его к столу кухонного окна. Сквозь среднюю секцию окна он увидел голову женщины: женщина смотрела вдаль. Между ее головой и глазом наблюдателя располагалось стекло кухонного окна, стекло маленького круглого окошка в старом кирпичном здании, которое когда-то давно использовалось как каретный сарай, и четыре линзы подзорной трубы.

Ее волосы волнистыми прядями сбегали вниз, а на макушке была маленькая шляпка, украшенная каким-то орнаментом. Правую руку она вытащила из-за спины и теперь покачивала ею из стороны в сторону. -

Рядом с ней, возле окна, видимая наблюдателю, стояла полная женщина. Она была повязана белым передником и стояла, скрестив руки на груди. Ее губы время от времени двигались.

Женщины меняли месторасположения. Их перемещения были видны сквозь окно. Женщина в белом переднике подошла к левой стене кухни и нагнулась. Когда она выпрямилась, С. увидел в ее руках большое блюдо. Поставив это большое блюдо на стол, женщина снова подошла к левой стене, снова нагнулась. Вторая женщина подошла к столу с подносом. Она поставила блюдо на поднос. На блюде можно было различить какие-то желто-коричневые предметы. Женщина с золотисто-коричневыми волосами взяла поднос и понесла его куда-то вглубь. Было видно, как она исчезла в дверном проеме кухни.

С. посмотрел правее, оставив окно кухни. Он скользил взглядом по стене дома, по зеленой двери с окошком из бутылочного стекла. Двигаясь таким образом по кирпичной кладке стены, он достиг окна гостиной, по бокам которого висели зеленые портьеры.

В поле зрения подзорной трубы появилась женщина с золотисто-коричневыми волосами, неся перед собой блюдо на подносе. Она подошла к углу комнаты, повернулась и поставила поднос с блюдом на стол. Затем снова исчезла из поля зрения. Почти одновременно с ней в гостиную вошла женщина полного сложения, неся в руках другой поднос. На нем было несколько тарелок. Подойдя к столу, она расставила тарелки по столу. Стол был накрыт белой скатертью; возле стола, со стороны окна стоял стул. Его ножки были изогнуты, спинка — тоже. На другом конце стола С. смог заметить еще один стул, точно такой же, как и первый.

Расставив все тарелки на столе, женщина повернулась в угол комнаты, куда она уже подходила, взяла два подноса и очень быстро удалилась из комнаты.

В гостиную вошел мужчина, одетый в темный костюм. За ним шла женщина с золотисто-коричневыми волосами, собранными в пучок на затылке. Подойдя к окну, мужчина взглянул в сад. На какое-то мгновенье его взгляд попал в окуляр подзорной трубы, в которую смотрел С. С. дернул рукой, как бы избавляясь от неожиданного встречного взгляда, которого не желал. Но вскоре вновь направил подзорную трубу на большое окно гостиной.

Шесть слоев стекла отделяли наблюдателя в старом каменном здании от мужчины в гостиной. Не задерживаясь у окна, мужчина в темном костюме взялся рукой за спинку стула, стоящего у окна, и, пододвинув его к столу, сел за стол. Женщина повторила его действия, сев с противоположной стороны стола. Стол располагался таким образом, что фигура мужчины закрывала женщину. Мужчина сидел спиной к окну. Он взял в руки столовый прибор. Его челюсти задвигались.

Не складывая трубы, С. отложил ее в сторону. Он почесал нос двумя пальцами, потер глаза. Затем посмотрел в сторону дома сквозь свое окно. В кухонном окне он увидел, что полная женщина сидит за столом перед открытой секцией окна. Белого передника на ней уже не было: насколько С. смог разглядеть, не пользуясь подзорной трубой, на ней было платье. Склонившись над столом, женщина ела.


— Они принимают пищу в доме, — сказал Губернатор.

— Верно, — согласился Домоладосса, — обычный обед, такой, как всегда. Да и кто знает, отличается их биологическая основа от нашей или нет. Кто может сказать с уверенностью, будто то, что им нравится, телятина, например, не будет ядом для нашего организма?

— Да, мы еще очень многого не знаем о них. — согласился Губернатор. — Единственное пока, что мы можем делать, — скрупулезно описывать каждый их шаг.

— Если бы мы могли получить информацию более простым прямым способом, — воскликнул Мидлакемела, — если бы нам удалось попасть внутрь дома мистера Мэри!

— Она является ключом к разгадке тайны. Я чувствую это, — сказал Домоладосса.

За ним наблюдали двое Определителей, стоявших на склоне холма. За ними, в свою очередь, вела наблюдение группа людей в Нью-Йорке.

Джо Гроулет просидел за своей работой в кабинете пять часов и чувствовал себя немного уставшим. Повернувшись к конгрессмену Садлиеру, он сказал:

— Ну что же, так оно и есть на самом деле. Наш робот-самолет материализовался в другом мире, где по счастливой случайности мы натолкнулись на группу людей, таких же, как мы, изучающих иной мир, мир, в котором его обитатели, за которыми наблюдают, изучают доклад, полученный из другого мира.

— Я бы сказал, что мы натолкнулись на необычное явление — отраженно-искривленный эффект пространства-времени, до сего дня неизвестный.

— Может быть. А может быть и так, что ключ к разгадке природы лежит в докладе. Точно! Предположим, что этот доклад поступает из некоторого действительно реального мира. В этом случае те, кто читает доклад, и те, кто следит за ним со склона холма, и мы, наблюдающие всех тех ребят, — не настоящие миры… Эхо раскатывается все дальше… звучит пугающе, не правда ли?

Конгрессмен сказал:

— Мы должны доверять только фактам, а не предположениям. Слава Богу, не нам решать, какой мир реален, а какой — нет.


Облачность усилилась. Солнце стало совсем тусклым и мрачным. Сухие листья носило ветром по грядкам спаржи, толстый голубь хлопал крыльями, затем тяжело взлетел и уселся на невысокую живую изгородь вдоль дорожки. Немного подальше от наблюдателя черно-белый кот вылез из-за корня куста, за которым он прятался, и гордо прошествовал по направлению к дому, высоко задравши хвост. Белый кончик хвоста колыхался в такт его движениям. Голубь сорвался с изгороди и неуклюже полетел в сторону фруктовых деревьев.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Крыша над верхней комнатой старого каменного здания имела вид перевернутой буквы “V”: деревянные балки, сходившиеся вверху, были покрыты оранжевой черепицей. Пространство между балками было оплетено паутиной, покрытой толстым слоем серой пыли. В дальнем конце комнаты находилось маленькое окно, поднятое на несколько сантиметров от уровня пола. Две вертикальные балки разделяли комнату на три части. Свет в комнате был очень тусклым. Между двумя балками, расположенными вертикально, висел гамак. Он был сделан из парусины и подвешен за веревки. По бокам гамака свешивались мешки, связанные садовой бечевкой, концы одного или двух одеял и голова игрушечного медведя. Нос игрушки был обозначен черным кусочком шерсти, пришитым посередине головы игрушки. Рта у медведя не было, но зато сохранился один глаз желтого цвета, смотревший вниз на С.

С. поднялся на ноги и переложил игрушку так, что она свешивалась из гамака. Сделав это, С. подошел к одной из наклонных балок, на которой висела картина. Краем рубашки С. зацепился за раму картины, и ему пришлось сделать шаг назад, чтобы освободиться. Картина начала покачиваться в стороны.

Это была черно-белая репродукция. Хотя она и находилась под стеклом, тем не менее и белые и черные краски поблекли. На картине были изображены мужчина и женщина, которые слегка касались друг друга. Одежда мужчины указывала на то, что он был пастухом. На женщине была кофта, наброшенная поверх юбки. И все же нельзя было сказать, что она полураздета. Пастух откровенно не обращал внимания на вверенных ему овец. Все его стадо разбежалось по кукурузному полю. Его внимание было полностью поглощено девушкой. Трудно определить, насколько его старания заинтересовать собой девушку были встречены доброжелательно, ибо так же трудно было определить, выражал ли ее взгляд презрение или томное ожидание…

Пастух протягивал девушке пойманного слепня, чтобы она его рассмотрела. Но девушка отвернулась от него, и было невозможно понять, как он собирается в дальнейшем вернуть расположение девушки: если предположить, что пастух оставит попытки заинтересовать девушку мухой, и, отпустив ее, он сосредоточится на другом способе завоевания сердца девушки, а именно, погладит рукой ее волосы или подарит ей несколько комплиментов, или будет, наконец, продолжать показывать ей слепня и в то же время предложит ей лекцию по природоведению с тем, чтобы завоевать ее внимание, что в дальнейшем приведет к более тесному знакомству при известных обстоятельствах.

Ситуация была в определенном смысле явно вызывающей, как для пастуха, так и для наблюдателя. Если, например, девушка была замужем за работодателем пастуха, то ситуация в этом случае резко ухудшалась: неправильно поняв выражение глаз девушки, пастух мог схватить руками ее русую голову и даже более того — с некоторым успехом попытаться поцеловать ее в пухлые губы. В то время как глаза ее способны выражать не только призыв к близости, но и внутреннюю свободу. Тогда не исключена ситуация, что она пойдет к своему мужу и все ему расскажет, навлекая на бедного пастуха множество неприятностей. Попав в такое трудное положение, пастух не сможет решить, призналась ли девушка сама или ее принудили. Но, в любом случае, пастух непременно потеряет работу и будет болтаться между небом и землей, как потревоженный дух витает над оскверненной могилой.


— Еще одна дискуссия по поводу творчества Гольмана Ханта! — воскликнул Подавитель Архивов, он же — председатель суда присяжных.

Он мягко прошелся по мрачноватой комнате, подошел к женщине, находящейся в состоянии транса, и положил ей руку на плечо: это заставило ее немедленно приступить к отчету. Когда ее мелодичный голос затих, председатель словно ожил. Один из многих присутствующих, носивший звание Подшивателя Искажений, дотронувшись до лампы, сказал:

— Мне, кажется, что этот Гольман Хант и его работы несколько субъективны, как и мир, в котором существует Странствующая Девственница. Я взял на себя смелость приказать своему слуге принести копии его работ, вызывающих всеобщие разногласия. Сейчас эта картина здесь. Имаго!

Мужчина в потертом вельветовом костюме вышел откуда-то из глубины комнаты, неся огромное полотно, которое он поставил перед присяжными. Каждый из них с разной степенью заинтересованности принялся рассматривать картину.

— Как вы видите, — сказал Подшиватель, — Странствующая Девственница предоставила нам то, что мы в какой-то степени принимаем как отчет о незначительном и полузабытом произведении искусства. И поэтому я хотел бы подчеркнуть только банальный символизм картины: пастуха, со свисающей с плеча бараньей шкурой, возможно, обозначающей супружескую измену, или эту девушку, держащую в руках, кроме яблок, книгу в матерчатом переплете под названием “Нижняя Точка X”, свидетельствующую об ее умственном развитии или о…

Председатель знал, насколько многословен Подшиватель. Обезличиватель Печалей прервал его:

— Признав, что существует некое совпадение… э-э-э-э, что вселенная, описанная Девственницей, содержит полотно, которое существует в нашей собственной вселенной, — широко известное полотно художника с маленького английского острова, и я очень удивлен, Подшиватель, как вы на этом основании можете делать вывод о том, что эта вселенная обладает такой же степенью актуальности, как и сама картина. Мы знаем, что она существует, но уверены ли мы, что существует сама вселенная? Нет! Очень возможно, что Девственница в своем отчете описывает какой-то свой мир, который не может быть ни реальным, ни действительным, только потому, что он содержит какие-то внешние проявления.

— Тогда как насчет Домоладоссы и этого Гроулета? Что вы скажете, уважаемый Обезличивателъ? — спросил Подавитель.

— Почему, сэр… Как, сэр! Да все они представляют собой всего лишь один из способов, придуманных нашей уважаемой Девственницей для подтверждения своего вымысла. И мы должны признать это: все эти персонажи, как и сам мир — плод ее воображения.

Мотиватор Воображения встал из кресла, подошел к картине и спокойно начал свою речь:

— Давайте не будем все так усложнять: верить или не верить Девственнице; иначе мы уйдем неизвестно куда от предмета обсуждения. Странствующая Девственница снабдила нас определенными сведениями о вселенной, понятия и явления которой не только неизвестны, но и не могут быть осознаны ею самостоятельно. Сейчас я вам все объясню и докажу.

К нашему счастью Подшивателъ Искажений — один из немногих, кто является дилетантом в искусстве. Я довольно давно знаком с этой картиной и должен сказать — что может не понравиться нашему коллеге — ее место в истории развития живописи весьма значительно. Эта картина вобрала в себя все предрассудки и муки Викторианской эпохи: например, такие, как отношение к природе и моральные ограничения. Она же включает, а точнее, демонстрирует, насколько художники того времени приговорены к заключению в нем, из-за чего они не могли развить новых идей, даже до уровня теории. Эти живописцы стали мастерами Неразрешенности, стоящими перед дилеммой: условность всего, пауза перед разрешением, или, с другой стороны, время бедствия, мостик понимания между настоящим и прошлым. Большинство великих художников того времени в своих работах представляют идею заточения человеческого существования во временной структуре, которая и не дает им возможности шагнуть назад; поэтому они по своей сути были приверженцами слабости.


“Наемный пастух”, как и другие шедевры того времени, по результатам последних исследований, представляет собой психодинамическую драму замкнутого временного кольца, хотя она и выполнена в репрезентационной манере, по канонам моды того периода времени. И это вовсе не случайно, что С. изучает сущность картины, как бы соотнося свое собственное положение с ситуацией, изображенной художником.

Теперь Странствующая Девственница настаивает именно на этой трактовке картины, но ведь согласитесь, такая интерпретация абсолютно чужда нашему миру и поэтому не может явиться плодом ее размышлений; а это означает, что ее доклад подвергся корректировке извне, мистером Мэри или, скажем, его женой, она иногда мне кажется очень решительной особой, то есть теми, кто действительно существует в пределах вселенной, упомянутой в отчете, и настаивает на своем собственном понимании вселенной. А это доказывает и подлинность существования другого мира, а также абсолютную честность Девственницы, господа присяжные.

— Все это глупости, — воскликнул Обезличиватель, но Судья Доводов поддержал Мотиватора:

— Мне нравится логика ваших рассуждений. И я согласен с ней, господа. Это у нас время не является основой. Но не доказывает ли отчет Девственницы тот факт, что в другом мире время может иметь определенное значение, и подтверждение тому — провал Времени в Марианской вселенной, как мы ее назвали? А угроза темпорального коллапса в нашей вселенной? Ведь она тоже вписывается в теорию временного кольца. Так что, думаю, вопрос решен. Подавитель, прочтите молитву нашей Странствующей Красавице с указанием продолжать исследования.


Бумага под картиной была усеяна коричневыми точками, пол под ней — очень грязным. Ботинки стояли в пыли. С. обмахнул их правой рукой. Поводя из стороны в сторону плечами, он подошел к полкам, расположенным возле стены, у которой висел гамак. На них С. хранил все свое имущество: пустые банки из-под варенья; банку с зернами для гороха; крышку чайника, на которой лежал патентованный ингалятор; здесь же была оставлена ножка стула; пластиковая перьевая ручка; испорченный термос; латунная ручка от выдвижного ящика; пустой кошелек из свиной кожи; книга в матерчатом переплете “Нижняя точка X”, обложка которой покоробилась и загнулась кверху, открывая коричневого цвета страницы; соломенная шляпка фасона “лодочник”, обвязанная красной и голубой лентами; зонтик с ручкой в виде лисьей головы; два медальона, покрытых тонким слоем эмали с надписью на ней: “Осторожно — Злая Собака”, надпись была сделана черной краской; здесь же валялись различные продукты и некоторые другие предметы, среди которых были: бело-голубая чашка и непочатая банка сардин; маленький латунный крокодил; завернутый в газету пирог со свининой; фарфоровая чашечка без ручки; принадлежности для бритья, лежащие на дне стаканчика с нарисованными на нем цветами; засушенный скелет длинноухой летучей мыши без одного уха; железный ключ; старый теннисный мячик без ворса; игрушечная лошадка без головы; мышеловка с насаженным на гвоздик кусочком сыра. Большинство предметов было покрыто толстым слоем пыли. С. взял бумажный сверток и залез вместе с ним в гамак. Завернувшись в одеяло и расправив подстилку, состоящую из мешков, набитых старыми бумагами, С. развернул сверток и осторожно взял половину пирога, который оказался разрезанным на две части посередине так, что была видна начинка — мясо и сваренное вкрутую яйцо. С. держал половину пирога в правой руке, а левой — оставшуюся часть и газету, в которую пирог был так аккуратно завернут.

С. положил оставшуюся часть пирога на полку, взял газету, разгладил ее и начал читать. Эта страница была посвящена рецензиям на новые книги: первая заметка в левом верхнем углу гласила: “Этика Общения” и начиналась следующим образом: “С кажущейся неизбежностью каждая отрасль общественного знания развивает свои собственные специальные концепции”. Дожевав последний кусок пирога, С. вытер руки о газету и бросил ее на пол.

Пристроив поудобнее голову на подушке, С. начал изучать трещины в наклонных балках крыши, на которых держались куски черепицы. Он лежал на спине.

— Эй, ты у себя? Спускайся! Я сейчас ухожу домой!

С. сел в гамаке. Посмотрев сначала направо, а затем налево, С. слез с гамака и подошел к окну. На улице было пасмурно; тучи снова залепили все небо. С. увидел грязную тропинку, пролегающую вдоль грядок спаржи и газон перед домом. На дорожке стояла полная женщина, одетая в просторное бежевое пальто и в шляпке с приколотыми к ней искусственными цветочками. В левой руке женщина держала корзину. Правой рукой она махала С.

— Я говорю, что у меня дома много дел и я ухожу. Вот твоя лампа, спустись и забери ее, пока не начался дождь.

— А где они?

— Без малейшего понятия. Я все выстирала. А они сейчас сидят в гостиной и пьют кофе. Да, если дождь застанет меня на полдороге к дому, я не удивлюсь.

— Он носит пистолет с собой?

— Ну, не говори глупостей. Спускайся и забирай свою лампу. Я ее наполнила.

— Большое спасибо.

— Так ты спустишься или нет?

— Поставь лампу под дверь.

— Если мистер Мэри узнает, что я таскаю у него керосин, у меня будут большие неприятности. Ты сам знаешь, что он за человек. Так ты выйдешь прежде, чем я уйду, или нет?

— Да, сейчас. Я ведь спал.

— Все ясно. Как тебе понравился пирог? Лично я просто объелась. Сейчас начнется дождь.

— Уже иду.

— Я ухожу. До завтра.

— Ви, он видел меня сегодня утром.

— Это ведь его сад, его дом. Ну ладно, я пошла.

Она повернулась спиной к старому зданию и зашагала по дорожке мимо грядок спаржи, с корзинкой в левой руке.

Дойдя до газона, она свернула направо и пошла к гаражу, который был сделан из бетонных столбов и асбестовых плит. В задней стене гаража была дверь; она открыла дверь и вошла внутрь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В потолке гаража было проделано квадратное отверстие, ведущее на чердак. К этому отверстию была приставлена лестница. Женщина посмотрела туда и сказала:

— Я только зашла взять зонтик. Вот тебе кусочек тортика.

— Я не знаю, что бы я без тебя делал.

— Тогда спускайся и бери его. Или, может быть, оставить его на скамейке? Все вы, мужчины, не желаете хоть немного позаботиться и поухаживать за собой.

— Ты вечно куда-то спешишь, Виолетта. Я спускаюсь.

— У меня много дел. Судя по всему, собирается дождь. Я только сейчас вспомнила, что забыла свой зонтик. Когда-нибудь я забуду где-нибудь свою голову.

— Неужели можно забыть такую вещь, как голова? Ну хорошо. Где мой тортик?

Мужчина, низкорослый толстяк, в одних песках слез по лестнице. Он расплылся в улыбке, не сходившей с его лица, пока не встретил ответную улыбку.

— Так где же мой торт, Виолетта? Давай же быстрее его сюда. Я же не могу здесь стоять так все время. Кое-кто из нас человек чрезвычайно занятый.

— Да я и не собираюсь больше выслушивать дерзости. Здесь небольшой кусочек — они даже не заметят пропажи.

— Ну я не думаю, что он придет искать го сюда, даже если и заметит пропажу.

— Хватит болтать. Когда-нибудь вы его доведете.

— А как она?

— Что “она”?

— Не прикидывайся, будто не понимаешь. Она спрашивала обо мне сегодня утром?

— Я не сорока, чтобы разносить все сплетни. Можешь больше ни о чем меня не спрашивать.

— Отлично! Я повезу ее туда!

— Да замолчишь ты или нет, несчастный! Вы меня в гроб вгоните: все трое. Все, я ухожу.

— Я повезу ее. Я часто сижу в машине и представляю себе, как я ее повсюду вожу. Это помогает убить время. Куда угодно, мадам Жаннет? Прогулка по Винздору, Гилфорду, Чичестеру? Да, сегодня прекрасный день для прогулки на машине. Вам удобно?

— Честно, мне кажется, что ты сумасшедший.

— Садись. Я отвезу тебя. А ты все время торопишься.

— Я еще хочу пройтись по магазинам. Джордж уже, наверное, волнуется за меня. Надо не забыть мой зонтик, а то уйду… Ты, да еще за рулем машины. Уж лучше я пойду пешком, пока не пошел дождь.

— Ну, тогда до завтра. Спасибо за торт.

— А почему бы тебе отсюда не убраться, пока что-нибудь не случилось?

— Ладно, увидимся завтра, Виолетта.

Задняя стена гаража, лестница, приставленная к ней. Сжимая в руке кусок торта, Ш. медленно полез наверх, на чердак, где он жил. Он занимал небольшое пространство между крышей и потолком.


Губернатор, Домоладосса и Мидлакемела смотрели друг на друга с удивлением.

— Ситуация очень необычная, — сказал последний, — я бы сказал, этот мир не совсем совпадает с нашим; отклонение на несколько градусов. Даже имена и названия мест, которые мы знаем, звучат как-то совсем чуждо.

— А их поведение! — добавил Губернатор. — Давайте все проясним. Вот дом, напротив — кафе, где, по всей вероятности, никто не платит за услуги. На территории дома находятся: деревянный летний домик сбоку, старая конюшня сзади и гараж с другой стороны. Мы знаем, что в домике более или менее постоянно находится бывший садовник, а в старой конюшне — бывший секретарь, а теперь оказывается, что есть и бывший шофер, прячущийся в гараже! Это просто невероятно!

— Да, невероятно! — повторил Домоладосса, — и в то же время очень любопытно! Если бы нам, хотя бы мельком, удалось выяснить мотивы их поведения… Вы заметили, что все трое проявляют определенный интерес к жене мистера Мэри. Я снова хочу сказать, что она — ключ к решению нашей проблемы.

— Мне это хажется странным, — сказал Мидлакемела.

— А по-моему, это выглядит зловеще, — сказал Губернатор.

— Ну хорошо. Прошу прощения — я должен идти, — Домоладосса встал. — Я уже опаздываю, а сегодня — говядина.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Дом и наблюдатели

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Пообедав, Джо Гроулет чувствовал себя посвежевшим. Он пришел к точному выводу: их робот попал не в иное измерение или куда-нибудь в этом роде, а вступил в некую сверхъестественную сферу мыслительного сообщения. Такое заключение полностью удовлетворяло Джо. Устройство реального робота было основано на сложных математических посылках, и могло случиться так, что здесь, наконец, и была найдена связь между умственной сферой и физической. Джо вернулся в комнату и посмотрел на стенной экран.

Чарлок и Корлисс поднимались по склону холма. Оба они надели плащи, так как небо было затянуто тучами, и моросил мелкий дождь. Они улыбались.

— Мы согласны с этим утверждением. Здесь действительно образовалась течь в структуре вселенной. Эта величина должна быть бесконечно малой, иначе мир будет разрушен. Из чего следует, что через эту дырку мы видим субатомный мир, и оказывается, он очень похож на наш.

— Ну, это всего лишь вопрос размеров, — сказал Корлисс, — кто знает, может, и на нас… — он замолчал. Умозаключение показалось ему настолько неожиданным, что было очень трудно произнести его вслух.

Они остановились на гребне холма, глядя на картину в небе. Изображение поступало через фотографию в рамке, стоящую на столе. Они увидели Домоладоссу, возвращающегося с обеда.

За обедом Домоладосса пришел к следующему выводу: мир Вероятности А был ключом к другим вероятностным мирам, находившимся за ним. Раз решена проблема снятия физического экрана, разделяющего миры, значит, есть возможность личного посещения мира Вероятности А. Домоладосса сел за стол и взялся за доклад, стремясь выяснить, чем занимается Ш. у себя на чердаке над гаражом.


Даже стоя в самом центре чердака, в той точке, где потолок достигал наибольшей высоты, Ш. не мог выпрямиться в полный рост. Он, нагнувшись, подошел к передней стене, где было врезано маленькое окошко в форме квадрата со стороной в пятьдесят сантиметров. Две пересекающиеся планки разделяли его на четыре квадрата. Три этих квадрата были покрыты грязью и пылью, на месте четвертого — пустота. Окошко было глухим и никогда не открывалось. Подоконник располагался в трех четвертях метра от пола. Ш. подошел к окну и присел на корточки, так что его взгляд проник сквозь окно далеко наружу.

В правой руке он держал кусок торта, который кусал.

Ш. посмотрел на дорогу. Она пролегала в юго-восточном направлении. На другой стороне дороги находился широкий тротуар, по которому шел высокий человек в черной накидке и серой фетровой шляпе. На некотором расстоянии сзади двигались двое мужчин, с носилками, на которых лежал велосипед со спущенными шинами. Рама велосипеда была залита кровью.

Поверхность дороги выглядела темной и ухабистой. По ней ехали автомобили; четыре из них. с прикрепленными к радиаторам черными креповыми лентами.

С обеих сторон дорогу ограждал забор, поверху которого были вмурованы осколки битого стекла, или шли остро заточенные металлические штыри, словно копья, устремлявшиеся в облака. То здесь, то там располагались клумбы, у владельцев которых можно было купить красивые цветы. Здесь же располагались частные пивоваренные заводы или клиники, где люди забывали свои печали, и даже кафе. Кафе стояло напротив гаража, окошко в гараже не открывалось.

В кафе было две витрины, по обеим сторонам входной двери. Снаружи стояли лотки с овощами, апельсинами, рулонами тканей, газетами. Над дверью висела вывеска “Станционный смотритель Дж. Ф.Ватт. Бакалея. Кафе. Закусочная”. В витрине стояло множество товаров. Хозяин кафе Дж. Ф.Ватт находился внутри помещения; он молча смотрел в окно на дорогу.

“Все не так уж плохо, Виолетта”.

Под окном лежал какой-то самодельный инструмент. Он был собран из шести цилиндрических жестяных консервных банок, каждая длиной около десяти сантиметров. Банки были вставлены одна в другую, образуя трубу длиной около сорока четырех сантиметров. В днище верхней и нижней банок были проделаны круглые отверстия, так, что кусочки жести удерживали два зеркала — одно вверху, одно — внизу трубы. Эти зеркала были установлены под углом в сорок пять градусов по отношению друг к другу. По бокам трубы, напротив зеркал, были вырезаны квадратные отверстия такого же размера, что и зеркала. Любой, кто смотрел в отверстие в нижней части трубы, мог увидеть в зеркальце отражение предметов, попавших в зону видимости верхнего отверстия. Этот инструмент назывался перископом.

Ш. подобрал перископ и просунул его в верхнюю левую часть окошка, как раз в ту, где не было стекла. Он сидел слева от окна, по-турецки поджав под себя ноги. Вставив перископ в окно, он повернул его в одном направлении, затем в другом. В определенный момент он остановился и посмотрел в нижнее отверстие. В зеркале отображалась часть улицы, не видимая невооруженному глазу.

В перископе отражался восточный угол дома, ближайший к гаражу, а также участок забора, отделяющий участок мистера Мэри от улицы. Повернув перископ в одну и в другую сторону, Ш. получил полную картину фасада жилого дома и каменного забора, которым он был обнесен.

Конечно же, изображение было весьма относительным, и требовало тщательного изучения и правильного осмысления.

Устройство позволяло увидеть сразу лишь кусочек изучаемого пространства. Ш. изучал переднюю часть жилого дома. Его изображение было слегка искажено, особенно по краям поля видимости, и поэтому единственными предметами, четко различимыми, были: изогнутый каменный козырек под крыльцом, поддерживаемый двумя каменными колоннами, две каменных ступеньки крыльца, на краях которых и стояли эти колонны.

Наискось от крыльца, вдоль дороги, проходил тротуар. По нему шел человек, неся в руках камеру от велосипедного колеса. Ш. не трогал перископ, поэтому сначала в зеркале появилось изображение одной руки, затем носа, затем появилось и все тело. В этот момент человек поравнялся с входной дверью. Его ноги исчезли почти сразу, затем постепенно исчезла камера, потом и весь человек.

Когда он прошел, тротуар оказался совсем пустым.

В одном месте стены, заметном сквозь перископ, была видна ниша, за которой опытный наблюдатель мог усмотреть боковые ворота в стене у дальнего угла дома. Из этой пустоты вдруг появился раскрытый зонтик, за ним — пухлая женщина в светлом пальто, несущая в руках корзинку. Ее внешность была искажена многочисленными зеркалами перископа: она теперь казалась высокой и стройной.

Она повернулась в юго-восточном направлении, вгляделась в даль, словно что-то ища, и пошла туда вдоль тротуара. Перископ двигался за ней, стараясь держать ее постоянно в поле зрения, насколько это возможно.

Полная женщина, которая благодаря перископу казалась теперь высокой и стройной, посмотрела в сторону кафе и помахала кому-то зонтиком, как будто в знак приветствия.

“Что скажет Джордж, когда увидит тебя любезничающей со старым Ваттом? Он посадит тебя под замок! Вот что он сделает!”

Женщина подходила все ближе и ближе к гаражу, и ее очертание принимало все более естественную форму; теперь можно было разглядеть в подробностях ее фигуру и одежду, волосы, шляпку с искусственными цветами, которые были приколоты к шляпке — голубые, розовые, желтые, похожие на подснежники. Волосы собраны в пучок на затылке. Теперь в зеркале перископа была отчетливо видна голова. Желтые волосы, собранные в узел, были прижаты шляпкой с искусственными цветами. Вскоре в зеркале появилось бежевое пальто; сначала верх, затем к нему прибавились серединка и полы и, наконец, изображение женщины стало занимать все поле зрения перископа. Она шла по тротуару с зонтиком в одной руке и с корзинкой в другой, теперь уже удаляясь от наблюдателя.

“Видишь, никакого дождя и нет. Нечего было так беспокоиться”.

Ш. убрал перископ внутрь чердака и положил его рядом с окном. Отойдя от окна, он сел, поджав под себя ноги, согнув их в коленях так, что коленные чашечки находились на уровне его глаз. Положив руки на колени, а подбородок на скрещенные кисти, Ш. закрыл глаза и задумался.

Расстояние между ним и окном в задней стене гаража, которое выходило в сад, составляло пять с половиной метров. Слева от Ш. стояла узкая лодка, похожая на каноэ. Она была выкрашена в светло-голубой цвет. На носу лодки белой краской было написано “Летун”. Специальные подставки из дерева удерживали лодку от падения. Ее сиденья были выпуклыми, а внутреннее пространство заполнено смесью древесных стружек, старых бумаг и тряпок, накрытых маленьким куском просмоленной парусины. Парусина обветшала и потрескалась. Один ее конец зацепился за борт лодки. Все на чердаке было покрыто слоем пыли, выглядевшим толстым посередине и немного тоньше — по краям. Пол был сложен из мелких досок и разделен на четыре части. Первые два метра пола от окна были цельными. Остальная часть пола представляла собой деревянные щиты, которые можно было в любой момент снять, чтобы вытащить крупные предметы; лодку, например.

Вдоль другой стены чердака, справа от Ш., лежала куча картонных коробок из-под различных товаров: мыла, зубных щеток, консервов. Теперь они служили Ш. вместо шкафа, вмещая в себя все его вещи. Возле коробок стояла пара черных ботинок, недавно начищенных до зеркального блеска. Они резко контрастировали со старыми рваными и грязными носками, надетыми на ноги.

Картонные коробки были закрыты. На верхней лежала книга в мягком переплете. Обложка была яркой. Книга называлась “Город убийц”. На ней был изображен мужчина, балансирующий на деревянной доске, проложенной между крышами двух домов-небоскребов. В каждой руке он держал по пистолету. Он стрелял в четырех мужчин, которые, по-видимому, его преследовали. Один из них держал в руке ствол огнемета, пытаясь поджечь доску. Ш. взял книгу и открыл ее. Это был сборник комиксов. Первый эпизод назывался “Среди мертвых”. Ш. начал рассматривать один рисунок за другим.

Просмотрев две страницы, он закрыл книгу и забросил ее в самый угол чердака одним взмахом руки. Книга упала точно в месте пересечения ската крыши и пола, подняв облако пыли. Крыша гаража была сделана из легких листов металла. Для придания им жесткости их сделали рифлеными. Через равные промежутки листы были скреплены заклепками.

Чердак был тускло освещен. Легкий шум начал заполнять его, постепенно возрастая. Дождь лился, как из ведра, барабаня каплями воды по наклонной крыше гаража. Дождь усилился — усилился и звук, наполнявший чердак. Вода сбегала по обоим скатам крыши, попадая в водосточные желоба, подвешенные по кромке. Желоба оканчивались на углах гаража, где были установлены трубы. Вода, попадая из желобов в трубы, гремела и булькала. Все эти звуки на чердаке были отчетливо слышны. Внутри чердака было сухо.

“Старуха была права насчет дождя”.

Поднявшись на ноги и сгорбившись при этом, Ш. направился к окну в задней стене. Открыть его было невозможно. Оно было маленьким и квадратным, разделенным на четыре части двумя планками. Три части были застеклены — одного стекла не хватало. В открытый квадратик окна залетали крупные капли дождя. Под окном в пыли валялась дощечка, вырезанная по размерам недостающего стекла, которая как раз была предназначена для того, чтобы закрыть пустующее место. Ш. подобрал ее, сдул с нее пыль и вставил на предназначенное для нее место.

Ш. выглянул из окна.

“Очень даже неплохой дождь!”

Предметы снаружи словно растворились в потоках низвергающейся воды. Она струилась по стеклу, открывая на миг едва видимый просвет, через который что-то можно было разобрать, но лишь на мгновенье, а затем просвет исчезал.

Слева сад был отгорожен каменной стеной, верхний край которой был усыпан осколками битого стекла. Эта стена ограничивала владения мистера Мэри с юго-востока. Она отделяла сад от двора, в котором жил импортер и торговец бананами. Эта стена пересекалась с живой изгородью, принадлежавшей холостяку, один из предков которого (по отцовской линии) построил маяк где-то на побережье Африки или Южной Америки. Точка, в которой пересекалась каменная стена с живой изгородью — это был южный угол сада — была скрыта от окна в задней стене гаража зарослями кустарника, окаймляющего декоративный бассейн.

Немного подальше, размытая густой пеленой дождя, виднелась низкая ограда, пересекающая газон, тянувшийся вдаль. С другой стороны газона пролегала грязная тропинка, ведущая к старому каменному зданию.

Несмотря на то, что дождь усилился, и контуры старого здания — бывшей конюшни — были нечеткими, дом можно было легко рассмотреть. Когда Ш. впервые использовал чердак гаража в качестве убежища шесть месяцев тому назад, старое здание утопало в зелени растущих вокруг него фруктовых деревьев по самую крышу. Сейчас здание казалось голым и неприкрытым.

“У него, должно быть, здорово льет сейчас. Крыша не сможет долгое время выдерживать напор дождя. Уверен, что вода течет сейчас прямо на голову”.

Фасад бывшей конюшни был скрыт темнотой опустившегося вечера и стеной непрекращающегося дождя. Но все же, кое-что и теперь можно было разобрать. На втором этаже находилось маленькое круглое окошко. Под окном находились большие ворота, в левой створке которых была и дверь поменьше. Ворота были темными и серыми.

“Лучше он, чем я”.

Домашний голубь по имени X. сорвался из ниши в стене старого каменного здания.

Он неуклюже описал круг, махая крыльями так, что они при каждом взмахе касались друг друга то вверху, то внизу. X. исчез. Дождь продолжался. Вода текла по стеклам окна, закрывая собой весь мир.


Время от времени Домоладосса отрывался от чтения доклада, чтобы сделать пометку в блокноте, лежащем у него на столе вместе с фотографией жены. Собирая всю новую информацию, он аккуратно наносил все новые детали на свою схему в блокноте.

— Эта проблема общечеловеческая, — пробормотал он. Домоладосса хотел быть первым посетителем нового мира. — Я направлюсь прямо к миссис Мэри, когда у меня будет больше информации о ней.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дождь барабанил по крыше гаража. Крыша, собранная из листов тонкого металла, звенела под ударами тысяч падающих капель. Она протекала. Через одинаковые интервалы на ее поверхности находились ряды болтов. Болты соединяли металлические листы, которые служили защитой крыше. Большинство болтов и навинченных на них гаек проржавели, и лишь некоторые из них оставались серыми — обыкновенного стального цвета. Они начали блестеть.

В зависимости от того, падал на них свет или нет, они то вспыхивали, то угасали.

На мерцающих концах болтов образовывались водяные капли. Свет, пробиваясь из окна, которое невозможно было открыть, многократно отражался в каплях, падающих с крыши. Капли воды ловили свет, и, как бы вобрав его в себя, сияли и переливались маленькими искрами. Одна за одной капли падали на пол чердака.

“Похоже на то, что дождь и не собирается стихать! Боже, как бы я хотел… э-э… все равно!”

Капли беспорядочно падали одна за другой. Вода с разной быстротой собиралась у каждого болта. Она падала затем с присущим только ей темпом. Каждый раз казалось, что упавшая с болта капля последняя, и что воды больше нет, но вскоре снова точка увеличивалась, по-прежнему храня внутри себя свет, и, наконец, падала, срываясь под собственной тяжестью. С одних болтов капли падали раз в минуту или даже реже, с других — намного чаще.

Несмотря на шум капель воды о внешнюю сторону крыши, Ш. отчетливо слышал, как сорвавшиеся сверху капли разбивались об пол.

О скорости, с которой падали капли с того — или иного болта, можно было судить по полу. Под теми болтами, которые медленно собирали воду, пол был просто сырым; а под другими, с которых капли срывались одна за другой, образовались целые лужи. Они были бесформенными, потому что каждая капля, попадающая в нее, создавала цунами в миниатюре. С ростом количества и размера луж изменялся и звук падающих капель. Из скучных и мрачных ударов он постепенно переходил в живой и звонкий звук.

На четвереньках, двигая руками и ногами, Ш. перебрался на другую половину чердака. Для этой цели он избрал дорогу точно посередине чердака, потому что в этом месте было меньше всего капель.

Перебравшись туда, он сел и прислонился спиной к стене рядом с окошком. Поджав к себе ноги так, что его колени находились на уровне плеч, он охватил ноги руками, а подбородок положил на колени. Он сидел, насвистывая мелодию, которая называлась “Свистящий Рафаил”.

Вдоль боковой стены чердака, справа, стояло несколько упаковочных ящиков, выставленных в ряд. В них Ш. хранил свои вещи. Снаружи на ящиках еще сохранились названия тех предметов, для которых они были предназначены: консервы, масло, фрукты. Всего ящиков было пять. Они стояли там, где крыша не протекала. Лужи собрались за ящиками, в том месте, где треугольная крыша почти соприкасалась с полом.

У другой стены лежала остроносая лодка, выкрашенная в светло-голубой цвет. Она была из дерева и стояла на специальных подставках, тоже деревянных. На носу лодки белой краской было написано “Летун”. Эта лодка занимала почти всю длину чердака.

Лодка была довольно узка, и поэтому ее можно было поставить так, чтобы вода не затекала вовнутрь. Лишь в одном месте, где-то посередине, капли попадали на дно лодки, но это место было закрыто куском просмоленной парусины, лежащим поперек лодки. Капли попадали на поверхность парусины и плавно стекали на пол. Внутри лодки лежали разные тряпки, одеяла, древесная стружка и кусок парусины сверху — для предохранения от сырости.

Ш. перестал свистеть. Приподняв подбородок, он оглянулся, почесал правой рукой спину. Затем он вернул руку в прежнее положение, подбородком оперся о колени. Он снова принялся свистеть.

Справа и спереди от того места, где сидел Ш., стояли пять картонных ящиков с вещами. Перед ними и позади них собирались лужицы. Эти лужицы явно покушались на целостность пылевого покрова, поглощая его. В некоторых лужицах плавали пушинки и травинки. Лужи тоже были разные. Большие были шире и длиннее маленьких. Самые маленькие были мельче и уже, чем лужи средних размеров. Самые большие лужи образовывались под теми болтами, с которых чаще стекала вода. Меньшие лужи — под болтами, с которых капли падали медленно. Болты были вкручены в крышу. Лужи образовывались на полу. От них пол становился сырым.

Ш. закрыл глаза и перестал свистеть.

Он открыл глаза и повернул голову направо, затем налево. Зевнул, широко открыв рот. Моргнул.

В дальнем конце чердака располагалось квадратное окно, разделенное на четыре части. По трем уцелевшим стеклам сбегала вода, искажая внешний мир за окном. С того места, где сидел Ш., он мог увидеть только размытый кусок стены; остальное казалось смешением цветов — зеленого, коричневого, серого.

Справа от Ш. стоял ряд из пяти картонных коробков. Их окружало множество луж. Много сил приложила природа, чтобы создать эти маленькие грязные скопления жидкости.

Встав на колени, Ш. подобрался к крайнему ящику, проползая таким образом весь чердак. На этом ящике виднелась этикетка, сообщавшая, что когда-то в нем хранилась свиная тушенка. Ш. нагнулся и открыл коробку, заглянул в нее. Одновременно он видел и несколько деревянных планок, валяющихся возле коробки.

Из коробки Ш. вынул жесткую кепку с лакированным козырьком. Держа ее в левой руке, он обтер козырек рукавом правой руки. Эту кепку ему выдали, когда он поступил на службу к мистеру Мэри, то есть тринадцать месяцев назад. Ш. надел кепку, заправил торчащие волосы. Слегка распрямив спину, он отдал честь, дотрагиваясь рукой до козырька сжатыми пальцами правой руки.

— Докладываю о готовности, сэр. Все в порядке. Можем отправляться в любую минуту.

Опустив руку, Ш. повернулся к дыре в полу чердака. Подойдя к люку, он опустил в него ноги, поставил их на верхнюю ступеньку лестницы.

Лестница была прикручена болтами к задней стене гаража. По ней Ш. быстро спустился вниз. Теперь он стоял на полу гаража.

Гараж был тускло освещен. Свет проникал сквозь люк наверху, через который Ш. спустился. Лучи проникали и через маленькое окошко, расположенное в северо-западной стене; в него был виден жилой дом. Из-за небольшого расстояния между домом и гаражом — полтора метра — свет был очень слабым. В обеих створках ворот были проделаны отверстия, закрытые армированным стеклом. И хотя через них ничего нельзя было рассмотреть, некоторое количество света все же просачивалось в гараж.

Почти все пространство гаража занимал черный автомобиль, произведенный в Великобритании. И, хотя он был окрашен эмалевой краской, дававшей слабые блики, казалось, что автомобиль больше поглощает света, чем его Отражает. Шины автомобиля были спущены. Он стоял на ободах.


— Доклад изобилует мельчайшими деталями! — сказал Мидла-кемела, читая доклад из-за плеча Домоладоссы.

Домоладосса, ничего не сказал в ответ. Доклад передавал то состояние скуки, которое полностью овладело Ш. В гараже витал всепоглощающий и безразличный взгляд Ш. И теперь только они — Домоладосса и Мидлакемела — могли подвергнуть все предметы обстановки двойной проверке. Именно теперь им предстояло определить, что представляло ценность. До тех пор, пока они не сделают этого, новый мир будет для них бесполезен. Надо было найти путь, после появится все остальное.

Конечно, Домоладосса не знал, что подвергается точно такой же оценке со стороны Определителей, наблюдающих за ним со склона холма. Определители же в свою очередь были под контролем наблюдателей из Нью-Йорка. За теми, в свою очередь, следили двое молодых людей и мальчик, которые находились в пустом товарном складе, в растерянности наблюдая за изображением.

— Что это, папа? — спросил мальчик.

— Я думаю, мы открыли машину времени или что-нибудь в этом роде, — ответил отец. Он поднялся вперед. Этим людям был виден Домоладосса, читающий доклад, потому что в Нью-Йорке на экране застыло изображение склона холма, на котором стояли двое мужчин, разглядывающих небо.


Кроме окон и автомобиля, стоящего посередине, в помещении ничего больше не было. Двустворчатые двери гаража закрывались на небольшой металлический замок; кроме того, каждая половина фиксировалась на щеколды сверху и снизу. Возле дверей у стены, ближайшей к дому, стоял цельный деревянный ящик. От него к выключателю, вмонтированному в стену на уровне плеч, шел провод в гибкой изоляции. От выключателя провод тянулся к электропатрону, висящему над машиной. В него была ввинчена лампочка.

Задняя стена гаража включала три составляющие: первой была дверь, ведущая в сад, сейчас — закрытая. Дверь была металлической. На ее внутренней стороне имелась ручка, снаружи тоже. Кроме того, в замочной скважине торчат ключ. В верхней части двери виднелась небрежно сделанная черной краской надпись 12 А. Рядом с дверью стояла деревянная лестница, прикрученная болтами к бетонному столбу. Эта лестница вела на чердак. За лестницей вдоль всей задней стены, стоял столярный верстак, оснащенный тисками и козлами для расщепления древесины.

На верстаке находилась канистра с плотно закрытой пробкой. Под канистрой на полу лежал маленький металлический лист, на котором стояла воронка. Вокруг расплылись керосиновые лужи. Овальную поверхность верстака занимали столярные и слесарные инструменты, а также запасные части автомобиля.

В стене, обращенной к дому, имелось только одно окошко, открывающееся вверх.

Противоположная стена была глухой и состояла из асбестовых плит, укрепленных бетонными стойками.

Пройдя вдоль стены, Ш. подошел к машине со стороны водительского места, открыл дверцу и сел за руль. Сиденье водителя было обтянуто серой кожей. Ш. устроился на нем поудобнее; он протянул руку, чтобы достать ручку дверцы, и захлопнул ее.

Окна машины были закрыты.

Шум дождя был почти неразличим. Редкие, но регулярные удары по крыше машины означали, что вода из луж на чердаке просачивается сквозь потолок и попадает внутрь самого гаража на крышу автомобиля.

— Куда бы вы хотели отправиться в такой прекрасный день, мадам? Расстояние — не препятствие. Не хотите ли съездить в Брайтон?

Гримасничая, Ш. включил зажигание, нажал кнопку стартера. Поставив ногу в носке на акселератор, плавно нажал педаль. Выжав сцепление, переключил ручку на первую скорость. Взявшись обеими руками за руль, осторожно повернул его. Левой рукой перевел переключатель скоростей на вторую скорость. Улыбнувшись в сторону заднего сидения, он сказал:

— Надеюсь, мадам выбрала сегодня маршрут? Торквай? Вирджиния-Уотер? А как насчет Хенли-на-Темзе или Края Озер?

Ш. перевел вторую скорость на третью, а затем сразу же на четвертую. Он сильно нажал на газ ногой в носке. Ш. держал руль двумя руками, выставив оба больших пальца вперед, и смотрел прямо перед собой на закрытые двустворчатые двери, в которые почти упирался капот машины.

— Как вам нравится, мадам? Чудесный день, не правда ли? Неужели вы не рады, что поехали одна, без мужа? Может быть, мадам пожелает сделать остановку на природе, чтобы немного отдохнуть на траве? Мадам выглядит так привлекательно, когда лежит раскинувшись!

Его рот широко раскрылся, брови поднялись вверх, доставая волос. Наклонившись вперед, Ш. резко дернул руль вправо, наклонился телом в ту же сторону, так, что его плечо уперлось в дверцу. Медленно возвращаясь в начальное положение, Ш. тыльной стороной ладони вытер лоб. Он сбросил скорость до второй, затем снова переключил на четвертую. Вскоре на его лице заиграла легкая улыбка. Он повернулся назад.

— Прошу прощения, дорогая… Я должен следить за дорогой, мадам. Мы чуть не сбили эту старуху. Еще несколько сантиметров, она отправилась бы на тот свет.

Повернувшись обратно, Ш. почувствовал усталость. Держа руки на баранке, он опустил лицо к рукам и почесал таким образом подбородок. Затем он снял с педали правую ногу, согнул ее в колене, положил на левое бедро. Проделал он все это, не глядя.

В таком положении Ш. начал насвистывать свою любимую мелодию. Некоторое время спустя он переменил позу, при этом снова начал свистеть. Теперь он вытянул ноги вдоль своего сиденья и сиденья пассажира и, опершись спиной о дверь, все еще держал правую руку на рулевом колесе. Левой рукой он толкнул фуражку, так, что она сползла ему на глаза, козырьком закрыв нос. Левая рука оставалась запрокинутой за голову:

— Убирайся отсюда! Ищи работу где-нибудь в другом месте — на побережье, на юге. Одним словом, ты больше не работаешь здесь. Можешь идти!

Пальцы левой руки забарабанили по боковому стеклу. Ш. согнул ногу в колене. Освободив свою руку, он положил ее на колено согнутой ноги.

— Здесь такая скука. А может, остаться еще немного? В конце концов, ты видишь ее каждый день. Боже, для чего нам жизнь дана?

Вытянув шею, Ш. выглянул в открывающееся маленькое окошко в стене, ближней к дому. Он увидел юго-восточную часть дома. Треть каменного пространства занимала каменная кладка, остальное было частью окна. Вытягивая шею, насколько это было возможно, Ш. увидел водосточную трубу, отражение которой он первый раз увидел в окне. Это было окно туалетной комнаты на втором этаже. Оно было частично скрыто потоками воды, которые стекали по стеклу гаража.

Сев ровно, Ш. опустил левую ногу вниз, правую поджал под себя. Он обернулся к заднему сиденью. Его руки лежали на спинке водительского сиденья, на них упирался подбородок. Ш. отрешенно смотрел назад. Темнота внутри машины лишь усиливалась массивностью задних сидений.

— Не давай им себя согнуть, парень. Сволочи! Все сволочи! Теперь уже слишком поздно. Ты унижен, унижен. И все же Монте-Карло, Ницца, почему бы и нет?.. Никто не вспомнит. Разве что старая Виолетта…

Подняв голову, Ш. освободил правую руку и опустил ее вниз. Он погладил ею материал обивки. Пальцами левой руки Ш. барабанил по спинке сиденья. Он бессмысленно свистел, уставившись на рисунок материи, которой было обито заднее сиденье.

“Больше нет причины здесь околачиваться”.

Ш. открыл дверцу машины и опустил ноги на пол. Под задними колесами машины разлилась небольшая лужица. Вода, стекающая с болтов, скрепляющих железные листы крыши, падала на пол чердака, образуя лужи. Она просачивалась сквозь потолок и попадала на крышу автомобиля. По заднему стеклу машины проходили влажные полоски-ручейки, по которым бежала вода, капая с крыши. Ручейки повторяли очертания автомобиля и сходились точно над задним колесом. Вода капала на бетонный пол, собираясь в лужу под серой тощей шиной лопнувшего колеса.

Ш. обошел лужу, направляясь к лестнице у задней стены гаража. Положив левую руку на одну из перекладин лестницы, он уперся в бок правой рукой. Он стоял и слушал. Затем он сделал два шага вперед и открыл металлическую дверь, на которой было написано черной краской: 12А.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дождь кончился.

С земли доносился мелодичный звук бегущей воды. Небо над садом почти очистилось, лишь изредка появлялись мелкие облака.

Травяной газон, ограниченный с одной стороны клумбой с кустами роз протянулся в сторону сада. У газона сидел голубь, что-то подбирая на земле. Шагая вперед, он смешно вытягивал голову и переваливался с боку на бок.

Клумба с розовыми кустами была разбита около каменного забора. Забор тянулся по всему саду и пересекался с живой изгородью. С другой стороны сада располагались насыпные цветочные грядки. Деревья в саду были очень стары, но высоки и ветвисты. За ними виднелось старое каменное здание. Нижняя часть его была закрыта перекошенными деревянными воротами. Над ними на втором этаже было расположено маленькое круглое окошко. В окне было чуть заметно движение.

Подняв правую руку, Ш. сжал пальцы в кулак и погрозил им в сторону каменного здания. За окном все замерло.

Южный угол дома закрывал от взора большую часть сада. Несколько окон, расположенных в юго-восточной части дома, были видны из гаража. Ш. принялся изучать эти окна. Но в них отражалось только небо и серые облака. Тучи еще не рассеялись полностью; день подходил к концу.

Внизу, на первом этаже, находилось большое широкое окно. Сквозь него Ш. была видна гостиная; в данный момент — часть стола и у противоположной стены — сервант. Над сервантом висела картина. Деталей Ш. разглядеть не мог. На подоконнике стояла фарфоровая статуэтка собаки, изготовленная в Китае Ш. мог ее рассмотреть во всех подробностях. Собака сидела на задних лапах поджав передние, всем своим видом выражая просьбу. По краям окна свисали зеленые гардины. Можно было рассмотреть еще одно окно, выходившее на юго-западную сторону: точнее, всего лишь часть окна. Свет, падающий от него, отражался на полированной крышке стола так четко, что Ш. мог различить даже отражение оконной рамы.

Сквозь оба окна гостиной Ш. мог увидеть ту часть сада, которая была от него скрыта самим домом. Правда, так едва ли можно было что-либо хорошо разобрать, кроме контуров фруктовых деревьев и живой изгороди, отделяющей владения мистера Мэри от участка бакалавра, чей предок по отцовской линии стал известен тем, что построил маяк где-то на побережье Африки или Южной Америки.

Одно из окон второго этажа на юго-восточной стороне дома принадлежало спальне миссис Мэри. Там было еще одно окно с видом на деревянное бунгало.

Окно, которое разглядывал Ш., имело матовое застекление. Внизу, на первом этаже, располагалось еще одно окно, закрытое точно таким же стеклом — окно туалета. Рядом с ним проходила водосточная труба.

Дальше возле южного угла дома находилось другое окно, сквозь которое можно было угадать помещение — ванная комната.

Собственно, в ванной находилось два окна: одно выходило к гаражу, другое — в сад. В окне можно было увидеть голубые занавески, часть абажура, висевшего над потолком. Абажур казался голубым, но Ш. не был уверен в этом. Второе окно Ш. не видел, но догадывался о его существовании по полоске света, проходившей по потолку ванной с юго-запада. Ванная комната была пуста.

“Она не могла никуда уйти в такой дождь”.

В газоне копошился домашний голубь. Увидев его, черно-белый кот, прячась за живой изгородью, обежал открытое пространство газона и оказался от него в полутора метрах. Прижавшись к самой земле, кот подкрадывался к голубю: морда опущена к передним лапам, уши прижаты к затылку. Голубь расправил крылья и взлетел.

В гостиной стало заметно какое-то движение; Ш. повернул голову в ту сторону и посмотрел в окно. В комнату вошла женщина с темно-желтыми волосами. Она была одета в домашнее платье из коричневого твида. Подойдя к столу, она очутилась между окном и столом, встала в профиль к Ш. Она стояла не более чем в двух с половиной метрах от Ш., отделенная от него только тонким оконным стеклом. Вдруг она резко повернулась и посмотрела в окно — и увидела Ш.

Ш. смотрел на нее. Ее рот был слегка приоткрыт. Ни Ш., ни женщина не двигались… Наконец Ш. поднял руку в приветственном жесте, слегка склонил голову. Он не упускал ее из виду.

Женщина поспешно бросилась из комнаты. Ш. показалось, что, убегая, женщина что-то выкрикивала, потому что черты ее лица исказились. Ш. вернулся в гараж и захлопнул за собой дверь.

Он стоял за дверью, играя защелкой. Затем подошел к лестнице и стал по ней взбираться на чердак. Возле люка располагалось небольшое окно, которое не открывалось. Оно делилось на четыре части двумя перекрестными планками: три секции были застеклены, в одной место стекла занимала доска. Ш. убрал ее и положил на пол.

Под окном лежал самодельный перископ. Он был сделан из дюжины консервных банок, соединенных в одну трубу сорока пяти сантиметров длиной. В верхней и нижней части трубы были вырезаны круглые отверстия. Там же были закреплены два зеркала под углом в девяносто градусов друг к другу. Нижняя банка могла вращаться вокруг своей оси. Подняв перископ, Ш. приготовился выставить его наружу через незастекленную секцию окна. Сделав это, он навел перископ на окно гостиной и посмотрел в зеркало.

Мужчина в темном костюме выглядывал из-за зеленой портьеры. Его взгляд был прикован к окну гаража. В руках он держал винтовку.

Ш. спрятался за угол, не отрывая глаз от изображения в зеркале перископа. Мужчина не шевелился, двигались только его глаза. Ш. держал в руках перископ, мужчина — винтовку.

Откуда-то со стороны газона донесся пронзительный визг и шум. И мужчина с винтовкой и Ш. с перископом повернулись в ту сторону: на газоне прыгнувший из засады кот поймал голубя. Голубь пытался вырваться, хлопая крыльями и пронзительно крича. Черно-белый кот сидел на спине своей жертвы. Мощное хлопанье крыльев испугало кота. Это и освободило голубя, который вырвался из лап кота, оставив ему пучок перьев. Двигаясь боком, голубь бешено махал крыльями и поднялся наконец в воздух. Кот прыгнул еще раз. Его лапы коснулись жирного тела голубя. Невероятным усилием голубю удалось увернуться от кота и снова не попасться ему в лапы. Поднявшись на задние лапы, кот яростно бил по воздуху, стараясь схватить голубя. Голубь же умудрился ударить кота крылом по носу. Это совсем было охладило пыл охотника. Опустившись на четыре лапы, кот уже собрался бежать, но, падая, он задел за кольцо на ноге голубя, и голубь со страшной силой свалился коту на голову. Испуганный кот подскочил вверх, схватил голубя и наступил на него всеми четырьмя лапами. Наклонил голову к горлу добычи. Голубь слабо трепыхался. Схватив голубя зубами за крыло, кот поволок жертву по газону. Голубь все-таки продолжал борьбу, страстно желая освободиться.

Мужчина с винтовкой в руке исчез. Все еще сжимая в руках перископ, Ш. прошел на середину гаража, постоял там, сгорбившись, затем подошел к стене и сел к ней спиной. Он подобрал под себя ноги, опершись на них руками. Подбородок лежал на кистях рук.

“Надо убираться из этого проклятого места. На юг. Нет ни единого шанса…”

Через некоторое время он подошел к окну и посмотрел на улицу.

Небо опять затянулось тучами, и не было видно ни малейшего просвета. Пасмурным и хмурым казалось небо, серой и скучной — дорога. Через дорогу Ш. увидел забор с блестевшими наверху осколками бутылок, усеянный заточенными, как копья, металлическими прутьями. Забор оберегал от посягательств частную собственность: пивоваренные заводы, теплицы, клиники. Точно напротив гаража находилось кафе с освещенными витринами. В одно из окон Ш. увидел стол, покрытый скатертью в бело-красный квадратик, и человека, стоявшего у окна со сложенными на груди руками. Он смотрел через дорогу на дом.

Ш. облизал губы. Отвернувшись от окна, он потянулся назад, достал перископ, вставил его в окно так, что верхний край перископа оказался над крышей. Ш. мог видеть, что творилось в юго-восточной части дома. Он посмотрел в нижнее зеркало. В нем появилось изображение маленького окна спальни миссис Мэри.

“О Боже! Вот она… Тебе везет!..”

Женщина сидела у окна, склонив голову на руки, прикрыв глаза ладонями. Она все еще была одета в домашнее платье из коричневого твида. Ее плечи вздрагивали. Она убрала руку от лица и полезла в карман платья, о существовании которого Ш. догадывался, хотя и не видел. В одном из черкал была трещина. Она искажала изображение женщины, разрывая его на два отдельных куска. Достав маленький платочек, женщина поднесла его к глазам, приложила к носу. Плечи ее по-прежнему вздрагивали. Прядь волос из прически упала ей на шею. Она находилась не более чем в двух метрах от перископа.

“О Боже, ты плачешь… Как бы я хотел, чтобы ты плакала из-за меня, а не из-за этого… Ну, вот и сам… Улыбчивый Мальчик”.

Позади женщины появилась фигура мужчины в темном костюме. Он положил руку ей на плечо. Она смахнула руку со своего плеча. Он протянул к ней руки. Губы его двигались; рот открывался и закрывался. Он улыбался. Вдруг она резко повернулась к нему. Скулы у нее были широкие и высокие. Когда женщина начинала говорить, кожа на лице волнообразно двигалась в такт движениям рта. Губы двух лиц теперь двигались одновременно. Мужчина хмурился. Щеки его пылали. Глаза были словно налиты кровью. Когда он подошел ближе еще на шаг, женщина все так же внезапно отвернулась от него, еле сдерживая сотрясавшие ее рыдания.

Мужчина в темном костюме обхватил ее за плечи; женщина все продолжала вздрагивать. Ш. показалось, что мужчина начал кричать, хотя до него не донеслось ни звука. Женщина подняла сжатые в кулаки пальцы над головой и бессильно уронила их на колени. Вскочив со стула, она рванулась к окну, прижалась лбом к стеклу, на котором вмиг образовалось дымчатое пятнышко от ее дыхания. Мужчина в темном костюме пожал плечами и вышел. Женщина никак не прореагировала на его уход.

Рука Ш. онемела; он убрал перископ в комнату, переложил его из правой руки в левую. Правую кисть он зажал под мышкой левой руки. Он опять выставил перископ наружу. На улице стало еще пасмурнее и темнее. Только потому, что женщина сидела на очень близком расстоянии к окну, Ш. мог видеть ее сквозь свой аппарат.

Сдвинув фуражку с лакированным козырьком на затылок, Ш. выглянул наружу. На улице зажглись огни. По дороге не спеша проехал автомобиль. Над его крышей неоновым светом зажигалась надпись “Диггер”. Шины автомобиля были приспущены. Когда машина проехала, через дорогу прошел человек, которого Ш. узнал сразу. Это был мужчина в темном костюме.

Мужчина в темном костюме пересек дорогу. Когда Ш. его увидел, он сходил с тротуара, почти незаметного из окна гаража. Левое плечо мужчины четко освещалось светом уличного фонаря, расположенного у другого угла дома, между его стеной и каменным забором, который разделял улицу и владения мистера Мэри.

На середине дороги Ш. видел его гораздо хуже, так как свет от фонаря еле доставал того места, а другой фонарь, на противоположной стороне, был еще слишком далеко. Только когда мужчина в темном костюме пересек три четверти дороги, попал в круг света, образованного фонарем у кафе, Ш. снова увидел его более-менее отчетливо. Свет из окон кафе Дж. Ф.Ватта заливал тротуар. Фигура мужчины, освещенная спереди огнями витрин кафе, а сзади уличным фонарем, казалась фигурой циркового конферансье, стоящего в центре освещенной арены.

Мужчина открыл дверь кафе и вошел внутрь. Теперь Ш. видел его сквозь большую витрину. Он подошел к кассе, и стенд с товарами, расположенный в витрине, загородил его от Ш.

Согрев правую руку, Ш. перехватил ею перископ, не вынимая его из отверстия в окне. Это отверстие он специально сделал летом, когда только начал прятаться на чердаке. И оно приносило больше пользы, чем вреда, так как заодно давало доступ свежему воздуху на душном чердаке с металлической крышей. Ш. настроил перископ, но стал смотреть не в него, а в окно.

Мужчина в темном костюме отошел от кассы. За кассой стоял Дж. Ф. Ватт, ухватившись за нее обеими руками. Он смотрел, как покупатель выходит. Посетитель вышел в темноту улицы, на ходу запихивая маленькую красную коробочку себе в карман. Когда мужчина оказался недалеко от того места, где он становился недосягаемым для перископа, Ш. посмотрел в зеркало.

Искажения, возникающие из-за несовершенства прибора, сказались на облике мужчины. Он выглядел непомерно высоким, в то время как его лицо сплющилось на одну сторону. Ногами, напоминающими спички, он выписывал замысловатые фигуры. Он вышел на тротуар и исчез из поля зрения перископа.

“Если он ее отравит, то сам скоро последует за ней. Я об этом позабочусь. Это же змея в человеческом обличье! Как она могла с ним жить!”

Ш. собирался было убрать перископ из окна гаража и уже потянулся к окну, чтобы сделать это, как заметил, что снаружи кто-то появился. Ш. снова приник к зеркалам перископа.

Там появилось изображение кирпичной кладки. На ней были видны несколько темных пятен. Одно из них опытный наблюдатель мог распознать — боковые ворота. Из них вышел мужчина в помятом пиджаке. Ш. четко видел его лицо, так как проходил между уличным фонарем и наблюдателем. Когда он смотрел через дорогу, его лицо было полностью освещено.

“Интересно, готов он к этому или нет?”

Мужчина в помятом пиджаке перешел дорогу. В руках он нес маленький белый кувшин, который, судя по тому, как мужчина с ним обращался, был пуст. Ш. оторвался от перископа и начал следить за ним непосредственно из окна. Мужчина зашел в кафе и подошел к кассе. Ш. видел, как он разговаривает с Дж. Ф.Ваттом. Время от времени он исчезал из поля зрения, как бы прячась то за посетителем, то за стопкой товаров в витрине. Затем Ш. увидел, как он вылез из-за кассы и направился к маленькой двери. Эта дверь находилась прямо за кассой и была закрыта когда-то очень ярким плакатом. С большого расстояния невозможно было увидеть, что было на нем изображено.

Через некоторое время владелец кафе снова появился в холле, неся в руках какой-то белый предмет, который передал посетителю. Тот повернулся и направился к двери. Вышел на улицу. Лампы из окон кафе ярко освещали тротуар. Когда мужчина пересек дорогу и очутился в непосредственной близости от гаража. Ш. увидел, что в руках человек несет кувшин, который обычно предназначается для молока Он очень осторожно нес его перед собой, держа обеими руками за горлышко. Он подошел к забору к исчез из поля зрения Ш.

“Убийца! Я знаю, что он способен на все!”

Ш. не смотрел в сторону, где только что прошел человек в помятом пиджаке с кувшином молока в руках. Крепко держа перископ в правой руке, он выставил его наружу, за окно. Повернув прибор, Ш. установил его вертикально, чтобы можно было наблюдать через окно крыши за частью дома, невидимой из данной точки невооруженным глазом.

Произведя все эти манипуляции, Ш. посмотрел в окуляр перископа. Вновь в зеркале аппарата появилось изображение окна спальни миссис. Мэри на втором этаже дома. Оно было темным. Пылающие отсветы закатного неба придавали предметам внутри комнаты мрачные очертания.

В окне Ш. увидел сидящую на стуле женщину с темно-желтыми полосами. Она спокойно и задумчиво смотрела в окно. На плечи ее была наброшена кофта. Женщина переменила позу, уперев локти в подоконник, а лицо положила на сцепленные кисти рук.

Ш. сдвинул кепку с лакированным козырьком на затылок одним движением левой руки. Его правая рука, выставленная наружу, начинала замерзать.

Через окно было видно, что женщина вдруг встрепенулась и резко обернулась назад, как будто услышала шум за своей спиной. В комнате включился свет: очень яркий и неожиданный, исказив черты лица женщины. Она отвернулась и закрыла лицо руками.

За ее спиной появился мужчина в темном костюме. В руке он держал стакан. Грани стакана тускло поблескивали. Стакан приблизительно на четверть был заполнен какой-то мутной жидкостью. Внезапно изображение стакана увеличилось до размеров самого мужчины, а голова женщины удлинилась, став очень узкой.

Мужчина протянул руку вперед и положил ее на плечо женщины. Женщина инстинктивно дернулась, оторвав голову от рук, на которые она опиралась. Ш. зашевелил правой рукой, державшей перископ, чтобы изменить его положение. Он увидел, что мужчина отступил на шаг, почти полностью скрывшись из виду. Его левое плечо и часть головы стали невидимыми для наблюдателя. Так как лампа находилась у него за спиной, невозможно было разглядеть выражение его лица. Вдруг он сделал еще один шаг вперед и вытащил руку из кармана. Он размахнулся и ударил женщину по лицу. Женщина вскинула руки и быстро откинулась назад. Мужчина отошел в глубь комнаты, став невидимым для наблюдателя. Волосы женщины растрепались и висели спутанными прядями. Затем она исчезла из поля зрения. В комнате никого не было видно, только яркий свет, пробиваясь сквозь стекла, достигал окна гаража.

“Кто-то должен отомстить ему”.

Изображение залитой светом спальни миссис Мэри дрожало в зеркалах перископа. Правая рука едва слушалась всего владельца. Ш. с трудом втянул руку внутрь комнаты, едва не выронив перископ. Он положил перископ на пол под окном. Сев рядом, он подобрал к себе ноги, положил руку на колена, а другую спрятал под мышку, стараясь согреть ее.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Некоторое количество света все же проникало на чердак гаража… Сквозь квадратное окошко в противоположной стороне чердака пробивался свет непогасшего неба. Отсюда была видна часть кирпичной кладки забора, отдельные деревья за границей владений мистера Мэри. В небе ярко-пунцовые лучи счета принизывали облака, указывая путь входящего солнца.

Внутри чердака можно было различить всего лишь некоторые предметы. Слева от того места, где сидел Ш., лежала узкая лодка, накрытая куском просмоленной парусины; слабый солнечный луч играл на ее лакированном боку, отражение распадалось на причудливые блики, наполнявшие темнеющее пространство чердака проблесками жизни.

С другой стороны стоял ряд картонных коробок, в темноте чердака казавшихся черными. Только одна из них, находившаяся рядом с Ш., была слегка отсвечена бледным лучом, падающим с противоположной стороны улицы от витрин кафе. На полу тускло блестели лужицы.

К одной из картонных коробок была приколота цветная репродукция известной картины. В тусклом свете едва можно было разглядеть изображение, символически противопоставлявшее мужчину и женщину, в которое художник вложил альтернативное разрешение конфликтной ситуации: мирное и успешное развитие отношений или полный их разрыв. Эта двусмысленность еще более усиливалась скудностью освещения, которое четко выделяло только лица и сидящего на руках у девушки ягненка — все остальное в темноте оставалось загадкой.


Положив красно-белую трубку телефона на аппарат, Президент раздраженно сказал:

— Эта чертова картина Гольмана Ханта с ее пастухами, девушкой и прочей ерундой действует мне на нервы. Г. ее имеет, у С. она есть, теперь выясняется, что и у Ш. она тоже есть. Ради бога, Бейнис, что это может значить?

Начальник СК5 ответил:

— Мы проверили фамилию Гольман Хант по нашему ведомству. Он был одним из наших агентов. Убит во время операции в Риге, восемь или девять лет тому назад. Вы продолжаете считать, что этот доклад касается какого-нибудь конкретного места на нашей планете?

— Снимите фотокопии с картины, разошлите их всем нашим агентам. Нам придется установить координаты места, нарисованного Хантом. Пусть ваши люди обследуют каждый сантиметр, хотя я не представляю, где его можно найти. Но мне ясно, что в нем — ключ к решению всей нашей проблемы. Все. Действуйте, Бейнис!

Странствующая Девственница продолжала отчет о том, как Бейнис, склонив голову в поклоне, вышел из комнаты, не забыв закрыть за собой дверь. Снаружи его ждали четверо: двое в военной форме и двое в штатском. При появлении Бейниса штатские вскочили и, подбежав к нему вплотную, спросили:

— Ну, как дела шеф?

— Неважно, ребята. Опять неприятности. Снова подняли вопрос о секретном секторе Ханта… Ну ладно. Теперь, может быть, кто-нибудь вспомнит о его последнем задании в Риге.

Поднявшись, Подавитель Архивов слегка дотронулся до плеча Странствующей Девственницы, прервав ее отчет.

— Приношу суду свои извинения. Девственнице нужен отдых. Определить точно, кто такие Президент и Бейнис, мы не сможем никогда. Это другое измерение временного кольца.

Подшиватель встал со своего места и сказал:

— Я надеюсь, все вы теперь достаточно хорошо осведомлены, чтобы сделать собственные определенные выводы…


Чердак был тускло освещен. Ш. долго сидел не двигаясь, уставившись в направлении ряда коробок, время от времени бормоча что-то себе под нос.

“Кто-то действительно должен отомстить ему”.

Ш. встал на колени, вынул правую руку из-под мышки, согнул ее и подобрал лежащий на полу перископ. Он был сделан из шести цилиндрических консервных банок, слабо поблескивавших в неярком свете. Удерживая перископ правой рукой, он просунул его в нижнее левое отверстие окошка, возле которого он стоял на коленях. Верхний край перископа находился над скатом крыши, и Ш. мог видеть часть дома, скрытую крышей гаража. Ш. сдвинул фуражку с лакированным козырьком на затылок и посмотрел в нижнее зеркало перископа. Слегка переменив положение правой руки, он навел перископ на освещенное окно в юго-восточной части дома. Желтые занавески висели по обеим сторонам окна. Через него была видна задняя стена комнаты. Она была оклеена обоями. Рисунка Ш. разобрать не мог. Комната была пуста. По теням, которые падали от окна, можно было установить, что источник света находился не на потолке, а где-то сбоку. Возможно, это был ночник, висевший на стене. Ш. не видел ничего, что могло бы указывать на присутствие человека.

Ш. неотрывно смотрел в окно гаража на освещенную комнату, В зеркале перископа отражалось только само окно и оклеенная обоями задняя стена комнаты.

Ш. убрал правую руку внутрь чердака, а с ней и самодельный перископ. Зажав под мышкой кисть правой руки и перископ одновременно, Ш. встал на ноги и, сгорбившись, прошел к противоположной стене чердака. Здесь он поставил перископ на пол под маленькое квадратное окно и снял с головы фуражку с лакированным козырьком. Подошел к ближайшему картонному ящику и открыл его. Бросил фуражку внутрь и закрыл ящик.

Взяв в руку перископ, он вернулся к окну. Оно было квадратным, разделенным на четыре части двумя перекрестными планками: в нижней левой секции стекла не было. Ш. просунул перископ в это отверстие и, установив его вертикально, получил возможность наблюдать, что творится с другой стороны крыши, в юго-восточной части дома, иначе неразличимой.

Взглянув в зеркало, Ш. увидел изображение кирпичной стены дома. Одно легкое движение руки, и в зеркале появилось окно с желтыми занавесками. В небе не было видно ни малейшего движения. Из окна на фасаде гаража можно было рассмотреть окно почти прямо. Но с этого окна, в задней стене гаража, у которого сейчас находился Ш., окно спальни миссис Мэри было видно под острым углом. Теперь Ш. видел только одну занавеску и неопределенного цвета боковую стену комнаты.

“Они должны быть все еще там. Наверное, он ее успокаивает”

Вдруг он уловил в комнате какое-то движение. Появилась чья-то тень. Она протянулась через всю комнату. Окно тотчас же стало темным. Прижавшись лбом к оконному стеклу гаража, Ш. закрыл глаза. Через минуту он открыл их и снова взглянул в зеркало перископа. Ему понадобилось некоторое время, чтобы вновь разглядеть очертания окна. Освещение в комнате больше не включалось.

Ш. вновь вытащил перископ внутрь чердака и положил его рядом с окном. Подошел к квадратному отверстию в полу чердака: сквозь отверстие виднелась приставленная к нему лестница, прикрепленная болтами к бетонному перекрытию. Ш. спустился по лестнице. Там стоял черный автомобиль, занимая собой почти все пространство гаража. Пахло бензином и чем-то затхлым. Возле лестницы была дверь, ведущая в сад. Она была закрыта.

Ш. открыл дверь и выглянул наружу. В саду было почти совсем темно. Падающий свет выделял лишь неясные очертания деревьев. За открытой дверью, в юго-западном направлении, стояла каменная стена. Верхняя часть ее едва заметно поблескивала, так как она была облицована осколками стекла, которые, улавливая угасающий дневной свет, создавали этот мерцающий звездный блеск. В дальнем конце стены тьма поглотила все. Глядя в северном направлении, за ветками яблонь и груш Ш. различил старое каменное здание. Его острая крыша одиноко возвышалась над садом, над неясной массой земли вокруг. Под крышей Ш. разглядел маленькое круглое окошко, сквозь которое выбивался тонкий дрожащий лучик света.

“С тобой все ясно, толстяк. Ты думаешь только о себе, больше ни о ком. Ничего… Как-нибудь…”

Жилой дом, стоящий по правую руку от Ш., мрачно возвышался безжизненной глыбой: все огни погашены. Оконные стекла отражали тусклые огоньки ночного неба. Ш. заметил, что окно гостиной слегка освещено. Но это не было похоже на тусклый свет ночи, проникающий в комнату через два окна: одно — напротив Ш., другое — с другой стороны дома. Некоторое время Ш. стоял, наблюдая за окном гостиной.

Он не пошел к дому. Он двигался медленно, осторожно ступая по земле, прочь от гаража, вдоль стены дома, глядя на окно гостиной. Двигаясь так, Ш. получал все более полную картину внутреннего убранства комнаты. Там никого не было: только свет, попадая в комнату через два окна, отражался от полированной крышки стола, создавая иллюзию внутреннего освещения.

Стоя в одних носках, Ш. почувствовал, что трава влажная, и сырость пропитала носки насквозь. Возле своей ноги Ш. увидел какие-то светлые клочья. Присмотревшись внимательно, он узнал в них перья голубя. Пройдя несколько шагов вперед, Ш. наконец смог определить, откуда еще свет поступает в гостиную. В углу комнаты имелась дверь. Она была полуоткрыта: свет врывался в щель между косяком и дверью. Со своего места Ш. смог увидеть коридор и все, что в нем находилось. На полу лежала темно-красная дорожка. У стены стоял сундук из темного дерева. Он был наполовину скрыт за дверью. На стене, над сундуком, висела картина в раме. На ней было изображено что-то в красных тонах, а что конкретно, Ш. разобрать не мог. В коридоре тоже было пусто, до уха Ш. не доходило ни малейшего звука.

Небо все темнело, становилось чернее и монолитнее. Сад погрузился во мрак. Только освещенная из коридора гостиная и маленькое круглое окошко бывшей конюшни, где дрожал маленький огонек, выделялись на фоне сплошной тьмы.

Продолжая идти вдоль дома, Ш. вернулся к себе в гараж. Дверь в задней стене была распахнута. Он вошел внутрь и захлопнул ее за своей спиной.

Внутри гаража стоял автомобиль, который, казалось, впитывал в себя свет, как губка. Ш. стоял возле лестницы, положив правую руку на ступеньку. Затем он поднял ногу и рукой ухватил ступню. Нога в носке, как и сам носок, была мокрая и холодная. Согрев пальцы одной ноги, Ш. переменил положение. Подняв правую ногу, он обхватил ее левой рукой. Она была тоже мокрая и холодная.

Ш. опустил ногу на бетонный пол и постоял так немного, держась обеими руками за лестницу.

Затем Ш. повернулся и, нащупывая дорогу перед собой руками, двинулся в обход машины. Возле заднего колеса его правая нога попала в лужу. Двигаясь так, чтобы юго-восточная стена находилась у него за спиной, Ш. прошел к воротам гаража. Они были закрыты новым замком с реверсионным механизмом. Половина ворот, дальняя от дома, была закрыта на две щеколды: у основания и на самом верху. Ш. подошел к другой половине, повернул замок и слегка приоткрыл ворота. Затем, застопорив механизм замка рычажком, чтобы тот сам не закрылся, Ш. выскользнул из гаража.

Стоя на тротуаре, Ш. рассматривал дорогу. Слева от него находился дом, переднюю стену которого освещал уличный фонарь. Справа, в нескольких шагах от него, стоял еще один фонарь, за ним еще один, и так далее. Каждый следующий фонарь, согласно законам перспективы, располагался все ближе к предыдущему, а где-то вдали они сливались в одну светящуюся цепочку. По дороге от железнодорожной станции проехала машина. В ней сидело четверо человек. Ш. подождал, пока она проедет.

На другой стороне дороги стояло кафе. Его витрины ярко освещались. В них располагались различные товары, которые можно было приобрести у хозяина кафе. Сквозь левое окно Ш. мог разглядеть стол, накрытый скатертью в красно-белый квадратик.

Ш. перешел дорогу, подошел к кафе и, открыв одну из двойных дверей, вошел внутрь. Там он повернулся налево и приблизился к столу, который он облюбовал еще с улицы. Возле стола стоял деревянный стул. Ш. выдвинул стул и сел.

За кассой, оперевшись руками о машинку, стоял мужчина. Ш. махнул ему рукой. Человек ответил легким кивком и вышел из-за кассы. Подошел к двери за кассой. К ней был приколот плакат, приглашающий посетить цирк, когда-то заезжавший в город.

Рядом с дверью стояли полки, на которых лежали пачки сигарет. Поднявшись со стула, Ш. подошел к кассе, перегнулся через нее, вытянул правую руку и ухватил пачку сигарет. Возвращаясь к столу, он спрятал пачку в карман и сел на свое место.

Оперевшись локтями о крышку стола, Ш. наклонился вперед, как бы стараясь приблизиться к дому, который был виден через витрину кафе на противоположной стороне улицы.

Фасад дома был выполнен в полном соответствии с законами симметрии. Окно с одной стороны дополнялось таким же с другой. Ш. смотрел на окно справа. Это было окно столовой. Толстые занавески прикрывали внутреннее убранство, оставляя для наблюдения лишь небольшое пространство.

Дверь позади кассы открылась, и оттуда показался мужчина, неся в левой руке чашку с блюдцем. На блюдце лежала чайная ложечка. Мужчина обошел кассу, подошел к столу, где сидел Ш., и поставил чашечку с блюдцем и ложкой перед Ш. Стол был накрыт красно-белой клетчатой скатертью. Ш. взял в руки ложечку и, помешивая ею жидкость в чашке, взглянул на мужчину:

— Много работы?

— Что ты имеешь в виду?

— Много сегодня было посетителей?

— Да нет. Не очень. Я скоро закрываю. На автозаводе забастовка.

— Видел, что происходило там, через дорогу?

— Рабочие сказали, что не вернутся на места, пока не улучшат условия труда.

— Ты не видел ее?

— Я был занят. А ты зря теряешь с ней время.

— Мне все это говорят… Но он собирается сделать с ней что-то недоброе.

— Что касается меня, то я нисколько его не виню. Она…

— Ты видел ее после того, как она сюда заходила?

— Что ты имеешь в виду? Кстати, как кофе? Ты его еще и не пробовал.

— Ты не видел ее несколько минут назад?

— Послушай, ты зря теряешь с ней время. Ну видел я ее в столовой только что, если тебе от этого легче. Это все, что ты хотел узнать?

Ш. поднес к губам чашку и сделал глоток. Дж. Ф.Ватт, заложив руки за спину, смотрел через окно. Ш. вдруг обнаружил, что кофе остыл, и выпил его одним глотком. Он поставил пустую чашку на блюдце.

— Кофе отличный. Ты собираешься закрывать?

— Сейчас быстро темнеет. Да… Это все, что ты хотел узнать?

— Не будь ребенком. Это все.

— Я не ребячусь. Я действительно видел ее только что в окне. Он сказал, что она чем-то расстроена.

— Это пройдет… А наш голубь погиб… Спасибо за кофе.

— Тебе понравилось? Он ничего не сказал про голубя. Он вообще говорит мало с тех пор, как умер ребенок.


Вечером, возвращаясь домой, где его ждала жена, Домоладосса неотступно думал о том, что происходит, пытаясь разобраться в нагромождении фактов, представленных Докладом. И еще ему не давала покоя мысль о том, в какой мере наблюдение, организованное им, могло повлиять или нарушить взаимосвязь этих событий.

Все остальные, казалось, тоже чувствовали атмосферу таинственности и загадочности событий, имевших место в доме мистера Мэри. Корлесс сидел на склоне холма, наблюдая за происходящим в другом мире, и находился в состоянии постоянного беспокойства, опасаясь, что видение исчезнет так же внезапно, как и появилось. Джо Гроулет, закончив работу, не прекращал думать об увиденном, хотя вечер, который Гроулет собирался провести в обществе двух своих жен — Пегги, очаровательной блондинки, и Софи, прелестнейшей брюнетки — при обычных обстоятельствах заставил бы забыть обо всем. Муж и жена, отправив ребенка домой, позвонили в полицию, затем, однако, задумались, правильно ли они поступили.

Все они были наблюдателями, изучающими чужие миры, но в то же время и за ними самими велось наблюдение, и так же пристально изучался каждый их шаг. И эта цепь продолжалась до бесконечности. Одни наблюдали за другими, третьи за четвертыми, и так далее…

Каждый наблюдатель имел свое собственное мнение по поводу увиденного, каждый мир давал свое объяснение происходящим в других мирах событиям.

Перебирая пальцами прядь волос, миссис Мэри сидела в своей комнате, спокойная и молчаливая, рассматривая на домашнем видеоэкране эту бесконечную цепь вселенных и принимая ее за обычное ночное шоу.


Весь гараж был окутан тьмой. Казалось, крыша автомобиля выдыхает эту темноту, обволакивая ею стены, предметы, пол. Только в самом дальнем углу гаража темнота расступалась перед слабой полоской света, проникавшего внутрь через маленькое окошко в стене. Некоторое время Ш. стоял, прислушиваясь к темноте, затем двинулся вдоль машины. Он ступал осторожно, стараясь не попадать ногой в лужи. Ориентиром ему служили скелетообразные очертания деревянной лестницы, ведущей на чердак. Дойдя до нее, Ш. поднялся наверх и очутился в своем убежище.

Квадратное окошко располагалось точно над люком и лестницей, ведущей на чердак. Оно было разделено на четыре одинаковых части, из которых только три были застеклены. Сквозь незащищенную секцию врывался холодный ветер. Ш. подобрал с пола кусок фанеры и вставил вместо стекла. Фанера была сырой после прошедшего недавно дождя.

Сгорбившись, Ш. прошел на другой конец чердака. Там тоже имелось окошко, также состоящее из четырех частей, одна из которых была незастекленной. Окошко выходило на дорогу. Через незастекленную часть окна дул холодный ветер. Ш. опустился на колени, нащупал на полу кусок фанеры, и закрыл ею дырку. Фанера была сырой после прошедшего только что дождя.

Сгорбившись, Ш. прошел на другой конец чердака. Там тоже было окошко, также состоящее из четырех частей, одна из которых была незастекленной. Это окошко выходило на дорогу. Через пустую часть окна дул холодный ветер. Ш. опустился на колени, нащупал кусок фанеры и закрыл ею пустую секцию. Затем он выглянул наружу. Напротив через дорогу находилось кафе с двумя витринами. Свет, исходящий из окна через витрины, давал возможность рассмотреть улицу перед входом. В одном из окон можно было разглядеть квадратный стол, застеленный скатертью в красно-белый квадратик. Возле стола стоял стул с высокой спинкой. Возле стола, опершись руками о спинку стула, стоял мужчина и смотрел на дом напротив.

Ш. отвернулся от окна. Вдоль стены чердака стояла лодка. Ее корпус отражал тусклый свет, падающий из окон чердака. Лодка была накрыта куском просмоленной парусины. Ш. убрал парусину и забрался в лодку. Сиденья были достаточно удобные, а все внутреннее пространство утеплено древесными опилками и одеялами. Ш. уютно устроился сверху.

Пошарив правой рукой в кармане, он вытащил оттуда пачку сигарет. Он разорвал обертку, смял и бросил ее на пол. Открыв пачку, Ш. вытащил оттуда одну сигарету, размял ее и зажал в зубах. Отложив пачку в сторону, он раскрыл коробок спичек, достал оттуда спичку и зажег ее.

Пламя мгновенно осветило небольшой участок пространства. Не гася спички, Ш. поднял голову и осмотрелся вокруг. Прямо над ним висела цветная картинка из серии “Чудеса природы”, на которой были изображены две змеи. Одна из них держала в пасти хвост другой — в то же время вторая своим раздвоенным языком обследовала хвост первой. В своем движении змеи образовали кольцо; их глаза яростно блестели, казалось, они были готовы проглотить друг друга. Ш. выпустил в них струйку густого дыма.

Ш. опустил спичку. От колебания воздуха пламя задрожало, поблекло и угасло совсем. Еще секунду после этого красный глазок тлеющей спички светился возле пальцев Ш., пока не исчез. Ш. бросил спичку на пол. Вытянувшись на скомканных одеялах, он зевнул. Затягиваясь, он заставлял тлеющий кончик сигареты вспыхивать и потрескивать.

Маленькое квадратное окошко в задней стене гаража рассеивало собравшуюся вокруг него темноту. Ш. выглянул в сад. Он был сейчас бесформенным сгустком темноты, над которым возвышалась крыша старого здания, различимая на более светлом фоне затянутого облаками неба. Под самой крышей, сквозь маленькое окошко, пробивался маленький, очень слабый огонек.

Ш. продолжал курить сигарету до тех пор, пока окурок не обжег ему пальцы. Не торопясь, он наклонился к другому краю лодки и, перегнувшись через борт, затушил окурок о пол. Подув на пальцы, чтобы избавиться от пепла, он принял прежнее положение. Свободно откинув голову назад, Ш. продолжал бездумно смотреть в темноту окна.

По небу скользили тяжелые дождевые облака, постепенно исчезая в темноте, за крышей стоящей рядом старой конюшни. Ш. снова зевнул и опять уставился в темноту сада.


Забыв про свое стадо, молодой человек наклонился вперед, так что плечо девушки коснулось его груди и рук. Она сидела в пол-оборота к нему, и ее волосы щекотали его щеку. Молодой пастух ощущал исходящее от них тепло, вдыхал пьянящий запах молодого тела, томимого летним зноем.

Рядом не было ни души. Овцы могли позаботиться о себе сами. Сквозь сжатый кулак пробивалось слабое жужжание пойманной мухи. Ее рука остановилась на полпути в нерешительности.

Она ждала.

Он ждал.

Филипп Дик УБИК

ТОНИ БУШЕРУ

Я вижу залитый солнцем лес,

В зелени своих листьев.

Идемте туда все, уже пора

Идти на встречу лета.


I

Друзья, пришло время распродажи,

и мы снижаем цены на все наши

бесшумные электрические аппараты

УБИК. Да, да, можете выкинуть

старый ценник. И помните:

каждый из аппаратов УБИК, находя-

щихся у нас на складе, использовался

строго по инструкции.

Пятого июня 1992 года в три тридцать утра ведущий телепат Солнечной системы исчез с карты в нью-йоркском бюро Корпорации Ранситера. В связи с этим неистово раззвонились видеофоны. За последние два месяца фирма Ранситера потеряла следы слишком многих людей Холлиса, чтобы смириться с очередным исчезновением.

— Мистер Ранситер? Мне очень неприятно беспокоить вас. — Техник, ответственный за работу ночной смены в зале карт, нервно откашлялся, когда массивная голова Глена Ранситера постепенно заполнила экран видеофона. — Мы получили сообщение от одного я наших инерциалов. Сейчас я его найду — Он покопался в груде магнитофонных лент. — Это была мисс Дорн; как вы, наверное, помните, она отправилась за ним в Грин Ривер, штат Юта, где…

— За кем? — заспанным голосом буркнул Ранситер. — Не могу не я помнить, кто из инерциалов каким телепатом или ясновидцем занимается. — Он пригладил ладонью растрепанную массу седых щетинистых волос. — Короче, кто исчез на этот раз?

— С.Дойл Мелипон, — сказал техник.

— Что?! Мелипон исчез? Вы шутите.

— Ничуть, — заверил его техник. — Эди Дорн вместе с двумя другими инерциалами следовала за ним до мотеля “Башня Эротических Переживаний”. Это подземная конструкция, состоящая из шестидесяти апартаментов и предназначенная для бизнесменов, которые приезжают туда со своими девками и не желают никаких особенных развлечений. Эди и ее коллеги не думали, что он может быть активен, но для контроля послали туда одного из наших собственных телепатов, мистера Дж. Дж. Эшвуда, чтобы он провел измерения. Эшвуд обнаружил пояс помех вокруг разума Мелипона и, поскольку в этой ситуации не мог ничего сделать, вернулся в Топеку, штат Канзас, где в настоящее время старается найти для нас нового работника.

Ранситер, окончательно проснувшись, закурил. Он сидел хмурый, подперев подбородок ладонью, и полосы дыма плыли через поле зрения визира видеофона.

— Вы уверены, что этим телепатом был именно Мелипон? Насколько мне известно, никто не знает, как он выглядит — кажется, он каждый месяц меняет физиономический шаблон. Каково было его поле?

— Мы направили туда Джо Чипа, чтобы замерить величину поля, создаваемого в районе мотеля “Башня Эротических Переживаний”. Чип утверждает, что в максимуме отметил 68,2 блр единиц телепатической атмосферы. Из всех наших телепатов только Мелипон способен на такое. Поэтому в том месте, — закончил техникумы воткнули обозначающий его флажок. А теперь он… он исчез.

— Вы искали его на полу? Или за картой?

— Он исчез в электронном смысле. Человек, которого он означает, не находится более на поверхности Земли, а также, насколько мы можем судить, его нет и в пределах системы освоенных территорий.

— По этому делу я спрошу совета у моей умершей жены, — сказал Ранситер.

— Сейчас ночь. В это время все моритории закрыты.

— Но не в Швейцарии, — сказал Ранситер с гримасой вместо улыбки. — Спокойной ночи.

И отключил видеофон.


Герберт Шонхейт фон Фогельзанг, владелец Моритория Любимых Собратьев, приходил на работу раньше своих работников. В это время движение в прохладном гулком здании только начиналось: в регистратуре ждал с квитанцией в руке обеспокоенный, похожий на священника мужчина в темных очках. На нем была куртка из кошачьего меха и желтые остроносые ботинки. Наверняка он явился, чтобы, пользуясь свободным от работы днем, навестить кого-нибудь из родственников. Приближался Праздник Воскресения — день, официально посвященный наполовину живым персонам, и вскоре должна была начаться толкотня.

— Слушаю вас, — сказал Герберт с вежливой улыбкой. — Я лично приму ваш заказ.

— Это такая старая женщина, — объяснил клиент. — Очень маленькая и высохшая. Моя бабка.

— Минутку. — Герберт направился в сторону холодильников, чтобы найти номер 3054039-B.

Найдя требуемую личность, он проверил данные по контрольной карточке. Из нее следовало, что она останется в состоянии полужизни еще пятнадцать дней. “Не много”, — машинально подумал он, воткнул переносной усилитель протофазонов в прозрачную оболочку гроба, установил нужную частоту и начал слушать, желая убедиться, что разум функционирует.

Из динамика донесся слабый голос:

— …и именно тогда Тилли подвернула ногу. Мы думали, что она никогда не вылечится, а она хотела сразу начать ходить…

Удовлетворенный, он выключил усилитель и связался с одним из членов бригады, поручив ему привезти номер 3054039-В в переговорную, где клиент сможет пообщаться со старой дамой.

— Вы уже принимали ее, правда? — спросил клиент, внося надлежащую сумму.

— Лично сам, — ответил Герберт. — Все действует отлично.

Он установил ряд переключателей, потом отошел в сторону.

— Желаю вам счастливого Праздника Воскресения, сэр.

— Спасибо.

Клиент уселся лицом к гробу; с его охлаждающей оболочки поднимался пар. Он прижал к уху трубку и начал громко говорить в микрофон:

— Флора, дорогая, ты меня слышишь? Кажется, твой голос уже доходит до меня…

“Когда умру, — подумал Герберт Шонхейт фон Фегельзанг, — потребую в завещании от своих потомков, чтобы оживляли меня на один день каждые сто лет. Буду следить за судьбами человечества”. Однако это было бы довольно дорого для его потомков — он хорошо знал, что бы это означало. Раньше или позже они взбунтовались бы, велели вынуть его тело из холодильника и — не дай бог! — похоронить.

— Погребение тел — это варварский обычай, — буркнул он сам себе. — Реликт периода зарождения нашей культуры.

— Разумеется, сэр, — подтвердила секретарша, сидевшая за пишущей машинкой.

В переговорной многочисленные уже клиенты разговаривали со своими полуживыми родственниками. Другие сидели спокойно, ожидая, пока каждому из них доставят нужный гроб. Эти верные люди, регулярно приходящие сюда, чтобы навестить своих умерших, производили приятное впечатление. Они поддерживали полуживых в периоды их мыслительной активности и передавали им вести о том, что происходит в окружающем мире. И, разумеется, платили Герберту Шонхейту фон Фогельзангу. Мориторий был прибыльным предприятием.

— Мой отец кажется мне очень слабым, — сказал молодой человек, которому удалось привлечь внимание Герберта. — Я был бы вам очень признателен, если бы вы уделили мне немного времени и осмотрели его.

— Разумеется, — ответил Герберт. Вместе с клиентом он пересек переговорную, направляясь к его блаженной памяти родственнику. Из контрольной карты следовало, что ему осталось всего несколько дней. Это объясняло не слишком хорошую работу мозга. И все же… он покрутил регуляторы усилителя протофазонов, и голос полуживого в трубке немного окреп. “Он уже почти на пределе”, — подумал Герберт. Ему казалось естественным, что сын не хочет смотреть на контрольную карту, не хочет уяснить, что контакт с отцом кончается. Герберт не сказал больше ничего, он просто ушел, оставив сына в духовном контакте с отцом. Зачем говорить, что, вероятно, это последний его визит сюда? Он и сам успеет узнать это.

У погрузочной платформы за зданием моритория появился грузовик, из которого выскочили двое мужчин в знакомой светло-голубой униформе. “Из транспортной фирмы “Атлас Интерплейн Ван энд Сторадж”, — подумал Герберт. — Привезли еще одного полуживого, ушедшего из этого мира, или же должны забрать отсюда кого-то, чье время кончилось”. Он лениво направился туда, чтобы проверить, в чем дело, но в этот момент его секретарша воскликнула:

— Герр Шонхейт фон Фогельзанг, простите, что отрываю вас, но один из клиентов просит вас помочь разбудить его родственника. — Голос ее зазвучал как-то особенно, когда она добавила: — Это мистер Глен Ранситер; он приехал сюда из Североамериканской Федерации.

Высокий пожилой мужчина подошел к нему быстрым пружинящим шагом. На нем был разноцветный немнущийся костюм из искусственной ткани, вязаный жилет и тканый галстук. Слегка выдвинув вперед свою мощную голову, он смотрел вокруг себя; глаза его были немного навыкате, круглые, живые и необычайно чуткие. На лице Ранситера было выражение профессиональной сердечности и внимания, которые только что были сосредоточены на Герберте и почти тут же переместились куда-то, словно Ранситер сосредоточился на делах, которые могут произойти в будущем.

— Как поживает Элла? — загремел Ранситер; казалось, что голос его усиливается электронными устройствами. — Нельзя ли ее немного расшевелить и поговорить с ней? Ей всего двадцать лет — она должна быть в лучшей форме, нежели вы или я.

Он захохотал, но хохот его имел абстрактный характер; он всегда хохотал, всегда улыбался, всегда говорил гремящим голосом, но в сущности никого не замечал, и никто его не интересовал — это только его тело улыбалось, кланялось или подавало руку. Ничто не доходило до его разума, который всегда оставался как бы в стороне. Он был вежлив, но холоден. Таща за собой Герберта, он большими фагами двинулся к холодильникам, в которых пребывали полуживые и среди них — его жена.

— Вы давно не были у нас, мистер Ранситер, — заметил Герберт — Он никак не мог припомнить данных с контрольной карты, из которой следовало, сколько еще полужизни оставалось Элле.

Ранситер, держа на плече Герберта свою широкую плоскую ладонь и принуждая его идти быстрее, сказал:

— Это очень важный момент, герр Фогельзанг. Мы, то есть я и мои компаньоны, имеем дело с областью, которая выходит за границы рационального понимания. Пока я не вправе разглашать факты, но мы считаем нынешнюю ситуацию грозной, хотя и не безнадежной. Однако ни в коем случае не следует впадать в отчаяние. Где Элла? — он остановился и энергично осмотрелся.

— Я доставлю ее в переговорную, — сказал Герберт. Клиентам нельзя было находиться в холодильниках. — У вас есть квитанция с номером?

— Нет, я давно ее потерял, — сказал Ранситер. — Но вы знаете мою жену и сможете ее найти. Элла Ранситер, около двадцати лет. Карие глаза и каштановые волосы. — Он нетерпеливо огляделся. — Где у вас переговорная? Раньше ее еще можно было найти.

— Проводите мистера Ранситера в переговорную, — поручил Герберт одному из своих работников, который неуверенно подошел, желая получше разглядеть известного во всем мире владельца фирмы анти-пси.

— Здесь полно людей. Я не могу разговаривать с Эллой в такой толпе, — недовольно сказал Ранситер, заглянув в переговорную. Быстрым шагом он направился за Гербертом, который пошел было в архив. — Мистер Фогельзанг, — обратился он к нему, вновь кладя на плечо свою большую лапу; Герберт почувствовал тяжесть этой ладони и заключенную в ней силу убеждения. — Нет ли у вас более спокойного святилища для конфиденциальных бесед? Я хочу поговорить со своей женой о делах, которые Корпорация Ранситера пока не собирается обнародовать.

— Я могу доставить миссис Ранситер в одно из наших конторских помещений, сэр, — не задумываясь ответил Герберт под влиянием убедительного тона Ранситера и его сильной личности. Ему было интересно, что случилось, какие проблемы заставили Ранситера среди ночи покинуть свой дом и совершить это паломничество в Мориторий Любимых Собратьев, чтобы расшевелить, как он сам выразился, свою полуживую жену. Какой-то кризис в делах, догадывался он. В последнее время тон крикливых реклам, помещавшихся в телевидении и газетах различными предохранительными организациями анти-пси, стал еще более назойливым. “Защищай свою частную жизнь!” — призывали рекламы в любое время дня и ночи. — “Не принимает ли кто-то чужой твоих волн? Действительно ли ты один?” — Это о телепатах, а ведь был еще истерический страх перед ясновидцами. — “Не являются ли хвои начинания зара, нее предвиденными кем-то, кого ты не знаешь? Кем-то, кого ты вовсе не хотел бы приглашать к себе домой? Избавься от неуверенности ближайшая предохранительная организация, с которой ты свяжешься, проинформирует тебя, не являешься ли ты жертвой нежелательного вмешательства извне, а затем — если захочешь — нейтрализует результаты вмешательства — за умеренную плату”.

Предохранительные организации. Название ему нравилось: оно было полно достоинства и при этом точно. Он знал об этом по собственному опыту: два года назад по причинам, которые так и не удалось выяснить, какой-то телепат подвергнул инфильтрации персонал его моритория. Вероятно, дело было в перехватывании доверительной информации, которой обменивались посетители и полу живые особы, а может, касалось всего одной конкретной особы, находящейся в моритории. Так или иначе, работник одной из фирм анти-пси обнаружил наличие телепатического поля и уведомил его об этом факте. Герберт подписал договор, и на территорию моритория был направлен специально подготовленный антителепат. Теле пата не нашли, но влияние его было нейтрализовано, согласно обещаниям телевизионных реклам. В конце концов побежденный телепат убрался. Моритории был теперь свободен от влияния пси, не чтобы иметь уверенность, что это не повторится, предохранительная организация ежемесячно проводила профилактический осмотр фирмы.

— Спасибо, мистер Фогельзанг, — сказал Ранситер, следуя за ним через комнату, полную работающих людей, в пустое помещение, где пахло запыленными и никому не нужными микродокументами.

“Разумеется, — думал Герберт, — я поверил им на слово, что сюда проник телепат — мне показали график, утверждая, что это и есть доказательство. Не исключено, что э го был обман — может, они подготовили график в своих лабораториях. Также на слово поверил я тому, что телепат убрался. Он пришел и ушел, а я заплатил две тысячи поскредов. Возможно ли, чтобы предохранительные организации были просто бандой обманщиков, утверждающих, что их услуги необходимы, даже в ситуациях, когда потребности в них нет?”

Размышляя над этим вопросом, он вновь направился к архиву. На этот раз Ранситер не пошел за ним, а начал шумно крутиться, стараясь как можно удобнее устроить свою тушу на скромном стуле. При этом он вздохнул, и Герберту вдруг показалось, что крепко сложенный мужчина чувствует усталость, несмотря на энергию, которая так и била из него.

“Наверное, взобравшись на такую высокую ступень, человек должен вести себя определенным образом, — решил Герберт. — Он должен производить впечатление, что является чем-то большим, чем средний человек, наделенный обычными слабостями. В теле Ранситера не менее дюжины артифоргов — искусственных органов, установленных в определенных точках его физиологической системы, по мере того, как естественные его части переставали функционировать. Медицинская наука, — продолжал он размышлять, — предоставила основные элементы организма, а остальное Ранситер получает благодаря контролю над своим разумом. Интересно, сколько ему может быть лет? Сегодня уже нельзя определить возраст на глаз, особенно после девяноста”.

— Мисс Бисон, — обратился он к секретарше, — прошу вас найти миссис Эллу Ранситер и дать мне ее опознавательный номер. Саму ее нужно доставить в комнату 2А. — Он уселся напротив нее и взял щепотку табака продукции фирмы “Фрайбург и Трейер”, а мисс Бисон занялась относительно легким делом — поисками жены Глена Ранситера.

II

Лучший способ заказать пиво —

сказать: “УБИК!” Сваренное

с использованием первоклассного

хмеля и воды высокого качества,

медленно дозревающее с целью

достижения идеального вкуса, пиво

УБИК является в этой стране пивом

номер один. Производится

только в Кливленде.

Элла Ранситер лежала в своем стеклянном гробу, окруженная холодным туманом; глаза ее были закрыты, а руки раз и навсегда подняты к лишенному выражения лицу. В последний раз Ранситер видел ее три года назад, и, конечно, за это время она ничуть не изменилась. Теперь с ней уже не могли произойти никакие изменении во всяком случае, если говорить о внешнем виде. Но с каждым разом, когда ее вновь возвращали в состояние полужизни, активируя хотя бы ненадолго деятельность мозга. Элла приближалась к свое окончательной смерти. Постепенно уменьшался период времена в течение которого она еще могла жить.

Осознание этого факта было причиной, по которой он не оживлял ее чаще. Он убеждал себя, что каждое оживление толкает ее в могилу, что это, в сущности, грех против нее. В памяти его затерлись ее собственные желания, выраженные еще перед кончиной и во время первых встреч в период ее полужизни. Так или иначе, он был вчетверо старше ее и должен был смотреть на эти вещи более рассудочно. Чего она хотела? Ни много, ни мало — функционировать на равных с ним правах как совладелица Корпорации Ранситера. Хорошо, он выполнял ее желание. Например, сейчас. А также шесть или семь раз в прошлом. Он консультировался с ней каждый раз, когда фирма оказывалась на грани кризиса. Так же поступи он и сейчас.

— Чтобы черти взяли эту трубку, — раздраженно буркнул прижимая к уху пластиковый кружок. — И этот микрофон; все, что затрудняет естественное общение. — Он нетерпеливо крутился неудобном стуле, который подвинул ему Фогельзанг или как его там звали, и следил за постепенным возвращением жены в сознание, желая, чтобы она поторопилась. И вдруг он в панике подумал: а вдруг это ей вообще не удастся, может, ее силы уже исчерпаны, а они ничего ему не сказали? Или же сами еще не подозревают об этом? Может, нужно вызвать сюда этого типа, Фогельзанга, и потребовать объяснений? Может, совершена какая-то страшная ошибка?

Элла была очень красива: у нее была светлая кожа, глаза же, когда она еще открывала их, были быстрые и ярко-голубые. Никогда больше это не повторится; можно говорить с ней и слышать ее голос, можно обсуждать с ней разные вопросы, но никогда уже она не откроет глаз и не шевельнет губами. Не улыбнется при виде его, не заплачет, прощаясь. “Окупается ли это? — спросил он себя. — Лучше ли эта система, чем прежняя, когда от кипучей жизни человек переходил к гробовому покою? В некотором смысле, я по-прежнему с нею рядом, — пришел он к выводу. — Приходится выбирать: либо это, либо ничего”.

В трубке медленно и нечетко зазвучали какие-то слова, какие-то туманные, ничего не значащие мысли, фрагменты таинственного сна, в который была погружена Элла. “Что может чувствовать человек в состоянии полужизни?” — подумал он. На основании рассказов Эллы он никогда не мог полностью понять этого. Нельзя было передать чувства, какие испытываешь в этом состоянии, объяснить саму суть. Когда-то она сказала: “На человека перестает действовать земное притяжение, начинаешь все отчетливее плыть, подниматься. Думаю, — говорила она, — когда кончается период полужизни, человек выплывает за пределы Системы, к звездам”. Но и она не знала наверняка, а только предполагала. Однако она не казалась от этого несчастной, и он был доволен.

— Привет, Элла, — он не знал, как начать разговор.

— О! — послышалось в ответ, и ему показалось, что она удивлена. Разумеется, лицо ее при этом было неподвижно. Он отвернулся. — Как поживаешь, Глен? — она говорила, как удивленный ребенок: визит был для нее неожиданным, ошеломляющим событием. — Что… — она заколебалась. — Сколько прошло времени?

— Два года, — ответил он.

— Скажи, что слышно?

— А, дьявол, — начал он, — все расползается, все предприятие. Поэтому я и пришел: ты хотела участвовать в принятии всех решений о новых методах действий. И бог свидетель, именно сейчас мы должны выработать новые методы или, по крайней мере, реорганизовать нашу систему.

— Я видела сон, — сказала Элла. — Я видела затуманенный красный огонек; он был ужасен, но, все равно, я двигалась к нему и никак не могла остановиться.

— Да, — кивнул Ранситер, — об этом говорит Тибетская книга мертвых. Ты вспоминаешь ее, врачи посоветовали тебе читать ее, когда… — он заколебался, но все же закончил: — когда ты умирала.

— Затуманенный красный огонек — это плохо, правда? — спросила Элла.

— Да, и нужно его избегать. — Он откашлялся. — Слушай, Элла, у нас неприятности. Есть у тебя силы выслушать меня? Мне не хотелось бы тебя переутомлять. Если ты устала или хочешь поговорить о другом, скажи.

— Это так необычно. Мне кажется, что после нашего последнего разговора я все время смотрела сны. Это правда, что прошло два года? Знаешь, что мне кажется, Глен? Что все другие люди, которые меня окружают, что все мы все крепче объединяемся. Много моих снов вовсе не касаются меня самой. Иногда я бываю мужчиной или маленьким мальчиком, иногда старой женщиной, страдающей варикозом… оказываюсь в местах, которые никогда не видела, и делаю разные бессмысленные вещи.

— Ну что ж, это объясняют тем, что ты направляешься к новому лону, из которого должна родиться. А затуманенный красный огонек означает плохое лоно — к нему идти нельзя. Вероятно, ты предвидишь свою будущую жизнь, или как там это называется. — Он чувствовал себя глупо, говоря это: у него не было решительно никаких религиозных убеждений. Но явление полужизни было реальным фактом — и этот факт превратил всех в теологов. — Ну так вот, — сказал он, меняя тему, — послушай, что случилось и почему я беспокою тебя. С.Дойл Мелипон исчез из поля зрения.

На мгновенье воцарилась тишина, потом Элла рассмеялась.

— Кто или что этот С.Дойл Мелипон? Я не верю, чтобы нечто подобное существовало.

Так хорошо знакомый, необыкновенно теплый ее смех заставил его содрогнуться. Он уже лет десять не слышал смеха Эллы.

— Может, ты забыла, — сказал он.

— Нет, не забыла, — ответила она. — Я не смогла бы забыть такое, что называется С.Дойл Мелипон. Это что-то вроде гнома?

— Это главный телепат Реймонда Холлиса. Уже полтора года, то есть с момента, когда Дж. Дж. Эшвуд впервые обнаружил его, по крайней мере, один из наших инерциалов всегда держался рядом с ним. Мы никогда не теряли Мелипона из виду, мы просто не могли позволить себе этого. При необходимости он может создать поле пси в два раза сильнее, чем любой другой работник Холлиса. К тому же, Мелипон всего один из многих людей Холлиса, которые исчезли — во всяком случае, для нас. Ни одна из предохранительных организаций, принадлежащих к Объединению, ничего об этом не знает. И тогда я подумал: черт побери, пойду и спрошу Эллу, что, собственно, делается, и как мы должны поступить. Точно так, как ты написала в завещании, помнишь?

— Помню. — Ему показалось, что она говорит издалека. — Дайте, больше реклам по телевидению. Предупредите людей. Скажите им… — голос ее постепенно затихал.

— Тебе скучно, — хмуро заметил Ранситер.

— Нет. Я… — она заколебалась, и он почувствовал, что она снова удаляется. — Все эти люди телепаты? — спросила она, чуть помолчав.

— В основном, телепаты и ясновидцы. Я знаю, что их наверняка нет нигде на поверхности Земли. У нас есть дюжина инерциалов, которые неактивны и не имеют занятий, потому что нигде нет людей со способностями пси, которых они должны бы нейтрализовать, и, что беспокоит меня гораздо больше, спрос на инерциалов уменьшился. Да и чего еще можно ожидать, когда исчезло так много пси. Однако я знаю, что они все вместе работают над каким-то одним делом — то есть, я так полагаю. Собственно, я уверен, что кто-то занял всю эту группу, но только Холлис знает, кто это и где все они находятся. И вообще, в чем тут дело. — Он замолчал. Как могла Элла помочь ему решить эту загадку? Запертая в своем гробу, отделенная от мира низкими температурами, она знала только то, что он ей говорил. И все же он всегда верил ее рассудку, той особой, характерной для женщин его разновидности: это была мудрость, основанная не на знании или опыте, а на чем-то врожденном. При ее жизни ему не удалось это углубить, и, наверняка, не было шансов сделать это сейчас, когда она лежала замороженная к неподвижная. Другие женщины, которых он знал после ее смерти — а их было довольно много — имели это в незначительной степени: может, только какой-то след, указывающий на большие потенциальные возможности, которые, однако, так никогда у них и не проявились.

— Скажи мне. — попросила Элла, — что за человек этот Мелипон?

— Чудак.

— Работает ради денег или по убеждению? Когда они начинают говорить о мистике пси, о чувстве цели и космической идентификации — это всегда вызывает у меня подозрения. Так было с этим ужасным Сараписом, помнишь его?

— Сараписа уже нет в живых. Полагают, что Холлис прикончил его за то, что тот пробовал втайне от него организовать собственное дело и стать его конкурентом. Один из ясновидцев Холлиса предупредил его об этом. Мелипон, — продолжат он, — гораздо опаснее для нас, чем Сарапис. Когда он в хорошей форме, нужны три инерциала, чтобы нейтрализовать его поле. При этом мы получаем, точнее, получали, такой же гонорар, как при использовании одного инерциала. Объединение ввело свой ценник, которого мы тоже должны придерживаться. — С каждым годом он все хуже относился к Объединению. Это уже стало у него манией: он считал, что оно не приносит никакой выгоды и слишком многого требует. А также слишком уверено в себе. — Насколько нам известно, мотив поступков Мелипона — деньги. Это тебя устраивает? Ты считаешь это менее опасным? — Ответа не было. — Элла! — воскликнул он. Тиши-га. Он нервно заговорил: — Алло, Элла, ты меня слышишь? Что случилось?

Последовала пауза, потом до его правого уха дошла материализованная мысль:

— Меня зовут Джори.

Это не была мысль его жены: у нее был другой элан, она была живее и при этом менее собранна.

— Прошу отключиться, — сказал Ранситер, охваченный внезапным страхом. — Я разговаривал со своей женой Эллой. Откуда вы здесь взялись?

— Меня зовут Джори, — пришла следующая мысль, — и никто со мной не разговаривает. Я подключусь к вам на минутку, если вы ничего не имеете против. Кто вы такой?

— Я хочу говорить со своей женой, миссис Эллой Ранситер, — пробормотал Глен. — Я заплатил за разговор и хочу говорить с ней, а не с вами.

— Я знаю миссис Ранситер, — на этот раз мысли зазвучали в его ухе гораздо сильнее. — Она разговаривает со мной, но это не то, что разговаривать с кем-то вроде вас, с человеком снаружи. Миссис Ранситер находится здесь вместе с нами, но она знает не больше нас. Скажите, какой сейчас год? Уже послали тот большой корабль на Проксиму? Это меня очень интересует; может, вы сможете мне на это ответить. А я, если хотите, повторю это миссис Ранситер. Согласны?

Ранситер вырвал телефон из уха, торопливо положил микрофон и все другие приспособления, вышел из душной комнаты и пошел среди замороженных гробов, стоящих аккуратными рядами. Работники моритория то и дело преграждали ему дорогу, но поспешно отходили в сторону, когда он приближался большими шагами, оглядываясь в поисках владельца.

— Что-то случилось, мистер Ранситер? — спросил фон Фогельзанг, заметив, что клиент направляется к нему. — Чем могу служить?

— Со мной говорит кто-то другой вместо Эллы. — Ранситер остановился, тяжело дыша. — Черт бы побрал вас, господа, и ваши подозрительные способы ведения дел. Такие вещи не должны происходить. Что это вообще значит? — Теперь он шел за владельцем моритория, который спешил к комнате А2. — Если бы я так руководил своей фирмой…

— Эта особа представилась?

— Да, он сказал, что его зовут Джори.

— Это Джори Мюллер, — сказал фон Фогельзанг, явно обеспокоенный. — Кажется, в холодильнике он стоит рядом с вашей женой.

— Но я же вижу, что это Элла!

— При долгом нахождении рядом, — объяснил фон Фогельзанг, — начинается взаимный осмос, проникание разумов полуживых. Активность разума Джори исключительно высока, у вашей же жены — довольно низка. Поэтому началось перетекание протофазонов, к сожалению, только в одну сторону.

— Вы можете это исправить? — хрипло спросил Ранситер. — Уберите его из разума моей жены. Это ваша обязанность.

— Если такое состояние сохранится, — официальным тоном сказал фон Фогельзанг, — ваши деньги будут вам возвращены.

— Зачем мне деньги? К дьяволу деньги! — Они уже дошли до комнаты А2. Ранситер неуверенно сел на свое место, сердце его билось так сильно, что он едва мог говорить. — Если вы не уберете этого Джори, — рявкнул он, — я подам на вас в суд и доведу до разорения.

Повернувшись лицом к гробу, фон Фогельзанг сунул в ухо телефон и энергично сказал:

— Джори, будь вежливым мальчиком, отключись. — Взглянув на Ранситера, объяснил: — Джори умер в пятнадцать лет, поэтому в нем столько жизненной силы. Откровенно говоря, — такое уже случалось: Джори уже много раз появлялся там, где не должен находиться. — Он еще раз произнес в микрофон: — Джори, ты ведешь себя нехорошо: мистер Ранситер приехал издалека, чтобы поговорить со своей женой. Не заглушай ее сигналов. — Он замолчал и выслушал ответ. — Я знаю, что ее сигналы очень слабые.

Послушав еще минуту, он вынул из уха телефон и поднялся.

— Что он говорит? — потребовал объяснений Ранситер. — Он уберется и позволит мне поговорить с Эллой?

— Это не в его силах, — сказал фон Фогельзанг. — Представьте себе два радиопередатчика, работающие на коротких, средних или длинных волнах: один из них расположен поблизости, но мощностью всего 500 ватт, другой же, мощностью 5000 ватт, далеко, но работает на той же или почти той же частоте. Когда настанет ночь…

— Ночь уже настала, — сказал Ранситер. По крайней мере, для Эллы. А может, и для него, если не удастся найти исчезнувших телепатов, паракинетиков, ясновидцев и аниматоров Холлиса. Он потерял свою жену и, в довершение всего, оказался лишен возможности последовать ее совету, поскольку Джори вытеснил Эллу прежде, чем она успевала его дать.

— Когда мы снова поместим ее в холодильник, — продолжал фон Фогельзанг, — Джори уже не будет рядом с ней. Если вы согласитесь на несколько большую месячную плату, мы можем поместить ее в старательно изолированную камеру, стены которой дополнительно выложены слоем тефлона-26, с целью исключить все возможные гетеропсихические воздействия, как со стороны Джори, так и кого-либо другого.

— Не слишком ли поздно? — спросил Ранситер, преодолев на минуту депрессию, в которую впал из-за этого события.

— Ее возвращение возможно. Как только уйдет Джори, а также другие особы, которые могли проникнуть в нее в связи с ее ослабленностью. Она доступна почти для любого. — Фон Фогельзанг закусил губу, размышляя над ситуацией. — Изоляция может ей не понравиться, мистер Ранситер. Мы не просто так помещаем контейнеры — или гробы, как их называют непрофессионалы, — так близко друг от друга. Взаимное проникновение в свои мысленные жизни дает полуживым единственную…

— Прошу немедленно поместить ее в отдельное помещение, — прервал его Ранситер. — Лучше пусть находится в изоляции, чем не существует вообще.

— Она существует, — поправил его фон Фогельзанг. — Только не может установить с вами контакта, а это большая разница.

— Эта разница метафизическая и не имеет для меня никакого значения, — заявил Ранситер.

— Я изолирую ее, — сказал фон Фогельзанг, — но думаю, что вы правы: уже слишком поздно. Джори проник в нее навсегда. Мне очень жаль.

— Мне тоже, — сухо ответил Ранситер.

III

“Молниеносный УБИК” сохраняет

все достоинства свежезаваренного

кофе “экспрессе”. Твой муж скажет:

“Дорогая, до сих пор я считал, что ты

делаешь кофе так себе, но сегодня!..” Безвреден, если употреблять

согласно инструкции.

Джо Чип, по-прежнему в своей полосатой пижаме, похожей на клоунский наряд, сел за кухонный стол, закурил сигарету и, бросив в прорезь десять центов, начал манипулировать рукоятками недавно взятого напрокат газетного аппарата. Из-за похмелья он пропустил “межпланетные новости”, подумал немного над позицией “местные новости” и решительно установил рукоять на “сплетни”.

— Прошу вас, сэр, — сердечно сказал аппарат. — Сплетни: Угадайте, к чему стремится Стэнтон Майк, любящий одиночество финансист и спекулянт с межпланетной славой. — Внутри аппарата что-то засвистело, и из щели высунулась полоса бумаги. Выброшенный машиной четырехцветный лист, покрытый жирными буквами, скользнул по поверхности неодубового стола и упал на пол. Чип, несмотря на головную боль, нагнулся, поднял его и положил перед собой.

МАЙК ОБРАЩАЕТСЯ В МИРОВОЙ БАНК ЗА ДВУМЯ ТРИЛЛИОНАМИ. “АП” из Лондона. “К чему стремится Стэнтон Майк, любящий одиночество финансист и спекулянт с межпланетной славой?” — такой вопрос задавали себе бизнесмены, когда сквозь стены Уайтхолла проникла весть, что энергичный, хотя и несколько эксцентричный промышленный магнат, который некогда взялся бесплатно построить флотилию кораблей, с помощью которых Израиль мог бы колонизировать планету Марс и оживить ее пустыни, ныне обратился с не лишенной шансов на успех просьбой о выделении ему невероятно высокого, беспрецедентного кредита в размере…

— Это не сплетни, — сказал в аппарат Джо Чип. — Это финансовые операции. Сегодня я хочу почитать о том, какая телезвезда с чьей женой спит. — Как обычно, он спал довольно плохо, и не принял возбуждающего средства, поскольку недельная норма, выданная ему районной аптекой, что располагалась в том же жилом блоке, уже кончилась. Причиной было отсутствие у него уверенности, но факт оставался фактом: по действующим правилам он мог купить новую порцию только в ближайший вторник, то есть через два долгих дня.

— Прошу установить регулятор на “бульварные сплетни”, — сказал аппарат.

Он послушался, и немедленно перед ним появился новый лист. Сначала Джо сосредоточил внимание на отличной карикатуре на Лолу Хертсбург-Райт и даже облизнулся, увидев в каком неприличном виде было нарисовано ее правое ухо, затем принялся за текст:

“Вчера вечером Лола Хертсбург-Райт угостила ударом правой в челюсть одного негодяя, пристававшего к ней в модном нью-йоркском ночном ресторане. Он отлетел и упал на стол, за которым сидел ШВЕДСКИЙ КОРОЛЬ ЭГОН ГРОТ в обществе неопознанной дамы с удивительно большим…”

В этот момент у входной двери зазвенел звонок. Удивленный Джо Чип оторвал взгляд от газеты, заметил, что его сигарета через секунду обожжет гладкую поверхность неодубового стола, и занялся спасением мебели. Затем он неуверенно направился в сторону микрофона, помещенного для удобства рядом с кнопкой, открывающей замок.

— Кто там? — буркнул он и, взглянув на свои ручные часы, увидел, что нет еще и восьми. “Наверное, робот за квартплатой или кредитор”, — подумал он, не торопясь открывать дверь.

Из динамика на двери раздался энергичный мужской голос:

— Я знаю, что еще рано, Джо, но я как раз добрался до города. Это я, Дж. Дж. Эшвуд, а со мной наш новый потенциальный работник, которого я нашел в Топеке. По-моему, это ошеломляющее открытие. Однако я хотел бы, чтобы ты подтвердил это, прежде чем я отведу добычу Ранситеру. Кстати, он сейчас в Швейцарии.

— У меня в квартире нет приборов, — сказал Чип.

— Я съезжу в мастерскую и привезу тебе все, что нужно.

— В мастерской их тоже нет, — неохотно признался Джо. — Они в моей машине. Я не выгрузил их вчера вечером. — На самом же деле он сожрал столько папайота, что был не в состоянии открыть багажник своего автомобиля. — Неужели нельзя уладить все после девяти? — раздраженно спросил он.

Маниакальные приступы энергии Дж. Дж. Эшвуда злили его даже в двенадцать дня, сейчас же, в семь сорок, все это казалось просто невыносимым, даже хуже, чем визит кредитора.

— Чип, дружище, это необычный номер, ходячее собрание чудес, которое повыламывает стрелки твоих циферблатов и к тому же будет для фирмы инъекцией свежей крови, она ведь так нужна нам сейчас. Более того…

— Что это такое? — спросил Джо Чип. — Антителепат?

— Я скажу тебе правду, — заявил Дж. Дж. Эшвуд. — Я сам понятия не имею. Послушай, Чип, — Эшвуд понизил голос, — все это строго секретно, особенно в данном случае. Не могу же я стоять здесь и орать на всю улицу. Кто-нибудь может меня подслушать. В самом деле, до меня уже доходят мысли какого-то осла, который сидит в комнате на первом этаже и…

— Ладно, уговорил, — сдался Джо Чип. Он знал, что ему не удастся прервать Дж. Дж. Эшвуда, раз уж тот начал свой монолог. Лучше было выслушать его. — Дай мне пять минут, чтобы одеться и найти кофе. — Он туманно помнил, что прошлым вечером покупал что-то в районном супермаркете, и особенно то, как вырывал из блокнота зеленый купон, а это означало, что он покупал кофе, чай, сигареты или какие-то импортные сладости.

— Ты наверняка ее полюбишь, — энергично затаил Дж. Дж. Эшвуд. — Хотя, как это часто бывает, она дочь…

— Ее? — со страхом спросил Джо Чип. — Моя квартира — неподходящее зрелище для женщины. Я просрочил оплату роботов-уборщиков; их не было у меня две недели.

— Я спрошу, помешает ли это ей.

— Не спрашивай. Это мешает МНЕ. Я обследую ее в мастерской, в рабочее время.

— Я прочел ее мысли, бардак ей не мешает.

— Сколько ей лет? — “Может, это еще ребенок?” — подумал он. Значительный процент новых и потенциальных инерциалов составляли дети, которые развили в себе эти способности, чтобы защищаться от родителей, имеющих способности пси.

— Сколько тебе лет, дорогая? — донесся из микрофона приглушенный голос Дж. Дж. Эшвуда, который повернулся к своей спутнице. — Девятнадцать, — произнес он через минуту.

Значит, не ребенок. Однако теперь в нем проснулся интерес. Безумная, сверхчеловеческая активность Дж. Дж. Эшвуда проявлялась обычно в связи с привлекательными женщинами, поэтому девушка могла относиться именно к этой категории.

— Дай мне пятнадцать минут, — сказал он Эшвуду, надеясь, что если он поспешит и откажется от завтрака и даже кофе, то успеет за это время навести в квартире хоть видимость порядка. Во волком случае, можно было попробовать.

Он выключил микрофон и принялся искать в кухонных шкафчиках метлу (ручную или с собственным приводом) или пылесос (работающий от гелиевой батареи или от сети). Однако ничего не нашел. Наверняка, фирма, снабжающая здание, вообще не поставила их ему. “И я узнаю об этом в самый неподходящий момент, — подумал он. — А ведь живу здесь уже четыре года”.

Он поднял трубку видеофона и набрал 214. Это был номер администрации здания.

— Прошу меня выслушать, — начал он, когда отозвалась гомеостатическая ячейка. — Я уже могу перевести часть моих средств на покрытие расходов за ваших роботов-уборщиков. Прошу прислать их немедленно; когда они закончат, я выплачу всю нужную сумму.

— Сэр, вы должны заплатить полную сумму, прежде чем они начнут что-либо делать.

Джо Чип взял бумажник и вынул из него несколько Магических Кредитных Карт, большинство из которых было уже аннулировано — вероятно, навсегда — из-за его материального положения и задержек с с платой.

— Прошу выписать счет на мою Треугольную Магическую Кредитную Карту, — обратился он к своему собеседнику. — Таким образом долг исчезнет из ваших книг — бы сможете вписать, что он выплачен.

— В него входят еще штрафы за просрочку и проценты.

— Впишите их в мою кредитную Карту в Форме Сердца…

— Мистер Чип, Агентство “Феррис и Брокман”, занимающееся контролем и анализом наличных в системе кредитной продажи, опубликовало о вас специальную карточку. Она поступила к нам еще вчера, и мы отлично помним ее. С июля вы исключены из категории ГГГ — если говорить о вашем кредите — и переведены в категорию ГГГГ. Наш отдел, то есть администрация всего здания, запрограммирован способом, исключающим оказание услуг или предоставление кредита таким жалким личностям, как вы, сэр. Что касается вас, то с этого момента все оплаты должны совершаться наличными. Боюсь, что в таком положении вы будете до конца жизни. Говоря откровенно…

Джо отключился, расставаясь с надеждой, что просьбами или угрозами ему удастся завлечь уборщиков в свою грязную квартиру, и поплелся в спальню, чтобы одеться, — это было единственное, что он мог сделать собственными силами.

Надев коричневую спортивную накидку, ботинки с блестящими загнутыми кверху носками и фетровую шапку с помпоном, он оглядел кухню в надежде найти кофе. Но напрасно. Тогда он решил поискать в гостиной и у двери, ведущей в ванную, нашел длинную голубую пелерину f горошек, в которой был прошлой ночью, и сумку, в которой была полуфунтовая банка настоящего кофе из Кении — деликатес, который он мог купить только в пьяном виде. Особенно, в нынешнем своем материальном положении.

Вернувшись в jjxhio, он вывернул карманы в поисках десятицентовика, потом с его помощью привел э действие кофеварку. Вдыхая необычный — по крайней мере, для него — аромат кофе, он взглянул на часы и увидел, что пятнадцать минут уже прошли. Энергично подойдя к входной двери, он повернул ручку и отодвинул засов.

— Попрошу пять центов, — сказала дверь, и не ад мал открываться.

Он обыскал карманы, но не нашел никаких монет — ни одного цента.

— Заплачу завтра, — сказал он двери и снова повернул ручку, но дверь осталась неподвижна. — Деньги, которые я тебе даю, это, в сущности, деньги на чай — я вовсе не обязан тебе платить!

— Я думаю по-другому, — ответила дверь. — Прошу прочесть контракт, который вы подписали, покупая эту квартиру.

Документ он нашел в ящике стола; со времени подписания он уже неоднократно к нему обращался. Действительно, он должен был платить за открывание и закрывание дверей.

— Как видите, я права, — удовлетворенно сказала дверь.

Из ящика у умывальника Джо вынул нож из нержавеющей стали и принялся откручивать винты в замке своей алчной двери.

— Я на вас пожалуюсь, — сказала дверь, когда выпал первый винт.

— На меня еще никогда не жаловалась дверь, — отвеял Джо Чип. — Думаю, как-нибудь переживу это.

Раздался стук.

— Джо, старина, это я — Дж. Дж. Эшвуд. Я привел ее с собой. Открывай!

— Брось в щелку пять центов — с моей стороны механизм заело.

Раздался звон монеты, дверь открылась, и на пороге появился сияющий Дж. Дж. Эшвуд. Хитро улыбаясь, он пригласил девушку войти.

Некоторое время она стояла неподвижно, разглядывая Джо. Ей было максимум семнадцать лет. Кожа ее была с красноватым оттенком, а глаза — большие и темные. “Боже, — подумал Джо, — как она красива!”. Одета она была в рабочую блузу, джинсы из искусственного полотна и тяжелые ботинки, заляпанные — как ему показалось — настоящей грязью. Спутанная масса волос была собрана сзади и перевязана красной косынкой. Подвернутые рукава блузы открывали сильные загорелые руки. К поясу из искусственной кожи был прикреплен нож, полевой телефон и железная коробка с продуктами и водой. На ее темном открытом предплечье он заметил татуировку: caveat emptor[2] и задумался, что бы это значило.

— Это Пат, — сказал Дж. Дж. Эшвуд, демонстративно обнимая девушку. — Фамилия не имеет значения. — Сияя, он подошел к Чипу. — Пат, это специалист по замерам электрическою типа.

— Так это вы электрического типа или ваши замеры? — холодно спросила девушка.

— По очереди, — ответил Джо. Ему казалось, что вокруг него распространяется запах неубранного помещения, и он был уверен, что девушка уже обратила на это внимание. — Садитесь, — неуверенно сказал он. — Я дам вам по чашке настоящего кофе.

— Что за роскошь, — отозвалась Пат, садясь за кухонным стол и машинально укладывая поровнее пачку старых газет. — Вы можете позволить себе настоящий кофе, мистер Чип?

— У Джо дьявольски высокий оклад, — вставил Дж. Дж. Эшвуд. — Фирма не смогла бы работать без него. — Он взял со стола пачку и вынул из нее сигарету.

— Положи на место, — потребовал Джо Чип. — У меня уже почти нет сигарет, а последний зеленый купон я потратил на кофе.

— Я заплатил за дверь, — напомнил Дж. Дж. Эшвуд и подвинул пачку девушке. — Джо прикидывается, не обращай на него внимания. Заметь, а каком состоянии он держит свою квартиру. Этим он доказывает, что является творческой личностью: так живут все гениальные люди. Где твои приборы. Джо? Не будем терять времени.

— Вы довольно необычно одеты, — обратился Джо к девушке.

— Я работаю консерватором подземных кабелей видеофонов — в кибице только женщины могут занимать должности, требующие физической работы. Поэтому я отправилась именно туда, а не в кибиц Уайтхис Фэлс. — Ее серые глаза гордо заблестели.

— На каком языке надпись на вашем плече? — спросил Джо.

— На латыни. — Она прищурилась, чтобы скрыть веселье. — Я никогда еще не видела такой захламленной квартиры. У вас нет любовницы?

— Эти специалисты-электрики не имеют времени на личную жизнь, — раздраженно сказал Дж. Дж. Эшвуд. — Слушай, Чип, родители этой девушки работают у Роя Холлиса. Узнай они, что она была здесь, и ей сделают операцию мозга,

— Они знают, что вы имеете способности противоположного типа? — обратился Джо к девушке.

— Нет, — покачала она головой. — Я гоже не понимала этого до конца, пока ваш человек не подсел ко мне в кафе нашего кибица и не объяснил всего. Может, это и правда, — она пожала плечами. — А может, и нет. Он говорит, что вы в состоянии доказать мне это при помощи вашей контрольной аппаратуры.

— Что бы вы сделали, если бы пробы показали, что вы имеете эти способности? — спросил Джо.

— Мне они кажутся такими… негативными, — задумчиво сказала Пат. — Я не могу ничего: ни двигать предметы, ни превратить камень в хлеб, ни рожать детей без оплодотворения, ни повернуть вспять процесс болезни. Я не имею даже таких распространенных свойств, как способности читать чужие мысли или предсказывать будущее. Я могу только свести до нуля способности кого-нибудь другого. Мне это кажется… — она махнула рукой, — гротескным.

— Как фактор, могущий иметь влияние на сохранение рода адского, — сказал Джо, — ваши способности так же важны, как и способности пси. Особенно для нас, нормов. Фактор анти-пси естественным образом восстанавливает экологическое равновесие. Одно насекомое умеет летать, поэтому другое ткет паутину, чтобы его поймать. У некоторых моллюсков развилась твердая раковина, но птицы научились поднимать их в воздух и бросать на камни. В некотором смысле вы — что-то вроде существа, паразитирующего на людях со способностями пси, так же, как они паразитируют на нас, нормах. Это делает вас другом людей, принадлежащих к классу нормов. Равновесие, полный цикл, хищник и жертва. Эта система кажется вечной и, откровенно говоря, я не вижу, как ее можно улучшить.

— Меня могут обвинить в предательстве, — сказала Пат.

— Это вас беспокоит?

— Меня беспокоит, что люди будут относиться ко мне враждебно. Но, думаю, нельзя прожить жизнь, не возбудив чьей-либо неприязни: нельзя удовлетворить всех, ведь люди жаждут самых разных вещей. Угождая одному, досаждаешь другому.

— Вы — противоталант? — спросил Джо.

— Это трудно объяснить.

— Я же говорил тебе, — вмешался Эшвуд, — это что-то необыкновенное. Я никогда прежде не слышал ни о чем подобном.

— Какого типа способности пси вы нейтрализуете?

— Способности ясновидения, — сказала Пат. — Так мне кажется. — Она указала на Дж. Дж. Эшвуда, который по-прежнему улыбался. — Ваш работник — мистер Эшвуд — объяснил мне это. Я знала, что делаю что-то странное, со мной частенько случались странные вещи, уже с шестого года жизни. Я никогда не признавалась в этом родителям, чувствуя, что их это обеспокоит.

— Они ясновидцы?

— Да.

— Вы правы, это их обеспокоило бы. Но если бы вы воспользовались своим талантом при них — хотя бы один раз — они поняли бы все. Вы не мешали их деятельности?

— Я… — Пат неопределенно шевельнула рукой. — Мне кажется, я создавала им помехи, но они не связывали их со мной. — На лице ее была растерянность.

— Я объясню вам, по какому принципу обычно действует антиясновидец, — начал Джо. — То есть, так было во всех известных мне случаях. Ясновидец видит большое количество разных вариантов будущего, уложенных рядами, как соты в улье. Один из них кажется ему ярче — именно его он и выбирает. Когда выбор уже сделан, антиясновидец бессилен. Он должен присутствовать в тот, пер. вый момент. Тогда ясновидец начинает видеть все варианты будущего одинаково ярко и теряет возможность выбора. Ясновидец немедленно понимает, что вблизи него находится антиясновидец поскольку все его отношение к будущему изменяется. С телепатами такая же история…

— Она возвращается назад во времени, — сказал Дж. Дж. Эшвуд.

Джо воззрился на него.

— Во времени, — повторил Дж. Дж. Эшвуд, наслаждаясь минутой триумфа. — Ясновидец, на которого она воздействует, продолжает видеть один вариант будущего ярче и выбирает его. Но почему именно этот вариант имеет максимальную яркость? Потому, что эта девушка… — он указал на Пат, — воздействует на будущее: этот единственный вариант ярче других потому, что Пат вернулась в прошлое и изменила его. Изменяя его, она тем самым изменила и настоящее — вместе с личностью ясновидца. Ничего о том не зная, он подвергается ее воздействию и, хотя ему кажется, что он продолжает использовать свои способности, на самом деле он их уже не имеет. В этом смысле ее талант превышает способности других антиясновидцев. Второе преимущество — еще более важное, — что она может перечеркнуть выбор ясновидца, когда тот его уже сделал. Она может включиться в акцию позднее, а ты сам знаешь, что нас вечно мучила эта проблема: если мы не были в нужном месте с самого начала, то были бессильны. Можно сказать, что мы никогда не были в состоянии полностью заглушить способности ясновидцев, противодействовать им так же эффективно, как другим, верно? Разве это не было уязвимым местом всех наших услуг? — Он вопросительно посмотрел на Джо.

— Это интересно, — сказал Джо.

— Черт побери, что значит “интересно”? — Дж. Дж. Эшвуд нетерпеливо шевельнулся в кресле. — Это крупнейший противоталант, найденный до сих пор!

— Я не возвращаюсь назад во времени, — тихо сказала Пат. Она подняла голову и взглянула в глаза Джо виновато, но чуть-чуть вызывающе. — У меня есть кое-какие способности, но мистер Эшвуд преувеличил их до размеров, не имеющих ничего общего с действительностью.

— Я читаю твои мысли, — обиженно заявил Дж. Дж. Эшвуд, — и знаю, что ты можешь изменять прошлое — ты уже делала это.

— Я могу изменять прошлое, — признала Пат, — но не возвращаюсь в него: я не путешествую во времени, в чем вы хотите убедить вашего техника.

— Каким же образом вы изменяли прошлое? — спросил ее Джо.

— Я думала о нем. Об одном конкретном его аспекте, например, о каком-то событии, или о чем-то, что кто-то сказал, или о каком-нибудь небольшом эпизоде, который уже был, а я бы хотела, чтобы до него не дошло. Впервые я сделала это, когда была еще ребенком…

— Когда ей было шесть лет, — прервал Дж. Дж. Эшвуд, — и она жила в Детройте, разумеется, с родителями, она разбила старинную керамическую фигурку, к которой ее отец был очень привязан.

— Ваш отец не предвидел этого? — спросил Джо. — Если он ясновидец…

— Предвидел, — ответила Пат, — и наказал меня за неделю до того, как я разбила фигурку. Но он твердил, что это неизбежно: вы знаете, в чем заключаются способности ясновидцев — они могут предвидеть событие, но не могут его предотвратить. Потом, когда фигурка разбилась, или точнее, когда я ее разбила, это меня очень расстроило. Я вспомнила неделю перед этим событием, когда не получала сладкого и должна была ложиться в постель в пять часов дня. “Боже мой, — думала я, — неужели никак нельзя избежать таких ужасных случаев?” Способность ясновидения, которую имел мой отец, не производила на меня особого впечатления, поскольку он не мог воздействовать на ход событий. Кстати, я и сейчас отношусь к ним с легким презрением. Целый месяц я усилием воли старалась заставить эту проклятую фигурку снова стать целой: мысленно я возвращалась ко времени, когда она была цела, вспоминала, как она выглядела… это было ужасно. А потом, однажды утром, когда я встала с постели — даже ночью все это мне снилось — она стояла на своем месте, целая, как и прежде. — Она наклонилась в сторону Джо Чипа и решительно продолжала: — Но никто из моих родителей этого не заметил. Им казалось совершенно нормальным, что фигурка цела, они считали, что она никогда не разбивалась. Я была единственным человеком, который об этом помнил. — Она с улыбкой оперлась на подлокотник, взяла из пачки еще одну сигарету и закурила.

— Я пойду к машине за приборами, — сказал Джо, направляясь к двери.

— Прошу пять центов, — сказала дверь, когда он взялся за ручку.

— Заплати ей, — сказал Джо Дж. Дж. Эшвуду.


Притащив из машины комплект приборов, Джо потребовал от инерциала, чтобы он оставил их вдвоем.

— Как? — удивился Дж. Дж. — Ведь это я ее нашел, и мне положена премия. Я потерял десять дней, прежде чем установил, что поле принадлежит ей. Я…

— Ты же сам отлично знаешь, что я не могу проводить замеры при твоем поле, — сказал Джо. — Способности и антиспособности взаимно деформируются — будь это иначе, мы бы не занимались этим бизнесом. — Он вытянул руку, и Дж. Дж. Эшвуд нехотя поднялся со стула. — И оставь мне несколько пятицентовиков, чтобы мы могли отсюда выбраться.

— У меня есть мелочь, — сказала Пат. — Посмотрите в моей сумке.

— Ты же можешь установить силу ее воздействия, измеряя падение интенсивности моего поля, — сказал Дж. Дж. Эшвуд. — Я много раз видел, как ты это делал.

— На этот раз ситуация иная, — коротко заметил Джо.

— У меня больше нет пятицентовиков, — заявил Дж. Дж., — и я не могу отсюда выйти.

— Возьмите один мой, — сказала Пат, взглянув поочередно на Джо и Дж. Дж. Она бросила Эшвуду монету, тот поймал ее с очумелым выражением на лице.

— Здорово вы меня уели, — сказал он, бросая монету в щель в дверях. — Вы оба… — буркнул он, выходя. — В этом бизнесе действительно жестокие методы, если… — Голос его постепенно затихал, по мере того как закрывалась дверь. Потом наступила тишина.

— Когда пройдет его энтузиазм, от него немного останется, — сказала Пат.

— С ним все в порядке, — заметил Джо. Как обычно, он чувствовал себя виноватым. Но не очень. Во всяком случае, он сделал свое дело. Теперь…

— Теперь ваша очередь, — сказала Пат. — Можно снять ботинки?

— Конечно. — Он начал проверять свою аппаратуру. Осмотрел барабаны и циферблаты, потом для пробы привел в действие все приборы, включая разные напряжения и записывая результаты.

— Где у вас душ? — спросила Пат, поставив ботинки в сторонку.

— Двадцать пять центов, — буркнул он. — Это стоит двадцать пять центов. — Подняв голову, он заметил, что она начала растегивать блузу. — У меня нет двадцати пяти центов.

— В кибице все бесплатно, — сказала Пат.

— Бесплатно! — он внимательно посмотрел на нее. — Это невозможно с точки зрения экономики. Как может что-либо работать по такому принципу и не вылететь в трубу через месяц?

Пат продолжала спокойно расстегивать пуговицы своей блузы.

— Наши заработки вносятся в кассу, а мы получаем подтверждение, что выполнили работу. Суммой наших доходов располагает кибиц. В сущности, он уже много лет получает доход: мы вносим больше, чем используем. — Она сняла блузу и бросила на спинку стула. Под жесткой голубой тканью на ней не было ничего, и он увидел ее твердые высокие груди и сильные плечи.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил Джо. — Я имею в виду этот стриптиз.

— Бы ничего не помните, — сказала Пат.

— Чего я не помню?

— Что я не разделась. Тогда, в другом настоящем. Вы изрядно разозлились, поэтому я вычеркнула этот эпизод. — Она ловко поднялась с места.

— Что я сделал, когда ты отказалась раздеться? — настороженно спросил он. — Отказался обследовать тебя?

— Вы пробормотали что-то вроде того, что Эшвуд переоценил мои антиспособности.

— Я не работаю на этом принципе, — сказал Джо, — и не делаю таких вещей.

— Тогда посмотрите. — Она наклонилась, при этом труда ее заколыхались, порылась в кармане блузы, вынула сложенный листок бумаги и подала его Джо. — Это предмет из предыдущего настоящего, из того, которое я убрала.

Он взглянул на листок и прочел свое окончательное решение: “Создает поле анти-пси — недостаточное. Гораздо ниже средних норм. Не пригодна к использованию против ясновидцев, с которыми мы имеем дело”. После этого был нарисован условный знак: перечеркнутый кружок. “Не принимать”, — означал этот символ, понятный только ему и Глену Ранситеру. Даже инерциалы не смогли бы разгадать его, поэтому Эшвуд не мог объяснить ей его значения. Молча он вернул ей листок; она сложила его и сунула в карман.

— Вам так нужно меня обследовать? — спросила она. — После того, что я вам показала…

— Я следую установленной методике, — ответил Джо. — Эти шесть показателей…

— Вы престо мелкий, погрязший в долгах бюрократ, у которого нет даже нескольких монет, чтобы заплатить собственным дверям за выход из собственной квартиры, — сказала Пат. Голос ее был холоден, но слова разили без промаха. Джо замер и почувствовал, что краснеет.

— У меня просто полоса неудач, — сказал он. — Но со дня на день я встану на ноги. Я могу взять ссуду, если нужно, даже в своей фирме. — Он неуверенно встал, взял две чашки, два блюдца и налил кофе. — Хочешь сахару? Или сливок?

— Сливок, — сказала Пат. Она по-прежнему стояла босиком и без блузы.

Он потянулся к ручке холодильника, чтобы вынуть пакет молока.

— Попрошу десять центов, — сказал холодильник. — Пять за то, что откроюсь, пять за сливки.

— Это не сливки, — уточнил Джо. — Это обычное молоко. — Но все было напрасно. — Ну, еще один раз, — обратился он к девушке. — Клянусь, я все тебе верну. Сегодня же вечером.

— Пожалуйста, — сказала Пат, толкнув по столу десятицентовую монету. — Она должна быть богата, — добавила она, глядя, как Джо опускает монету в щель, — эта ваша любезница. Вы в самом деле на мели. Я поняла это, как только мистер Эшвуд…

— Не всегда бывает так, как сейчас, — буркнул Джо.

— Хотите, чтобы я помогла вам, мистер Чип? — С руками в карманах джинсов она равнодушно смотрела на него; на лице ее не отражалось никаких чувств, только настороженность. — Я могу это сделать. Садитесь и напишите рапорт о результатах обследования. Тесты ни к чему. Мой талант слишком необычен; вы не сможете измерить поле, которое я создаю. Оно находится а прошлом, а вы обследуете меня в настоящем, которое является следствием этого прошлого. Вы согласны?

— Покажите мне контрольный листок, который я вам дал. Я хочу еще раз взглянуть на него, прежде чем приму решение.

Она снова вынула из кармана свернутый листок бумаги и спокойно подала ему через стол.

— Это мой почерк, — медленно сказал он. — Значит, все правда. — Вернув ей документ, он вынул новый, чистый лист той же самой желтой бумаги.

На нем он написал ее имя, вписал вымышленные, необычайно высокие результаты обследования, затем свои выводы. Новые выводы. “Обладает невероятной силой воздействия. Необычайно широкий диапазон поля анти-пси. Похоже, может нейтрализовать влияние любого числа ясновидцев”.

Внизу он нарисовал символ: на этот раз два подчеркнутых кружка. Пат, стоя за его спиной, читала через плечо — он чувствовал ее дыхание на затылке.

— Что значат эти два подчеркнутых кружка? — спросила она.

— Принять, невзирая на затраты, — ответил Джо.

— Спасибо. — Она залезла в сумку, достала пачку банкнот, выбрала одну из них и подала Джо. Это была значительная сумма. — Это поможет вам раздать долги. Я не могла дать их вам до того, как вы официально оцените мои способности. Вы бы написали все, что угодно, и до конца жизни были бы уверены, что я дала вам взятку. В конце концов, вы пришли бы к выводу, что я вообще не имею никаких антиспособностей.

Расстегнув джинсы, она принялась раздеваться дальше. Джо Чип, не глядя на нее, проверил содержание своей записи. Подчеркнутые кружки имели совершенно иное значение. Они говорили: “Будьте внимательны. Прием на работу этой особы опасен для фирмы”.

Подписав результат исследований, он сложил листок и подал его Пат. Она сразу убрала его в сумку.

— Когда я могу перенести сюда свои вещи? — спросила девушка, направляясь к ванной. — С этой минуты я чувствую себя здесь как дома, ведь суммы, которую я вам дала, хватит на целый месяц.

— Когда хочешь.

— Попрошу пятьдесят центов, — сказала ванная. — Только тогда пушу воду.

Пат отправилась на кухню и полезла в сумку.

IV

Новейший соус для салатов “УБИК”.

Не итальянский, не французский:

совершенно новые вкусовые

ощущения, которые начинают

покорять мир. Попробуй УБИК!

Безвреден, если использовать по

инструкции.

Вернувшись из путешествия в Мориторий Любимых Собратьев, Ранситер вновь оказался в Нью-Йорке. Покинув бесшумный экипаж на крыше главного здания Корпорации Ранситера, он быстро съехал специальным лифтом на пятый этаж, где располагалась его контора. Сейчас — в девять тридцать утра по местному времени — он сидел за столом в своем тяжелом старомодном винтовом кресле из настоящего ореха и кожи, разговаривая по видеофону с отделом рекламы.

— Я как раз вернулся из Цюриха, Тэмиш. Совещался там с Эллой. — Ранситер со злостью уставился на секретаршу, которая осторожно вошла в его кабинет и закрыла за собой двери.

— Чего вы хотите, миссис Фрик? — спросил он.

Увядшая, пугливая миссис Фрик, старческую серость которой должны были скрыть нарисованные на лице цветные пятна, развела руками; это значило, что она вынуждена помешать ему.

— Ну хорошо, миссис Фрик, — терпеливо сказал он. — В чем дело?

— Новая клиентка, мистер Ранситер. Думаю, вы должны ее принять.

Она подошла к нему, одновременно отступая: это был трудный маневр, который только миссис Фрик могла исполнить. Овладение им заняло у нее лет сто.

— Через минуту после разговора, — заявил Ранситер и снова заговорил в трубку: — Как часто появляются наши рекламы в телевидении планетарного масштаба в те часы, когда телевизор смотрит максимум зрителей? Все еще каждые три часа?

— Не всегда, мистер Ранситер. В течение дня рекламы нашей фирмы появляются в среднем через три часа на каждом канале УХФ, но в часы максимального внимания цены так…

— Я хочу, чтобы их передавали через час, — заявил Ранситер. — Так советует Элла. — Во время дороги в западное полушарие он решил, которое из объявлений нравится ему больше всего. — Вы знаете о последнем решении Высшего Суда, по которому муж может безнаказанно убить свою жену, если докажет, что она ни за что не хотела дать ему развод?

— Да. Это так называемое…

— Это меня не интересует, главное, что у нас уже есть рекламный ролик на эту тему. Каково его содержание? Я никак не могу припомнить.

— На скамье подсудимых сидит мужчина, экс-муж, — начал Тэмиш. — Камера показывает присяжных, судью, потом прокурора, который допрашивает экс-мужа. Он говорит: “Мне кажется, сэр, что ваша жена…”

— Да, да, — удовлетворенно сказал Ранситер. Он сам был соавтором этого ролика и считал это очередным проявлением универсальности своего гения.

— Разве мы не решили, — сказал Тэмиш, — что исчезнувшие люди со способностями пси были привлечены на работу какой-то крупной инвестиционной компанией? Если же мы считаем, что все было именно так, то не лучше ли сделать упор на объявления для бизнесменов? Помните, например, это: муж возвращается домой после работы. На нем светло-желтая шаль, накидка в цветочек, трикотажные гольфы и военная фуражка. Утомленный, он садится на диван в гостиной и начинает снимать перчатки, потом вдруг горбится, хмурит лоб и говорит: “Черт побери, Джил, в последнее время со мной происходит что-то странное, понятия не имею, что. Иногда — и с каждым днем все сильнее — я начинаю подозревать, что кто-то читает мои мысли!” Тогда она говорит: “Если это тебя беспокоит, почему бы тебе не связаться с ближайшей предохранительной организацией? Они за умеренную плату направят к нам инерциала, и ты снова почувствуешь себя, как прежде!” Мужчина начинает улыбаться и говорит: “Знаешь, это несносное чувство начинает уже…”

— Мистер Ранситер, прошу прощения, — в дверях кабинета вновь появилась миссис Фрик. Очки дрожали у нее на носу.

Ранситер кивнул головой.

— Поговорим потом, Тэмиш. Во всяком случае, прошу связаться с телестанциями и начать передачу наших материалов через час. Так, как мы договорились. — Он прервал соединение и молча посмотрел на миссис Фрик. — Я поехал в Швейцарию, — сказал он через некоторое время, — и велел разбудить Эллу, чтобы получить эту информацию… этот совет…

— Мистер Ранситер уже свободен, мисс Вирт, — секретарша неуверенно отошла в сторону, и в кабинет вкатилась толстая женщина. Качая головой вверх и вниз, она направилась к стулу и немедленно уселась, свесив худые ноги. На ней был немодный плащ из паутинной ткани, в котором она производила впечатление симпатичного насекомого, окруженного коконом, и казалась закрытой в футляр. Однако она улыбалась и, казалось, чувствовала себя совершенно спокойно.

“Далеко за сорок, — решил Ранситер. — Если и имела когда-то хорошую фигуру, то времена эти давно прошли”.

— Приветствую вас, мисс Вирт, — сказал он. — Я не могу уделить вам много времени, поэтому сразу перейдем к делу. В чем заключается ваша проблема?

— У нас неприятности с телепатами, — начала мисс Вирт мягким и веселым тоном, который казался неуместным в данной обстановке. — Так, по крайней мере, мы думаем, хотя и не уверены. Мы наняли собственного телепата, о присутствии которого знаем. Его задание заключается в изучении наших работников. Если он встретит людей со способностями пси — телепатов, ясновидцев или каких других, он должен уведомить… — она внимательно посмотрела на Ранситера, — уведомить моего шефа. Такой доклад поступил на прошлой неделе. Мы поручили частной фирме произвести оценку возможностей различных предохранительных организаций. Ваша фирма была названа лучшей.

— Об этом я знаю, — сказал Ранситер. Действительно, у него был такой рапорт, хотя до сих пор это и не принесло ему важных поручений. Однако сейчас такое дело появилось. — Сколько телепатов открыл ваш человек? Более одного?

— По крайней мере — двух.

— Однако не исключено, что их больше?

— Верно, — кивнула мисс Вирт.

— Мы действуем следующим образом, — начал Ранситер. — Сначала объективно измеряем поле пси, чтобы узнать, с чем имеем дело. Это обычно длится от недели до десяти дней в зависимости от…

— Мой поручитель желает, чтобы вы прислали своих инерциалов немедленно, — прервала его мисс Вирт, — отказавшись от длительной и дорогой формальности, которой являются эти замеры.

— Мы не сможем установить количество и род инерциалов, которых нужно к вам направить. Не будем мы знать и того, как их разместить. Чтобы нейтрализовать поле пси, мы должны действовать систематически. Наша работа — не размахивание волшебной палочкой или распыление ядовитых газов в разных уголках. Мы должны нейтрализовать людей Холлиса одного за другим, противопоставляя способностям каждого из них соответствующие антиспособности. Если Холлис овладел вашей фирмой, то сделал он это таким же образом: вводя одного за другим людей со способностями пси. Первый проникает в отдел кадров и принимает следующего; этот в свою очередь подчиняет себе какой-нибудь из отделов или основывает новый и подает требование на несколько новых работников… Иногда это тянется месяцами. Мы не можем ликвидировать за сутки структуру, которую они создавали гораздо дольше. Серьезные операции пси — это как мозаика: ни они, ни мы не можем действовать второпях.

— Но мой шеф, — мягко сказала мисс Вирт, — очень торопится.

— Я поговорю с ним, — сказал Ранситер, берясь за трубку видеофона. — Как его зовут и какой его номер?

— Переговоры должны вестись через меня.

— Я не уверен, возьмемся ли мы за это дело. Почему вы не хотите сказать, от чьего имени выступаете? — Он нажал кнопку, укрытую под столом, вызывая дежурную телепатку Нину Фрид в соседнюю комнату, откуда она могла бы следить за мыслительными процессами мисс Вирт. “Я не могу работать с этими людьми, — подумал он, — не зная, кто они. У меня даже нет уверенности, не Рой ли Холлис пытается поручить мне это дело”.

— У вас есть какие-то предубеждения, — сказала мисс Вирт. — Единственное, что нас интересует, это скорость. Мы требуем этого, потому что для нас это жизненно важно. Я могу сказать вам только одно: наша деятельность, в которую им удалось проникнуть, ведется не на поверхности Земли. Мой шеф вложил в нее все капиталы, какие смог перевести в наличные. Все дело должно было происходить в строгой тайне, поэтому тем сильнее был шок, когда мы узнали, что к нам проникли телепаты…

— Извините, — сказал Ранситер, вставая и направляясь к двери кабинета. — Я узнаю, сколько у нас на месте людей, которых мы могли бы использовать для вашего дела.

Закрыв за собой дверь, он заглянул поочередно во все соседние конторы, пока в небольшой боковой комнатке не нашел Нину Фрид, которая сидела и курила сигарету.

— Узнай, от чьею имени она выступает, — велел он. — И установи размер суммы, которую они готовы заплатить. “У нас тридцать восемь бездействующих инерциалов, — подумал он. — Может, удастся в связи с этим делом найти занятие для большинства из них. Не исключено, что наконец я нашел, куда исчезли хитрецы Холлиса. Вся эта проклятая банда”.

Вернувшись в кабинет, он вновь сел за стол.

— Если в вашу фирму проникли телепаты, — обратился он к мисс Вирт, сплетя пальцы на животе, — вы должны понять, что само предприятие перестало быть тайной. — Почему бы вам не сказать мне, что это за проект?

Мисс Вирт некоторое время колебалась.

— Я сама этого не знаю.

— А где он локализован?

— То же самое.

— Вы знаете, кто ваш хозяин? — спросил Ранситер.

— Я работаю в фирме, которую он контролирует, и знаю своего непосредственного начальника — это мистер Шеппард Говард, но мне никогда не говорили, кого представляет мистер Говард.

— Если мы выделим нужных вам инерциалов — узнаем ли мы, куда они будут отправлены?

— Вероятно, нет.

— А если они никогда к нам не вернутся?

— А почему бы им не вернуться? Как только они освободят нас от чужого влияния, мы отпустим их.

— Бывали случаи, — объяснил Ранситер, — что люди Холлиса убивали инерциалов, посланных для нейтрализации их деятельности. Моя обязанность — обеспечить работникам безопасность, но я не могу этого сделать, не зная, где они находятся.

В этот момент ожил микротелефон, укрытый в его ухе, и раздался тихий голос Нины Фрид, слышимый только ему.

— Шефа мисс Вирт зовут Стэнтон Майк. Она его доверенная ассистентка. Никакого Шеппарда Говарда не существует. Предприятие, о котором идет речь, локализовано в основном на Луне; руководит им фирма Техпрайз, принадлежащая Майку. Контрольный пакет акций номинально находится в руках мясе Вирт. Она не знает никаких технических деталей; Майк никогда не знакомит ее с результатами исследований, о чем она, кстати, весьма сожалеет. Однако, от работников Майка она узнала, в чем, собственно говоря, заключается вся акция. Если счесть эту информацию правдивой, то лунное предприятие связано с радикально новым, дешевым способом межзвездных путешествий, позволяющим достичь скорости, близкой к скорости света. Он может быть передан в распоряжение любой этнической или политической группы. Майк, похоже, считает, что благодаря этому способу станет возможной массовая колонизация. Таким образом, исчезнет монополия отдельных правительств.

Нина Фрид отключилась. Ранситер откинулся на спинку стула и задумался.

— О чем вы размышляете? — живо спросила мисс Вирт.

— Думаю, способны ли вы оплатить наши услуги. Не располагая результатами замеров, я могу только приблизительно оценить количество нужных вам инерциалов, однако, не исключено, что оно достигнет сорока человек, — сказал Ранситер, хорошо зная, что Стэнтон Майк может позволить себе нанять неограниченное количество инерциалов или же найти способ, чтобы за них заплатил кто-то другой.

— Сорока? — повторила мисс Вирт. — Это много.

— Чем больше их будет, тем быстрее мы справимся с задачей. Раз вас интересует скорость, мы направим туча всех одновременно. Если вы уполномочены подписать договор от имени своего шефа, — он решительно ткнул в нее пальцем, что не произвело никакого впечатления, — и выплатите нам аванс, нам, вероятно, удастся провести всю екцию в течение семидесяти двух часов. — Ранситер выжидающе посмотрел на нее.

Микротелефон в его ухе вновь ожил:

— Как владелица фирмы Техпрайз, она имеет все полномочия. Может подписывать любые обязательства, формально составляющие сумму, равную сумме полной стоимости активов фирмы. В этот момент она считает, сколько составляет эта сумма по последним биржевым курсам. — Пауза. — Много миллиардов поскредов. Но она сомневается: не хочет сама принимать решения ни по вопросу самого договора, ни по вопросу задатка. Предпочла бы, чтобы это сделали юридические советники Майка, даже если это будет означать отсрочку на несколько дней.

“Но ведь их поджимает время, — подумал Ранситер. — По крайней мере, так они утверждают”.

— Интуиция говорит ей. — продолжал голос в микротелефоне, — что вы знаете или догадываетесь, кто является ее хозяином. Ока боится, что в связи с этим вы завысите гонорар. Майк знает, какую репутацию имеет, и считает, что все на свете пытаются его обмануть. Поэтому он ведет переговоры таким образом: через посредничество какой-нибудь особы или фирмы, которая выступает как возможный клиент. С другой стороны, им нужно как можно больше инерциалов. И они смирились с тем, что это будет дьявольски дорого.

— Сорок инерциалов, — лениво сказал Ранситер и начал писать на листке бумаги, который лежал на его столе именно для таких целей. — Посмотрим: шесть на пятьдесят и на три. Да еще умножить на сорок.

Мисс Вирт, несмотря на улыбку на лице, ждала его решения с видимым напряжением.

— Интересно, — буркнул он, — кто заплатил Холлису за размещение его людей в вашей фирме?

— Это не имеет значения, — сказала мисс Вирт. — Главное, что они там оказались.

— Иногда мы так и не можем установить этого, — сказал Ранситер. — Но вы правы: когда в кухне появляются муравьи, человек не спрашивает, откуда они там взялись, а старается изгнать их оттуда. — Он уже подсчитал общую сумму расходов. Она была колоссальна.

— Я должна… подумать над этим, — сказала мисс Вирт. Она отвела взгляд от его шокирующей сметы и начала подниматься со стула. — Есть здесь комната, где я могла бы остаться одна? И, если потребуется, позвонить мистеру Говарду?

— Редко случается, чтобы какая-нибудь предохранительная организация располагала одновременно таким количеством инерциалов, — сказал Ранситер, тоже вставая с кресла. — Если вы будете тянуть, ситуация может измениться. Если они вам нужны — лучше взять их сразу.

— И вы действительно думаете, что нужно столько инерциалов?

Ранситер взял мисс Вирт под руку у повел в зал карт.

— Эта карта показывает места пребывания наших инерциалов, а также тех, которые работают на другие предохранительные организации. Кроме того, на ней нанесено — по мере наших возможностей — местонахождение всех работников Холлиса. — Он сосчитал все флажки, которые поочередно снимались с карты, и под конец взял в руку последний из них означавший С.Дойла Мелипона. — Теперь я знаю, где они находятся, — сказал он мисс Вирт, с лица которой исчезла улыбка, когда она поняла значение снятых с карты флажков. Он взял ее влажную ладонь и сунул ей флажок, обозначавший С.Дойла Мелипона. — Можете остаться в этой комнате и подумать. Вот видеофон. Никто не будет вам мешать. Я буду б своем кабинете.

“В сущности, я вовсе не уверен, что именно там находятся все исчезнувшие люди Холлиса — думал он. — Однако, такое возможно. Кроме того, Стэнтон Майк сам отказался от обычного порядка, то есть от объективных замеров. Если в результате этого он наймет инерциалов, которые ему вовсе не нужны — это будет его собственная вина”.

Формально Корпорация Ранситера была обязана уведомить Объединение о том, что некоторые из людей Холлиса — а может, даже все — обнаружены. Однако у него было пять дней на составление такого рапорта, и Ранситер решил тянуть с нидо последнего момента. “Такой шанс заработать бывает только раз в жизни”, — подумал он.

— Миссис Фрик, — сказал он, войдя в секретариат перед своим кабинетом, — прошу вас написать проект договора на сорок… — он замолчал.

У противоположной стены комнаты сидели два человека. Мужчина, Джо Чип, мучился с сильнейшего похмелья и был еще более удручен, чем обычно. Рядом с ним сидела длинноногая девушка с черными блестящими глазами и черными блестящими волосами. Ее красота озаряла всю комнату, как бы освещая ее сильным мрачным пламенем.

“Похоже, — подумал Ранситер, — она только что встала с постели и еще не занималась утренним туалетом. Такое впечатление, что она неохотно относится к новому дню и, е сущности, ко всем дням”.

— Догадываюсь, что Дж. Дж. вернулся из Топеки, — сказал Ранситер, подходя к ним.

— Это Пат, — представил ее Джо Чип. — Фамилии нет. — Он махнул рукой Ранситеру и вздохнул. Вокруг него была специфическая атмосфера неудачи, и все же — как казалось — он еще не сдался. По мнению Ранситера, Джо можно было обвинить в симулировании психической депрессии, которой он вовсе не переживал.

— Анти-что? — спросил Ранситер девушку, которая по-прежнему сидела на стуле, вытянув ноги.

— Антикетогенезис, — буркнула Пат.

— Что это значит?

— Предупреждение кетогенезиса, — сказала девушка, думая о чем-то другом.

— Объясни мне это, — обратился Ранситер к Джо.

— Покажи мистеру Ранситеру листок с результатами исследований, — сказал Джо девушке.

Она, не вставая с места, потянулась к сумке и вытащила желтый лист бумаги, на котором Джо записал свои выводы. Развернув листок, она подала его Ранситеру.

— Потрясающий результат, — сказал Ранситер. — Неужели она действительно так хороша? — спросил он Джо и только тут заметил два подчеркнутых кружка, означающие обвинение — по существу — в предательстве.

— Она лучшая из всех, с кем я до сих пор имел дело, — ответил Джо.

— Прошу вас в мой кабинет, — обратился Ранситер к девушке. Он пошел первым, они за ним следом.

Внезапно среди них оказалась толстая мисс Вирт.

— Я разговаривала по видеофону с мистером Говардом, — информировала она Ранситера, — и получила от него нужные инструкции. — Тут она заметила Джо Чипа и Пат, заколебалась на мгновение, но продолжала: — Мистер Говард хочет, чтобы мы сразу уладили все формальности. Может, мы займемся этим? Я уже говорила вам о срочности дела и о том, как поджимает нас время. — Со своей улыбкой фарфоровой фигурки она обратилась к остальным: — Господа могут немного подождать? Мое дело к мистеру Ранситеру совершенно безотлагательно.

Пат взглянула на нее и рассмеялась глухим, презрительным смехом.

— Вам придется немного задержаться, мисс Вирт, — сказал Ранситер. Ему было страшно. Он взглянул на Пат, потом на Джо, и страх его усилился. — Садитесь, мисс Вирт, — обратился он к ней, указывая на один из стульев, стоявших в секретариате.

— Я могу точно сказать вам, скольких инерциалов мы собираемся нанято, — сказала мисс Вирт. — Мистер Говард считает, что он сам в состоянии правильно оценить наши потребности.

— Сколько? — спросил Ранситер.

— Одиннадцать, — ответила мисс Вирт.

— Мы подпишем договор через несколько минут, — сказал Ранситер. — Как только я освобожусь. — Жестом своей большой, широкой ладони он указал Джо и Пат дорогу в кабинет, закрыл за ними дверь и сел на свое место.

— Им это никогда не удастся, — сказал он Джо. — Не хватит им одиннадцати людей. Да и пятнадцати тоже. И двадцати. Особенно, если на стороне противника будет С.Дойл Мелипон. — Он чувствовал беспокойство и усталость. — Итак, это и есть ваша новая потенциальная работница, которую Дж. Дж. открыл в Топике? Думаешь, мы должны ее принять? Вы с Дж. Дж. сошлись во мнениях? Тогда мы, конечно, примем ее. “Может быть, я передам ее Майку в числе тех одиннадцати человек”, — подумал он, а вслух сказал: — Однако еще никто не сказал мне, какого типа способности пси она нейтрализует.

— Миссис Фрик говорила, что ты был в Цюрихе, — сказал Джо. — Что советует Элла?

— Больше рекламы, — ответил Ранситер. — По телевидению. Через каждый час.

Он повернулся к внутреннему микрофону.

— Миссис Фрик. прошу вас подготовить договор между нами и особой без фамилии. Первый заработок прошу установить в размере, какой мы приняли в декабре на совещании Профессиональных союзов. Укажите еще…

— Каков будет первый заработок? — спросила Пат голосом, полным скептицизма и наивного детского недоверия.

Ранситер внимательно посмотрел на нее.

— Я даже не знаю, что вы умеете.

— Она ясновидец, Глен, но особого рода, — буркнул Джо Чип, не вдаваясь в подробные объяснения. Вообще он производил впечатление человека, который истощился, как батарейные часы старого типа.

— Она может начать работать сразу? — спросил у Джо Ранситер. — Или ее нужно будет учить, инструктировать и ждать, пока она будет готова? У нас почти сорок бездействующих инерциалов, и мы принимаем еще одного. То есть, сорок минус, как я надеюсь, одиннадцать. Другими словами, мы вынуждены платить тридцати инерциалам полный оклад, а они сидят и ковыряют в носу. Не знаю, Джо, право, не знаю. Может быть, нам следует уволить кое-кого из наших работников. Во всяком случае, мне кажется, что я нашел остальных людей Холлиса. Я расскажу тебе позднее.

— Укажите, — вновь обратился он к микрофону, — что мы имеем право уволить эту особу в любое время без всякой неустойки за Разрыв договора и какой-либо компенсации. В течение первых девяноста дней она не имеет права на ренту, врачебную помощь и пособие по болезни. — Он повернулся к Пат. — Я всегда устанавливав первоначальный оклад в четыреста поскредов в месяц при двадцати часах работы еженедельно. Кроме того, вы должны вступить в Профессиональный Союз Работников Металлургии, Горной промышленности и Мукомольного производства: три года назад к нему были отнесены все работники предохранительных организаций.

— Я зарабатываю больше, консервируя провода видеофонов в Топике. Ваш человек — мистер Эшвуд — говорил…

— Наши люди лгут, — прервал ее Ранситер. — Кроме того, мы не обязаны выполнять их обещания. Ни мы, ни другая предохранительная организация.

Дверь открылась, и в кабинет неуверенно вошла миссис Фрик, держа в руке бланк договора.

— Спасибо, миссис Фрик, — сказал Ранситер, взял у нее бумаги и обратился к Джо и Пат. — Моя двадцатилетняя жена лежит в холодильнике. Это прекрасная женщина, но, когда я хочу с ней связаться, ее отталкивает какой-то отвратительный мальчишка по имени Джори, который начинает говорить со мною вместо нее. Элла, замороженная в состоянии полужизни, медленно угасает, а я должен целыми днями смотреть на эту старуху, которая является моей секретаршей. — Он взглянул на Пат, чувствуя, как в нем пробуждаются мрачные желания, не ведущие ни к чему.

— Я подпишу этот договор, — сказала Пат и взяла со стола ручку.

V

“На этот раз танцев не будет —

желудок барахлит”. — “Я приготовлю

тебе УБИК! УБИК немедленно

поставит тебя на ноги”.

Примененный по инструкции, УБИК

принесет облегчение и голове,

и желудку. Помни: приготовление

УБИКА — вопрос секунд. Избегать

продолжительного использования.

Во время долгих дней вынужденного безделья антителепатка Типпи Джексон спала обычно до полудня. Помещенный в ее мозгу электрод непрерывно действовал как стимулятор сна типа ЭРЭМ — во время которого происходят быстрые движения зрачков — и она проводила большую часть времени лежа в постели, завернувшись в перкалевую простыню.

В этот момент ее искусственный сон сосредоточился вокруг таинственного работника Холлиса, одаренного колоссальными способностями пси. Все инерциалы, находящиеся в пределах Солнечной системы, поочередно отказались от борьбы или потерпели поражение. И вот, наконец, задача нейтрализации поля, создаваемого этим сверхъестественным существом, была поручена именно ей.

— Я не могу нормально работать, когда ты находишься рядом, — сказал ей туманный соперник. У него было дикое, полное ненависти выражение лица, придававшее ему вид сумасшедшей белки.

— Быть может, ты ошибаешься в оценке своих способностей. Ты создал сомнительную концепцию своей личности, опираясь на подсознательные элементы, на которые не можешь воздействовать. Поэтому ты и ощущаешь страх передо мной, — ответила Типпи в своем сне.

— Ты работник какой-то предохранительной организации? — спросил телепат Холлиса, нервно поглядывая вокруг.

— Если твои способности так велики, как ты говоришь, — ответила Типпи, — можешь убедиться в этом — прочти в моих мыслях.

— Я не могу читать ничьих мыслей, — сказал телепат. — Мои силы истощились. Я хочу, чтобы ты поговорила с моим братом Биллом. Эй, Билл, поговори с этой дамой. Нравится она тебе?

— Нравится, потому что я — ясновидец, и она не имеет на меня влияния, — сказал Билл, выглядевший почти так же, как его брат-телепат. Переступая с ноги на ногу, он улыбался, обнажая большие белые зубы. — “Меня природа лживая согнула и обделила красотой и ростом”, — он замолчал, хмуря лоб. — Как там дальше, Мэт?

— “Уродлив, исковеркан и до срока я послан в мир живой; я не доделан…” — сказал Мэт, почесывая затылок.

— Ах, да, — кивнул ясновидец Билл. — Помню: “Такой убоги и хромой, что псы, когда пред ними ковыляю, лают…” — Это из “Ричарда III”, — пояснил он Типпи. Братья одновременно улыбнулись.

— Что это значит? — спросила Типпи.

— А значит это то, — хором объяснили Билл и Мэт, — что мы тебя хотим прикончить.

В этот момент ее разбудил звонок видеофона. Полусонная, она направилась к аппарату; ей казалось, что во круг танцуют разноцветные пузырьки.

— Алло, — сказала она, подняв трубку. — Боже, как поздно! Я совсем превратилась в растение.

На экране появилось лицо Глена Ранситера.

— Добрый день, мистер Ранситер, — сказала она, выходя из поля зрения камеры видеофона. — Нашлось какое-то занятие для меня?

— Я рад, что застал вас, миссис Джексон, — сказал Ранситер. — Мы с Джо Чипом как раз комплектуем оперативную группу, состоящую из одиннадцати человек. Речь идет о выполнении важного задания. Мы изучили все данные о деятельности всех работников, и Джо говорит, что ваше прошлое выглядит очень неплохо. Я склонен с ним согласиться. Сколько вам нужно времени, чтобы доехать до меня? — В его голосе звучала изрядная доза оптимизма, но лице на экране было встревоженным.

— В связи с этим мне придется выехать… — начала Типпи

— Да, вам придется собраться. — Он помолчал и продолжал: — Наши работники обязаны быть всегда готовыми к дороге; я хоте, бы, чтобы принцип этот всегда точно выполнялся, особенно в таком случае, как этот, когда время дорого.

— Я готова. Чтобы доехать до Нью-Йорка и явиться в контору мне нужно пятнадцать минут. Я только оставлю записку своему мужу, он сейчас на работе.

— Тогда отлично, — рассеянно сказал Ранситер; он явно уже читал в своем списке очередную фамилию. — До свидания, миссис Джексон, — и он отключился.

“Что за странный сон, — думала она, торопливо расстегивая пуговицы пижамы. Потом быстро вернулась в спальню, где находился ее гардероб. — Как это говорили Билл и Мэт? Что это были за стихи? “Ричард III”, — вспомнила она, снова увидев перед глазами их большие плоские зубы и головы, покрытые пучками рыжих волос. — Я же не знаю “Ричарда III”, — сообразила вдруг она, — а если к читала его, то очень давно, в детстве. Как могут присниться человеку неизвестные ему цитаты? — спросила она себя. — Может, действительно, какой-то телепат воздействовал на меня во время сна? А может, это были работающие на пару телепат и ясновидец — тек, как я видела во сне? Пожалуй, стоит узнать нашем отделе информации, не работают ли у Холлиса два брата — Билл и Мэт?”

Обеспокоенная и встревоженная, она начала быстро одеваться.


Закурив зеленую гаванскую сигару “Квета Рей”, Глен Ранситер удобно устроился в своем кресле, нажал кнопку и сказал:

— Миссис Фрик, прошу выписать чек на сто поскредов на имя Дж. Дж. Эшвуда в качестве премии.

— Да, мистер Ранситер.

Он разглядывал Дж. Дж. Эшвуда, который кружил по большому кабинету, раздраженно постукивая каблуками об пол, сделанный из настоящего паркета.

— Мне кажется, Джо Чип не в состоянии определить ее возможности, — сказал Ранситер.

— Джо Чип, просто клоун, — ответил Дж. Дж. Эшвуд.

— Как происходит, что она, эта Пат, может возвращаться в прошлое, а никто другой этого не может? Готов поспорить, что эти способности не являются чем-то новым, — вы, вероятно, до сих пор просто не обращали на них внимания. Так или иначе, принимать ее на работу в предохранительную организацию нелогично: у нее имеются способности, а не антиспособности. Мы занимаемся…

— Я же объяснял, а Джо указал это в результатах исследования: ее способности сводят на нет деятельность ясновидцев.

— Но это