В день пятый (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Э. Дж. Хартли «В день пятый»

Посвящается Фини, как всегда изящной и не склонившей голову

Пролог Гнев Господень

Скоро надо будет возвращаться в деревню. Он плавал почти целый час и уже начинал уставать, хотя это было не более чем ленивое скольжение по воде. Взошла луна. Он успел привыкнуть к темноте неба и моря, но время от времени его била дрожь, которую нельзя было списать на теплую, похожую на масло воду. Море оставалось просто необычайно спокойным, волны накатывались на берег так тихо, что он едва слышал их за звуком собственного дыхания и медленным, размеренным плеском брасса. Надо будет возвращаться в деревню, а завтра он отправится домой, так и не найдя того, что искал среди этих тропических островов, чем бы оно ни было.

Вот только это оказалась не совсем правда. Он не нашел того, что искал, но, возможно, за эти три последние ночи обрел в молчаливой безмятежности моря что-то другое. Он собирался отказаться от дальнейших поисков, от своей миссии, к которой он сам неизменно относился со смешанными чувствами, но время, проведенное на острове, быть может, хоть чуточку это упростит, усмирит гложущий, неуемный позыв вернуться сюда или отправиться куда-нибудь в другое место.

Но куда еще можно податься? Если этого нет здесь, то, вероятно, нет нигде.

Никогда прежде он не позволял себе заострять внимание на этой мысли и сейчас улыбнулся, перевернувшись на спину и уставившись на звезды, которые миллионами усыпали небо так, как это никогда нельзя увидеть в Штатах. Он вдруг подумал, что можно будет их пересчитать, если потратить немного времени.

Расслабившись, он отдался течению, чувствуя, как вода под ним становилась все более прохладной по мере того, как дно быстро понижалось, затем вдруг резко заработал ногами, выбираясь на узкую плоскую скалу, уходящую в море подобно хвосту какой-то огромной вулканической ящерицы. Он вспомнил надежду — нет, убеждение, захлестнувшее его при первом же взгляде на эту неровную каменную полосу. Несомненно, это должно быть здесь.

Но он ничего здесь не нашел, а его скудные средства давно иссякли.

В обычное время бухта была бы усыпана огоньками фонарей простых рыбацких лодок, однако сегодня он был здесь совсем один, как и два предыдущих вечера, став повелителем моря благодаря причудливой смеси здравого смысла и суеверий, определявшей поведение местных жителей. Можно было вот так же плавать здесь еще целую неделю, владея морем до самого горизонта. Но ради чего?..

Шестым чувством он ощутил какое-то движение в воде под собой. Мгновение ему казалось, что кто-то к нему прикоснулся, однако это было не так. Кто-то скользнул мимо. Очень большой.

Боязнь темноты, рассказы об акулах и странных тварях, услышанные от жителей деревни и понятные лишь наполовину, — все это мгновенно нахлынуло на него. Развернувшись, он сориентировался, определил, как быстрее всего добраться до берега, и принялся усиленно рассекать воду, направляясь к скалам.

Он проплыл несколько ярдов, и первая волна паники начала стихать. В воде вокруг не было видно ничего, никаких признаков чего бы то ни было движущегося, того, что там вообще что-либо было. Он сделал глубокий вдох, успокаиваясь, и рассмеялся, обращая своей смех к черному небу над головой. Воображение, как всегда гиперактивное, по мнению его начальства, в который раз сыграло с ним шутку. Он сделал два неспешных гребка к берегу, рассеянно гадая, насколько здесь глубоко. Направив ступни вниз, он задержал дыхание, закрыл глаза и постарался погрузиться как можно глубже, вытягивая над головой руки.

Футах в двух под собой он наткнулся на что-то твердое, однако это был не камень и не песок. При соприкосновении оно чуть сместилось, но только самую малость. Нечто большое и твердое зависло практически неподвижно в толще черной воды.

Акула? Нет. Акулы плавают. Постоянно находятся в движении. Они вынуждены так поступать, потому что в противном случае утонут. А это… Что бы то ни было, оно просто висело в воде, словно прикованное ко дну.

Прежняя паника вернулась с новой силой, и он вынырнул на поверхность, жадно глотая воздух, так, словно пробыл под водой несколько минут. Оказавшись на поверхности, он сразу же начал грести изо всех сил, направляясь к берегу и деревне.

Он как мог далеко выбрасывал руки вперед, а затем отталкивал воду с такой силой, что грудь и плечи поднимались над поверхностью с каждым неистовым гребком.

Наверное, лучше было бы повернуть к скалам. До берега значительно дальше. Он не сможет подтянуться и рывком выбраться на сушу. Ему придется плыть до самого конца, затем мучительно медленно брести многие ярды по воде, едва доходящей до пояса…

Он плыл, сознавая, что теряет силы, что не сможет сохранить эту спринтерскую скорость до самого берега. Если рядом с ним кто-то движется, то делает это гораздо быстрее его. Но с каждым следующим мгновением, проходящим без того, чтобы в него снизу вонзились чьи-то острые зубы, он делал еще один вдох и подавался вперед.

Луна заливала мягким голубовато-белым светом берег, теперь далекий и сюрреалистический. Безмятежный тропический пейзаж перешел в регистр причудливого кошмара. Казалось, что до берега просто невозможно далеко, но тот, к кому он прикоснулся, не набросился на него, не укусил и даже, похоже, не стал его преследовать, поэтому он плыл вперед, теперь уже беспорядочно размахивая руками, полностью растеряв изящество движений. Самообладание он утратил там, в воде, теперь остались только безотчетный ужас и отчаянная жажда жить…

Казалось, минули долгие минуты, но на самом деле прошло лишь несколько секунд, и его ноги наконец коснулись песчаного дна. Он попробовал бежать, но вода была по грудь, и ему пришлось снова двигаться вплавь. Захлестнутый отчаянием, он едва не заплакал. Затем его колено наткнулось на дно, он выпрямился во весь рост и помчался вперед большими прыжками, всякий раз ожидая, что кто-нибудь вцепится ему в пятку. Вот и берег, прикосновение ночного воздуха к телу. Он полностью выбрался из воды и, шатаясь, словно пьяный, побрел по бледному песку, смеясь и радуясь спасению, наконец позволяя себе мысль о том, что, возможно, там на самом деле никого не было, что ему все причудилось. В сознании кишели всевозможные вероятные объяснения: упавший в воду ствол пальмы, корпус затонувшей лодки, сорванный с якоря буек…

Только тут он обернулся. Он сам не смог бы сказать почему, но ему не понравилось ощущение моря за спиной.

И тотчас же понял, в чем дело.

Какое-то мгновение он просто таращился, не в силах поверить своим глазам, а затем, с тупым страхом, смешанным со странным возбуждением, бросился бежать к тростниковым хижинам деревни.

Он был прав. С самого начала. Все это время он был абсолютно прав. Теперь он кричал, давая выход страху и восторгу. Он бежал прочь от берега, взывая к мигающим в темноте светлячками огням деревни. Теперь он сможет рассказать всем правду. Люди увидят ее, и мир переменится.

Он думал об этом, когда добежал до первой бамбуковой хижины, объятый бесконечным ужасом. Эти мысли были у него в голове, когда на это жилище, а вслед за ним и на всю деревню внезапно выплеснулось ослепительно-белое пламя, которое подбросило его и всех спящих жителей высоко в воздух, после чего с не передаваемой словами жестокостью разбросало их во все стороны. Звук пришел полсекунды спустя, раскатистый орудийный выстрел, перешедший в низкий протяжный гул, от которого содрогнулся воздух.

Когда грохот наконец затих, волны, набегающие на берег, перестали кипеть, на почерневший песок и землю, бывшую еще совсем недавно плодородной, снова опустилась тишина, от деревни и всех ее обитателей ничего не осталось.

Часть I Сторож брату моему

Из глубины взываю к Тебе, Господи.

Господи! услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих.

Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, — Господи! кто устоит?

Но у Тебя прощение, да благоговеют пред Тобою.

Псалом 129:1-4

Глава 1

Томас Найт полностью разобрал свой письменный стол за пять минут. Впрочем, личных вещей у него здесь все равно было немного. Он отобрал свои книги — полное собрание Шекспира, избранные представители романтизма, кое-что из Остин, Диккенса, а также Стивена Кинга и Дж. К. Роулинг, посредством которых пытался приобщить к чтению ребят, — побросал их в помятую картонную коробку, но так и не смог ее закрыть.

«По крайней мере, не нужно никому сообщать эту новость, — подумал он. — Только не сейчас».

По той же причине, что теперь у него нет работы?

«Не совсем, — поправил он сам себя. — Это стало следствием проколов другого рода».

Слабо улыбнувшись, Томас подхватил коробку на руки и направился по бесконечно длинному коридору, который провел его мимо спортивного зала и школьной столовой к стоянке и безработице. Попрощавшись с Фрэнком Сэмюэльсом, невероятно древним привратником, курившим у мусорных баков, Томас рассмеялся и чересчур энергично потряс ему руку на тот случай, если кто-то наблюдал со стороны. После чего он прошел по снегу к своей машине, фальшиво насвистывая, словно это был самый обыкновенный день, словно у него в целом мире не было никаких забот. Впрочем, Томас напомнил себе, что и то и другое было верно, хотя от этого не становилось легче. Хорошо, журналисты разъехались.

По дороге домой Томас купил в магазине у Тони на Олд-Орчард литр дешевого виски в пластиковой бутылке и пожелал продавцу доброй ночи.

— И вам того же, мистер Найт, — ответил тот таким тоном, словно уже несколько недель не видел Томаса и, скорее всего, еще столько же его не увидит.

На ужин Томас купил у Кармен пиццу и приехал домой в сгущающихся сумерках, опустившихся на обсаженные развесистыми деревьями улицы Ивенстоуна. Постепенно ярость уступала место более привычному ощущению глупости и очередной неудачи. Он отправился пробежаться, чтобы выбросить все это из головы.

Бегал Томас плохо, даже когда находился на пике формы, и сейчас каждый шаг вызывал у него отвращение. Он топал по коварным тротуарам так же неуклюже, как ленивец на коньках. Бег быстро ему надоел, как всегда, хотя обычно это компенсировалось смутным чувством чего-то правильного. Однако сейчас Томас никак не мог избавиться от событий прошедшего дня, воспоминания о которых неотступно следовали за ним, подобно потерявшейся собаке.

Его увольнение назревало уже давно. Питер, директор школы, — Томас думал о нем исключительно как о персонаже из мультфильма, бельчонке с таким именем — раз за разом давал ему еще один шанс, но он неизменно все ломал, словно отступающая армия, старательно взрывающая за собой все мосты. Быть может, Питер в этом сценарии был не единственным персонажем из комиксов.

Задыхаясь, Томас наконец добрался до дома, принял душ, съел пиццу, которая без преувеличения оказалась лучшим, что у него было за последние двенадцать часов, и принялся за виски. К восьми вечера он уже выпил почти четверть бутылки — очень опасное количество. Он пил из дорогого хрусталя, по два кубика льда на стакан, медленно потягивая виски, а не глотая его залпом, однако это происходило непрерывно, практически без пауз между глотками и, раз уж об этом зашла речь, между новыми порциями. Стакан был из сервиза, подаренного на свадьбу. Томас подумал об этом, рассматривая его, словно какой-то тонкий знаток искусств, рассуждающий о давно минувшей эпохе.

В десять часов вечера он, пошатываясь, добрел до ванной, собрал все таблетки, какие только смог найти, и бросил их в другой хрустальный стакан, который поставил на кофейный столик рядом с кожаным креслом. Расхожие таблетки, белые, коричневые, красные и желтые, лежали вперемешку с экзотикой: прозрачными, светящимися капсулами неоново-голубого и зеленого цвета. В основном это были аспирин и ибупрофен, но некоторые таблетки предназначались для каких-то более мудреных целей, о которых Томас уже давным-давно забыл.

— О, это будет весело, — произнес он вслух.

Несколько минут Томас просто сидел и смотрел на стакан, размышляя:

«Больше никакой борьбы с вечными истинами, никакого отчаяния, никаких проникнутых тревогой сомнений о том, могло ли быть иначе. Решение должно приниматься в соответствии с сиюминутным порывом, подобно тому как в неопределенную погоду выбирается одежда.

Но ведь на самом деле это не выход, правда? К тому же со стороны будет казаться, что это ответ на потерю работы. Самое ужасное в том, что подобный поступок многим покажется своеобразным жестом».

— Господи, — пробормотал Томас вслух, — только не это. Все, что угодно, только не это.

Взяв стакан с таблетками, он погремел ими, затем опустил на столик, медленно, но решительно. Никакой дешевой мелодрамы, по крайней мере не сегодня, даже несмотря на то что у него нет ни одной мыслимой причины проснуться завтра утром.

Тут Томас тихо рассмеялся, стиснул зубы, сполоснул водой лицо в мойке на кухне и выбросил таблетки в измельчитель мусора. Лишь когда оглушительный хруст устройства перешел в знакомое завывание, говорящее о том, что содержимое стерто в ничто и смыто, Томас подумал, что, скорее всего, завтра утром ему понадобятся какие-то из этих таблеток.


Весь следующий день он провел дома, рассеянно читая отрывки из «Потерянного рая», потому что ритм стихов показался ему знакомым, даже утешительным. Сейчас у него не было времени на Бога, описанного Мильтоном,[1] как и на какого угодно еще, раз уж об этом зашла речь. Но, перечитывая поэму, он вернулся в старшие классы школы, избавившись от ощущения скопившихся за долгие годы неудач. На следующий день Томас посмотрел по телевизору пару отвратительных фильмов и сходил в ресторан, но пить вернулся домой, потому что так было дешевле и не столь унизительно, как сидеть в одиночестве за стойкой в баре. Разумеется, он совершил пробежку, наказывая тело за проступки того, что Питер-бельчонок называл его «характером».

Ему было тридцать семь лет, хотя он чувствовал себя гораздо более старым — высокий, худой мужчина с нескладными конечностями и задумчивыми движениями. Бывшая жена называла его именами всех животных, каких только знала, иногда с любовью, особенно когда речь шла о трогательных неуклюжих обитателях зоопарка, мимо которых посетители проходят в спешке, торопясь к большим диким кошкам: быках и верблюдах, буйволах и носорогах.

«И ослах, — подумал Томас. — Не надо забывать об ослах».

Потому что дело было не только в теле и в том, как он его использовал. Огромную роль играл также темперамент. В разуме Найта не было ничего ослиного. Больше того, Куми любила повторять, что он слишком умен и это выходит боком ему же самому. Но у него была упрямая жилка, притупленное упорство, которое при определенном раздражении становилось воинственным. Если уж говорить начистоту, он определенно отличался ослиной бесчувственностью во всем том, что касалось желаний тех, кто его окружал.

Вероятно, не было ничего удивительного в том, что Томас жил один вот уже шесть лет, достаточно долго, чтобы почти привыкнуть к этому. Все эти годы он каждое утро просыпался в одиночестве, так что в конце концов это стало казаться ему чем-то вполне нормальным. И не потому, что ему ни разу не предоставлялась возможность уложить кого-нибудь к себе в постель. Томас убедил себя, что если отбросить весь пьяный мелодраматизм, то ему было вполне уютно одному.

«Что очень удобно, потому что никто не сможет терпеть тебя долго…»

Еще одна бледная, самоуничижительная улыбка, которая постепенно становилась обычным выражением его лица.

В доме было темно и холодно, и у Томаса мелькнула мысль, что неплохо бы начать экономить на отоплении, поэтому он подбросил в камин пару поленьев и налил еще один стакан виски, которое грел в руках до тех пор, пока от ароматных испарений у него не защипало в носу. Мысленно Найт снова и снова прокручивал разговор, положивший конец его карьере.

— Когда вы только пришли сюда, все мы решили, что выиграли главный приз, — говорил директор. — Ребята, родители, попечительский совет школы… черт побери, даже журналисты вас обожали. Ваши ученики блестяще сдавали экзамены и поступали в престижные университеты, открывая собственные читательские клубы. Собственные клубы! Это было просто поразительно. Да, вы с самого начала отличались излишней самоуверенностью, но были принципиальным, трудолюбивым. Честное слово, мне никогда не приходилось встречать такого хорошего учителя.

Томас кивал, мягко улыбаясь, вспоминая все так, словно это произошло с кем-то другим. Конечно, разговор завершился совершенно иначе.

— Но лет пять тому назад все внезапно начало разваливаться, — продолжал Питер. — Абсолютно все. Сейчас… даже не знаю. Дело не в ваших проклятых благотворительных поступках и хвастовстве, Томас. Вы жалуетесь на все эти… вопросы, но в глубине души мне кажется, что вам на самом деле все равно.

Томас сидел напротив директора, не зная, что ответить. Наконец он сказал:

— Я не знаю, как с этим быть. Наверное, я просто такой. Я этим занимаюсь.

На что Питер заявил с бесповоротностью, удивившей Томаса:

— Все это осталось в прошлом, Томас. Здесь вы этим заниматься больше не будете.

На этом все закончилось.

Когда зазвонил телефон, Томас был на грани бесчувствия, и первой его реакцией было оставить звонок без внимания.

Вероятно, это Питер. Звонит, чтобы объяснить, какое на него было оказано давление, и выразить надежду, что Томас не держит на него зла. В конце концов, Питер-бельчонок — неплохой парень.

«Никак нет, сэр. Питер — столп общества, принц среди простолюдинов».

Медленно подойдя к телефону, Томас какое-то мгновение постоял, глядя на него, не думая ни о чем, испытывая лишь пустоту и тупую усталость. Наконец он снял трубку, чтобы остановить звонки и, наверное, довести дело до логического конца. Если бы он оставил ее на аппарате, то ему пришлось бы выслушивать истовые извинения Питера здесь, у себя в голове, а затем еще раз, когда директор неизбежно перезвонил бы снова, и Томас уже не смог бы увиливать от ответа.

— Да, — сказал он.

— Будьте добры, я могу поговорить с Томасом Найтом?

Звонил мужчина, но не Питер, и голос звучал на удивление официально.

Пресса?

— Можете, — ответил Томас. — Но он в настоящий момент общается с бутылкой виски. Удивляюсь, что газетчикам до сих пор есть до него дело. Я имею в виду, прошло уже добрых десять минут с того времени, как его выставили вон, — Найт подумал, что это гипербола в духе Гамлета, придающая благородство этой банальной фразе. — Или это чисто человеческий интерес?

Последовала мимолетная пауза.

Когда незнакомец заговорил снова, его голос был проникнут мрачной серьезностью:

— Прошу прощения, мне нужен Томас Найт, родной брат отца Эдварда Найта.

Тут комната закружилась. Имя старшего брата потрясло Томаса своей непривычностью.

— Это я, — сказал он и, помолчав, добавил, хотя в этом не было необходимости: — Брат Эда Найта.

— Меня зовут отец Фрэнк Хармон. Я возглавляю отделение Общества Иисуса здесь, в Чикаго.

Кивнув, Томас сделал над собой усилие, чтобы ответить:

— Да?

Имея дело с католическими священниками, он не мог избавиться от некоторой язвительности, застарелой горечи, всплывшей сейчас на поверхность, даже несмотря на нехорошее предчувствие, которое туманом начинало сгущаться у него в душе.

— Боюсь, у меня для вас плохое известие, — продолжал отец Фрэнк.

Глава 2

Сиденья в такси были жесткие и холодные, но «вольво» Томаса после двухдневного безвылазного стояния под снегом категорически отказался проявить какие-либо признаки жизни. Томас наблюдал за прямыми улицами Ок-Парка, обсаженными деревьями, слушал, как за прозрачной перегородкой из плексигласа водитель-индус что-то болтает на хинди по рации, и у него складывалось ощущение, будто его арестовали. Земля еще оставалась прикрыта слоем снега толщиной дюйма два, однако мостовая и тротуары были полностью очищены, и в целом это создавало впечатление работы, выполненной только наполовину. Вокруг тянулись частные дома, разные, но в то же время похожие. Различные по форме, они, если так можно выразиться, были наполнены одинаковым содержанием. Дом священника ничем не выделялся среди них.

Он примыкал к обветшалой кирпичной церкви, которая показалась Томасу гораздо меньше, чем он помнил, и отчаянно нуждающейся в ремонте. На кровле тут и там пестрели заплаты, отсыревшая кладка стен крошилась, синяя краска карниза облупилась и покрылась пятнами. Позолоченные буквы, образующие надпись «Приходская церковь Святого Антония», потрескались. Томас готов был поспорить, что по воскресеньям храм заполняется в лучшем случае на четверть, а по будним дням и того меньше. В такую же церковь сам он ходил в детстве. Здание, пережиток давно минувшей эпохи, словно угасало. Не настолько старое, чтобы привлекать своей древностью, недостаточно величественное, чтобы внушать благоговейное почтение, возведенное в ожидании изобилия, теперь уже туманного, день ото дня теряющее свое значение…

Дайте ему отдохнуть.

Стряхнув это настроение, Томас поставил на крыльцо пустой чемодан, который захватил, чтобы забрать вещи Эда, и нажал кнопку звонка. Где-то далеко послышалось слабое, монотонное дребезжание. Затем наступила тишина, нарушаемая лишь завыванием холодного ветра. Томас уныло запахнул полы куртки. Он бросил взгляд на видавшую виды белую «хонду», стоявшую на дорожке. По угловатым обводам сразу же чувствовался почтенный возраст машины. Ее кузов был изъеден чикагскими морозами и, что гораздо хуже, солью, которой посыпают дороги.

Входная дверь открылась, и на пороге показался мужчина, сжимающий в руке недоеденный сэндвич. Ему было около пятидесяти: худой, лысеющий, жующий. Махнув сэндвичем, он отступил в сторону, приглашая Томаса в дом. Когда за ними захлопнулась дверь, пронизывающий ветер оказался побежден, однако в прихожей было ненамного теплее, чем на улице. Еще там было темно, пахло сыростью и плесенью.

— Чашку чаю? — предложил мужчина с набитым ртом, быстро идя по коридору.

— Э… конечно, — пробормотал Томас.

Попав в кильватерную струю, оставляемую худым мужчиной, он поспешил следом за ним, улавливая в воздухе терпкий аромат арахисового масла.

— Холодновато сегодня, а? — сказал тот, когда они вошли в убогую голую кухню.

— Дальше будет еще хуже, и только потом станет хорошо, — заметил Томас.

— Я вам дам что-нибудь на первое время и посмотрю, можно ли будет подыскать кров, — продолжал мужчина, роясь в беспорядочной кипе бумаг.

Похоже, помещение служило одновременно и кухней, и кабинетом, причем не справлялось с обеими функциями.

— Однако в это время года найти крышу над головой очень непросто, — добавил он, не поднимая взгляда.

— Прошу прощения, — сказал Томас. — Меня зовут Томас Найт.

— Джим, — ответил мужчина, отрываясь от бумаг и кивая.

В его голосе прозвучало что-то ирландское или, быть может, шотландское. Он продолжал перебирать бумаги, раскидывая те, которые, по его мнению, не заслуживали внимания. Его взгляд оставался сосредоточенным.

— Эд Найт был моим братом, — добавил Томас.

Потребовалось какое-то мгновение, после чего мужчина, назвавшийся Джимом, застыл, оторвался от бумаг, медленно выпрямился и издал долгий, шумный вздох, наполненный запоздалым прозрением и самоосуждением.

— Ну конечно, — пробормотал он. — Извините. Я почему-то решил…

— Вы приняли меня за бездомного, — произнес Томас, с удивлением поймав себя на том, что улыбается.

— Всему виной эта штука, — объяснил Джим, кивая на обшарпанный чемодан гостя. — И сила привычки.

— Ничего страшного, — заверил его Томас, мысленно отметив, что в других обстоятельствах он сам принял бы Джима за бездомного. — Кажется, это маленькое недоразумение улажено. А вы?..

— Джим, — сказал тот. — Извините, мне казалось, я уже называл себя.

— Да, называли, — подтвердил Томас. — Я имел в виду, вы слуга, садовник?..

— Вы видели сад? Никакого садовника здесь нет, черт побери. Это я вам точно говорю. Нет, я приходской священник. Отец Джим Горнэлл. Рад с вами познакомиться. Общество Иисуса прислало вашего брата мне в помощь. Он был хороший человек.

Джим не сделал ударение на слове «хороший», как если бы речь шла о набожности и моральных устоях Эда. Он произнес это так, как солдат высказался бы о своем павшем товарище.

Томас колебался слишком долго, усваивая мысль о том, что этот растрепанный и нескладный ирландец может быть священником, и Джим пожал плечами, без смущения или негодования. Ему было все равно, и Найт сразу же проникся к нему доверием.

— Вы, несмотря ни на что, хотите чаю? — спросил Джим.

— Это было бы просто замечательно.

— Опять же сила привычки, — продолжал ирландец. — Когда нужно согреться, утешить или устроить радушный прием, чай, как правило, является первой линией нападения.

— Если только раньше не удается добраться до виски.

— Совершенно верно, — подтвердил священник, и его лицо озарилось неожиданной улыбкой. — Непременный католический порок. Не желаете пропустить стаканчик?

— Да еще рановато, — сказал Томас. Ложь зарегистрировалась у него в сознании, и он добавил чуть ли не виновато: — Только не сегодня.

— Что ж, справедливо, — согласился священник. — В таком случае остановимся на чае.

Они пили чай из тяжелых кружек, со сколами, но чистых, устроившись по обе стороны от не справляющегося со своими обязанностями электрического нагревателя, включенного на самую маленькую мощность.

— От него нет никакого толка, черт побери, — заметил священник. — Но если я включу его чуть посильнее, во всем здании вырубится свет.

Томас улыбнулся и спросил:

— Так что же делает в Чикаго настоящий ирландский священник?

— Нехватка духовенства, — объяснил Джим. — Я мечтал попасть в Америку, поэтому поступил в семинарию здесь, а не дома. Это было давным-давно. Я думаю о себе как о своеобразном миссионере, — добавил он, снова улыбаясь.

— Вам не кажется, что в Америке достаточно религии? — спросил Томас, глядя собеседнику в лицо.

— Именно поэтому ей и нужен миссионер, — ответил Джим.

— Я что-то не совсем вас понимаю, — сказал Томас.

— Не будем об этом, — пожал плечами священник. — Неудачная шутка. Ваше лицо кажется мне знакомым. Мы с вами раньше не встречались?

— Не думаю. Говорят, я похож на Эда. Возможно, все дело именно в этом.

— Так когда же вы собираетесь начать разбирать вещи своего брата? — спросил ирландец. — Много времени это не займет. Имущества совсем мало.

— А как… От чего он умер? — спросил Томас. — Мне ничего не говорили. Сказали только, что он был где-то далеко за границей, но не пояснили, где именно. — Найт остановился, и молчание показалось ему долгим и напряженным. — Наверное, мне следовало самому спросить, — смущенно добавил он.

— Эд почти ничего с собой не брал, — сказал священник, поморщившись. — Чемодан, максимум — два. Все светские пожитки, какие у него были, здесь. То, что вы не заберете себе, отойдет ордену.

— Так чем же занимался мой брат? — поинтересовался Томас. — Он ведь не был миссионером, правда?

— Нет, — подтвердил Джим. — В отличие от меня. Эд прожил здесь несколько месяцев. Я епархиальный священник. А он был иезуитом — членом Общества Иисуса. Его в своем роде одолжили на время, чтобы он мне помог. Как только все немного успокоилось, Эд уехал. Какое-то время я ждал, что он вернется, но, вероятно, к концу года его перевели в другое место. До меня доходили слухи, что он учится в колледже Лойолы.

Томас кивнул, однако ему показалось, что в поведении священника, изображавшего напускную легкость, сквозило что-то осторожное, даже уклончивое. Но этот служитель церкви обладал интеллектуальной проворностью. Пусть его взъерошенная, потрепанная внешность и не была маской, но она, конечно же, сбивала с толку.

— Итак, вещи Эда. Я заберу только то, что мне нужно, а остальное выброшу, — заявил Томас, и ему тут же показалось, что это неправильно, неуважительно.

— По-моему, вы не столько наследник, сколько душеприказчик, — заметил священник. — Иезуиты дают обет бедности, так что на самом деле у вашего брата не было собственности в том смысле, в каком она есть у нас с вами. Сюда пришлют адвоката, чтобы он помог со всем разобраться. Формально все принадлежит Обществу Иисуса, хотя, не сомневаюсь, если вы пожелаете оставить себе какие-то личные вещи, ваша просьба будет удовлетворена.

— Вряд ли таких вещей окажется много, — заметил Томас резче, чем собирался.

Священник кивнул, и Найт отвернулся. У него не было желания вступать в разговор относительно того, почему он потерял связь со своим единственным братом.

— В таком случае ваше посещение окажется кратким, — сказал священник, отпивая чай и разглядывая Томаса поверх края кружки. — Но если хотите, можете остаться здесь на ночь.

— В этом нет необходимости, — ответил Томас. — Я живу неподалеку.

— А что такое «необходимость»? — пожал плечами Джим. — Я был бы рад вашему обществу.

Томас принял решение быстро. Спешить обратно домой совершенно незачем, в то же время, как это ни странно, было что-то притягивающее в том, чтобы находиться там, где бывал брат, прикоснуться к его жизни, хотя бы и на мгновение.

— Ну хорошо, — согласился Томас. — Спасибо.

— Вы можете устроиться в комнате Эда, — сказал священник. — Вверх по лестнице и налево. Сегодня играет «Иллинойс». Вы любите баскетбол? Если честно, не очень. Замечательно, — улыбнулся Джим. — Я тоже. Мы будем ужинать пиццей, запивая ее парой бутылок пива, и смотреть на то, как ненормально высокие мужчины бегают по площадке без каких-либо серьезных причин.

Сама обыденность этого радушия застала Томаса врасплох, поэтому прошло какое-то мгновение, прежде чем радость и признательность добрались до его лица и голоса.

Это будет просто превосходно! — воскликнул он. — Я могу подняться наверх?

— Конечно. Если не возражаете, я оставлю вас одного, — произнес священник. — У меня встреча с духовным наставником.

Томас рассмеялся и сказал, поднимаясь по лестнице и стараясь не смотреть на священника:

— Мне такая тоже не помешала бы.

Глава 3

Комната Эда оказалась маленькой и унылой. Она была по минимуму обставлена дешевой мебелью, старой и потемневшей от многих лет использования. Помимо скудного выбора одежды здесь находились еще только книги, бумаги, пухлый плотный конверт, перетянутый резинкой, древний транзисторный радиоприемник и пара коробок из-под обуви, заполненных всякой всячиной. Все это было беспорядочно сложено на самодельных полках из досок и шлакобетонных блоков. В целом помещение напоминало не столько жилище священника, сколько комнату в общежитии, в спешке оставленную обитателями. На стене висело распятие, все прочие украшения отсутствовали, если не считать календаря организации «Международная амнистия». Как и предупреждал Джим, здесь, конечно же, не было ничего. Томас мог бы вполне обернуться за час, если не брать в расчет пиццу и баскетбол. Если бы он знал, то, скорее всего, просто вообще не приехал бы сюда. Но теперь нужно было убить время до приезда адвоката с документами.

Томас сел на кровать. Матрац оказался тонким и неровным, через него настойчиво проступали пружины.

«Господи, какое место…»

Комната казалась пустой и безрадостной, чем-то напоминающей его собственный дом. Томас криво усмехнулся. Вот что выбрал себе Эд, вот чему он себя посвятил, принеся в жертву одному Богу известно что ради этой безликой крошечной кельи, единственным украшением которой было дешевое распятие. Раньше Томас находил определенное утешение в том, что называл жизнь Эда бегством, попыткой уклониться от убивающих душу забот повседневной жизни, однако сейчас, сидя здесь, он вынужден был признать, что если его брат действительно думал в таком же ключе, то его ждало горькое разочарование. Но Томас подозревал и кое-что другое. Брат прекрасно сознавал, что ждет его впереди. Вероятно, важнее иное: Эд знал, что его не ждет.

Взяв одну коробку из-под обуви, Томас вывалил ее содержимое на кровать. Большая часть казалась ему просто мусором — корешок билета на бейсбольный матч, несколько выцветших фотографий без рамок, запыленная магнитофонная кассета, какая-то странная серебряная побрякушка в форме рыбки, огрызок карандаша. В то же время у Томаса возникло впечатление, что все эти вещи были собраны вместе, поскольку когда-то имели какой-то особый смысл. Эта мысль подействовала на него угнетающе.

Томас перевернул одну из фотографий, и у него перехватило дыхание. Со снимка смотрело его собственное лицо, улыбающееся, уверенное, которое он тщетно старался найти в зеркале на протяжении последних шести лет. Рядом с Томасом стоял брат в полном облачении священнослужителя: сутана, воротничок. Однако Эд каким-то образом все еще выглядел таким, каким был, когда учил Томаса принимать крученую подачу и показывал ему лучшие комиксы. Рядом с Эдом стояла Куми, с длинными черными волосами, уложенными в высокую прическу, как это принято у японок, в белоснежном подвенечном платье, настолько ярком, что его с трудом запечатлел фотоаппарат. Все трое улыбались, сияли от счастья, стоя в заросшем сорняками саду всего в каких-то ярдах от того места, где сейчас сидел Томас. Закрыв глаза, он позволил себе вспомнить Куми, что бывало с ним крайне редко, и внезапно прочувствовал ее отсутствие так, как это было сразу после ее ухода.

Фотографии было почти десять лет. Больше половины этого срока прошло уже после того, как она ушла. Томас вдруг подумал, что день свадьбы явился началом конца его отношений со своим братом. Они всегда были чуточку разными, но тот день, в самой своей возвышенности, несмотря на все то, что наступило за ним, стал последним мгновением их гармонии. Когда Томас встретился с братом в следующий раз, события уже разворачивались полным ходом. Их троих больше никогда не видели всех вместе улыбающимися.

Когда кто-то первый раз позвонил в дверь, Томас не обратил на это внимания, но после еще двух звонков он подумал, что, быть может, кроме него, в доме больше никого нет. Затем Найт вспомнил про адвоката, который должен был приехать сюда, чтобы встретиться с ним по поводу так называемого наследства, оставшегося от брата. Томас не мог думать об этом без смеха. Он быстро прошел по узкому коридору, спустился по шаткой лестнице и на мгновение остановился, гадая, не тот ли это бездомный, за которого его принял Джим, или прихожанин с не терпящим отлагательств духовным кризисом. Томас открыл дверь и ахнул, получив в лицо сильный удар холодного ветра.

Звонивший человек отступил на несколько шагов, словно собираясь поднять взгляд на окна в поисках признаков жизни.

Какое-то мгновение он смотрел на Томаса, не двигаясь с места, сжимая в одной руке черный чемоданчик, вторую засунув глубоко в карман, потом спросил:

— Вы Найт?

— Да, — ответил Томас, несколько удивленный подобной грубостью. — Заходите.

— Паркс. — сказал незнакомец.

— Прошу прощения?

— Паркс, — повторил тот, — Бен Паркс.

Он прошел мимо Томаса, не предлагая руки. Ему было лет тридцать, худое лицо, вьющиеся волосы, козлиная бородка и жесткие глаза, избегающие смотреть в лицо. Надетое на нем пальто выглядело старым и не по размеру просторным. Паркс не был похож на адвоката.

Томас провел гостя в спартанскую кухню и спросил:

— Вы хотите сразу пройти к нему в комнату или как?

Выражение лица адвоката напомнило то, какое было у Джима, когда тот понял, что Томас не просит подаяния.

— К нему в комнату?

— Извините, — сказал Томас. — Вы адвокат, пришедший по поводу вещей Эда, так?

— Эда?

— Эда Найта, моего брата. Священника, который умер.

Последовала еще одна доля секунды неопределенности, взгляд Бена сосредоточился. Какое-то время он молчал, затем его поведение изменилось, словно просветлело, и Паркс превратился совершенно в другого человека.

— А, так вы его брат. Извините. На самом деле я никогда не встречался с отцом Найтом и не знал его имени. Я принял за священника вас.

Томас рассмеялся.

— Нет. Все духовные, точнее сказать, католические гены достались моему брату. Я оказался обделен. Итак, вы хотите осмотреть его комнату? — поинтересовался Томас, двигаясь быстро на тот случай, если от его признания адвокату стало не по себе, а также потому, что бравада была напускной, фальшивой от начала и до конца.

— Конечно, — ответил адвокат. — Это было бы замечательно.

Томас проводил его наверх.

— Вы давно в городе? — спросил Паркс.

— Я здесь живу. Вернее, в Ивенстоуне, — уточнил Томас и добавил, сам не зная для чего: — В той его части, где подешевле. Я приехал сюда, как только узнал. Думал, мне придется пробыть здесь несколько дней, но у Эда совсем мало вещей, если только вам не известно что-то такое, о чем я не знаю. Так что это, скорее всего, не понадобится. Мать-Церковь, конечно же, проследит за тем, чтобы все было в порядке.

— Верно, — подтвердил адвокат.

Томас открыл дверь в жалкую крохотную спальню, грустно усмехнулся и сказал:

— Замок Найт.

Остановившись на пороге, адвокат внимательно осмотрелся по сторонам, не делая ни шага вперед, словно опасаясь испортить своими следами место преступления.

— Вряд ли мне что-нибудь отсюда понадобится, — сказал Томас. — Если только не выяснится, что у Эда был многомиллионный счет в каком-нибудь офшорном банке. Полагаю, все отойдет ордену.

— Вам что-то известно о жизни вашего брата, о принадлежащем ему имуществе, которое не сразу бросается в глаза?

— Думаю, машина на улице принадлежала Эду, хотя стоит в лучшем случае несколько сотен долларов, — сказал Томас. — Впрочем, быть может, она является собственностью прихода или иезуитов. Наверное, у Эда был с собой чемодан, а то и два. Не знаю.

— Что-нибудь еще?

— Послушайте, как говорится, мы с братом не были близки. По многим вопросам расходились во взглядах.

— Понимаю. Извините.

— Я не прошу сочувствия. Просто хочу сказать, что если вы поговорите со здешними жителями, с теми, с кем Эд работал, то узнаете о нем в тысячу раз больше, чем смогу рассказать я. Мне ничего о нем не известно.

Томас был зол и стыдился в этом признаться, но все сложилось именно так. Это была правда.

— Где он умер?

— Извините?..

— Вы сказали, что у вашего брата был с собой чемодан. Он уехал в отпуск?

— В каком-то смысле, — ответил Томас, глядя в окно. — Если честно, я не знаю.

— Вам неизвестно, куда он направился? — В голосе Паркса прозвучало недоверие, даже легкое раздражение.

— Нет, — устало признался Томас, захлестнутый нарастающим чувством унижения. — Куда-то за границу. Извините. Это так важно?

Адвокат мгновение поколебался, в его глазах мелькнуло сомнение, затем снова вернулась улыбка, уверенная и обнадеживающая.

— Не думаю, — сказал он.

— Не возражаете, если я просто оставлю вас здесь? — спросил Томас. — Я как раз собирался уходить.

— Конечно, — согласился адвокат. — Если вы мне понадобитесь, я крикну.

Томас с облегчением спустился вниз.


Минут двадцать Найт сидел за кухонным столом, уставившись на кружку со сколами, страстно желая чем-либо заполнить тишину, вернуться к себе домой. В конце концов, ему здесь было нечего делать. Все вышло так, как он и ожидал. Если это конец, то он оказался каким-то аморфным, не принесшим никакого удовлетворения, хотя Томас на самом деле не мог сказать, на что еще можно было надеяться. Быстро встав, он выхватил из внутреннего кармана ручку и стал искать, на чем написать. Развернув на столе смятую салфетку, Найт быстро нацарапал: «Джим, я уехал домой. Если не будет никаких сюрпризов, проследите за тем, чтобы вещи Эда достались людям и делам, которые имели для него значение. Я не имею отношения ни к первому, ни ко второму, и вы лучше рассудите, чего хотел бы мой брат. Извините за баскетбол. Спасибо. Т. Н.»

Томас перечитал записку. Сойдет. Она показалась ему слишком короткой, чересчур простой, но сейчас было не время становиться сторожем своему брату. Так обстояли дела последние шесть лет. К чему притворяться?

Томас уже направлялся к входной двери, когда она открылась, и с продуваемой ветром улицы ему навстречу принесло голоса. Джима и чей-то еще. Схватив записку, Томас поспешно засунул ее в карман, и тут как раз на кухню прошел священник.

— Все в порядке, Томас? — спросил Джим. — Это отец Билл Моретти. Мы встретились на улице.

Второму мужчине было под шестьдесят, он сильно сутулился, но его глаза были яркими и проницательными.

— Примите мои соболезнования в связи с вашей утратой, — сказал он, протягивая руку.

— Спасибо, — поблагодарил Томас.

— Не желаете начать прямо сейчас? — предложил Джим, выжидательно переводя взгляд с Томаса на другого священника, стряхнувшего с плеч тяжелую старомодную шубу.

— Начать что? — недоуменно промолвил Томас.

— Извините, — сказал Джим, улыбаясь собственной забывчивости. — Отец Моретти — тот самый адвокат, который должен был прийти, чтобы разобрать вместе с вами вещи вашего брата.

Какое-то мгновение Томас молча таращился на нового священника, потом спросил:

— Если вы адвокат, то кто же сейчас наверху?

Глава 4

Томас начал движение первым, но и он полностью пришел в себя только к тому моменту, как успел подняться до середины лестницы. Его влекло вперед смутное негодование, которое Найт и сам не мог объяснить. Джим не отставал от него, замешкавшийся адвокат замыкал тройку. Добежав до двери комнаты брата, Томас повернул ручку и навалился плечом на дерево, но полотно не поддалось. Ему показалось, что внутри раздавались какие-то звуки, затем он принялся всем своим весом с силой бить в дверь, объятый внезапной яростью.

— Томас, подождите! — окликнул его Джим, хватая за руку. — Этот человек может быть вооружен. Возможно, он… Но Томас не реагировал на эти слова. Стиснув зубы, он снова толкнул дверь. Сквозь шум собственных ударов Найт смутно услышал, как Джим просит адвоката вызвать полицию. Наконец косяк разлетелся в щепки, и дверь распахнулась. В комнате никого не было, окно распахнуто настежь. Томас ворвался внутрь, ухватился за раму и выглянул наружу, но ничего не увидел на снегу. Джим следовал за ним по пятам. Все произошло в одно мгновение: движение за спиной, приглушенный хруст, затем стон падающего на пол Джима. Паркс, если его фамилия действительно была такова, прятался за дверью, дожидаясь их. Расправившись с Джимом, он угрожающе двинулся на Томаса.

— Подождите! — воскликнул тот, поднимая руку, чтобы защититься. — Что вам нужно? Но его противник ничего не сказал. Он поднял правую руку, и Томас увидел огромный кулак, похожий на дубинку, словно на кисть надета неестественно большая перчатка или она чем-то обмотана. Томас попятился к окну и наткнулся бедром на подоконник. Подняв кулаки, он расставил ноги, дожидаясь, когда противник набросится на него. Джим неподвижно застыл на полу. Теперь Паркс показал вторую руку, и Томас почувствовал, как его сердце пропустило удар, охваченное паникой, вызванной не столько страхом за свою жизнь, сколько необычностью увиденного. Противник сжимал в руке то, что можно было описать только как меч — короткий, всего дюймов восемнадцать или около того, с лезвием в форме листа, расширяющегося к концу, смертельно опасным на вид. Подобное оружие мог выбрать только психопат или рьяный последователь какого-то культа. Томас опешил, не зная, как быть.

— Можно будет обойтись и без этого, — дрогнувшим голосом пробормотал он.

— Au contraire,[2] — мрачно усмехнулся его противник.

Шагнув вперед, он по широкой дуге взмахнул мечом в сторону лица Томаса.

Тот среагировал интуитивно, отпрянув назад и пытаясь отбить меч левой рукой, в то время как правой нанес неистовый тычок. Послышался отвратительный шлепок удара холодной стали меча по растопыренной ладони. Боль была такая острая и резкая, что Томас не сразу сообразил, что ему досталось не лезвием, а рукояткой. Паркс развернулся плечом вперед, уворачиваясь от атаки, одновременно выбросил правую руку, нанося Томасу сокрушительный удар в челюсть. Это была не перчатка, не тряпка, намотанная на кисть. Кулак оказался твердым и прочным, словно сталь. Он отправил Томаса на пол так, будто его лишили ног. Перед глазами у него сгустился мрак. Найт сознавал, что падает, но никак не мог это предотвратить.

Практически беззвучно Томас рухнул на ковер. Он не потерял сознания полностью, но на какое-то мгновение был настолько дезориентирован, что не мог пошевелиться. Найт лишь смутно почувствовал, как Паркс перешагнул через его распростертое тело, понял, что тот выбрался из окна на свободу задолго до того, как он, Томас, пришел в себя настолько, чтобы как-либо этому помешать.

Даже полностью очнувшись, Найт продолжал лежать на полу, осторожно ощупывая ушибленный при падении затылок, и лишь потом неуклюже уселся на корточки. В нескольких шагах от него застонал Джим.

— Все прошло замечательно, — пробормотал Томас.

— Черт побери, что это было?

— Меч.

— Меч? Какой еще меч? — удивился Джим. — Я не видел никакого меча.

— Наверное, тебе самому к этому времени уже можно было давать отсчет, — заметил Томас, усаживаясь на полу и откидываясь на стену.

— У тебя получилось не многим лучше, Тайсон,[3] — усмехнулся Джим. — Адский пламень, чем он меня ударил?

— Тем же, чем и меня, — сказал Томас. — Это было что-то вроде стальной перчатки. Что-то среднее между рыцарской рукавицей и самым здоровенным в мире кастетом. С тобой все в порядке?

— Кажется, да. А с тобой?

Медленно встав, Томас кивнул только тогда, когда полностью выпрямился и убедился в том, что пол не плывет обратно, ему навстречу.

— Этой штуковиной подонок едва не проломил мне череп, — пробормотал он. — Предпочитаю не думать о том, что он мог бы сделать мечом.

Джим ощупал левый висок. Из-под лопнувшей кожи вытекала тоненькая струйка крови, но это не шло ни в какое сравнение с распухающим синяком.

— Я сказал: «Подождите. Он может быть вооружен», — язвительно произнес Джим. — Но нет. В правом углу ринга у нас Томас Найт, приехавший из далекого Идиот-Сити.

— Спасибо, — виновато промолвил Томас. — Извини.

Развернувшись, он выглянул из окна и увидел отпечатки на крыше над крыльцом, которые на краю заканчивались беспорядочным скольжением. Перегнувшись через подоконник, Найт осмотрел улицу, но преступника нигде не было видно. Он даже не смог разобрать, куда ведут следы.

Проклятье!

Томас сам не мог сказать, чем так взбешен. Стоя у окна на холоде, он чувствовал, как ярость быстро затихает. В конце концов осталось только ощущение бестолковости, смешанное с досадой по поводу того, что с ним так сурово обошлись. Пробормотав под нос ругательство, Томас повернулся к Джиму, который осторожно перебрался на край кровати, по-прежнему потирая висок.

В дверях появился адвокат и спросил:

— Все в порядке?

Томас бросил на него мрачный взгляд.

— Все просто бесподобно, — ответил Джим, сардонически невозмутимый.

— Этот человек что-то искал, — заметил Томас, подсаживаясь к нему на край кровати и окидывая взглядом разгром, учиненный в комнате: бумаги рассыпаны по полу, книги разбросаны, скудные остатки жизни брата раскиданы без сострадания и уважения… — Он спросил, Найт ли я, — задумчиво продолжал Томас, стараясь вспомнить подробности. — Я рассудил, что он имел в виду меня, но, полагаю, на самом деле речь шла о моем брате. Этот тип сказал, что его фамилия Паркс. Я решил, что он адвокат, но, думаю… не могу сказать точно. Он не был знаком с Эдом лично, но, мне кажется, пришел сюда, чтобы с ним встретиться. По-моему, он не знал о смерти моего брата, — добавил Томас, встревоженный догадкой.

Джим нахмурился и сказал, растирая шишку на голове:

— Даже не знаю, как тут быть.

— Я тоже, — признался Томас.

— Что-нибудь пропало? — спросил Джим, поднимая с пола книгу и рассматривая ее.

— Понятия не имею, — сказал Томас. — Красть тут особенно нечего, не считая бумаг, но если какие-то из них и пропали, то я все равно не смогу это определить. — Нагнувшись, он перевернул опрокинутую коробку и увидел на полу под ней свадебную фотографию, теперь слегка смятую. — Подожди. Чего-то определенно недостает. Маленькой серебряной рыбки. Понял, о чем я говорю?

Джим покачал головой.

— Полиция направила сюда людей, — сообщил адвокат. — Нам велели ничего не трогать.

— Этот подонок спросил у меня, где умер Эд, — произнес Томас, рассуждая вслух. — Я ответил, что не знаю. Мне стало стыдно… Да, именно потому, что я этого не знал. По-моему, его это действительно интересовало. Почему — точно не могу сказать, но…

— Я сам не знаю, где умер Эд, — сказал Джим. — Где-то на Дальнем Востоке. Он побывал в Италии, затем отправился в Японию, но, кажется, скончался где-то в другом месте.

— В Японию? — спросил Томас, чувствуя, как на него нахлынули все те старые ощущения, которые возникали каждый раз при упоминании Японии.

Его словно опять ударили, хотя вместо боли появилось лишь холодное онемение, чуть тронутое беспокойством. Казалось, он проснулся с сознанием того, что накануне произошло что-то ужасное, но никак не может вспомнить, что же это было.

— Что он делал в Японии?

— Без понятия, — признался Джим. — Можно связаться с орденом. Я имею в виду, с иезуитами.

Задумчиво посмотрев на него, Томас кивнул, и в голове у него снова зазвенела боль.

Глава 5

— Он сказал, что его фамилия Паркс, — произнес Томас второй раз за две минуты.

— Если говорить о том, что пропало, вы с полной уверенностью можете назвать только эту серебряную рыбку?

У полицейского, который представился Кэмпбеллом, был скучающий вид, будто ему поручили заведомо безнадежное дело. Сейчас, когда первоначальный гнев утих, Томас не мог его в этом винить.

— Да, — подтвердил он. — На самом деле до его прихода я не успел толком просмотреть бумаги…

— Вы считаете, это была ценная вещь?

— Скорее всего, нет. Полагаю, все зависит от того, из чего она сделана. Если это серебро, то рыбка может стоить от силы пару сотен долларов.

— Сэр, вы можете описать эту рыбку? — со вздохом спросил полицейский, делая в блокноте заметки черной ручкой.

— Три или четыре дюйма в длину, какой-то странной формы, подробно прорисованная чешуя… Больше ничего не могу сказать.

— Странной формы? — переспросил Кэмпбелл.

— Грубые обводы. Толстый хвост. Большие неуклюжие плавники.

— Просто модель рыбки? Не какой-то сосуд? Она открывалась?

— Не знаю.

— Вы полагаете, это какой-то символ, да? Ваш брат был священником.

— Символ? — удивился Томас. — Что вы имеете в виду?

— Ну как же, вроде тех металлических рыбок, которые вешают в машине. Ихтис.[4]

Полицейский нарисовал в блокноте контур, замкнутую линию, образующую тело в форме листа и раздвоенный хвост. Томас взглянул на рисунок, напомнивший ему ленту Мёбиуса или двойную спираль.

— Даже не знаю, — честно признался он. — Я об этом не думал. Та рыбка выглядела иначе. Более реалистично.

— Мы будем присматривать за местными ломбардами, — сказал полицейский. — У преступника был меч? Как у Робин Гуда или тех ребят из «Властелина колец»? Меч в прямом смысле?

— Да, короткий клинок, — подтвердил Томас. — Похожий на меч римских легионеров, если вам это что-нибудь говорит.

— Ничего, — признался Кэмпбелл. — Он ударил вас этим мечом?

— Нет, похожей на кастет перчаткой, которая была у него на руке. Стальной. Весом в целую тонну.

— Странно, — заметил полицейский.

— Я тоже так думаю, — сказал Томас, ожидавший услышать больше.

— Вы ничего не добавите? — продолжал Кэмпбелл. — Может быть, у преступника была лошадь или еще что-нибудь?

— Нет, — не сдержал улыбки Томас.

— Вы уверены?

— Думаю, лошадь я заметил бы.

— Все же давайте взглянем на светлые стороны, — сказал полицейский. — Если бы преступник был настроен серьезно — я хочу сказать, если бы это был отпетый рецидивист, понимаете? — то он вас пристрелил бы. А так вам только врезали перчаткой, да? Это положительный момент.

— Весь этот эпизод вызывает у меня настоящий экстаз, — пробормотал Томас.

— Хорошо, — усмехнулся полицейский, убирая блокнот. — Если вы снова увидите этого человека, звоните нам. А так я поспрашиваю, но… — Он пожал плечами.

— Задерживать дыхание мне не стоит, — сказал Томас.

— Если только у вас где-нибудь не припрятаны жабры.

— Спасибо. — Найт ответил копу улыбкой. — Вы оказали неоценимое содействие.

— Такая у нас работа, сэр.

По пути к двери они встретили Джима с коробкой, полной бумаг.

Томас обернулся, представил его и добавил:

— Джим, это следователь Кэмпбелл.

Высокомерно кивнув, тот отвел взгляд, но полицейский продолжал пристально смотреть ему в лицо. От его былой насмешливости не осталось и следа.

— Здравствуйте, святой отец, — произнес он. — Давненько не виделись.

— Вы знакомы друг с другом? — удивился Томас.

Джим по-прежнему старательно смотрел куда угодно, только не на полицейского.

— Это старая история, — сказал Кэмпбелл. — Правда, святой отец?

Джим ничего не ответил, и полицейский ушел, не сказав больше ни слова.

Глава 6

Человек, которого называли Срывающим Печати, закончив разговаривать по телефону, долго сидел в задумчивости.

Все должно было завершиться, умереть вместе со священником, однако, как ни старался Война представить свой доклад будничным, простой формальностью, ему не удалось скрыть тревогу, прозвучавшую в голосе.

У священника был брат.

Разумеется, они знали об этом и раньше. Просто до настоящего момента данное обстоятельство не казалось им заслуживающим внимания.

«Впрочем, возможно, так оно и осталось», — подумал Срывающий Печати.

Но если все изменилось и брат этого несчастного священника превратился в угрозу, то Срывающий Печати начнет действовать, причем быстро.

Со священником он тянул время, надеясь на то, что проблема разрешится сама собой, но этот человек оказался упорным и настойчивым. Нельзя ждать, когда его брат превратится в угрозу. Прежде чем он успеет подняться до уровня надоедливого раздражителя, Срывающий Печати раздавит его, словно мошку, каковой тот и является.

Он усмехнулся и подумал о том, что имеет все возможности для этого. У него есть влияние, деньги, могущество, позволяющее добиваться всего, чего угодно. Еще воля. Именно она по-настоящему повергает в ужас его врагов, если они когда-нибудь узнают, кто он такой. Увидеть самого Срывающего Печати было невозможно. Он мог пожимать руку своему самому ненавистному сопернику, но тот его не узнавал. Когда дело дойдёт до действия, Срывающий Печати будет на противоположном конце земного шара от того места, где нанесут удар его подручные.

Он называл их всадниками. Все четверо были готовы выполнить любой его приказ, устроить тот маленький апокалипсис, который сочтет нужным организовать Срывающий Печати. Он лично отобрал каждого из них за конкретные способности.

Война, его генерал, искусный солдат, способный разместить где угодно свое маленькое войско.

Чума, его шпион, распространяющий болезнь с помощью обмана и лжи.

Голод, его личный устрашитель, человек, сеющий ужас везде, где появляется.

Смерть, непредсказуемая стихия, источник практически безграничного могущества.

Какая задача окажется не по плечу, если в его распоряжении есть такая кавалерия?

«Но до этого дело не дойдет, — подумал Срывающий Печати. — А если дойдет, то на этот раз никаких колебаний не будет. Пока что нужно просто предупредить всадников, но если придется спустить с цепи всех четверых, то я сделаю это без промедления».

Срывающий Печати задумчиво посмотрел на два слова, которые написал во время разговора с Войной.

«Томас Найт».

Он взглянул на имя человека, который в настоящий момент бесцельно блуждал среди обломков жизни своего брата, и, набирая номер телефона первого из своих всадников, почувствовал что-то похожее на жалость.

Глава 7

Томас сидел у крошечного камина в маленькой гостиной, слушал слащавый голос секретаря местного отделения иезуитов, доносившийся из телефонной трубки, и чувствовал, как терпение покидает его.

— Вас постигла тяжелая утрата. Мы так вам сочувствуем. Отца Найта все ценили и уважали…

— Что с ним произошло? — спросил Томас.

В настоящий момент у него не было желания оценивать комплименты насчет жизни брата. Это только еще больше запутает его и без того противоречивые чувства.

— На самом деле мы точно ничего не знаем, — ответил собеседник, тщательно подбирая слова.

— Черт побери, что это означает? — поинтересовался Томас тихо, но почувствовал, что Джим Горнэлл, присутствующий при разговоре, обиделся.

— То самое, что вы услышали, — бесстрастно произнес секретарь. — О кончине вашего брата нас известило американское посольство в Маниле, но нам неизвестно, как он там оказался и чем занимался.

— Манила, — недоуменно пробормотал Томас. — Это на Филиппинах?

Тут Джим обернулся и вопросительно посмотрел на него.

— Совершенно верно.

— А я полагал, что мой брат был в Японии, — произнес Томас, чувствуя, как знакомое нежелание произносить само это слово желчью подступает к горлу.

— Мы тоже, — отозвался секретарь, и Томасу показалось, что он услышал в его голосе непонятную тень.

Стыда? Смущения?

— Отец Эдвард действительно какое-то время находился в Японии. Но затем, судя по всему, он отправился на Филиппины, где и умер.

— Как это случилось?

— Кажется, автомобильная авария, — ответил иезуит.

— Кажется?

— Снова скажу, что мы не располагаем всеми подробностями, — терпеливо объяснил секретарь. — Для этого вам нужно обратиться в Государственный департамент или напрямую в посольство на Филиппинах.

— Точно, — согласился Томас. — Спасибо.

Он положил трубку, прежде чем собеседник снова начал поливать Эда посмертными славословиями, превозносящими его набожность и благочестие.

— У меня почему-то такое ощущение, будто мне не говорят все до конца, — пробормотал Томас.

Он смотрел на телефон, но как только заговорил, его взгляд обратился на Джима.

— Откуда ты знаешь этого полицейского? — поинтересовался Найт.

— Да сам понимаешь, — неопределенно махнул рукой тот. — Маленький район. Схожая работа, пусть и в каком-то смысле.

— Мне показалось, он не слишком-то тебя жалует.

— Порой люди, которых полиция хочет отправить за решетку, как раз те, кого мы с Эдом пытаемся… как бы сказать?

— Спасти?

— Защитить. Накормить, — сказал Джим. — И все такое. В основном речь идет о подростках.

Томас кивнул, все еще не в силах избавиться от чувства, что священник уклоняется от прямого ответа.

— Ты говорил, перед тем как отправиться в Японию, Эд был в Италии? — спросил он.

— В обители, — сказал Джим. — Перед отъездом в Японию он возвращался на несколько дней. Взгляни.

Горнэлл снял с каминной полки открытку и сдул с нее пыль. На открытке был изображен коллаж из античных статуй и мозаичных узоров на фоне конусообразной горы и голубого неба. Помпеи, судя по подписи на обороте. Там же размашистым почерком синими чернилами было выведено: «De profundis! Желаю всего наилучшего, Эд».

— De profundis? — спросил Томас, изучая мозаику, то, как из бессмысленных фрагментов составляются цельные образы.

— Псалом сто двадцать девятый и старая католическая молитва, — объяснил Джим. — «Из глубины». Это утверждение веры перед лицом отчаяния. «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих. Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, — Господи! кто устоит? Но у Тебя прощение, да благоговеют пред Тобою».

— По-моему, несколько странные слова для подписи на открытке, — заметил Томас.

— Я воспринят это как шутку, — согласился Джим. — Голос отчаяния, исходящий из этого прекрасного, чарующего места.

— В сравнении с тем, что мы имеем здесь, — уточнил Найт.

— Эд был в своей стихии, — улыбнулся Джим.

Раздался звонок в дверь.

— Прошу меня простить, — встрепенулся Горнэлл. — Я схожу и узнаю, кто там.

Он вышел. Сунув руку в карман, Томас наткнулся на свою собственную записку. Вытащив мятую салфетку, он перечитал то, что написал, затем скомкал ее и выбросил в мусорное ведро у двери. Пока что он никуда отсюда не уходит.

Томас все еще стоял у двери, когда вернулся Джим. У него на лице появилось выражение затравленного беспокойства, которого прежде не было.

— В чем дело? — спросил Томас. — Кто там?

— Это к тебе, — произнес Джим неестественно тихо, практически шепотом.

— Ко мне? — опешил Томас. — Кто же это может быть?

На этот вопрос ответили двое мужчин в темных костюмах, вошедших следом за Джимом. Один помахал удостоверением со значком и спросил:

— Мистер Томас Найт?

Тот молча кивнул, ощущая что-то очень похожее на панику, идущую от священника.

— Мы из Министерства внутренней безопасности. Нам хотелось бы задать вам несколько вопросов относительно вашего брата.

Глава 8

День становился все более странным. В эмоциональном плане. Томас прошел весь диапазон. Тупой шок, вызванный известием о смерти брата, странные ощущения разбора того, что осталось от его жизни, ярость и унижение от схватки с человеком, который назвал себя Парксом. Теперь Томас был еще больше озадачен, раздражен и выведен из себя, но при этом ему было страшно.

— С терроризмом больше не шутят, — заметил Джим, когда гости ушли, и был прав.

В не таком еще отдаленном прошлом эта беседа могла бы стать предметом тысячи язвительных хохм насчет абсурдности вопросов, которые задавали эти двое, но только не сейчас, когда вся страна вздрагивала каждый раз, если кто-то забывал в людном месте свою сумку. Томас бурчал себе под нос, давая выход бессильному раздражению, однако внутри он был глубоко встревожен.

Обоим сотрудникам МВБ было лет пятьдесят, в строгих костюмах, учтивые. Один из них, представившийся Капланом, тип с прищуренными глазами, все время напряженно озирался вокруг — сжатая пружина, физическая и умственная. Говорил в основном второй. Его звали Мэттью Палфри, он постоянно улыбался, словно подбадривая собеседника, однако результат получался прямо противоположный. Впрочем, быть может, все и было рассчитано как раз на это.

Они расспросили Томаса об интересах брата, о том, не толкала ли его религиозная чувствительность искать контакты с представителями других вероисповеданий помимо католицизма. Их интересовало, не было ли среди друзей и знакомых Эда лиц арабского происхождения, не хранил ли он в спальне экземпляр Корана. Они спросили, имел ли он доступ к крупным денежным суммам, обучался ли когда-либо обращению с оружием. Этот вопрос был настолько нелепым, что в любой другой обстановке Томас взорвался бы громовым хохотом. Гости хотели знать, что было известно Найту о передвижениях его брата на протяжении шести последних месяцев, получал ли он от него письма или сообщения по электронной почте, не страдал ли Эд тем, что они назвали кризисом веры. Томас вспомнил написанное на открытке «De profundis» с обертонами отчаяния, но лишь покачал головой.

Затем, очень вежливо, неизменно обращаясь к Томасу «сэр» в той официальной манере, с помощью которой иным чиновникам каким-то образом удается усилить ощущение того, что именно они здесь главные, гости принялись за него самого. Они заявили, что у него богатое прошлое, полное диссидентских взглядов и вредных воззрений контркультуры. Обращались ли к нему те, кто выступал за насильственное решение проблем, близких его сердцу? Приходилось ли ему бывать на Ближнем Востоке? Поддерживает ли он связь с теми, кто туда ездил?

Вся беседа получилась какой-то сюрреалистической. Пару раз у Томаса возникало желание рассмеяться, однако другая его часть хотела только забиться в угол и сидеть там до тех пор, пока гости не уйдут, хотя он и не мог сказать, боялся он за себя самого или за то, с чем мог быть связан его брат.

Вот только Эд никак не мог быть связан с терроризмом. Это исключено.

Но знал ли Томас это, да и вообще что-либо существенное о своем брате за последние полдюжины лет?

Единственный раз Томас действительно рассмеялся, когда гости встали, собираясь уходить, а он, изображая браваду, которую на самом деле не чувствовал, спросил у них, чем была вызвана эта абсурдная линия вопросов.

— Сожалею, сэр, — ответил Каплан. — Это представляет государственную тайну.

Даже тогда смех Томаса не прозвучал совершенно искренним. Если уж мир дошел до царства подобных телевизионных клише, то ему, Найту, действительно следовало бы хорошенько испугаться.

— Как умер мой брат? — спросил он.

— Обстоятельства его смерти еще расследуются.

— Значит, вы мне ничего не скажете.

— В настоящий момент мы не имеем права раскрывать подробности, — ответил Палфри, тот, у которого было открытое, улыбающееся лицо.

— Смогу ли я выяснить больше, если слетаю в Манилу?

Томас сознательно дерзил, проверяя своих гостей, хотя в то же время понимал, что с работы его выставили, поэтому поездка на Филиппины перестала быть чем-то невозможным и превратилась просто в маловероятное. Ему показалось, что Палфри поколебался мгновение, прежде чем ответить.

— Вас не пустят в страну, — сказал он.

Томас удивленно уставился на него.

— А если и впустят, то мы вас заберем, как только вы вернетесь назад, — добавил другой без тени каких-либо эмоций.

— И вот что еще, сэр, — сказал на прощание Палфри. — Я посоветовал бы вам ни с кем не обсуждать эту тему. Расследование продолжается.

Гости не уточнили, что или кто является предметом этого расследования.

Глава 9

Томас провел на телефоне полчаса, разговаривая с сотрудником Госдепартамента, и еще десять минут, безуспешно пытаясь связаться с американским послом в Маниле. И в том и в другом случае ему так и не удалось ничего выяснить. Да, брат умер на Филиппинах, но никго не говорил, как именно и что он там вообще делал. Кстати, с последнего стоило бы начать. Томас так и не смог определить, известно ли это было самим чиновникам. Быть может, при общении с убитыми горем родственниками это естественно, но он почувствовал их беспокойство. Раздражение Томаса нарастало по мере того, как его перебрасывали от одного не владеющего информацией бюрократа к другому, но он также интуитивно чувствовал, что своим обычным нахальством ничего не добьется. От него отгородились каменной стеной люди, которых нельзя было запугать никакими словами. В конце концов Найт устало поблагодарил их и положил трубку.

— Ничего? — спросил Джим.

— Я ничего не понимаю. Со мной не хотят говорить начистоту, — покачал головой Томас.

— Насколько я понимаю, среди твоих знакомых нет влиятельного политика, посла, высокопоставленного сотрудника Госдепа, правильно?

Томас обернулся настолько стремительно, посмотрел на Джима с такой мрачной злостью, что тот невольно отшатнулся и пробормотал:

— В чем дело? Я просто хотел…

— Знаю, — остановил его Томас, быстро взяв себя в руки. — Не бери в голову. Я подумал, что ты… — Пожав плечами, он увидел на лице священника выражение встревоженного удивления, улыбнулся и смущенно признался: — Моя жена, точнее бывшая, работает в Государственном департаменте. Она не слишком крупная фигура, и мы с ней не разговариваем, поэтому…

Джим заметно успокоился.

— Ты не хочешь связаться с ней по… этому поводу?

— Нет, — сказал Томас.

Он уже не улыбался, и Джим понял, что лучше не настаивать.

— А что насчет Девлина? — предложил он.

— Кого?

— Девлина. — Джим произнес эту фамилию как нечто само собой разумеющееся. — Сенатора Захария Девлина. Твой брат был с ним знаком.

— Сенатор Девлин? — недоверчиво переспросил Томас. — Тот самый республиканец, который выступает за семейные ценности и добивается обязательной молитвы в школах? Эд был с ним знаком?

— Они неоднократно встречались.

— Похоже, на тебя это не производит никакого впечатления.

— А должно?

— Ты же священник, — сказал Томас, и на его лицо вернулась улыбка.

— И что с того?

— Ничего, — бросил он. — Я просто подумал, что у вас, священнослужителей, с этим типом должно быть много общего.

Джим смерил его взглядом и заявил:

— По-моему, ты путаешь меня с Пэтом Робертсоном.[5]

— Виноват, ошибся, — пожал плечами Томас.

— Похоже, ты не слишком-то жалуешь священников, так? — спросил Джим.

— Как правило, — ощетинился Найт.

— Разумеется, присутствующие не в счет, — уточнил Джим.

— Да, конечно.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, и казалось, что все идет к ссоре.

— Трудный выдался денек, — наконец произнес Джим. — Для нас обоих.

Он имел в виду не столько смерть Эда, сколько ее последствия, и Томас, не желая портить отношения из-за этого, только кивнул и вздохнул, гадая, почему он не может просто скорбеть по своему брату, так же как любой нормальный человек.

— Я готов чего-нибудь выпить, — сказал Джим. — А ты?

— Ладно, какая разница, черт побери, — пробурчал Томас.

Священник достал из шкафчика бутылку ирландского виски, плеснул по щедрой порции в две оббитые по краям кружки, протянул одну Томасу и сказал:

— С хрусталем у нас туговато. Хотелось бы списать это на иезуитский обет нищеты, но мы, приходские священники, берем все, что предлагают. Просто сейчас нам мало что предлагают.

— За добрые старые дни Священной Римской империи, — провозгласил Томас. — Когда благотворительность означала…

— Пожертвование нам денег, — с усмешкой закончил за него Джим. — А теперь посмотри на нас. Я знавал монахов-кармелитов, которые жили лучше.

Ухмыльнувшись, Томас пригубил виски. Оно было теплым и обладало привкусом дыма, знакомое как детство и такое же противоречивое.

— Хорошее виски, — заметил он так, словно никогда раньше его не пробовал.

— Давай все-таки посмотрим, как отвратительно играет «Иллинойс», — предложил Джим, направляя пульт дистанционного управления на старенький телевизор.

— Так каким образом Эд познакомился с Девлином? — спросил Томас, занятый своими мыслями.

— Точно не могу сказать, — ответил Джим, хмуро следя за игрой. — Он виделся с ним сразу после того, как вернулся из Италии. Но это была не первая встреча.

— Когда Эд приехал?

— Два месяца назад или около того. Иезуиты пользуются одной обителью в Неаполе, и Эд уехал после того, как пару недель потрудился там. Он работал над книгой о символах раннего христианства. Не представляю, чем твой брат заинтересовал Девлина.

— Ты знал Эда до того, как он пришел работать сюда?

— Плохо. Мы встречались несколько раз на различных конференциях и епископальных собраниях, но просто диву даешься, как отчужденно могут вести себя друг с другом священники, особенно когда один из них — член низшего приходского духовенства вроде вашего покорного слуги, а другой принадлежит к когорте избранных, к папским штурмовым отрядам.

Старую шутку насчет папских штурмовых отрядов Томас помнил еще по тем дням, когда они с братом разговаривали друг с другом. В ней не было ничего смешного, и вот уже несколько десятилетий она не соответствовала истине. Иезуиты не просто дают обет бедности. Они также клянутся выполнять любые распоряжения понтифика. Томас полагал, что когда-то давно это имело смысл, однако времена меняются, и в последнее время знаменитый левацкий интеллектуализм иезуитов и их общественная активность все чаще вызывали недовольство Ватикана.

— Мы с тобой точно никогда раньше не встречались? — спросил Джим. — В твоем лице определенно есть что-то…

— Не думаю, — сказал Томас.

— Может быть, тебя показывали по телику, — усмехнувшись, предположил Джим.

У видев, что священник роется в памяти, Томас подождал, убедился по его лицу, что он ухватился за что-то, и решил вывалить все начистоту.

— Да, показывали, — признался он. — Я школьный учитель. Точнее, был им. Я совершил роковую ошибку, откровенно сказав в глаза одному родителю, как он воспитал своего лживого, изворотливого, несамостоятельного, заносчивого сына. Школьному совету это не понравилось, причем вдвойне. Ведь вышеупомянутый родитель работает в местном отделении телекомпании «Фокс ньюс». Нельзя сказать, что это был мой звездный час.

Усмехнувшись, Джим пожал плечами, поднял кружку и предложил:

— Выпьем за красивый уход.

Томас залпом выпил виски.

Закончилась третья четверть матча. Игроки «Иллинойса» в ярко-оранжевых майках с унылым видом покинули площадку, и по телевизору стали показывать рекламу.

— Значит, вот как ты проводишь свое время? — спросил Найт.

Он не думал, что это замечание прозвучит язвительной насмешкой. В последнее время у него слишком часто получалось так, и он сам слышал это чересчур поздно, чтобы можно было взять свои слова назад.

Джим лишь удивленно поднял брови.

— Да, когда не служу мессы, не навещаю больных, не участвую в бесконечных приходских собраниях, в дискуссиях молодежи и пожилых, не обхожу больницы, не встречаюсь с прихожанами… — перечислял он, загибая пальцы. — Не принимаю участие в работе комитета по борьбе с алкоголизмом и наркоманией, не веду занятия в воскресной школе, не занимаюсь бесплатными обедами для одиноких мамаш, не решаю проблему помощи безработным. Плюс еще десяток различных благотворительных комитетов, учеба на курсах духовенства, похороны, забота о малоимущих. Иной раз бывают и настоящие проблемы — например, кто-то не может заплатить за квартиру и его зимой выставляют на улицу… — В голосе Джима нарастала злость, хотя Томас и чувствовал, что направлена она не против него. — Так что я не только бездельничаю, перебирая четки.

— И смотря баскетбол, — виновато добавил Томас.

— Я нахожу эту игру скучной и непонятной, — добавил Джим. — Больше того, для меня смотреть ее — это наказание.

— И любезность, — сказал Томас, чокаясь с ним. — Что я оценил.

Джим пожал плечами, показывая, что не обиделся.

— Эд тебе нравился, — продолжал Томас.

— Добрейшая душа, — отозвался Джим. — Дело не только в том, что он был священником. Эд любил читать, делал это гораздо чаще меня, но не имел ничего против того, чтобы полдня чистить сковородки на кухне. Всегда приятно встретить священника, вера которого не остается запертой в книжном шкафу.

Томас кивнул, улыбнулся и спросил:

— Ты думаешь, мне следует поговорить с этим сенатором?

— Полагаю, попробовать не помешает, — подтвердил Джим.

Снова повисло молчание.

— Итак, что произошло, — заговорил Джим через минуту, уставившись в экран телевизора. — Я имею в виду, у вас с Эдом? Вы ведь не просто разошлись в разные стороны. На тех свадебных фотографиях вы смотритесь совершенно счастливыми.

Томас мог бы сказать в ответ на этот вопрос многое, в том числе и то, что он уже говорил другим, в основном обманные движения и уловки, направленные на то, чтобы досадить обороне. Но сейчас он устал, к тому же думал, что, скорее всего, больше никогда не увидит этого ирландского священника.

— Эд разбил мой брак, — сказал Найт.

Глава 10

Томас сидел в приемной сенатора Захария Девлина на Саут-Дедборн-стрит и рассматривал свои руки. Это помещение с безукоризненно чистыми коврами, дорогой мебелью и официальными фотографиями в рамках, изображающими Девлина, самоуверенного и величественного, внушало ему благоговейный страх. В прошлом Томас обрадовался бы возможности встретиться с кем-либо из окружения сенатора-республиканца и отправился бы на прием, уверенный в себе и агрессивный, выстроив в голове свои излюбленные темы, словно парашютистов, готовых совершить прыжок.

«Мне хочется спросить у вас, господин сенатор, как вы можете поддерживать такую — я употребляю только самый мягкий эпитет! — бредовую политику…»

Однако подобное осталось в прошлом. Сегодня об этом определенно не могло быть и речи. Теперь Томас нервничал, чувствовал себя неуютно. За последние десять минут ему по крайней мере один раз неудержимо хотелось встать и спуститься на лифте с головокружительной высоты тридцать девятого этажа на холодные шумные улицы Чикаго.

Позвонив в приемную сенатора, Томас ожидал, что его начнут отфутболивать, как это было, когда он говорил с Манилой, в лучшем случае дадут почтовый адрес для письменных обращений и номер телефона какого-нибудь мелкого лакея в Вашингтоне. Однако его попросили подождать, после чего предложили изложить свое дело секретарше. Затем он снова подождал, на этот раз дольше. Когда Томас уже был готов отказаться от своей авантюры и положить трубку, секретарша вернулась на связь и пригласила его сегодня прийти на прием в офис в центре города. В ее голосе прозвучало некоторое удивление, даже уважение. Томас положил трубку, испытывая нечто сродни восторгу, однако по мере того, как текли часы, это чувство угасало, и сейчас, находясь в приемной, он был близок к панике.

Секретарша, молоденькая белокурая девушка с яркой, задорной улыбкой, ответила на звонок, дважды сказала «да», один раз «конечно», после чего положила трубку, посмотрела на Томаса и заявила:

— Мистер Хейес сейчас вас примет.

— Мистер Хейес? — повторил Томас, медленно поднимаясь на ноги.


Это был не столько вопрос, сколько возможность взять себя в руки.

— Личный секретарь сенатора и глава аппарата, — объяснила девушка, указывая на обшитую деревом дверь.

— Хорошо, — пробормотал опешивший Томас. — Спасибо.

Род Хейес оказался приблизительно одних с ним лет, хотя его коротко остриженные волосы уже посеребрила на висках седина. Он был в очках в черной роговой оправе, призванных придавать солидности, однако на самом деле казалось, что Хейесу их одолжили, чтобы хоть как-то уравновесить пышущий здоровьем атлетизм. У него были широкие плечи и мускулистая грудь. Сшитый на заказ темный костюм нисколько не скрывал подтянутое, накаченное тело. Глаза, смотревшие на Томаса, были серые, умные, но в них чувствовалась сдержанность. Это было понятно. Если МВБ считало Томаса диссидентом самого мелкого пошиба, то Хейесу, скорее всего, было известно, что посетитель находится в стане его политических врагов.

Улыбка, изображенная Хейесом, не была чересчур радушной, поэтому она получилась вполне искренней.

— Мистер Найт! — сказал он, отходя от окна и протягивая сильную загорелую руку. — Я рад, что вы нашли возможность заглянуть к нам. Пожалуйста, присаживайтесь.

Томас нерешительно приблизился к указанному стулу и осторожно сел.

— Мы с прискорбием узнали о постигшей вас утрате, — продолжал Хейес. — Отец Найт был близким другом сенатора и важным союзником.

— Вот как? — удивился Томас.

— Да, — подтвердил секретарь, предпочитая отнестись к его замечанию как к искреннему вопросу, а не как к насмешке, продемонстрированной гостем.

Найту ничего не было известно о недавних делах своего брата. Пусть тот Эд, которого он знал, был даже больше, чем просто демократ, но он исчез из его поля зрения задолго до своей смерти.

— Мы с братом не были настолько близки, — заметил Томас, решив с самого начала расставить в этом вопросе точки над «i». — Но, насколько мне известно, Эд всегда являлся принципиальным человеком.

— Абсолютно.

— Что ж, вот почему я решил поговорить с вами, — сказал Томас.

Кабинет с изящными линиями и сверкающими окнами, этот атлетический молодой консерватор, уверенный в себе, а также предмет разговора — все это заставляло Томаса чувствовать себя неуютно. Он торопился поскорее покончить с этим.

— Почему-то мне ничего не удалось разузнать о том, чем занимался мой брат, когда умер, и у меня сложилось такое ощущение, что я случайно впутался в расследование какого-то дела, имеющего отношение к вопросам национальной безопасности. Не думаю, что вы или сенатор сможете что-либо мне сообщить или… э-э… оградить меня от пристального внимания правоохранительных органов, но я подумал… поскольку сенатор был знаком с Эдом…

Томас умолк. Ему следовало бы подготовить свою речь заранее.

«Сможете оградить меня от пристального внимания». Получилось, будто он просил о каком-то одолжении, хуже того, был в чем-то виноват.

— Вопросы национальной безопасности? — Род пристально посмотрел на него.

Томас совсем сник. Он надеялся, что здесь ему сразу все объяснят. Но видимо, Хейесу было известно не больше, чем ему самому.

Томас рассказал секретарю сенатора о том, с какими трудностями столкнулся, пытаясь получить информацию относительно обстоятельств смерти своего брата, и о разговоре с сотрудниками МВБ. Похоже, недоумение Хейеса росло, но он ничего не говорил, давая Томасу возможность сбивчиво продолжать свое повествование. Когда Найт дошел до эпизода с неизвестным, размахивавшим мечом, Род подался вперед, у него напряглись мышцы вокруг глаз. Томас умолк.

Хейес медленно кивнул, достал из кармана пиджака ручку, начал что-то быстро писать в блокноте и время от времени задавал вопросы, не поднимая головы:

— Когда они приходили?.. Вы можете сказать, с кем говорили в Маниле?.. Автомобильная катастрофа?..

Всякий раз Томас кивал и отвечал, чувствуя себя ребенком, стоящим на коленях в исповедальне, отгороженным занавеской от священника.

— Хорошо, — наконец произнес Хейес после короткой паузы, в ходе которой он, по-видимому, пришел к заключению, что вопрос исчерпан. — Оставьте контактную информацию у секретаря, и мы посмотрим, что можно будет сделать. Очевидно, если речь действительно идет о национальной безопасности, мы мало чем сможем вам помочь, но… — Он умолк, глядя поверх головы Томаса на дверь.

— Нет, это не так, — произнес мужской голос за спиной Найта.

Обернувшись, Томас увидел в дверях самого сенатора Девлина. От этого крупного мужчины, несмотря на его шестьдесят с лишним лет, по-прежнему веяло силой. У него были густые седые волосы и косматые брови, а в голубых глазах горели безумные искорки.

Хейес, откровенно удивленный, встал и начал:

— Господин сенатор, это…

— Томас Найт, — сказал Девлин. — Да, знаю. У девушки в приемной во рту есть язык.

Он двинулся большими шагами, вразвалочку, словно только что слез с коня, и прошел через комнату так, будто ему приходилось раздвигать заросли кустарника высотой по пояс. Этот человек привык идти к любой цели прямым путем.

— Эд Найт не был террористом, — презрительно фыркнул сенатор, с глухим стуком опуская свой чемоданчик на стол перед Хейесом. — Кто-то облажался по-крупному.

— Вам не кажется, что этот вопрос следует оставить МВБ или ЦРУ?.. — жалобным тоном начал было Хейес, подавленный внезапным появлением своего босса.

— Нет, будь я проклят, об этом не может быть и речи, — оборвал главу своего аппарата сенатор, смерив его стальным взглядом. — Я хорошо знал Эда Найта. Его смерть явилась для меня большой утратой. Вашингтонские тупицы собираются осквернить память замечательного человека, превратить Эда в какого-то боевика левацкого толка только потому, что ему не повезло умереть не в том месте. Это хуже, чем оскорбление. Некомпетентность, верх глупости и… — Девлин остановился, подыскивая подходящее слово. — Кощунство.

Хейес открыл было рот, но так ничего и не сказал. Его взгляд метнулся на Томаса, который медленно встал, чувствуя себя так, словно случайно оказался свидетелем семейной ссоры.

— Не спорь, Хейес, — сказал сенатор, с непререкаемой властностью поднял руку и наполнил своим присутствием кабинет, напоминая генерала, усевшегося на башню танка. — Мистер Найт! — продолжил он, переводя пристальный взор ярких глаз на Томаса. — Даю вам слово американского сенатора, что мы обелим имя вашего брата и заставим этих идиотов должным образом выполнять свою работу.

Томас поймал себя на том, что совершенно необъяснимо улыбнулся, наливаясь чем-то похожим на гордость и при этом сознавая, что чувство это нелепое и ненадежное. Однако он все же поблагодарил сенатора, не в силах удержаться от ощущения некой привилегированности, обусловленной нахождением в обществе такой видной персоны, от благоговейного почтения по отношению к масштабу этого человека, хотя прекрасно понимал, что их взгляды расходятся практически по всем вопросам.

— Присаживайтесь, — предложил сенатор. — Мы с вами что-нибудь выпьем. Ведь очередная сессия сената еще не началась, правильно? В противном случае я находился бы в Вашингтоне, борясь с желанием хорошенько врезать одному уважаемому сенатору от Массачусетса. — Он хищно усмехнулся. — А вы выложите мне все, что у вас есть.

Так Томас и сделал. Сенатор, как и Хейес, слушал его молча, но при этом внимательно наблюдал за ним, презрительно фыркая и хмурясь в нужные моменты. Когда Томас приблизился к концу, он кивнул своему секретарю.

Хейес беззвучно вышел из кабинета.

— Хороший парень, — кивнул ему вслед Девлин, когда за Хейесом закрылась дверь. — Пожалуй, консерватор с маленькой буквы «к» и, как я это называю, непоколебимый республиканец, стремящийся быть святее самого Папы, но мне еще предстоит сделать из него бойца.

— Ну а вы сами консерватор с большой буквы «К»? — спросил Томас, к которому вернулись зачатки былой насмешливости.

— Ни одна буква не будет достаточно большой, — ответил сенатор, и улыбка расползлась, рассекая надвое его огромное лицо, обнажая ровные белые зубы. — Чего о вас, насколько я понимаю, не скажешь?

— Да, — признался Томас.

— Что ж, плохо, даже очень. Но я уважаю ваше право верить в тот либеральный вздор, какой вам нравится. Черт возьми, я сражусь насмерть с тем, кто будет утверждать обратное. Ваш рассказ чертовски занятный, мистер Найт. Теперь о том типе, который вас оглушил. Вы полагаете, он что-то искал?

— Да, — подтвердил Томас. — Но я понятия не имею, что именно.

Сенатор нахмурился так, что его широкий лоб сжался на два дюйма, и кивнул.

— Хейес! ХЕЙЕС! — внезапно проревел он. — Куда ты подевался, отправился в Кентукки?[6]

В дверях появился Хейес с тремя стаканами из уотерфордского хрусталя. В каждом по паре кубиков льда и слой виски два пальца толщиной.

— Ничего не имеете против бурбона? — спросил сенатор, всовывая стакан Томасу в руку.

— Абсолютно ничего, — ответил тот, гадая, что было бы, если бы он отказался.

— В память о вашем брате, — сказал Девлин, чуть поднимая стакан. — Замечательном человеке и хорошем священнике. Это говорит закоренелый баптист с Юга!

Залпом проглотив виски, он с грохотом поставил пустой стакан на зеркально отполированный стол из красного дерева. Хейес тоже поднял стакан, присоединяясь к тосту, каким бы он ни был, но не притронулся к спиртному.

— Итак, Род сказал вам что-нибудь полезное или же просто отшил, вывалив кучу бюрократической ахинеи?

Улыбнувшись, Томас посмотрел на Хейеса. Тот ответил на его улыбку с выражением привычного терпения.

— Он мне очень помог, спасибо, и предложил оставить контактную информацию на тот случай, если… — начал Найт.

— Бюрократические уловки, — отрезал Девлин, сверля взглядом главу своего аппарата, который нянчил нетронутое виски, сдвинув ноги вместе, словно метрдотель, застывший в готовности забрать пустую супницу. — Я не знаю, черт побери, что там происходит. Я имею в виду Манилу, хотя, наверное, и Вашингтон тоже. Но обязательно выясню и сообщу вам. А вы тем временем не предпринимайте ничего такого, что может вызвать подозрения. Оставьте розыскную работу следователям. И мне.

— Благодарю вас, господин сенатор, — произнес Томас, пригубив виски. — Можно спросить, как вы с ним познакомились? Я имею в виду моего брата.

Девлин поколебался мгновение, словно пытаясь вспомнить. Томасу показалось, что Хейес бросил на босса выразительный взгляд, и ему захотелось понять, что это означало. Предупреждение? Призыв к осторожности? Определенно, что-то в этом было. Так или иначе, но Томас вдруг вспомнил, что, несмотря на все свое показное панибратство, сенатор Девлин был профессиональным политиком. Такие люди не достигают своего положения, всегда говоря то, что думают, даже если им и удается мастерски создавать подобную иллюзию.

— Эд обратился ко мне где-то с год назад, — начал сенатор, задумчиво склонив голову набок. — У него были мысли о создании одной организации, основанной на вере, — межконфессионной, как вы понимаете. Лидеры местных религиозных общин работают вместе, решая социальные проблемы города на самом нижнем уровне. Мне понравились эта идея, сам Эд и его образ мысли. Понимаете, толковый, но не заумный, конкретный, не абстрактный. Я не желаю связываться с общими теоретическими бреднями, от которых ни у кого на столе не появится лишний кусок хлеба…

— Или же они не позволяют людям самим зарабатывать на этот кусок, — добавил Томас, снова становясь язвительным.

Девлин выразительно кивнул, отмахиваясь от насмешки, и сказал:

— Господь помогает тем, кто заботится о себе сам.

— С тех пор вы поддерживали друг с другом связь? — спросил Томас, уклоняясь от спора. — Эд снова встречался с вами после возвращения из Италии.

И вот опять!.. Краткое колебание со стороны Девлина и напряженное внимание, на мгновение захватившее Хейеса.

— Да, — наконец подтвердил сенатор. — Я хотел, чтобы Эд принял участие в работе попечительского совета одной местной школы. Он имел соответствующий опыт и как нельзя лучше подходил для этого дела. Однако Эд был полностью поглощен приходскими заботами и своей книгой. У него совершенно не оставалось времени. Разумеется, я огорчился, но с уважением отнесся к его позиции.

— Ну а затем? Вы с Эдом еще разговаривали до его отъезда на Филиппины?

— Вы к чему-то клоните, мистер Найт? — с той же самой хищной усмешкой спросил сенатор. — У меня складывается такое ощущение, будто мне устроили допрос.

— Мне просто любопытно, — поспешил на попятную Томас. — Я пытаюсь заполнить пробелы. Как я уже говорил, мы с Эдом не были особенно близки… В общем, наверное, я просто хочу выяснить, чем он там занимался.

Присев на край стола, сенатор подался вперед, нависая над Томасом, смерил его холодным пытливым взглядом и заявил:

— Вы опасаетесь, что за разговорами о терроризме что-то есть. Вы чувствуете вину за то, что потеряли связь с братом, и беспокоитесь, что он мог действительно сбиться с пути и стать изменником родины.

Томас ничего не сказал, не уверенный на все сто в том, как он отнесся к этому заявлению, несколько поникнув под пристальным взглядом сенатора.

Следующие слова Девлин произнес медленно и раздельно:

— Выбросьте все это из головы, — Найт кивнул и услышал: — Ваш брат не был террористом. Дело напрочь развалится. Помните Эда таким, каким вы его знали, и не слушайте горстку заблуждающихся чиновников, которые высказывают вслух беспочвенные подозрения. Сейчас все пугаются собственной тени. Повсюду мерещатся террористы и их приспешники. Но Эд не принадлежал к их числу. Вы сами это знаете.

Томас кивнул, гадая, разделяет ли он убежденность сенатора. Больше ничего общего у них не было.

Глава 11

Томас скучал по Чикаго. В молодости он проводил в городе много времени, но теперь, когда работа и дом держали его в более спокойном и размеренном Ивенстоуне, в шумный центр Найт выбирался редко. Ему нравились причудливые серые просторы Чикаго, голые деревья и ветер, поднимающий рябь на поверхности озера. Томас направился к набережной, думая об Эде и гадая, как жить дальше, когда все рухнуло. Незаметно дом себя он очутился в зоопарке Линкольн-парк. Это местечко показалось ему тихим, а вход в него до сих пор — поразительно! — оставался бесплатным.

Поэтому Найт вошел внутрь, как в детстве много раз делал вместе с Эдом.

Здесь было не столько тихо, сколько пустынно. Вечерело, стало уже очень холодно, но Томас находил странное удовлетворение в том, чтобы бродить в полном одиночестве, поскольку лишь немногие звери отваживались выбираться из своих укрытий. Обычно зоопарк вызывал у него противоречивые чувства. Его притягивали красота и великолепие животных, в то же время он испытывал к этим существам что-то вроде жалости, сколько ни убеждал себя в том, что подобные заведения выполняют множество всевозможных положительных функций. Однако сегодня Томас ощущал лишь умиротворение, в котором мелькали призраки воспоминаний.

Ему встретилось лишь одно семейство: мужчина с худым лицом и его жена, колотившая по стеклу клетки с гориллами к восторгу вопящих ребятишек. Томас едва не сделал ей замечание, но у него не было энергии, а гориллы лишь равнодушно наблюдали за людьми, дожидаясь, когда те уйдут.

Томас прошел через павильон с кошачьими, посмотрел на разгуливающих из стороны в сторону снежных барсов, затем вышел обратно на холод, где по заснеженным камням лениво бродили львы, отделенные от людей невысокой оградой и глубоким пустым рвом. В детстве прогулку по зоопарку они с Эдом всегда завершали здесь, переходя от вольера к вольеру и споря о том, кто круче, рысь или сервал, точно так же, как сравнивали достоинства подающих и крайних нападающих. Львы, как и всегда, выглядели небрежно высокомерными и безразличными, лениво терпящими людей, которые, подобно Томасу, пришли на них поглазеть, спокойными в сознании того, что они полновластные хозяева в своих владениях, какими бы ограниченными те ни были. Даже в заточении, среди чикагской зимы, окруженные с одной стороны серыми небоскребами, а с другой — еще более мрачными водами озера Мичиган, львы сохранили маленькую частицу саванны, которой правили.

«К этому нужно относиться с уважением», — подумал Томас, внезапно прочувствовав отсутствие брата так, как этого не было в течение всего дня.

Поглощенный созерцанием львицы, которая фыркала и лениво чесалась, Томас заметил появление еще одного посетителя только тогда, когда тот остановился рядом с ним. Мужчина был в мешковатой теплой куртке, перчатках и вязаной шапочке, скрывавшей почти все лицо.

Томас непроизвольно отступил в сторону. Мужчина стоял слишком близко, зимняя одежда позволяла ему хорошо прятать свою внешность. Внезапно он положил руку на спину Найта, прижимая его к ограждению.

Томас попытался стряхнуть его руку, но неизвестный — он был белым, однако, помимо этого, Найт больше ничего не мог сказать — схватил его за левое запястье и заломил руку высоко за спину. Быстрое движение завершилось, прежде чем Томас успел среагировать. Он решил, что неизвестный тип попытается забрать у него бумажник, и смирился бы с этим, учитывая события последних двух дней, однако тот не стал делать ничего подобного. Вместо этого он вонзил колено Томасу в пах, и бедняга согнулся пополам.

— Не суйся не в свое дело, — прошипел нападавший, прижимаясь губами к уху Найта.

Какое-то мгновение эти слова ничего не значили для Томаса. Он, захлестнутый совершенно неожиданной злостью, резко распрямился, выбросил правый кулак и попал неизвестному прямо в висок, чего тот не ожидал. Какую-то долю секунды или даже меньше Найту казалось, что противник обратится в бегство. Однако удар лишь разъярил нападавшего, и он с рычанием дернул головой в сторону Томаса. Его глаза под черной шерстяной шапочкой сверкнули ледяной синевой, и Найт попятился назад, чувствуя, как минутная злость быстро уступает место панике. Он поднял обе руки, сжимая кулаки, чтобы защитить лицо от нового натиска, и эта ошибка едва не стоила ему жизни.

Стремительного града ударов не последовало. Вместо этого незнакомец подступил к Томасу вплотную, внезапным неожиданным движением стиснул его в медвежьих объятиях, оторвал от земли и толкнул. Найт ощутил, как весь вес его тела поднимается через ограду и на мгновение прижимается к перилам. Он успел мельком увидеть горящие яростью глаза и пустынный зоопарк, раскинувшийся позади неизвестного типа, и что есть силы ударил его ногой. На полускрытом шапочкой лице впервые отобразилась боль, сменившаяся бешеной решимостью.

Вдруг Томас опрокинулся назад, через стальные перила и проволочное ограждение. Его голова и верхняя часть тела зависли в воздухе, и он полетел спиной вниз.

Падая, Томас попытался ухватиться за ограждение, но его пальцы вцепились в пустоту. Он тяжело перекатился вниз, ударился о бетонный выступ и кувыркаясь упал в сухой ров глубиной двадцать футов. Мысли его двигались вдвое быстрее, чем руки, поэтому у него было время увидеть, как они хватаются за пустоту, бессильные что-либо сделать, ощутить приближающееся падение, испытать ужас и злость. Затем небо померкло, и Томас упал вниз, словно камень.

Глава 12

Он свалился на тощие кустики, растущие на дне, больно ударился о промерзлую, жесткую землю и упавшую ветку дерева. Хуже всего пришлось левой ноге, которая неестественно подвернулась, приняв на себя вес тела. У Томаса перехватило дыхание, он растянулся на спине, чувствуя разливающуюся, обжигающую боль, затем у него перед глазами сверкнул ослепительный свет, подобный вспышке молнии. Потом не было ничего.

Когда Томас открыл глаза, ему потребовалось какое-то время, чтобы вспомнить, где он находится. Найт понятия не имел, как долго пролежал на дне рва. Тощий слой снега не смог хоть как-нибудь смягчить падение. Ребра справа и нижняя часть спины буквально пылали огнем. Когда Томас попытался пошевелиться, левая нога от колена и ниже запела такой нестерпимой болью, что он едва не отключился снова.

«Лежи неподвижно. Жди».

Томас снова открыл глаза. Вокруг никого не было. Никаких признаков нападавшего типа или других посетителей, которые могли быть свидетелями его падения. Только небо над головой, крутые каменные стены рва и мертвая корявая ветка, которая упала на дно несколько месяцев назад и с тех пор лежала здесь, дожидаясь, когда на нее свалится человек.

— Помогите! — с трудом выдавил Томас.

Закашляв, он застонал, снова закрыл глаза, затем с облегчением открыл их, услышав вверху какое-то движение.

«Кто-то видел, как я упал, — подумал Томас. — Слава богу».

Но когда он опять поднял веки, за ограждением никого не было. Затем по отвесной стене скатился камешек. Осознав, что он прилетел с другой стороны, Томас медленно поднял взгляд вверх. Над ним свешивалась здоровенная желтая голова львицы.

«Господи…»

Подавшись вперед, огромное животное поставило массивную лапу на край рва, проверяя опору и стараясь занять более удобное место для наблюдения. Львица находилась всего в двенадцати футах от Томаса, практически прямо над ним. Найт разглядел ее широко расставленные передние лапы, подушечки с втянутыми когтями.

«Если она спрыгнет на меня…»

У львицы были янтарно-желтые глаза и большой бледный нос. Она открыла рот, желая размяться и зевнуть, и Томас подумал, что хищница, наверное, сможет целиком захватить в пасть всю его голову. Клыки торчали огромными острыми желтыми зубилами. Львица повела ухом, затем опустила голову, сосредоточенно следя за человеком горящими глазами.

«Веди себя смирно».

Томас вдруг вспомнил коктейль из таблеток, который собирался принять всего несколько дней назад, свое вялое решение не глотать их все разом. Сейчас он лежал здесь, весь в синяках и ссадинах, может быть, с переломами, а сверху на него таращилась огромная кошка весом четыреста фунтов. Томас поймал себя на том, как же страстно ему хочется прожить следующие несколько мгновений. Ирония ситуации потрясла его настолько сильно, что он рассмеялся вслух.

Львица настороженно повела ушами, напрягая шею и плечи. Подавив смех, Томас неподвижно застыл. Ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, что глухое ворчание, которое он услышал, похожее на работу отдаленного небольшого двигателя, на самом деле исходит из горла животного. Томас постарался не обращать внимания на боль, лежать абсолютно без движения и устоять перед соблазном рассмеяться снова.

«Возможно, в том, чтобы быть съеденным львом, есть что-то абсурдное, — подумал он. — Однако смешного в этом точно ничего нет.

Особенно если съеденным предстоит стать тебе.

По крайней мере, ты попадешь в выпуски новостей.

Боюсь, это будет слишком слабое утешение. Надо как-нибудь отсюда выбираться».

Невыносимо медленно, не обращая внимания на то, как гневно протестует все его покрытое синяками тело, Томас перекатился на живот и поднялся на четвереньки. При этом ему пришлось на какое-то мгновение оторвать взгляд от львицы. Жуткая перспектива! Он вынужден был напрягать слух, улавливая звуки, говорящие о том, что страшный зверь спускается вниз. Найт прикинул, что львица могла наброситься на него в два прыжка, причем спуск вниз не доставит хищнице никаких неудобств, если ей удастся приземлиться на что-нибудь мягкое.

«Ты хочешь сказать, на что-нибудь вроде тебя».

«Да, очень ценное замечание, — ответил Томас своему внутреннему голосу. — Ты напрасно пытаешься меня запугать».

Скорее всего, без посторонней помощи львица не сможет выбраться из рва. Томас сомневался, что ее мышцы способны на такое, поэтому ему оставалось лишь надеяться на то, что животное не считает его угрозой и не слишком проголодалось. Морщась от боли, он повернулся к дальней стене рва и осмотрел уходящую вверх каменную поверхность.

Забраться по ней, конечно же, было можно, но Томас не представлял себе, хватит ли у него сил. Стоило ему перенести вес тела на левую ногу, как его тотчас же ослепила пронзительная боль. Он проверил, как ведет себя львица. Зверь наблюдал за ним сверху, медленно покачивая головой из стороны в сторону, но при этом не отрывая от него взгляда. Истина осенила Томаса с яркостью вспышки молнии. Львица оценивала расстояние, готовясь сделать прыжок.

Человек, лежащий на дне рва, представлял для нее лишь кусок мяса. Львица зарычала, стуча хвостом по земле. Еще до того, как сухожилия на передних лапах начали растягиваться, Томас понял, что она прыгает на него.

Он не сомневался в том, что огромная кошка сможет спуститься по каменной стене, но все же его ошеломила легкость, с какой она это проделала. Львица спрыгнула вниз одним изящным, чуть ли не ленивым движением, принимая удар при падении на свои массивные лапы так, что едва примяла телом тонкий слой снежной пыли, которому удалось устоять под действием водянистого солнца. Она приземлилась в десяти шагах от Томаса и застыла, не отрывая от него желтых глаз, чуть приоткрыв пасть.

Внизу, совсем рядом, львица показалась ему еще более огромной. Стараясь смотреть ей в глаза, Томас пошарил позади себя, ища сломанную ветку, на которую упал, отчаянно растопыривая пальцы, ощупывающие заледенелую землю. Отыскав ветку, он быстро поднялся на ноги, превозмогая мучительную боль, принял вертикальное положение и отступил на два шага назад, скидывая с себя куртку. Львица подалась вперед, словно пассажир подъезжающего к остановке и тормозящего автобуса, противодействующий силе инерции. Томас приготовился броситься вперед, на львицу, как только она полностью остановится. Он понимал, что инерция существовала лишь у зверя в сознании. Как только львица сочтет момент подходящим, она прыгнет.

«Если она на тебя бросится, ты умрешь. Все так просто».

У Томаса мелькнула было мысль замахнуться веткой как оружием, но он сразу же сообразил, что это будет бесполезно. Если львица сейчас набросится на него, то ему не поможет даже реактивный гранатомет. Она все равно сомнет человека. Все определялось тем, какое решение примет хищница.

Животное не мигая смотрело на человека, а Томас не отводил от нее взгляд, теребя ветку и свою тяжелую куртку. Приготовившись, он набрал полную грудь воздуха, как мог расправил плечи и заревел всей силой легких, размахивая надетой на ветку курткой высоко над головой, словно штандартом.

Этот нелепый крик был пронизан отчаянием — громкий вопль варвара, раскрашенного соком резеды и бросающегося на сомкнутые щиты сотни римских легионеров. Как только у Томаса закончился воздух, он быстро сделал еще один вдох и повторил крик, стараясь сделать его как можно более долгим, пронзительным и громким.

Огромная кошка неуверенно застыла, сверкая глазами поверх этого неуклюжего пугала, на реющую в воздухе куртку. Всего за какое-то мгновение Томас вырос вдвое, и львица не то чтобы испугалась, но удивилась, заколебалась. Противник вдруг оказался выше ростом и куда более шумным, чем она ожидала. Не обращая внимания на пронизывающую боль в ноге, Найт широко раскинул руки в стороны, снова повторяя варварский вопль.

Он увидел, как тело львицы сжалось, голова чуть втянулась в плечи, взгляд заметался по сторонам, словно она обдумывала пути к отступлению. Этот микроскопический намек на то, что ему удастся вырвать победу из челюстей поражения — подобная формулировка еще никогда не казалась Томасу столь уместной, — наполнил его крик решительной мощью. Львица, постояв еще мгновение, попятилась назад.

В тот же самый миг Найт повернулся к ней спиной, ухватился как можно выше за бетонную стену и устремился вверх, отчаянно цепляясь пальцами за любые неровности. Поверхность розоватого бетона была обработана так, чтобы походить на скалу, источенную временем и непогодой. Для человека упор был достаточный, но для огромной кошки его явно не хватало. Стараясь по возможности щадить левую ногу, Томас поднимал вес своею тела рывками по два фута и наконец добрался до ограды.

Человек понимал, что ему не следовало отрывать взгляд от львицы, но был слишком возбужден. Наконец он обернулся и как раз успел увидеть перемену в настроении зверя. Подскочив к стене рва, львица бросилась за ускользающей добычей, рыча и пытаясь схватить ее лапой. Томас едва успел отдернуть ногу, с трудом удержался на проволочном ограждении и ухватился за перила как раз в тот момент, когда львица свалилась на дно. Прежде чем она смогла прыгнуть снова, он уже перебрался через перила, не в силах сдержать смех. Облегчение накатило волной истерики.

Спрыгнув на землю, Томас увидел, как к нему быстро приближается крупная чернокожая женщина в форме.

— Черт побери, что вы делаете? — взревела она.

Женщина спешила к нему, широко раскрыв полные ярости глаза, излучая почти столько же первобытной угрозы, как и львица.

Быстро оценив обстановку, Томас виновато поднял руку и прихрамывая направился к бассейну с морскими котиками, за которым находился выход. Один раз он оглянулся на ров. Львица смотрела ему вслед, величественно наблюдая за его бегством. Томас быстро заковылял вперед, ища взглядом такси.


— Мертв? — спросил Срывающий Печати.

— Нет, — ответил по телефону голос Войны. — Перепуган, весь в синяках. Вероятно, ему придется обратиться к врачу, но он остался жив.

— Возможно, так оно и к лучшему, — произнес Срывающий Печати. — Но перепугался он здорово, да?

— Можете в этом не сомневаться.

— С него достаточно?

Война замялся, и Срывающий Печати, почувствовав это колебание, бросил:

— Я так и думал.

— Найт бросит это дело, — заверил его Война. — Он ведь школьный учитель. Нисколько не похож на своего брата. Он успокоится.

— Возможно, — задумчиво промолвил Срывающий Печати. — Но на тот случай, если этого не произойдет, я хочу, чтобы ты наблюдал за ним, особенно если он начнет вынюхивать.

— Томас ничего не сможет найти здесь.

— Вовсе не здесь, — сказал Срывающий Печати.

Раздражение сверкнуло внезапно и тотчас же погасло, словно молния в сухую грозу.

— Я отправляю Чуму обратно в Неаполь. На всякий случай.

— Найт ни за что не поедет в Италию, — уверенно заявил Война. — С какой стати?

— Я же сказал, на всякий случай, — раздельно произнес Срывающий Печати. — А пока что наблюдай и жди. Если дело дойдет до того, чтобы разбираться с ним здесь, скорее всего, это будет хлопотно. Как знать, — добавил он с улыбкой, такой же мимолетной, как и предыдущая вспышка ярости. — Быть может, путешествие в Европу — как раз то, что нужно мистеру Найту. В конце концов, наш мир — очень опасное место.

Глава 13

Когда Томас возвратился в дом священника, уже почти совсем стемнело, а дождь перешел в мокрый снег. Света в доме не было, как и вообще признаков жизни. Томас медленно поднялся в комнату Эда и сел на кровать. Не было никаких сомнений в том, что при падении он вывихнул колено и щиколотку, однако, к счастью, похоже, обошлось без переломов. Завтра утром он будет весь в синяках и ссадинах, но в целом ему здорово повезло.

«Нечасто провожаешь день, радуясь тому, что тебя не съели, да?» Томас улыбнулся.

«Не суйся не в свое дело», — сказал нападавший.

Улыбка погасла. Не было ни попытки ограбления, ни злорадного смеха над смертельной, но удачно выполненной шуткой. «Не суйся не в свое дело». Кто-то пытался его запугать, чтобы он не копался в смерти Эда.

Что ж, неизвестным типам это удалось. Но только недостаточно для того, чтобы остановить.

«Осел, — произнес у него в голове голос Куми. — Буйвол».

В комнате по-прежнему царил разгром, оставленный Парксом, вором, который похитил то, что полицейский назвал ихтисом. Возможно ли, что этот же самый человек затем бросил Томаса на съедение львам? Полной уверенности быть не могло, но Найт так не думал. Вор произвел впечатление импульсивного, даже безрассудного, что еще больше усиливалось его странным оружием. Тип в зоопарке был профессионалом: все движения строго рассчитаны, внушительная физическая сила. Он, как ребенка, поднял Томаса в воздух и бросил в ров. Такие носят с собой пистолеты, а не мечи.

— Девлин, — рассуждая вслух, произнес Томас.

Он встал с кровати, не в силах сидеть на месте, внезапно охваченный желанием покинуть эту комнату и царящую в ней гнетущую тишину. Найту захотелось найти Джима и рассказать ему о том, как прошел день, о сенаторе, о львице и незнакомце, который швырнул ей его, Томаса, но, спустившись вниз, он не увидел никаких признаков присутствия ирландского священника. Весь дом по-прежнему был погружен в темноту, поэтому Томас направился в ту его часть, где еще не успел побывать, в противоположную сторону от входной двери и кухни, мимо шкафов из потемневшего дерева, через пахнущий плесенью коридор, освещенный тусклой голой лампочкой. Одна дверь была слева, запертая, другая — в самом конце коридора. Томас толкнул ее, она открылась, и он шагнул в свое прошлое.

Это оказалась ризница, где священники одеваются перед служением мессы, хранят свою одежду и утварь для литургии. Здесь царил полумрак, пахло ладаном и восковыми свечами, пол был деревянный, как и в той ризнице, где тридцать лет назад Томас был прислужником при алтаре. Обычно он терпеть не мог темные, замкнутые помещения, но здесь все было ему знакомо. В противоположном конце ризницы была двустворчатая дверь, ведущая в церковь, и из-за нее доносился невнятный голос. Джим служил мессу, несомненно, для горстки одиноких стариков, которым больше нечем было заняться холодным мартовским вечером.

Впервые Томас полностью прочувствовал смерть брата. Это помещение было в точности похоже на ту ризницу, где они, облаченные в сутаны, резвились перед мессой, играя свечами, споря по поводу того, кому нести крест, а кто будет прислужником. Эд всегда получал крест. Он был на два года старше и выше ростом, поэтому Томаса ставили в пару с одним из маленьких мальчиков, и они вдвоем несли тяжелые бронзовые подсвечники по обе стороны от Эда, который шел чуть впереди. Эти воспоминания нахлынули вместе с запахами, как будто все происходило только вчера: сгоревшие спички, экзотическое благовоние ладана, такое чуждое их жизни рабочего класса. На мгновение Томасу показалось, что он, обернувшись, увидит своего брата, которому десять или двенадцать лет, надевающего через голову белый стихарь и пародирующего гнусавый распевный голос отца Уэллса: «Во имя Отца, Сына и…»

У Томаса навернулись на глаза слезы, не потому, что брата больше не было в живых. Эд и это место символизировали то, что он сам потерял с тех давно минувших дней. Как же много всего ушло из жизни и мало осталось. Ушел Эд, их родители, кое-кто из друзей, разумеется, бывшая жена. Она-то как раз была жива и здорова, но ее отсутствие в его жизни, казалось, громче всего кричало об одиночестве и неудаче. Томас стоял неподвижно в сгущающейся темноте, думая только о том, чтобы вытереть слезы, но тут его заставил очнуться когда-то такой знакомый нестройный хор прихожан, произносящих: «Мы верим в одного Бога, Отца всемогущего, Творца небес и земли, всего видимого и невидимого…»


Месса, которую Томас слушал через закрытые двери ризницы, завершилась больше двух часов назад. Он разделил с Джимом ужин из холодных пирожков с мясом цыпленка и жареных бобов, после чего посмотрел по телевизору выпуск местных новостей, пока Джим звонил по телефону и отсылал по электронной почте сообщения со старенького пожелтевшего компьютера с гудящим вентилятором. Хозяйские заботы по приходу, как объяснил священник. С ужасом выслушав рассказ Томаса о происшествии в зоопарке, Джим высказал предположение, что все это дело рук Девлина.

— Возможно, — сказал Томас, обрадованный непоследовательным отношением священника к сенатору, даже тем, что он, судя по всему, принял его, Томаса, сторону. — Однако Девлин даже не пытался меня предостеречь.

— В этом не было необходимости! У него уже был наготове бандит, чтобы с тобой расправиться!

— Не совсем, — заметил Томас, потягивая виски. — На мой взгляд, этот громила собирался только предупредить меня, я оказал сопротивление, и он не сдержался. Дело могло завершиться моей смертью, но, по-моему, изначально он не хотел…

— Это самый глупый аргумент из всех, какие я когда-либо слышал, — оборвал его Джим.

— Значит, ты полагаешь, мне следует обратиться в полицию?

Джим какое-то время колебался, потом неуверенно промолвил:

— Даже не знаю. Полиция…

— Ты ей не доверяешь?

— Полицейские чересчур любят своды законов, — сказал священник.

— А разве Библия?..

— Нет, — резко произнес Джим.

— В любом случае, заявив в полицию, я все равно ничего не добьюсь и только выставлю себя полным идиотом, — сказал Томас.

— Так ты этого боишься? — спросил Джим, к которому веселое настроение вернулось так же быстро, как и исчезло. — Показаться глупым?

— Это действительно очень унизительно — рассказывать о том, как…

— Верно, — сухо согласился Джим. — Понимаю. Если бы меня бросили в ров на съедение львам, я тоже беспокоился бы только о том, как это все смешно. Я хочу спросить, что надевают по такому случаю?..

— Джим, я не шучу, — заявил Томас. — Этот тип посоветовал мне держаться в стороне. Если я собираюсь копаться в обстоятельствах смерти Эда, мне нужно быть осторожным. Сидя в полицейской машине и болтая с каким-нибудь благожелательным следователем, который все равно абсолютно ничем не может мне помочь, я ничего не добьюсь, но, если за мной следят, это даст основания раз и навсегда вычеркнуть меня из происходящего. Так что не стоит рисковать.

— А я-то считал, что сам страдаю маниакальной подозрительностью, — заметил Джим.

— Когда тебя пытаются превратить в то, что едят львы, которым не удалось поймать зебру, ты имеешь право на некоторую подозрительность.

— Возражение принято, Даниил,[7] — согласился Джим.

«В яме со львами».

— Очень смешно.

— Я так и думал.

— Я постоянно спрашиваю себя, чем же Эд занимался в Италии, — сказал Томас.

— Исследованиями и отдыхом, — ответил Джим. — Но у меня сложилось впечатление, что он проводил много времени за пределами обители. Оттуда даже как-то звонили сюда и спрашивали, не вернулся ли Эд домой раньше времени.

На кухне зазвонил телефон. Взглянув на часы, Томас удивленно поднял брови. Было уже десять вечера. Джим, привыкший к тому, что ему в любое время не только звонили, но и вызывали из дома, лишь вздохнул и направился в соседнее помещение. Закрыв глаза, Томас откинулся назад. Он уже был готов ложиться спать. День выдался долгим, странным, как и предыдущий. Томас не знал, что делать дальше. Он задумался над тем, почему до сих пор находится у священника и хочет ли возвращаться в свой пустой дом.

«Уж лучше так. В течение следующих нескольких месяцев тебе предстоит провести там очень много времени».

Перспектива отсутствия работы, денег и обилия свободного времени, которое будет нечем занять, еще больше усугубили его депрессию и усталость. Обернувшись, Томас увидел, что Джим оставил компьютер включенным, на экране светилась начальная страница приходского сайта. Одним из крошечных снимков из жизни прихода была та самая фотография свадьбы Томаса, которая совсем недавно валялась на полу комнаты Эда. Найта удивило то, что брат использовал эту фотографию, особенно после того, как они перестали общаться. Он уставился на нее, гадая, чем Эд занимался перед смертью.

— Это тебя. — В дверях стоял Джим с радиотелефоном. — Вот, держи, а я посмотрю, удастся ли мне найти адрес для связи в Италии.

Нахмурившись, Томас взял у него трубку.

— Найт слушает, — сказал он.

— Здравствуй, Том.

Вероятно, прошла всего пара секунд, но ему показалось, что он простоял в немом оцепенении не меньше минуты.

— Том, ты меня слышишь?

Так его больше никто не называл. Никто и никогда.

— Куми?

Можно было не спрашивать, Томас и не собирался этого делать. Вопрос вырвался у него непроизвольно, хриплый, далекий, словно отголоски прошлого, которые он слышал в ризнице. У него по рукам пробежали мурашки, сердце стремительно застучало.

— Привет, Том.

— Привет. Сколько лет, сколько зим.

— Да, прошло уже пять лет.

Куми произнесла это без осуждения, быть может, с оттенком грусти. В конце концов, это ведь он отказался с ней говорить.

— Я звонила тебе домой, но ты, наверное, по-прежнему не прослушиваешь сообщения на автоответчике. Поэтому решила попробовать найти тебя здесь.

— Точно, — сказал Томас.

Он просто не мог найти нужные слова. Вернулся Джим, торжествующе размахивая листком бумаги, однако как только он увидел лицо Томаса, его улыбка померкла, словно он испугался, что того хватил удар. Впрочем, быть может, так оно и было.

— Послушай, я только хотела сказать, что очень огорчилась, узнав про Эда, — произнесла Куми.

— Точно, — снова сказал Томас. — Спасибо.

— Знаю, что в последнее время отношения между вами не слишком ладились, но… В общем, это просто ужасно. Я могу чем-либо тебе помочь?

— Спасибо. Знаю. Все в порядке. — Затем, спохватившись, он спросил: — Подожди. Откуда ты узнала?

Похоже, Куми замялась и после непродолжительной паузы сказала:

— Мне позвонили из Министерства внутренней безопасности.

— О, — произнес Томас, не зная, как к этому отнестись.

— Итак, как у тебя дела? — поинтересовалась Куми, торопясь двинуться вперед.

— Ну, знаешь, неплохо.

— С работой все в порядке?

— Все замечательно, — солгал Томас. — Знаешь, как обычно.

— Точно.

— А ты? Я хочу сказать, как у тебя с работой?

— Отлично. Сплошная работа и никаких развлечений. Я тут недавно вспоминала тебя, — сказала Куми.

Теперь ее голос был легким, чуть ли не заигрывающим. Однако звучал он натянуто, словно чужой.

— Вот как? — с трудом выдавил Томас.

— Да. Я вспомнила, как мы ездили в Аризону вместе с Эдом и отправились в пеший поход. Это было здорово, правда? Я часто вспоминаю те дни. Помнишь, как мы вышли к руслу пересохшего ручья? А Эд уже ждал нас там, и мы все рассмеялись…

— Куми, у тебя все хорошо? — прервал ее Томас.

Она не обращала на него внимания. Ее голос стал пронзительным, громким. Она заговорила быстро, словно прослушиваясь для участия в телепередаче:

— Мы втроем остановились в той маленькой гостинице. Это было лучшее время… Эд не переставая рассказывал о том, как он был в Италии. Помнишь? Я постоянно вспоминаю тот поход к пересохшему ручью. А ты его помнишь? Мы вернулись к источнику. Эд сказал, что это похоже на то место, где он был, и… В общем, ты меня извини. Я болтаю невесть что. Звоню с работы, так что долго говорить не могу. Я просто хотела пожелать тебе всего наилучшего и сказать, что сожалею насчет Эда. Хорошо?

— Куми, у тебя все в порядке? — повторил Томас куда более внимательно и серьезно.

— У меня все замечательно. Честное слово. Я беспокоилась о тебе, Том.

— Подожди, — сказал он.

— Извини, Том. Мне и в самом деле пора бежать. Мы еще как-нибудь поговорим, хорошо? Пока.

— Куми…

— Пока, Том.

В трубке послышались гудки.

Томас сидел в тускло освещенной комнате, уставившись на телефон.

— Все в порядке? — спросил Джим.

— Не думаю, — ответил Найт.

У него по рукам до сих пор бегали мурашки, и ему было очень холодно.

— Похоже, все обстоит гораздо хуже, чем я полагал.

Глава 14

— Это была твоя жена, — уточнил Джим, подводя итог.

— Бывшая, — поправил Томас, обводя взглядом комнату. Наверное, ему следовало забрать бумаги брата.

— Бывшая жена, — повторил Джим. — Она ни разу не говорила с тобой с момента развода.

— Мы не разводились, — сказал Томас. — Куми на это не пошла бы. Понимаешь, она католичка, — с горечью добавил он. — Не хочет быть отторгнутой от Церкви, но при этом не смогла находиться на одном континенте со мной. Так что по совету моего брата Куми вернулась туда, где мы познакомились, и осталась там.

— Где вы с ней познакомились?

— В Японии. — Одно это слово причинило ему боль.

— Но она не коренная японка?

— Родилась в Бостоне, — подтвердил Томас. — Второе поколение.

— Итак, твоя бывшая жена позвонила, чтобы принести свои соболезнования…

— Она звонила не для этого, — перебил его Томас. — Совсем не для этого. Куми хотела меня предупредить.

— Рассказом о том, как вы с ней и твоим братом ездили в Аризону? Не понимаю.

— Мы в Аризоне ни разу не смеялись, — угрюмо произнес Томас. — Не ходили ни в какой поход. Пять дней подряд мы просидели в гостинице, непрерывно ругаясь, а когда вернулись домой, Куми собрала свои вещи и ушла. Эта поездка должна была исправить наши отношения, но она только окончательно их разрушила.

— Вы не ходили к пересохшему ручью?

— Я ходил, — сказал Томас. — Один. Без Куми. Я в бешенстве выскочил из номера и долго бродил по каким-то чертовым горам. В общем, я перебирался через валун, был слишком взбешен, не мог следить за тем, что делаю, упал и сломал лодыжку. Всю ночь я добирался обратно до машины, едва не умер от физического истощения и теплового удара. Куми, решив, что я ее бросил, уехала в аэропорт на такси, поэтому узнала о случившемся только через неделю. Мы к тому времени уже были слишком злы друг на друга. Это явилось идеальным завершением путешествия в преисподнюю.

— Ну а Эд? Он ничем не мог помочь?

— Наверное, смог бы, — сказал Томас, резко захлопнув чемодан и обернувшись к Джиму. — Но его там не было.

— Что? — Джим удивленно уставился на него.

— Возможно, мы с Куми не были идеальной парой, но отправились в это путешествие, чтобы попытаться спасти наш расколовшийся брак, и моего брата с собой не брали, — продолжал Найт. — В первую очередь потому, что он был одной из причин этого раскола.

— Если твоя жена хотела тебя о чем-то предупредить, почему она не сказала это прямо? — спросил Джим.

— Потому что боялась.

— Чего?

— Понятия не имею, но она боялась не за себя, а за меня. Я спросил у нее. Она так и сказала: «Я беспокоюсь о тебе». Из всего разговора это было единственным, что прозвучало в ее манере. Это, а также то, что она сказала про возвращение к источнику.

— Что это значит?

— Полагаю, то место, где все это началось, — сказал Томас.

— Где же это?

— «Эд сказал, что это похоже на то место, где он был», — процитировал Томас, подходя к Джиму.

Какое-то мгновение священник стоял в недоумении. Томас взял его правую руку и раскрыл ее. На ладони Горнэлла лежал клочок бумаги с адресом.

— Томас, это же безумие, — пробормотал он.

— Я не знаю, что еще делать, — сказал Найт. — Я не представляю, что происходит. Моя бывшая жена считает, что я в опасности. Если учесть происшествие в зоопарке, я склонен признать, что она права. Мой брат умер, и никто не говорит мне, почему и как. Вся эта ситуация — сплошное безумие. Я могу утверждать только то, что началось все в Италии. Вот что хотела мне сказать Куми. Мол, ищи там. — Он показал листок бумаги с адресом, который два месяца назад его покойный брат продиктовал по хрипящему телефону священнику, стоявшему перед ним. — У меня мало общего с Эдом. Я не интересуюсь тем, во что он верил, но должен выяснить, что с ним случилось. Я перед ним в долгу. Я отправляюсь в Неаполь.

Часть II Четыре Всадника

И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.

И ногда Он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороный, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей.

И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри.

И я взглянул, и вот, конь бледный; и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечем и голодом; и мором и зверями земными.

Откровение, 6:1-8

Глава 15

Чума сидит в одиночестве, не привлекая к себе внимания, на кованом стуле, потягивая черный кофе и наблюдая за ватагой ребятишек в лохмотьях, которые гоняют мяч по завешанному бельем переулку в противоположном конце площади. В этом крохотном неаполитанском кафе больше никого нет, а если бы кто-нибудь и появился, сажать его было бы некуда. Время от времени кто-то заглядывает в заведение поболтать с хозяином, торчащим за стойкой, однако все это не клиенты, а знакомые, и Чума не видит, чтобы деньги переходили из рук в руки. Мимо промчался мопед. Чума наблюдает за тем, как солнце садится за когда-то изящные жилые дома с грязными фасадами XVIII века, первые этажи которых обклеены предвыборными плакатами и изрисованы граффити, уродующими весь город. На площади вокруг какой-то забытой конной статуи гудят клаксонами беспорядочно снующие машины, так что если не прислушиваться специально, то звонок сотового телефона нельзя было бы разобрать.

Чума даже не проверяет по дисплею, кто звонит. Этот номер известен только Срывающему Печати.

— Да?

— Жди объект в течение часа, — не тратя времени на приветствие, говорит Срывающий Печати. — Он направится в церковь Санта-Мария-делле-Грацие. Ты будешь ждать его там.

— Я уже нахожусь на позиции, — улыбнувшись, отвечает Чума.

Наездник на белом коне, первый из четырех всадников апокалипсиса, призванный Срывающим Печати из Книги Откровения, на протяжении долгих лет был предметом множества различных толкований. Сама эта фигура, вероятно, уходила корнями к парфянам, конные лучники которых в первом веке нашей эры наводили ужас на Древний Рим. Их излюбленная тактика заключалась в том, чтобы помчаться прочь, изображая отступление, а затем внезапно развернуться в седле и встретить преследователей градом стрел. Выражение «парфянская стрела», означающее фразу, приберегаемую к моменту ухода, есть во многих языках. Смертоносное коварство подобного приема пришлось по вкусу читателям Библии, предпочитавшим не столько историческое, сколько аллегорическое осмысление загадочного символизма последней книги Нового Завета. Для них белый цвет коня в сочетании с предательским использованием лука означали особенно смертельные лживость и обман. Чуме, современному варианту всадника на белом коне, это очень нравится. Какой прок в убийственном коварстве, если его видно за километр?

Последняя мысль наводит на неуютную догадку.

— Остальные здесь? — спрашивает Чума.

— Тебе необязательно это знать.

— Мы можем помешать друг другу, — раздраженно произносит Чума.

Наступает краткое молчание, и Чума застывает.

«Не надо было спрашивать. Он прекрасно понял, что имелось в виду на самом деле».

Чума собирается с духом. Неестественно близко звучит клаксон такси.

— Голод?

— Уже на месте, — говорит Срывающий Печати.

Чума на мгновение закрывает глаза и стискивает кулак.

Нет смысла говорить что-либо еще. Да и что можно сказать? Как описать словами тот безотчетный ужас, который излучает другое человеческое существо, не показавшись при этом слабым и иррациональным?

— Хорошо, — говорит наконец Чума. — Просто сделайте так, чтобы он не оказался у меня на пути.

Связь обрывается, и Чума допивает остатки кофе движением, которое внешне выглядело решительным, несмотря на то что чашка беспокойно звякнула на блюдце.

Практически в это самое мгновение на площадь выходит Томас Найт. Он щурится на солнце, сгибаясь под тяжестью чемодана, источая озабоченную растерянность, свойственную туристам всего мира. Одежда выдает в нем чужака, американца, так что он привлекает к себе внимание задолго до того, как останавливается, чтобы изучить план, имеющийся в путеводителе. Похоже, Найт слегка прихрамывает.

Улыбнувшись, Чума отворачивается и ставит крошечную чашку на стол рукой, которая теперь стала совершенно твердой.

Глава 16

Томас вышел из такси уставший, испытывая легкую тошноту. Нескончаемые потоки машин носились по вымощенным древней брусчаткой улицам совершенно хаотично и с огромной скоростью. Дважды Томасу казалось, что такси собьет пешехода, внезапно выскочившего прямо под колеса, и один раз они действительно задели боковое зеркало встречного микроавтобуса, водитель которого ответил на это гневным сигналом клаксона, однако при этом и не подумал сбавить скорость. Не в силах понять итальянский язык таксиста, Томас протянул несколько банкнотов, тот без слов взял десять евро и тотчас же снова вернул потрепанный бирюзовый «форд» в уличный поток.

Сгибаясь под тяжестью чемодана, Томас прищурился, читая названия улиц, написанные на стенах угловых зданий. Пару раз повернув не туда, он в конце концов отыскал нужный переулок. Там, где солнце было менее настойчивым, а рев машин — более приглушенным, Найт нашел большую дверь под аркой, втиснутой между пекарней и кафе-баром. Полотно, имевшее в высоту добрых двадцать футов, было покрыто древней зеленой краской и утыкано гвоздями, почерневшими от времени. Томас подергал за рукоятку звонка, спрятанную в пасти бронзовой львиной морды, и стал ждать.

Это была церковь Санта-Мария-делле-Грацие и, главное, обитель, где брат Томаса провел часть последних недель своей жизни. Найт, знавший по-итальянски лишь несколько фраз, почерпнутых из путеводителя на борту самолета, неуверенно переступал с ноги на ногу. Следующая пара минут, если дверь откроют, обещала стать очень затруднительной.

В большой двери со скрипом отворилась маленькая калитка, подобная воротам в мечту, и вышел молодой мужчина в черной сутане. Волосы его были аккуратно подстрижены. Какое-то мгновение он откровенно разглядывал Томаса сквозь овальные стекла очков без оправы. Найт начал было что-то виновато бормотать по-английски, но, прежде чем он успел сказать что-либо осмысленное, с молодым священником произошла странная перемена. Широко раскрыв глаза, тот отступил назад и открыл рот, не произнеся ни звука. Похоже, он был сбит с толку, даже напуган.

Томас торопливо выдал новую порцию извинений, потом сказал:

— Прошу прощения за то, что вот так нагрянул к вам. Я не говорю по-итальянски. Надеюсь, я никому не помешал. Меня зовут Томас Найт. Мой брат Эд жил здесь в прошлом году. Он священник из Америки.

— Вы его брат, — с облегчением произнес священник, и его растерянность растаяла так же быстро, как и пришла. — Да. Вижу. Заходите.

Томас проследовал за ним по темному сводчатому коридору, где было на несколько градусов прохладнее, чем на улице, и дальше, в залитый солнечным светом сад, обрамленный тенистой зеленью апельсиновых деревьев, увешанных плодами, еще маленькими и бледными. Как только дверь позади со щелчком закрылась, уличный шум затих и они словно очутились на загородной вилле.

— Я отец Джованни, — представился молодой мужчина, протягивая сильную руку оливкового цвета.

Улыбнувшись, Томас пожал ее.

— Мне следовало бы предупредить о своем приезде, но это произошло совершенно спонтанно, — снова начал он.

Похоже, итальянец не понял смысла этой фразы, и Томас махнул рукой, показывая, что не нужно заострять на ней внимание.

— Вы еще не нашли, где поселиться? — спросил священник. — Думаю, у нас найдется комната на несколько дней, а потом здесь все заполнят клариссинки. Монахини из Ассизи.

— Пары дней будет достаточно, — сказал Томас, радуясь тому, что ему не придется снова рисковать жизнью среди бешеного столпотворения машин на улицах города, ища кров на ночь. У него до сих пор болела нога после падения в ров в зоопарке, и Найт очень устал. Можно будет поспать пару часов, сходить поужинать, а затем он уже постарается определить, что именно хочет получить от этой поездки, если не считать того, что ему по соображениям здоровья пришлось покинуть на время Чикаго.

— Кажется, ваш брат оставил у нас кое-какие коробки, — продолжал священник, провожая Томаса через внутренний дворик к каменным ступеням. Тот застыл на месте, и священник добавил: — Вероятно, вы захотите на них взглянуть.

Это было все равно что войти под ледяной душ, смывший всю усталость.

— Да, — ответил Томас. — Прямо сейчас, если не возражаете.


В комнате, которую ему выделили, имелись кровать, древний комод, письменный стол с единственным стулом и простое деревянное распятие на белой отштукатуренной кирпичной стене. Томас прогулялся по терракотовым плиткам босиком, наслаждаясь их прохладой, а затем надел сандалии и направился обратно тем же путем, каким пришел. Отец Джованни ждал его внизу с тяжелым чугунным ключом в руке.

— Сюда, — сказал он.

Они прошли мимо просторной общей трапезной и открытой двери кухни, откуда исходил сильный аромат свежеиспеченного хлеба и розмарина. Разговор велся ни о чем: о перелете, о погоде дома, о том, какой в обители распорядок дня. О деньгах речь пока что не заходила.

У другой лестницы священник поздоровался с проходившей мимо монахиней в коричневой рясе, а затем провел Томаса в кладовку, заставленную ящиками и коробками.

— Все это принадлежало Эдуардо, — сказал он. — Я плохо его знал, но, по-моему, он был… — Отец Джованни запнулся, подыскивая подходящее слово. — Интересным. — Улыбнувшись воспоминанию, он вышел и закрыл за собой дверь.

Томас постоял, затем пододвинул к себе одну коробку и откинул картонные клапаны. Внутри лежали книги на английском, итальянском и на других языках, в том числе на французском и на латыни. Насколько смог определить Томас, в основном это были богословские труды, библейские толкования, книги по истории церкви и археологии. Имелись и чисто научные работы, в том числе принадлежащие перу некоего Тейяра де Шардена[8] или посвященные ему. Однако внимание Томаса в первую очередь привлекли бумаги и дневники. Он взял в руки тонкую тетрадь. В ней оказались какие-то списки и примечания, сделанные знакомым почерком брата, торопливым и неразборчивым. Первая страница была озаглавлена «Помпеи».

Томас рассеянно улыбнулся, поражаясь доскональности брата, и вдруг встрепенулся, услышав доносившиеся из коридора голоса. К кладовке приближались двое, один говорил громко и сердито.

Томас машинально сунул дневник во внутренний карман куртки. Тут дверь распахнулась, и в кладовку, сверкая глазами на Томаса, ворвался мужчина с красным от ярости лицом. Следом за ним спешил отец Джованни, растерянный и испуганный.

Первому мужчине, судя по одежде, также священнику, было лет шестьдесят — крупный, широкоплечий, с громоподобным голосом. Ткнув Томасу в грудь пальцем, он выдал долгую тираду по-итальянски. Найт поднял руки, растопыривая пальцы.

— Он говорит, что вы должны уйти, — объяснил молодой священник. — Это место только для людей церкви. Вам нельзя здесь находиться.

— Почему? — удивился Томас. — Что я такого сделал?

Последовал еще один быстрый обмен фразами по-итальянски. Казалось, накал пожилого священника нарастает с каждой секундой.

Опустив руки, Томас украдкой взглянул на отца Джованни.

— Я ему объяснил, кто вы такой, но он сказал, что до особого распоряжения все это является собственностью церкви, — виновато пожал плечами тот.

— Отец Эдуардо был моим братом… — начал Томас, решив испробовать увещевательный тон.

— Ты уходить! — внезапно взревел по-английски пожилой священник. — Сейчас!

После чего наступила тишина, нарушаемая только его учащенным дыханием. Не отрывая взгляда от Томаса, священник раздувал ноздри, словно бык, готовый броситься на тореадора.

— Это вещи моего брата, — произнес Найт с уверенностью, которую на самом деле не чувствовал. — Я имею право их посмотреть.

Скривив рот, пожилой священник прорычал несколько слов по-итальянски, и смущение отца Джованни возросло еще больше. Томас разобрал слово «полиция».

— Он говорит, что вызовет полицию, — сказал молодой священник.

— Да, я понял.

— Извините.

— Я не смогу здесь переночевать?

— Гостиница рядом, за углом, — сказал отец Джованни, не скрывая своего смятения, — «Экзекьютив». Еще раз извините.

Томас оглянулся на пожилого священника, слепая ярость которого не уменьшилась ни на йоту.

Глава 17

Гостиница «Экзекьютив» находилась в двух шагах от обители, на углу Черрильо и Санфеличе, в самом сердце Старого города и меньше чем в миле от замка и порта. Если бы идти пришлось дальше, то Томас, страдающий от подвернутой щиколотки и растущего негодования по поводу того, как с ним только что обошлись, вряд ли нашел бы ее, занятый другими мыслями. Но так он без происшествий поселился в переоборудованном здании монастыря и вскоре уже стоял на балконе третьего этажа, глядя на безумное движение по улице внизу и гадая, как сможет заснуть при таком шуме.

Бросив скомканную куртку на кровать, Томас достал из внутреннего кармана тетрадь.

Она оказалась тоньше, чем ему хотелось бы, к тому же вторая половина осталась чистой. Записи были распределены по местам: Помпеи, Геркуланум, Кастелламмаре-ди-Стабия, Пестум и Велия. Единственным названием, которое хоть что-то значило для Томаса, были Помпеи, древнеримский город, уничтоженный извержением вулкана Везувий в 79 году нашей эры.

Каждый раздел представлял собой список объектов. Самый большой был посвящен Помпеям — пятнадцать страниц, исписанных убористым почерком. Далее шел Геркуланум. Судя по всему, в списках перечислялись объекты, относящиеся к данному месту. В основном это были жилые дома — «дом пляшущего фавна», «дом Веттии», «дом с деревянной перегородкой», — но встречались храмы и общественные здания. К Пестуму относилась только одна пространная запись, добавленная чернилами другого цвета и карандашом. Последние два раздела содержали одно и то же примечание: «Никаких видимых свидетельств».

Чего?

Первой реакцией Найта было разочарование. Вполне возможно, Эд исследовал остатки древнеримских городов в поисках материала для своей книги о раннехристианских символах, однако это выглядело не слишком многообещающим доказательством связи с терроризмом, Ближним Востоком или чем-либо еще, что могло стоить ему жизни.

Томас выглянул на улицу, где молодой парень азиатской наружности неуверенно пробирался сквозь сплошной поток маленьких автомобилей и мопедов, и вдруг поймал себя на том, что жутко устал и потерял способность думать. Закрыв дверь на балкон, он с помощью пульта дистанционного управления опустил наружные жалюзи, очень кстати отрезавшие значительную часть шума, разделся, тяжело плюхнулся на кровать и через считаные мгновения заснул.

Проснулся он через час, по-прежнему уставший, но почему-то уверенный в том, что больше не заснет. Приняв душ, он надел шорты, футболку и спустился в крошечный вестибюль, где консьерж принял у него ключ.

— Далеко отсюда до Помпеев? — спросил Томас.

— Где-то полчаса. На поезде, да?

— Понятно. А можно вызвать такси до вокзала?

Сняв трубку, консьерж пролаял в нее какие-то инструкции по-итальянски.

— Пять минут, — сказал он, скептически оглядывая шорты Томаса. — Когда приедете на вокзал, ищите поезд, который идет по кольцевой дороге вокруг Везувия, и следите за кошельком.


Вокзал оказался грязным, бестолковым и забитым народом, в том числе группками полицейских с собаками. Похоже, никто не обращал на них никакого внимания, из чего Томас заключил, что это обычное явление. Покупка билета оказалась сложной задачей. Найту пришлось долго бродить из одного конца здания в другой, после чего он прошел по мрачному подземному переходу на перрон. С собой у него был лишь маленький цифровой фотоаппарат, одолженный в Чикаго у Джима, а также тетрадь Эда, которую он начал изучать, как только поезд выехал на солнце.

На второй остановке в вагон сели музыканты, начавшие исполнять темпераментную песню в сопровождении аккордеона, тамбурина и — невероятно — контрабаса. Пассажиры не обращали на них внимания, но Томас бросил им в шляпу пару евро. Когда музыканты прошли в следующий вагон, Томас подумал, что ему надо бы тратить деньги поосторожнее. В конце концов, у него больше не было источника доходов.

Примерно четверть пассажиров поезда составляли туристы, среди которых было несколько американцев. Одна группа сидела рядом с Томасом: бледные, грузные, в нелепых светлых нарядах и бейсболках. Они громко разговаривали между собой, непрерывно щелкая фотоаппаратами, и недоуменно изучали иностранную валюту, словно надписи на банкнотах были на санскрите. У Томаса мелькнула мысль, что они похожи на актеров, играющих роль туристов.

Он подумал, что в поезде, конечно же, есть и другие люди, не привлекающие к себе внимания, остающиеся незамеченными.

Оглядев соседей, Томас заключил, что это маловероятно, хотя и не мог точно сказать, что именно определяет итальянцев как таковых. Смуглая кожа, карие глаза и копны густых черных волос доминировали, однако их ни в коем случае нельзя было считать непременным условием. Наверное, все дело было в том, как они одевались и вели себя. Именно это делало их такими подозрительно выделяющимися. Изящная небрежность превращала даже самое заурядное лицо в поразительную загадку. Американкой могла быть разве что та женщина в коричневой монашеской рясе, которую Томас встретил в обители.

Железнодорожный путь проходил вдоль побережья, и Томас смотрел на синеющее справа Тирренское море с рыбацкими лодками и берег из черной вулканической лавы.

Поезд проследовал две остановки с одинаковым названием Эрколано, с одной из которых, наверное, можно было бы попасть в древний город Геркуланум, если бы эти слепые поиски имело смысл продолжать в другом месте. Пока, не имея понятия о цели поисков, не уверенный в том, что сможет найти что-либо стоящее, Томас сильно сомневался в успехе. У Найта возникло смутное чувство, будто на него возложена некая миссия, которое лишь усиливало его беспокойство и неуверенность, однако по большому счету он ничем не отличался от туристов. Эта мысль ввергла Томаса в уныние.

Но только когда он вышел из поезда на станции в Помпеях и впервые увидел это место, до него окончательно дошла бесконечная сложность стоящей перед ним задачи. Речь шла не о кучке развалин, утыканных скульптурами, не о скоплении колонн на одном или двух акрах уцелевших мозаичных полов. Место раскопок оказалось просто огромным. Это был целый город, улицы которого расходились во все стороны на многие мили.

«Черт побери, и что мне делать дальше?»

Для начала Томас купил путеводитель в глянцевой обложке и потратил десять долгих минут, изучая в тени пальмы план развалин, отмечая все объекты, перечисленные в тетради Эда.

— Впечатление довольно угнетающее, вы не находите? — послышался голос.

Подняв взгляд, Томас прикрыл ладонью глаза, защищаясь от солнца, и увидел ту монахиню из поезда.

— Да, немного, — сказал Найт, поднимаясь на ноги. — Мы находимся вот здесь, правильно? — спросил он, тыча в план пальцем.

— Нет, — сказала монахиня. — Мы у Морских ворот, вот здесь.

— Черт побери, — пробормотал Томас и тотчас же поправился: — Извините. Я не хотел вас оскорбить.

— Ничего страшного. Я прекрасно понимаю, что большинство людей употребляют эти слова не в буквальном смысле.

— Да, — подтвердил Томас, несколько успокаиваясь. — Вы правы.

Монахиня улыбнулась. Ей было лет тридцать, возможно, чуть больше, хотя точно определить возраст женщины было трудно, поскольку ряса и головной убор оставляли открытыми только лицо и кисти рук. На шее у нее висело серебряное распятие, талию охватывал белый шнурок, а на ногах Томас заметил тяжелые сандалии с пряжками. Если она и была итальянкой, то английским владела безукоризненно.

— Я не хотела вам мешать, — снова улыбнувшись, сказала монахиня, отступая назад, словно намереваясь уйти. — Я просто подумала, что вы заблудились. Ваше лицо показалось мне знакомым, но, наверное, я приняла вас за другого.

— Скорее всего, — согласился Томас. — Я только что прилетел из Штатов. Из Чикаго.

Монахиня нахмурилась, покачала головой и сказала:

— Я из Висконсина, но живу в здешней обители.

Теперь, когда она это произнесла, Томас и сам услышал четкие, растянутые гласные Среднего Запада.

— Подождите, — вдруг спохватился он. — Вы клариссинка?

— Что меня выдало? — спросила монахиня, комично разглядывая свое одеяние до пят.

— Вы живете в обители в Неаполе? Санта-Мария… какая-то там.

— Делле-Грацие, — подсказала монахиня, широко улыбаясь. — Совершенно верно. Я вас там видела, да?

— Мельком, — подтвердил Томас.

— Вы священник?

— Господи, нет, — сказал Томас. — Снова скажу, что не хотел вас обидеть. Я просто… заглянул в обитель. Я остановился в гостинице за углом.

— Я сказала бы, что наша встреча случайна, но поскольку это главная здешняя туристическая достопримечательность, наверное, ничего удивительного тут нет, — заметила монахиня. — Я здесь со среды, но сначала никак не могла прийти в себя после смены часовых поясов, так что толком ничего не рассмотрела. Мое пребывание в обители начнется только через несколько дней, вот я и решила познакомиться с Помпеями получше. Вчера я приезжала сюда на несколько часов, но впечатлений слишком много, чтобы их осмыслить. Полагаю, на полный осмотр нужно не меньше недели.

— Недели? — обескураженно переспросил Томас. — А я надеялся обойти все за сегодняшний день.

— Что ж, все равно осталась лишь пара часов, — сказала монахиня. — Комплекс закрывается в шесть вечера. Вы наметили на сегодня посмотреть что-то конкретное?

— Вовсе нет, — ответил Томас. — Я не ожидал, что Помпеи такие… огромные.

— Лучше делать это понемногу, — произнесла она. — Сегодня я собиралась осмотреть театры. Если хотите, присоединяйтесь ко мне.

Взглянув на план, Томас выбрал наугад один из объектов, которые обвел кружком, радуясь тому, что ему не нужно показывать ей тетрадь Эда.

— Я хотел посетить храм Изиды, — заявил он.

— Замечательно, — обрадовалась монахиня. — Это как раз рядом с театрами. Ну так что?

— Кстати, меня зовут Томас, — представился он, следуя за ней по вымощенному каменными плитами тоннелю, ведущему в древний город.

— Сестра Роберта, — ответила монахиня. — Я очень рада, что мне есть с кем поговорить. Итальянским я владею, прямо скажем, неважно, так что последние пару дней мне пришлось в основном молчать.

— А я полагал, с молчанием у вас как раз должно быть все хорошо, — усмехнулся Томас.

— Мы же не трапписты,[9] — рассмеялась монахиня.

Они поднялись по делла Марина к форуму, пройдя мимо оставшегося слева храма Аполлона. Томас был потрясен. Хотя лишь у немногих зданий сохранились крыши, ему приходилось видеть строения двадцатого века в более плачевном состоянии, чем эти руины, возраст которых составлял две тысячи лет. Улицы были запружены толпами туристов, в основном большими группами в сопровождении экскурсоводов, и Томасу приходилось гадать, как выглядел город в тот год, когда вулкан, возвышающийся вдалеке, за каменными колоннами храма Юпитера, расколол свою заросшую лесом вершину, залил окрестности смертоносным дождем лавы, завалил камнями и засыпал удушливым пеплом.

— Древние римляне не знали, что это вулкан, — мимоходом заметила сестра Роберта, проследив за взглядом Томаса на треснутый конус Везувия. — Некоторые образованные персоны того времени сравнивали его с другими известными вулканами, такими как Этна, особенно после землетрясения, которое случилось в шестьдесят втором году нашей эры, но простолюдины ни о чем не догадывались. Они жили своей жизнью в ничем не примечательном римском городе, и вдруг… все исчезло. Люди погибли.

Томас кивнул, думая об Эде.

— Странно, вы не находите? — продолжала монахиня. — Это должно навевать грусть. Наводить на мысли о бренности жития и тому подобном. Но здесь все настолько поразительно, что невозможно избавиться от восторженного восхищения. Вроде как декорации для киносъемок, брошенные посреди пустыни, но только здесь все настоящее. Музей, в котором когда-то жили люди! — Сестра Роберта задумчиво оглянулась вокруг, затем ее лицо озарилось детским возбуждением. — Позвольте вам кое-что показать. Это с другой стороны от форума, нам не совсем по пути, но вы должны непременно посмотреть.

Монахиня быстро повела Томаса через открытый простор форума, окруженного белыми колоннами, площадь, где когда-то бурлил рынок, а по праздникам устраивались торжества, мимо храма Юпитера, по дороге рассказывая о достопримечательностях. Томас улыбнулся, отметив, как ее восторг не вяжется со строгим монашеским одеянием.

— Вот это храм Веспасиана, — объясняла сестра Роберта. — А здесь было святилище, посвященное богам домашнего очага. Там есть мраморный барельеф, изображающий жителей города, приносящих жертвы богам после землетрясения. А это продовольственный рынок. Можно представить себе, как горожане приходили сюда купить хлеба и рыбы…

Она была ничуть не хуже профессионального экскурсовода.

Сестра Роберта провела Томаса под кирпичной аркой на виа ди Меркурио, вымощенную огромными каменными плитами, за долгие годы истертыми колесами повозок, и остановилась, гордо указывая на вход в здание, известное как «дом поэта-трагика».

— Вот, — сказала она. — Видите? Это были совершенно обычные люди. Кажется, все они лишь ненадолго отлучились, вот только на самом деле умерли две тысячи лет назад.

Она показывала на большую мозаику на полу перед входом в дом, выполненную в основном из черных и белых квадратиков размером всего полдюйма. Мозаика изображала огромную псину на цепи, с красным ошейником и оскаленной мордой. Под ней были выложены слова «cave canem».

— Что это означает? — спросил Томас.

— «Берегись собаки», — объяснила сестра Роберта. — Видите?

Найт понял, что она хотела сказать.

Глава 18

Они бродили по улицам, вымощенным камнем, мимо колец для привязки животных, заглядывая в когда-то величественные виллы с прямоугольными бассейнами для сбора дождевой воды посреди внутренних двориков. Кое-где на отштукатуренных стенах еще сохранилась первоначальная темно-красная краска, по которой были нарисованы орнаменты из купидонов, виноградных лоз и стилизованных животных. Они проходили через термы с парилками, холодными бассейнами и раздевалками, смотрели на ящериц, снующих по термополиям,[10] где жители древних Помпей покупали вино из огромных глиняных амфор, вмурованных в каменные столы вдоль улиц, и любовались остатками политических воззваний, написанных на стенах.

Они говорили. Монахиня оказалась на удивление приятной собеседницей. Томас чувствовал себя уютно, вероятно, вследствие особой атмосферы данного места, а также того факта, что все это казалось ему страшно далеким от Штатов и тех обстоятельств, которые привели его сюда. Он рассказал сестре Роберте о недавно умершем брате-священнике, хотя полностью исключил любой намек на таинственность, представив все так, будто его присутствие в Италии было не расследованием, а просто паломничеством, что было не так уж и далеко от правды. Томас сам не мог сказать, что ожидал здесь найти, хотя ему доставляло определенную радость повторять путь, пройденный братом. Быть может, только это он и мог рассчитывать получить от своего приезда сюда.

— Ваш брат интересовался археологией? — спросила сестра Роберта.

— Похоже на то, — подтвердил Томас. — Кажется, Эд работал над книгой о раннехристианских символах, но я не могу сказать, зачем он бывал здесь.

— В Помпеях есть очень интересные свидетельства жизни христианской общины, — сказала монахиня, и ее лицо вновь озарилось. — Только подумайте! Меньше чем через пятьдесят лет после смерти нашего Господа здесь уже собирались люди, поклонявшиеся ему.

Томас никак не мог предположить, что уже в 79 году нашей эры в этом городе могли жить христиане, и высказал свои сомнения вслух.

— Тут есть один дом, — ответила сестра Роберта. — Он закрыт для широкой публики. На его стене высечена надпись, так называемый магический квадрат, состоящий из пяти латинских слов, расположенных строчками одна под другой так, что по горизонтали и по вертикали они читаются одинаково.

— Каков же их смысл?

— Главное не в том, что означают эти слова, — сказала монахиня. — Они образуют своего рода анаграмму. Буквы расположены вот так.

Присев на корточки на треугольной площади в тени деревьев, она подобрала палочку и нацарапала на земле:



Томас задумался. У него были достаточные познания в латыни, чтобы узнать два ключевых слова, из которых состоял крест: «Pater noster». «Наш отец».

— Эти слова являются началом молитвы «Отче наш», — объяснила монахиня, обозначая буквами «А» и «О» греческие альфу и омегу, начало и конец, символизирующие Иисуса. — Вот так первые христиане тайно сообщали друг другу о своей вере.

Томас сомневался. Он скептически относился к литературным кодам, сводящим сложные, многозначные понятия к простым зашифрованным словам. Подобный подход привлекал некоторых его учеников, и Томас из кожи лез вон, чтобы отучить их от этого. «Литература является сложной и многообразной в своих значениях», — не переставал повторять он. Однако нельзя было отрицать то, что верующие, особенно те, кто исповедовал религии, подвергавшиеся гонениям, использовали тайные символы, призванные иметь «правильное» прочтение. Быть может, именно это и привлекало его брата. Несмотря на пылкий энтузиазм сестры Роберты, Томас считал подобный подход чересчур упрощенным.


Они направились к театрам. Найт ожидал увидеть что-то вроде Колизея, однако скромный помпейский эквивалент римского гиганта размещался на северо-западной окраине, у самых городских стен. Посетители никак не могли успеть увидеть все до закрытия комплекса. Те два театра, которые они осмотрели, произвели на Томаса впечатление. Эти сооружения по-прежнему можно было использовать по назначению, одно большое, просторное, вмещающее где-то тысяч пять зрителей, другое в четыре раза меньше. Томас поднялся на самые верхние ряды каменных скамей и просидел там пять долгих минут, наслаждаясь зрелищем сцены, выложенной белыми мраморными плитами, и раскинувшегося вокруг города. Ему нравилась интимность этого места, куда добирался мало кто из туристов, особенно в столь поздний час. Однако чем дольше Найт сидел, тем чаще к нему возвращалась мысль о том, что он сам не знает, что ищет. Лучше всего, наверное, рассматривать эту поездку как своеобразное прощание с братом.

Когда Томас спустился к сестре Роберте, уже пришла пора уходить.

— Вам придется приехать сюда еще раз, чтобы посмотреть храм Изиды, — сказала монахиня, провожая его через треугольную площадь. — Извините.

— Ничего страшного, — заверил ее Томас. — На ближайшие несколько дней у меня все равно нет никаких определенных планов. Я обязательно вернусь сюда.

Однако в глубине души он в этом сомневался и по глазам сестры Роберты понял, что она об этом догадывается.

В магазинчиках перед входом предлагался обычный набор товаров для туристов: открытки, гипсовые копии скульптур, консервные ножи с ручками-приапами;[11] путеводители на разных языках и изделия местных ремесленников. Одно заведение выделялось среди всех прочих подборкой копий оружия Древнего Рима, в том числе снаряжения гладиаторов. В центре витрины лежали знакомый гладий, то бишь короткий меч, и цест — перчатка из стальных колец.

«Значит, Паркс побывал здесь и закупил кое-какие сувениры, чтобы наводить на людей ужас в Чикаго», — подумал Томас.


Сестра Роберта должна была вернуться в обитель, поэтому Найт поужинал в одиночестве в маленьком ресторанчике неподалеку от порта: мидии, лапша с анчоусами под острым соусом и графин легкого красного. Одолев где-то половину вина, он подумал было о том, чтобы пробежаться, однако после долгой прогулки по Помпеям у него снова разболелась нога. Томас отказался от этой мысли, и ему сразу же стало лучше. Он отпраздновал свое решение, заказав на десерт мороженое, и завершил ужин стопкой граппы.

Вернувшись в гостиницу, Томас провел в своем номере всего несколько минут и вдруг обнаружил, что его вещи лежат не совсем так, как он их оставил. Молния на кармашке теперь была аккуратно застегнута. Расположение билетов, багажных квитанций и корешка посадочного талона — Томас был маниакально помешан на безукоризненном порядке в документах — изменилось на противоположное. Ему хотелось списать все это на горничную, но он знал, что уборку в номере проведут только после того, как он здесь переночует. То обстоятельство, что кто-то тщательно обыскал его номер, говорило об одном: неприятности, с которыми Найт столкнулся в Чикаго, последовали за ним через Атлантику.

Глава 19

Томас проснулся с новой энергией, частично возникшей от злости. Ему совсем не нравилось, что за ним шпионят, обхождение пожилого священника в обители, его уже тошнило от того, что он совершенно не понимал происходящего.

Он сказал консьержу, мужчине средних лет, на лице которого была написана бесконечная скука, приправленная раздражением, что у него в номере побывал посторонний.

— Это невозможно, сэр, — ответил итальянец, решительно качая головой. — Все ключи хранятся здесь.

Большие железные ключи с тяжелыми бронзовыми брелоками на шнурках лежали на деревянной полке с ячейками у консьержа за спиной.

— Но если вы отлучитесь на минутку, любой, кто войдет в гостиницу, сможет взять ключ.

— Тогда этого человека заснимет камера наблюдения, — возразил консьерж, словно это доказывало его слова.

— В таком случае, быть может, нам следует просмотреть запись?

— У вас из номера что-либо пропало, сэр?

— Нет, но это, по-моему, не главное.

— При всем уважении, на мой взгляд, ничего не может быть важнее.

— Я могу поговорить с управляющим?

Консьерж вздохнул, давая выход недовольству, и заявил:

— Я сегодня же просмотрю видеозапись. Если ключ кто-нибудь брал, я обязательно вам скажу.

Кивнув, Томас спросил:

— Будьте добры, вы можете позвонить в церковь Санта-Мария-делле-Грацие и попросить позвать сестру Роберту?

— Это та церковь, что за углом?

— Да.

Последовал новый вздох и недоверчивый взгляд в окно на улицу, словно в поисках объяснения тому, почему этот надоедливый американец не может просто пройти пятьдесят метров до обители, а не звонить туда.

Сестра Роберта удивилась, услышав его голос.

— Послушайте, мне нужно прийти в обитель и посмотреть вещи моего брата, но я не хочу, чтобы меня вышвырнули, — сказал Томас.

Он быстро объяснил, что произошло в прошлый раз, а консьерж, бесстыдно слушавший разговор, поднял брови, поражаясь тем нелепым ситуациям, в которые угодил постоялец гостиницы.

— Если отец Джованни впустит вас в обитель, то никаких проблем быть не должно, — довольно неуверенно ответила монахиня. — Монсеньор Пьетро отправился служить мессу в своей приходской церкви, так что, надеюсь, горизонт чист.

Томас поблагодарил ее, чувствуя себя виноватым в том, что испытывает совесть человека, которого совсем не знал, даже несмотря на то что, как ему казалось, причин для морального беспокойства не было.

Сестра Роберта встретила его у входа вместе с отцом Джованни. Похоже, молодой священник нисколько не был удивлен и встревожен возвращением Томаса.

Он кивнул гостю, снова проводил его в кладовку, пожал плечами и сказал:

— Падре Пьетро проявил излишнюю строгость. Что поделаешь, возраст. Старики бывают… как это сказать по-английски?

— Трудными? — подсказала сестра Роберта.

— Упрямыми? — предложил Томас.

— Упрямыми, — согласился молодой священник. — Как ослы, да. — Повернув кованую ручку, он открыл дверь.

Томас сразу заметил, что в коробках кто-то рылся. Все книги были на месте, однако рукописные страницы и дневники бесследно исчезли.

— Кое-что пропало, — сказал он.

— Может быть, что-то перенесли в хранилище? — спросила отца Джованни сестра Роберта.

Это предположение показалось Томасу наивным, он ощутил нарастающее раздражение и прямо спросил:

— Куда отец Пьетро мог забрать бумаги?

— Ну же, Томас, — попыталась остановить его сестра Роберта. — Мы же не знаем…

— Отец Джованни? — оборвал ее Томас.

— Полагаю, он мог отнести их к себе в комнату, но я не могу туда заходить.

— А если это сделаю я? — мрачно предложил Томас.

— Боюсь, я не смогу вам разрешить, — ответил священник.

— Где его комната? — настойчиво потребовал Найт. — Наверху, так?

— Сэр, пожалуйста, — пробормотал священник. — Я хотел вам помочь, но это уже заходит слишком далеко.

Не обращая на него внимания, Томас решительно шел вперед. Поднявшись по лестнице на второй этаж, он быстро осмотрелся по сторонам и двинулся дальше, на третий, откуда открывался вид на внутренний дворик. Здесь находились комнаты для гостей, двери которых были пронумерованы. Томас быстро прошел мимо них. Отец Джованни и сестра Роберта не отставали от него, взывая к благоразумию, но он сейчас не чувствовал себя способным на это. В конце коридора Найт обнаружил две двери с именами священников. Он взялся за ручку одной из них, и отец Джованни, казалось, какое-то мгновение раздумывал, не перейти ли к более решительным действиям. Они с Томасом посмотрели друг другу в глаза, и напряжение лопнуло только тогда, когда американец щелкнул замком.

— Не заперто, — заметил он.

— Уверен, падре Пьетро нечего скрывать.

— Посмотрим.

Сестра Роберта была в отчаянии.

— Я не возьму ничего такого, что не принадлежит моей семье, — заверил Томас, толкая дверь.

Каморка была маленькая и на удивление голая, даже для жилища священника. Только кровать, письменный стол, шкаф для одежды и распятие на стене. С виду она ничем не отличалась от комнаты для гостей.

— Здесь живет отец Пьетро? — спросил Томас, уже поняв, что здесь ничего не найдет. — Это все, что у него есть?

— Падре Пьетро ночует не только здесь, — сказал отец Джованни. — У него есть небольшой приход в другой части города. Иногда он остается там.

Томас заглянул под кровать, выдвинул ящик с нижним бельем. Ничего. Тут его взгляд упал на камин.

Это был небольшой очаг, предназначенный для топки углем. Но теперь в нем высилась горка пепла от сгоревшей бумаги.

— По-моему, сейчас достаточно тепло и нет нужды топить камин. Как вы считаете? — Однако Найт ощущал не триумф, а разочарование, опустошение. — Когда вернется отец Пьетро?

— Не знаю, — ответил священник.

— Вы мне не скажете, где его можно найти?

— Он отправился в свою церковь и сказал, что затем ему нужно будет сходить… еще в одно место.

От Томаса не укрылись колебание священника и его затравленный взгляд.

— Куда?

— В место, которое называется Фонтанелла, — нехотя признался отец Джованни.

Его смущение казалось буквально осязаемым, как будто ему было неприятно произносить то слово.

— Я смогу найти там отца Пьетро?

— Нет, не сможете. — Священник рассмеялся как-то коротко, неубедительно.

— Это еще почему?

— Это место закрыто для широкой публики. К счастью.

— К счастью?

— Отец Пьетро вернется сегодня вечером, — сказал священник, и его впалые щеки слегка порозовели. — Если хотите поговорить с ним, лучше дождаться возвращения. Не представляю себе, что вы ожидаете услышать, но… ладно.


— Что такое эта Фонтанелла? — спросил Томас. — Я просмотрел путеводитель, но не нашел даже упоминания об этом месте, хотя там почти сто страниц, посвященных Неаполю.

Они с сестрой Робертой сидели в маленькой пиццерии в паре кварталов от шумного и беспокойного железнодорожного вокзала. Пицца с четырьмя видами сыра не имела ничего общего со всем тем, что он пробовал в Штатах. У нее было пышное, сочное тесто и обилие острого, соленого сыра. Запивал ее Томас каким-то красным вином без названия, поданным в стеклянном графине.

— Я никогда о ней не слышала, — призналась монахиня. — А почему вас это заинтересовало?

— Мне показалось, отцу Джованни было очень неуютно, когда он произнес это название. — Томас пожал плечами. — Это пробудило мое любопытство. Все то, что связано с отцом Пьетро, заслуживает тщательного рассмотрения.

Сестра Роберта нахмурилась, судя по всему не слишком радуясь подобной оценке пожилого священника.

— Вы не можете сказать наверняка, что этот пепел остался от бумаг вашего брата, — осторожно промолвила она, отпивая глоток минеральной воды.

— Верно, — согласился Томас. — Но для начала мне хотелось бы выяснить, почему отец Пьетро так не хотел показывать их мне, даже если он ничего и не сжигал.

— Священники горой стоят друг за друга, — предположила монахиня. — Монсеньор Пьетро — человек глубоко духовный. Вскоре после моего приезда сюда он прочитал пастырское наставление о непорочном зачатии. Конечно, я почти ничего не поняла — слишком плохо владею итальянским, — но это была красивая проповедь, полная страсти и благочестия. К концу отец Пьетро чуть не плакал при мысли о том, что Господь был зачат без греха, после чего вошел в наш ужасный мир…

Томас раздраженно покачал головой.

— В чем дело? — спросила сестра Роберта.

— Я просто ничего не понимаю. Абсолютно ничего.

— Эту историю с тетрадями или?..

— Священники. Монашки. Религия, — пробормотал Томас, наконец давая выход отчаянию. — Идемте, а то опоздаем на поезд.

Глава 20

Отец Пьетро стоял на коленях перед первым рядом скамей часовни, заканчивая молитву, обращенную к Богородице, которую он читал в полном одиночестве. Его губы шептали знакомые слова, а рассудок без особого успеха пытался сосредоточиться на их значении. Завершив молитву, он сразу же сел.

«Прости меня, Господи, — подумал отец Пьетро. — Все мои мысли совсем о другом. Снова».

Так продолжалось уже какое-то время, и это чувствовал не только он один. Отец Джованни отказался от тех зачатков близости, которые сложились между двумя священниками в первое время после его прибытия, стал отчужденным. Отец Пьетро не мог его в этом винить. Он понимал, что все окружающие считают его замкнутым, одержимым, эмоционально эксцентричным и вообще просто странным, что только усугубилось после отъезда Эдуардо. Известие о смерти священника-американца поразило отца Пьетро подобно сердечному удару, парализовало его, ввергло в черное настроение, которое продолжалось несколько дней и до сих пор неотступно его преследовало.

Еще были слухи, неизменно каким-то образом связанные с Фонтанеллой. Разумеется, отец Пьетро им не верил, списывая сообщения о странном ночном скитальце на сочетание своего собственного нелюдимого поведения и сверхактивное воображение послушников, ошибочно принимавших обитель за лагерь летнего отдыха. Но слухи начались тогда, когда Эдуардо приехал из Штатов, и закончились с его отъездом. Теперь здесь появился брат отца Эдуардо, вынюхивающий, высматривающий, и слухи поползли снова.

Отец Пьетро ничего никому не говорил, но не далее как вчера молодой монах-бенедиктинец из Рима рассказал о том, как проснулся ночью, убежденный в том, что в его комнате есть кто-то — или что-то. Отец Пьетро, скорее всего, не придал бы этому особого значения, если бы бенедиктинец не упомянул про тот же самый странный звук, о котором говорил молодой монах-доминиканец в последний день пребывания Эдуардо: протяжное, хриплое дыхание, переходящее в утробное рычание, похожее на то, которое издает крупная кошка.

Однако это была не кошка. Если только монах не выдумал все от начала до конца, неизвестное существо, побывавшее у него в комнате, не было похоже на всех тех, кого можно увидеть в обители при свете дня. Бенедиктинец и доминиканец в жизни своей не наблюдали ничего подобного. Зрелище оказалось настолько необычным, что монахи не могли объяснить его словами…

«Не бери в голову. Это лишь ночные кошмары тех, кто хочет привлечь к себе немного внимания. Видит Бог, в монашеских орденах этого достаточно».

Но сегодня утром, вскоре после восхода солнца, отец Пьетро отпер часовню для заутрени и обнаружил… что? Он предположил, что это была собака, возможно, та самая, которая время от времени встречалась ему на улице возле часовни, хотя по нынешнему ее состоянию определить это точно было невозможно. Священнику потребовался целый час, чтобы все убрать, однако сладковатый привкус крови до сих пор висел в воздухе. Вероятно, убийце — если это был человек — потребовалось почти столько же времени, чтобы проделать с животным то, что он учинил. Отец Пьетро молил Бога о том, чтобы несчастная собака распростилась с жизнью еще до того, как началось худшее.

Он решил, что непременно поговорит об этом с отцом Джованни. Как-нибудь потом.

«И что ты ему расскажешь?»

Пожилой священник знал, что отец Джованни, человек уравновешенный, трезвомыслящий, не любит Фонтанеллу. Это место постоянно стояло между ними, подобно заболеванию, слишком тяжелому, чтобы его обсуждать, и молодой священник знал о нем только из проникнутых ужасом перешептываний тех, кто там никогда не бывал. Наверное, отец Джованни надеялся, что, когда Церковь передаст Фонтанеллу городским властям, а те снова откроют ее для доступа широкой публики, отец Пьетро оставит это место в покое. Однако произошло обратное. Отец Пьетро ничего не мог с собой поделать. Он проводил там еще больше времени, чем прежде, возвращаясь туда снова и снова, в любое время дня и ночи, украдкой, осторожно.

«Сгорая от стыда».

Католикам всегда стыдно. От этого им не отделаться.

«Однако есть те, кто просто чувствует ответственность за грех, и те, кто его заслуживает. Разве это не так, ваше преосвященство?»

— Господи, пожалуйста, — взмолился отец Пьетро. — Пусть в этом не будет моей вины. Пусть не я стану тем, кто…

«Пробудил чудовище?»

Да, Господи, только не это.

«Да, ваше преосвященство, молитесь. Но не о том, что вы уже сделали, не о прошлом, а о том, что может произойти. Оно уже началось».

Глава 21

Стив Девон оторвался от экрана переносного компьютера, на котором в окне размером два дюйма воспроизводилась любительская видеосъемка, дрожащая и низкого качества.

Откинув голову назад, он радостно рассмеялся и сказал в сотовый телефон:

— Да! Я как раз это смотрю. Парень, ты отбил мяч на край земли!

— Понимаешь, я просто видел его! — воскликнул сын Стива. — Так говорят профи, когда хорошо замечают мяч. Я просто разглядел весь его путь от круга до базы. Как только мяч покинул руку подающего, я его увидел. Разве это не сумасшествие?

— Наверное, порой бывает и так, — сияя, согласился Стив, снова нажимая кнопку воспроизведения. — Марк, я так тобой горжусь! Месяц назад ты ни за что не попал бы в этот мяч. А теперь посмотри! Поза у тебя великолепная, ты полностью сосредоточен. Все в порядке. Бах! Ты только посмотри! У подающего такой вид, будто ему отменили Рождество!

— Мне его даже жалко, — заметил Марк.

— Ничего, на его улице еще будет праздник, — сказал Стив. — Но этот день остался за тобой. Ты был просто молодец, малыш.

— Спасибо, папа.

— Передай телефон маме, хорошо?

— Да. Я тебя люблю, папа.

— И я тебя тоже люблю, Марк. Да, чуть не забыл.

— Что?..

— Наслаждайся. Ты это заслужил.

— Спасибо, папа.

Послышался щелчок, затем приглушенное бормотание в отдалении, и наконец в трубке раздался женский голос:

— Ну как, ужасно или терпимо?

— Весьма прилично, — сказал Стив. — Спасибо за то, что прислала.

— Жаль, ты сам этого не видел, пропустил такую игру!

— Ничего, в следующий раз Марк сыграет еще лучше.

— Мы по тебе скучаем, — нежно произнесла жена.

— Аналогично, — ответил Стив. — Слушай, я тут подумал, может быть, снять бунгало на неделю? Будем только мы трое.

— Замечательная мысль. Как ты считаешь, когда все это завершится?

— Я должен вернуться домой на следующей неделе. Самое крайнее, в конце месяца…

В кармане у него бесшумно завибрировал другой телефон.

— Подожди, — сказал Стив. — Это из конторы. Я тебе перезвоню.

— Хорошо. Я тебя люблю.

Закончив разговор, он достал второй аппарат и нажал кнопку приема.

— Война слушает.

— Я готов передать твой заказ на оружие, — сказал Срывающий Печати. — Что тебе понадобится?

— Пистолет «хеклер-и-кох» двадцать третья модель. Пятизарядный револьвер «Торес-415» в кобуре на лодыжку.

— И все? Ты не собираешься приглашать свою группу?

— Если я не смогу выполнить это задание в одиночку, можете смело искать мне замену.

Как только Срывающий Печати закончил разговор, Война нажал кнопку вызова на другом телефоне.

— Привет, милая, это снова я. Так как насчет недельки на море?..

Глава 22

Геркуланум отличался от Помпеев. Он был гораздо меньше и состоял преимущественно из развалин жилых домов. Здесь в отличие от его более знаменитого собрата по несчастью почти не было больших храмов и общественных зданий. Территория комплекса определялась не столько размерами древнего поселения, сколько тем, что на его месте находился современный город. Раскопки просто нельзя было продолжать, не отселив предварительно большое количество жителей.

Геркуланум исчез во время того же самого извержения Везувия, что и Помпеи, однако он был погребен не пеплом и падающими с неба камнями, а рекой вулканической лавы, затопившей город. В результате создались совершенно иные условия консервации и даже сохранилась обугленная деревянная мебель.

Раскопки велись хаотично после того, как в 1709 году офицер кавалерийского полка, расквартированного здесь, копая колодец, случайно наткнулся на развалины древнего театра. При Карле III продолжали рыть во все стороны наугад подземные ходы. Находки оседали в частных собраниях, поступали в местные музеи и просто исчезали. Были раскопаны целые здания, однако на протяжении двухсот с лишним лет работы проходили без систематического научного подхода.

Развалины оказались под современным городом, построенным над ними, в некоторых случаях почти в сорока ярдах ниже. Для доступа в комплекс требовалось проделать долгий спуск по пандусу. Томас сразу же обратил внимание на то, что улицы здесь уже, чем в Помпеях, дома сохранились гораздо лучше, у некоторых даже уцелели вторые этажи. Ему вспомнились слова из «Оды греческой вазе» Китса, посвященные брошенному городу:

О, этот город, утро на лугу,
И нет здесь никого, кто б рассказал,
Зачем так грустен этот хоровод.[12]

Верно подмечено.

Они с сестрой Робертой договорились встретиться через два часа у входа. После его заявления о том, что он не понимает монашек и религию, она с ним почти не разговаривала, поэтому решение осмотреть развалины порознь встретила с облегчением. Томас не мог сказать, то ли сестра Роберта обиделась на него, то ли просто не может определить, что он о ней думает, но понимал, что для заглаживания обиды ему нужно будет извиниться и углубиться в свое личное прошлое, чего Найт совсем не хотел. Томас вздохнул, недоумевая по поводу того, какое ему до этого дело. В конце концов, он едва знаком с этой женщиной.

«Все же, несмотря на твою позицию бродяги-одиночки, было очень хорошо иметь рядом человека, с которым можно поговорить. Он не судит тебя, по крайней мере вслух».

В поезде Томаса осенила странная мысль. Ему вдруг пришло в голову, что отец Пьетро, вероятно, посчитал его недостойным брата и потому сжег бумаги Эда. Подобное объяснение привело Найта в ярость, хотя он и понимал, что оно, возможно, не так уж и далеко от истины. Бесспорно, с Джимом, отцом Джованни, отцом Пьетро у Эда в последние годы было гораздо больше общего, чем со своим родным братом.

Не потому ли Томас предпринял эти бесплодные поиски? Желая доказать, что он любил своего брата ничуть не меньше, чем его собратья-священники?

Найт прищурился и уставился на план, пытаясь сориентироваться. Эд указал в своем списке несколько объектов, подчеркнув некоторые из них. Один из этих объектов, «двухсотлетний дом», был обведен красной рамкой и отмечен жирным вопросительным знаком. Томас решил начать именно с него.

Дом находился в противоположном конце от входа, прямо под современным городом. Томас быстро направился вперед, останавливаясь только для того, чтобы проверить свое местонахождение. Вокруг тянулись мощенные каменными плитами улицы с приподнятыми тротуарами, дома с украшенными входами и балконами на вторых этажах, ставшие уже знакомыми термополии с вмурованными амфорами.

«Двухсотлетний дом» принадлежал к тем двухэтажным постройкам, которые сохранились очень хорошо, и Томас отыскал его без труда. Однако здание оказалось полностью закрытым. Все окна и двери были забраны рамами со стальными решетками, запертыми на навесные замки.

Томас заглянул внутрь. Он разглядел фрески на стенах, глубокий колодец атриума и предательски опасную лестницу. Повсюду высились строительные леса, однако в царящем внутри полумраке было невозможно разглядеть что-либо стоящее.

Томас отыскал на углу экскурсовода, невысокую деловитую женщину в огромных солнцезащитных очках, придававших ей сходство с богомолом.

— Прошу прощения, — сказал он. — Можно задать вопрос?

Экскурсовод смерила его взглядом, понимая, что он не из ее группы, и заявила:

— Только один.

— «Двухсотлетний дом»…

— Вон там, — указала экскурсовод.

— Знаю. Я его видел, но…

— Он закрыт.

— Почему?

— Я же сказала, только один вопрос, — заметила она, отворачиваясь. — В нем ведутся работы.

— Раскопки?

— Нет, — сказала экскурсовод, снова оборачиваясь к нему и сверкая глазами сквозь тарелки очков. Однако она уже вернулась в привычный образ и обращалась в первую очередь к своей группе: — Если вы посмотрите по сторонам, то увидите, что здесь повсюду ведутся работы по сохранению существующих развалин: укрепляются оседающие стены, усиливаются арки и перекрытия, которым грозит обрушение. Консервация существующих объектов, а не новые раскопки, — раздельно произнесла женщина, словно обращаясь к бестолковому ребенку. — Сохранение комплекса — задача дорогая, отнимающая много времени. К счастью, нас поддержал фонд Паккарда, выделивший грант. А теперь, если вы ничего не имеете против… — Она снова отвернулась.

— Благодарю вас, — сказал Томас.

Экскурсовод неопределенно махнула рукой, показывая, что благодарность принята и разговор окончен.

Томас постоял, слушая доносящийся с юга шум работающих машин. Пройдя по Декуманус Максимус, он свернул на Кардо V, еще одну улицу с великолепно сохранившимися фасадами. На огороженном участке группа рабочих месила цемент и проводила измерения наполовину обвалившейся кирпичной стены. Рядом на столе лежали схемы, папки, инструменты. Рабочие пока что еще не видели Томаса.

Найт шагнул на улицу. В нескольких ярдах от него стоял большой щит, извещавший о том, что работы проводит фонд Паккарда. Засунув за него фотоаппарат и путеводитель, Томас вернулся на рабочую площадку с видом человека, который знает, что делает. По пути он прихватил папку и желтую каску.

— Прошу прощения, — сказал он, перекрывая шум бетономешалки.

Рабочие обернулись, затем переглянулись между собой. Все они были итальянцы. Один из них, загорелый молодой парень без рубашки, в просторных штанах, оторвался от работы и равнодушно посмотрел на Томаса.

— Вы говорите по-английски?

Парень кивнул.

— Мне нужно попасть в «двухсотлетний дом», — произнес Томас таким тоном, словно это было нечто совершенно естественное.

— Там небезопасно, — покачал головой итальянец.

— Мне просто нужно быстро заглянуть туда и кое-что проверить, — сказал Томас.

Эта фраза была слишком туманной, и он тотчас же пожалел о ней, однако парень, вероятно студент, не проявил никакого беспокойства.

— Это займет всего пару минут, — добавил Томас. — Даже меньше.

Покачав головой, парень подозрительно прищурился и спросил:

— Вы занимаетесь раскопками? Археолог?

— Нет, — улыбнувшись, ответил Томас. — Я из администрации… — Он махнул рукой, не договаривая предложение до конца, словно все это было слишком напыщенно и нудно. — Я — это деньги, — заключил Найт, виновато пожимая плечами.

— Подождите. Сейчас я посмотрю, можно ли провести вас внутрь, — улыбнулся молодой археолог.

Парень двинулся первым, непринужденной походкой, небрежно болтая в левой руке связкой древних ключей, которая появилась неизвестно откуда. Томас молчал и смотрел прямо перед собой. Он сомневался в том, что его ждет какое-нибудь великое открытие, но ощущал восторженное возбуждение по поводу своего маленького успешного обмана.

Подойдя к дому, археолог отпер шаткую калитку и впустил Томаса внутрь, а затем повесил замок на место.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Ничего не трогайте и смотрите, куда ставите ногу.

Кивнув, Томас последовал за ним в полумрак дома.

— Это тосканский атриум, — объяснил археолог, показывая на просторное помещение с низким потолком.

Он задержался, словно предлагая своему гостю идти первым, и Томас решительно прошел в соседнюю комнату, с деловитым видом сверяясь с бумагами из папки. Пол внутри был из разноцветного мрамора, стены украшали фрески, прорисованные с поразительными подробностями. Найт остановился перед одной из них, изображающей купидонов, играющих на огромной лире, черкнул в блокнот несколько цифр ради своего провожатого, поспешно перешел в соседнюю комнату, затем — в следующую.

Он увидел сад, окруженный портиками, и просторный зал, говорившие о достатке хозяина дома. Томас понимал, что это здание представляло огромный археологический интерес, но по-прежнему никак не мог взять в толк, почему брат отметил его для более пристального исследования.

— Можно подняться наверх? — спросил Найт, постаравшись, чтобы его слова прозвучали не как вопрос, а как распоряжение.

— По лестницам подняться можно, но на полы наступать опасно.

Парень указал на хлипкие деревянные стремянки, и Томас полез наверх. Второй этаж был разделен на две части. Остановившись, Найт всмотрелся в глубокий полумрак и тотчас же увидел то, что привлекло внимание его брата.

У одной стены стоял обугленный деревянный шкаф с распахнутыми дверцами. Над ним в квадрате необычайно светлой штукатурки темнел силуэт, контур, обозначающий то, что когда-то висело на стене и было очень дорого для хозяина дома. Тот сорвал его со штукатурки, когда город захлестнул поток вулканической лавы. Этот предмет однозначно имел форму распятия.

Крест был большой, короткая горизонтальная перекладина находилась высоко. Он смотрелся бы совершенно естественно в любой из католических церквей, которые довелось видеть Томасу, но только эта была устроена не больше чем через сорок пять лет после смерти Христа.

Глава 23

Томас брел по Кардо IV по направлению к выходу, погруженный в раздумья. Если брат занимался изучением свидетельств жизни первых христиан в Помпеях и Геркулануме, что такого он мог обнаружить? Почему находка обернулась для него смертельной опасностью? Крест на втором этаже выглядел совершенно обычным, как и «магический квадрат» в Помпеях, посвященный Отцу нашему — если это действительно был Он. Возможно, все это представляло интерес для историков Церкви и других ученых, однако вряд ли для них тут обнаружилось что-то новое. Томас рассеянно переходил от дома к дому, мимо термополий и бань с бассейнами, выложенными мозаичными узорами морских обитателей и диковинных рыб.

Дойдя до конца улицы, Томас остановился и осмотрелся по сторонам, ища взглядом сестру Роберту. Пребывание в «двухсотлетием доме» излечило его от стремления побыть одному. Коричневая ряса сестры Роберты бросилась бы в глаза даже в толпе снующих туристов и местных школьников, приезжающих сюда целыми автобусами. Томас изучал улицу прямо перед собой, как вдруг всего в нескольких метрах от него из здания вышел мужчина. Он изучал на ходу книгу, уткнувшись в нее, однако в его курчавых волосах и бородке было что-то такое…

Паркс!

Тот, кто перевернул все вверх дном в комнате Эда в Чикаго, ускользнул от Томаса и Джима, размахивая мечом…

Томас поспешно шагнул в ближайший дом.

Ему захотелось встретиться с лицом к лицу с негодяем прямо здесь, в многолюдном месте, где тому не останется ничего другого, кроме как говорить. Но как только такая мысль пришла Томасу в голову, он понял, что ничего путного из этого не выйдет. Он лишится своего единственного преимущества. Найт осторожно выглянул на улицу. Паркс по-прежнему был там, продолжая изучать книгу. У него за плечом висела продолговатая нейлоновая сумка, достаточно просторная, чтобы вместить оружие.

«Еще одна причина держаться от него подальше».

Нырнув обратно в дом, Томас для большей безопасности прошел в следующую комнату, где на стене была потрясающая, достойная храма мозаика, изображающая Нептуна и Афродиту в сочных голубых и зеленых тонах. Когда он снова выглянул на улицу, Паркс сосредоточенно двигался прочь. Найт последовал за ним, держась поближе к домам, готовый мгновенно нырнуть в скудные тени, предлагаемые солнцем, сияющим высоко в небе.

Это не могло быть случайным совпадением. Паркс следил за ним или же тоже шел по следам Эда.

Дойдя до Декуманус Инфериор, рассекающей надвое раскопанную часть города, Бен Паркс, или как там его настоящее имя, свернул налево. Томас, по-прежнему держась в добрых тридцати ярдах позади, последовал за ним. Остановившись, Паркс развернул книгу, которую держал в руках. Значит, он шел, сверяясь с планом города.

«Следовательно, этот тип знает Геркуланум не лучше тебя».

Постояв какое-то время, Паркс двинулся дальше. Они приближались к юго-восточной оконечности раскопок. Томас увидел вверху пандус, по которому спустился в комплекс. Паркс пробрался через наполовину обвалившиеся развалины, окруженные строительными лесами. Это привело его к самому краю раскопок. Томас остановился, чтобы быстро взглянуть на карту.

«Черт побери, куда он идет?»

Когда он поднял взгляд, Паркс исчез.

Томас поспешил туда, где видел его в последний раз. Слева от него, судя по плану, находилась так называемая палестра, большое открытое пространство, ограниченное колоннадой вдоль северо-западной стороны и мраморным постаментом с плоской крышей, который мог быть алтарем. Прямо впереди возвышалась каменная стена, высоко вверху на которой виднелись здания современного города, а позади простирались раскопы, резко уходящие вниз. Паркса нигде не было видно.

Выругавшись про себя, Томас пошел вперед, лихорадочно озираясь по сторонам. Если верить карте, он находился слева от чего-то такого, что в плане представляло собой большой крест, выведенный отчетливыми пунктирными линиями. Томас оглянулся вокруг, надеясь увидеть какое-то большое сооружение, которое пропустил, но это была лишь каменная скала, которая поднималась к самому входному пандусу. Он снова сверился с картой. Судя по масштабной линейке, строение в форме креста должно было быть огромным: ярдов пятьдесят или шестьдесят в длину.

«Так где же оно?»

Томас прошел чуть дальше, гадая, почему крест нарисован пунктирными линиями. Означает ли это, что от него остался только фундамент, что оно могло принадлежать более древнему поселению? Возможно, однако это никак не поможет найти исчезнувшего Паркса.

Вдруг Томас увидел. Впереди и справа от него была темная прямоугольная дверь, ведущая внутрь скалы, а по бокам от нее высились бетонные опоры.

Найт осторожно направился к двери. Эта часть раскопок не пользовалась вниманием туристов, здесь царила непривычная тишина, и потому, вероятно, он вдруг почувствовал себя таким беззащитным. Можно сейчас вернуться назад. Уйти отсюда и подождать, когда Паркс снова объявится в каком-нибудь более оживленном месте.

Сказать по правде, Томас никогда не любил темные, замкнутые пространства, где не видно, кто делит тени вместе с тобой. Через какое-то время ему неизменно начинало казаться, что воздуха недостаточно…

«Нет».

Эд отметил это место в своих записках. Теперь и Паркс рыщет здесь. Он должен посмотреть, что внутри.


Никаких следов Паркса.

Пространство оказалось более просторным, чем предполагал Томас. Здесь было прохладно и темно, самая настоящая пещера, хотя Томас сомневался, что она изначально была таковой. Над головой простирался шершавый серый вулканический туф, который образовался при остывании лавы. В 79 году нашей эры это место было открыто свежему воздуху, как и окружающие улицы. Однако в отличие от улиц и домов здесь нельзя было провести расчистку из-за того, что находилось выше, поэтому археологи проложили тоннель на уровне земли, каким тот был в древности, сделав пещеру из того, что когда-то было солнечной площадкой.

Но какой именно?

Понять это было трудно. Искусственное освещение здесь отсутствовало. Тоннель уходил в глубь скалы, каменный потолок поднимался неровным куполом, и там, в самом центре, был огорожен веревкой квадрат черно-белой мозаики, имеющий в поперечнике несколько ярдов. В его центре стояла странная бронзовая скульптура, возможно, часть фонтана, за долгие века позеленевшая. Различить черты ее в тусклом свете оказалось трудно, но, похоже, это было что-то змееподобное, со многими головами. На мозаике серела пыль, и все-таки Томас смог различить большой якорь, человека, ныряющего в воду, и странную рыбу с непропорционально большими передними плавниками.

Прищурившись, он уставился на крестообразный контур на карте. Возможно ли, что это был плавательный бассейн?

Тут позади него по каменистой земле зашуршали шаги. Кто-то выходил из тоннеля.

Томас поспешно обернулся.

Это был Бен Паркс.

Найт быстро отступил в глубь пещеры, сознавая, что вход только один. Он оказался заперт в темноте.

Глава 24

Остановившись у самого выхода из тоннеля, Паркс снял с плеча продолговатую нейлоновую сумку. Он ничего не сказал. По его поведению не чувствовалось, что он догадывается о присутствии в пещере постороннего.

Поскольку свет проникал только из входа в тоннель, расположенного у Паркса за спиной, Томас видел лишь смутный силуэт, но понимал, что, как только глаза Бена привыкнут к темноте, его шансы остаться незамеченным сведутся к нулю. Пещера была недостаточно просторной. Можно попытаться быстро проскочить мимо Паркса, рассчитывая на внезапность, но нечего и думать о том, чтобы проскользнуть незаметно, а с растянутыми связками едва ли можно рассчитывать на скорость. Томас подумал было о том, чтобы вступить в схватку…

«Разыграть из себя героя? Ты преподаватель английской литературы в школе. Точнее, был им…»

Он должен выбраться отсюда.

Томас постарался вспомнить все, что слышал о городе, о землетрясении о раскопках, то, что могло предложить ему какой-либо другой выход, помимо того чтобы сидеть на корточках в темноте и ждать, когда Паркс его обнаружит. Если бы Бен не был так сосредоточен на том, что доставал из сумки, он, вероятно, уже заметил бы Найта.

Томас начал двигаться, осторожно смещаясь вправо, прижимаясь к стене пещеры. Искатели эпохи Бурбонов рыскали по древнему городу наугад, прорывая тоннели и колодцы, растаскивая скульптуры и другие предметы для частных коллекций. Быть может, они прорубили в туфе несколько ходов, когда обнаружили под землей это огромное сооружение в форме креста? Томас осторожно сделал еще один бесшумный шаг, ощупывая кончиками пальцев гладкие контуры скалы за спиной, ища какую-нибудь нишу, углубление, где можно было бы спрятаться. Вдруг послышался отчетливый металлический скрежет. Паркс устанавливал какое-то оборудование.

«Штатив?»

Через мгновение Томас услышал слабое нарастающее завывание заряжающейся вспышки, и его словно электрическим разрядом пронзила паника. У него оставалось всего несколько мгновений невидимости.

С дерзкой быстротой Томас двинулся вдоль стены пещеры, по-прежнему прижимаясь спиной к камню, затаив дыхание, чувствуя, как, несмотря на царящую внутри прохладу, у него на лбу собираются капли пота. Вдруг, как раз когда готова была сработать вспышка, он ощутил позади пустоту.

Томас юркнул в нее в то самое мгновение, как пещера внезапно озарилась голубовато-белым сиянием, которое разогнало во все стороны пляшущие тени и через секунду погасло. Заметили ли его? Томас дождался мучительно медленного щелчка затвора фотоаппарата, затем нудно зажужжала перемотка. В тот момент, когда Паркс снимал следующий кадр, Найт сделал второй шаг в глубь темноты.

Однако там оказалась совсем не ниша, что стало очевидным, когда Томас развернулся и обнаружил, что можно двигаться еще дальше. Это был тоннель, хотя и высотой только по пояс, один из тех, что двести пятьдесят лет назад прорыли первые искатели древних реликвий Геркуланума. Томас понял, что ему придется передвигаться на четвереньках. Он должен будет соблюдать абсолютную тишину, поскольку отголоски малейшего звука вернутся обратно в пещеру. Возможно, ему удастся выбраться, если только хватит воздуха и стены тоннеля не стиснут его так, что захочется кричать.

Разумеется, если Паркс услышит шум, Томас будет беззащитен, словно попавшаяся в ловушку крыса…

«Значит, надо позаботиться о том, чтобы он ничего не услышал», — подумал Найт и мучительно медленно пополз вперед.

Вспышка сверкнула снова. Томас понимал, что от штатива его не видно, но отсветы проникли в тоннель пугающе глубоко. Если Паркс сместится всего на несколько шагов, то увидит Томаса в то самое мгновение, когда нажмет спуск затвора.

Найт чувствовал под коленями холодный твердый камень, и все же пол подземного прохода оказался более ровным, чем он предполагал. В десяти футах от входа тоннель чуть изогнулся, и темнота смягчилась. Если он сохранит выдержку еще секунд десять и ему не изменит счастье, то появится шанс увидеть солнечный свет и выбраться на свободу.

Сразу за поворотом свод прохода поднялся. Томас смог сесть, убирая часть веса с ноющих коленей, но тут по его затылку скользнуло что-то мягкое. Он инстинктивно вскинул руку и почувствовал у себя в волосах какой-то комок. Тот зашевелился, когда Томас попытался от него освободиться. Пальцы Найта нащупали шерсть и прохладную эластичную материю вроде кожи, оканчивающуюся крошечными крючковатыми когтями.

Летучая мышь.

Томас непроизвольно дернулся, стараясь стряхнуть с себя тварь, при этом ударился головой о каменный свод и испустил восклицание, проникнутое болью и отвращением, заглушенное слишком поздно. Из оставшейся позади пещеры донеслись звуки резкого движения. Паркс хотел увидеть, кто находится под землей вместе с ним.

Отбросив осторожность, Томас пополз вперед, обдирая лоб о туфовые своды, опустившиеся снова. Но вот впереди показался невыносимо яркий свет, и в два прыжка, ободрав в кровь правое колено, Томас неуклюже вывалился обратно в древний город, словно за ним гналось кое-что похуже летучих мышей.


— Что с вами случилось? — спросила сестра Роберта, оглядывая его грязную, разодранную одежду.

Она произнесла это с удивлением и тревогой, прогнавшей всю ту прохладу, которую, возможно, чувствовала по поводу того, как они расстались.

— Можно нам просто поскорее выбраться отсюда? — спросил Томас.

У него раскраснелось лицо, он вспотел, его трясло.

— Я даже не представляла себе, что вас так восхищают древние города, — пробормотала сестра Роберта, когда они поднялись наверх и направились к железнодорожной станции.

— Это что, монашеский юмор? — спросил Томас.

— Вы можете рассказать про свои приключения, когда мы сядем в поезд, — усмехнулась она.

Разумеется, Томас этого не сделал. Он выдумал что-то насчет того, будто оступился и упал с приподнятого тротуара на булыжную мостовую. Монахиня сочувственно охала, а Найт тем временем мысленно возвращался к тому, что видел. Все образы, призрачные очертания распятия, подземный бассейн, сам Паркс казались ему элементами мозаики, маленькими и осязаемыми на ощупь, которые ждали, чтобы он сложил их вместе, получив осмысленную цельную картину. Однако у него перед глазами были лишь беспорядок и смятение.

Глава 25

Вечером Томас у себя в номере откупорил бутылку пива и позвонил в Чикаго, в приходскую церковь Святого Антония.

Джим искренне обрадовался, услышав голос Найта, однако его тон быстро стал озабоченным.

— Тебя ищут.

— Кто?

— Точно не могу сказать. Министерство внутренней безопасности — тут нет никаких сомнений, — сказал Джим. — Но мне также звонили из аппарата сенатора Девлина. И в том и в другом случае просили, чтобы ты с ними связался.

— Вероятно, все беспокоятся, как бы я не обгорел на солнце, — заметил Томас.

Он удивился тому, как быстро перешел к уютной фамильярности в отношениях со священником, которого едва знал. Казалось, он разговаривает с Эдом еще в те старые дни, до того, как они разошлись.

— Все были очень настойчивыми, — продолжал Джим. — Как будто что-то случилось. Тип из МВБ был одним из тех, кто приходил сюда. Его фамилия Каплан. Он просил связаться напрямую с ним.

— Но меня ведь ни в чем не обвиняют, так? — спросил Томас. — Наша страна все еще считается свободной.

Джим согласился, но нехотя, и у Томаса мелькнула мысль, не возникли ли у священника из-за него неприятности.

— Как у тебя дела? — поинтересовался он.

— Отлично. Мне не привыкать решать чужие проблемы.

— Ничуть не сомневаюсь в этом, — сказал Томас, решив поднять настроение шуткой. — Не знаю, как это у тебя получается. Я имею в виду, ты ведь священник. Наверное, тебе одиноко.

— Всякое бывает, — усмехнулся Джим. — Это же так здорово, когда чувствуешь себя причастным, полезным, когда от тебя что-то зависит, понимаешь? Но бывают дни, когда-когда я слышу только Пола Маккартни, поющего о том, как отец Маккензи пишет слова проповеди, которую никто не услышит. Помнишь эту песню? «Штопающий ночью носки, когда рядом никого нет».[13] Наверное, такова жизнь. По-настоящему одиноко становится только тогда, когда чувствуешь себя бесполезным.

Томас молчал, взволнованный неожиданной откровенностью священника. Когда они были вместе, Джим ничего такого не говорил. Почему он завел об этом речь именно сейчас? Быть может, просто потому, что телефон значительно упрощает некоторые вещи, дело в той пустоте, в которой жил Эд… или в чем-то еще?

— Ладно, — сказал наконец Томас. — По крайней мере, у тебя есть вера.

Он не смог произнести эти слова без оттенка снисходительности и уже собирался забрать их назад, но Джим сказал:

— Да, по большей части.

Томас опешил и снова спросил:

— У тебя все в порядке?

— В противоположном конце города есть баптистская церковь, — сказал Джим. — Там у входа вывеска, на которой можно менять слова, каждую неделю вывешивая новое обращение. Пару месяцев назад оно гласило: «Сомнение — это отрицание веры». — Он говорил медленно, давая возможность словам цитаты прозвучать отдельными колоколами.

— И что?..

— Пожалуй, я думаю как раз наоборот, — сказал Джим. — Одно без другого ничего не значит.

— Трудно тебе жить, — заметил Томас.

— Порой бывает и так, — согласился Джим. — Но это лучше, чем альтернатива.

— Все будет хорошо, Джим, — заверил Томас, направляя разговор обратно к тому, с чего он начался. — Просто бюрократическая машина дала сбой. Все рассосется само собой.

— Надеюсь, — сказал Джим. — Да, был еще один звонок.

— Кто?..

— Твоя жена.

— Бывшая.

— Как угодно.

— Что она сказала?

— Ничего, — ответил Джим. — Просто спросила, здесь ли ты, а затем поинтересовалась, не уезжаешь ли в Японию.

— Зачем мне туда ехать?

— Понятия не имею. Похоже, она вздохнула с облегчением, когда я ответил, что нет.

— Не сомневаюсь, — сказал Томас.


Найт растер колено. Сейчас оно болело уже не так сильно, как в Чикаго. Приключения в Геркулануме, похоже, не привели к плачевным последствиям. Вероятно, небольшая осторожная разминка пойдет на пользу, если только при этом не придется иметь дело с теми, кто хочет его убить.

Он находил странным то, как безразличие, граничившее с желанием покончить с собой, полностью затмилось жаждой раскрыть произошедшее с Эдом. Томас чувствовал себя полным жизненных сил, на взводе, даже несмотря на то что само расследование пока выглядело в лучшем случае медленным и неопределенным, словно он блуждал по не обозначенным на картах сельским дорогам, ища выезд на автомагистраль. Он делал все ради Эда или же им просто двигало стремление узнать правду? Вероятно, и то и другое. Пробудились его бычьи наклонности, получив конкретный объект для нападения после тех долгих лет, когда он повсюду видел красное. Да, так оно и есть. Томас провел половину десятилетия, носясь по загону в поисках того, кого можно пронзить рогами, но, как правило, ему удавалось только покалечить самого себя.

Однако сейчас все обстояло иначе. В его силах выяснить, что произошло с Эдом, пролить свет на эту тайну. Томас даже представить себе не мог, что будет означать для него такая истина, и предпочитал об этом не задумываться. Итак, он совершит пробежку, чего, несомненно, не посоветовал бы ему ни один врач, потому что боль в колене заглушит все прочие заботы.


— Мистер Найт, — окликнул его консьерж.

Томас, вернувшийся с пробежки и направлявшийся к лифту, обернулся.

— Я хочу вам кое-что показать, — продолжал мужчина за стойкой, поманил постояльца пальцем и встал, предлагая свое место. — Вы смотрите. А я принесу вам что-нибудь выпить. Пиво? Вино?

— Пиво подойдет, — сказал Томас.

У него болело колено, но не так сильно, как он опасался. Ему казалось, что он частично избавился от внутреннего напряжения, побегав по многолюдным, пыльным и душным улицам Неаполя. Конечно, надо еще будет посмотреть на самочувствие завтра утром, но в настоящий момент ему требовался большой глоток чего-нибудь очень холодного.

Усевшись за стойку, Томас уставился на шестидюймовый видеомонитор на стене. Бесконечной петлей прокручивался тридцатисекундный отрывок. Изображение было черно-белым, нечетким, вырванным из контекста, однако его смысл не вызывал сомнений. Мужчина в темных очках с рюкзачком за спиной брал ключ из ящика за стойкой, оглядывался и направлялся к лифту. Затем этот же человек возвращался, клал ключ на место и выходил из гостиницы, сталкиваясь в дверях с другим постояльцем. Оба эти события произошли среди дня, с промежутком в двадцать минут.

Сначала Томас не увидел ничего, кроме доказательства того, что в его комнате действительно кто-то побывал, однако после четвертого просмотра у него появилось смутное подозрение.

Этот человек японец.

Томас просмотрел запись еще раз, пытаясь определить, почему он так подумал. Лицо неизвестного скрывали большие темные очки, хотя он действительно мог иметь азиатскую внешность.

Томас стал смотреть запись снова, и тут его поразили два момента. Во-первых, походка этого тина. Когда тот находился рядом со стойкой, трудно было что-либо разглядеть, но вот он направился к лифту, и стало видно, как незнакомец шаркает ногами, едва отрывая их от пола.

В той японской школе, где преподавал Томас, при входе в главное здание все разувались и надевали пластиковые шлепанцы, лежащие в корзине у двери. Для того чтобы удержать их на ногах, обязательно требовалось шаркать. Томас вспомнил, как семенили на пятках его ученики, даже выйдя на улицу, что требовало определенных тщательных движений, которыми безупречно владели даже самые непоседливые подростки.

Томас снова взглянул на видеомонитор. Неизвестный на мгновение остановился, пропуская другого постояльца. Просмотрев эти кадры еще раз, Томас увидел едва заметный и, несомненно, непроизвольный кивок…

Рефлексивный ритуальный поклон. Томас узнал бы его где угодно. Этот тип был японцем.

Томас ощутил прилив сомнения, смешанного со старой тревогой. Он не мог сказать, почему японский след в истории с проникновением в его номер усугубил проблему, однако это было так.

— Ваше пиво, — вывел его из размышлений консьерж, протягивая запотевшую бутылку «Перони» с итальянской сборной, выигравшей чемпионат мира по футболу 2006 года, на этикетке. — Вы хотите, чтобы я сообщил в полицию?

Томас покачал головой. Поскольку ничего не пропало, полиция не станет беспокоиться.

— Просто будьте настороже. Вдруг этот тип заявится еще раз. Спасибо. — Он направился к лифту, держа в руке бутылку пива, затем остановился. — Еще один вопрос.

Консьерж оторвал взгляд от газеты.

— Что такое Фонтанелла?

Консьерж, обычно вежливый на грани беспечности, заколебался, настороженно глядя на Томаса, и наконец тихо произнес:

— Это место закрыто. Туда нельзя.

— Что это такое? — спросил Найт с любопытством, смешанным со страхом.

— Это плохое место. Забудьте о нем.

— Туда никто не может попасть? — настаивал Томас.

— Только мертвые.

Глава 26

Томас позавтракал на веранде, устроенной на крыше гостиницы. Было девять часов утра, и кроме него здесь оказался только еще один посетитель, американец атлетического телосложения в костюме, громко болтавший по-английски с официантом в гавайской рубашке. Тот постоянно кивал и улыбался, но, судя по всему, мало что понимал из того, что ему говорили.

Томас изучил меню, состоявшее из хлеба и крекеров, а также всевозможных джемов, арахисового масла и сыра.

— Если хотите что-нибудь посущественнее, нужно приходить раньше, — сказал американец. — Яичницы с беконом здесь все равно не бывает, однако кофе хорош.

Словно из ниоткуда материализовался официант и спросил:

— Капучино, эспрессо?

— Капучино, — попросил Томас, — Grazie.[14]

— Prego[15],— ответил официант, ныряя на кухню, спрятанную под изгибом спиральной лестницы, ведущей вниз, на жилые этажи.

Улыбнувшись, Томас налил стакан сока и взял завернутый в целлофан кусок сливового пирога.

— Вы здесь по делам? — спросил американец.

— В отпуске, — ответил Томас.

— Счастливый человек, — с завистью произнес его собеседник, протянул сильную руку и представился: — Брэд Иверсон. Компьютеры. Но не продажа, так что можете расслабиться.

— Томас Найт, — сказал Томас, переборов приправленное тревогой нежелание заводить разговор с незнакомым человеком. — Преподаватель английского языка и литературы.

— Ого, — усмехнулся Брэд. — Надо будет следить за грамматикой.

— Можете не беспокоиться на этот счет, — махнул рукой Томас.

— Ваше лицо кажется мне знакомым. Вы раньше бывали здесь?

Томас покачал головой.

— А я уже в третий раз за шесть месяцев, — пожаловался Брэд. — До сих пор не видел в Неаполе ни черта такого, ради чего мне захотелось бы приезжать сюда в отпуск. Полагаю, у вас есть другие причины.

— Возможно, — уклончиво ответил Томас.

— Культура, история и все такое — это не для меня. Нагоняет сон. А вы не были тут в январе?

— Нет, — терпеливо ответил Томас. — Я впервые в Неаполе.

— Гм, — пробормотал Брэд. — Вы очень напоминаете мне одного человека… Был тут один парень, я пару раз встречал его в маленьком ресторанчике у порта, в траттории «Медина». Священник. Вы с ним похожи, как родные братья.

Он произнес это небрежно, словно образное сравнение, но Томас был как громом поражен.

— Это действительно мог быть мой брат, — дрогнувшим голосом произнес Найт. — Он был здесь как раз зимой.

— Вы шутите?

— Нет, — сказал Томас. — О чем вы с ним говорили?

— Да так, — ответил Иверсон. — Ни о чем.

— Бывает, — разочарованно произнес Томас, сам не зная, что надеялся услышать.

— Один раз он был с каким-то японцем, — добавил Иверсон.

— С японцем? Вы уверены? — встрепенулся Найт.

— Да, а что?

— Просто я довольно долго жил в Японии, — сказал Томас таким тоном, будто речь шла о простом совпадении.

— Эй! — воскликнул Иверсон, взглянув на часы. — Мне пора бежать. Я пробуду здесь еще несколько дней. Может быть, как-нибудь посидим вместе? Американцы за границей, верно?

— Верно, — повторил Томас.

Иверсон похлопал его по плечу и ушел.

Найт задумался. Может ли он узнать что-либо полезное от Брэда? Это казалось маловероятным, однако у него был такой небольшой выбор возможных действий, что нужно было перепробовать все. Несомненно, то обстоятельство, что Эд был связан с каким-то японцем, заслуживало пристального внимания. Пока что Томасу предстояло договориться о другой встрече. Ему необходимо завоевать расположение человека, владеющего информацией, а этого не добиться бычьим напором, громким высказыванием всех своих скептических воззрений и обид. Так что придется действовать тонко.

Томасу показалось, что через многие тысячи миль и года он услышал смех бывшей жены.

Глава 27

— Вы знаете, над чем работал Эд? — спросил Томас.

Пожав плечами, отец Джованни отпил крошечный глоток кофе. Священник с большой неохотой согласился на эту встречу, причем только в надежде на то, что Томас прекратит преследовать монсеньора Пьетро. Сам Томас в этом сильно сомневался, но если отцу Джованни нужно было в это поверить, чтобы согласиться на беседу, то пусть будет так.

— Над раннехристианскими символами.

— Какими, например?

— Крестом.

— Разве о нем можно сказать многое?

— Ваш брат говорил: «Вам не кажется странным, что главным символом христианства является свидетельство унижения и казни его вождя?»

Томас молчал. Отёц Джованни повторил фразу дословно, будто он уже тысячу раз мысленно прокручивал в голове слова Эда.

— Я хочу сказать вот что, — продолжил священник уже своим голосом. — Допустим, в наше время кто-либо основал новую религию, а затем был казнен. Можно ли представить, что последователи этого человека станут носить символ электрического стула или виселицы?

— Вряд ли, — нехотя согласился Томас.

— Но крест является символом христианства, потому что Христос жил для того, чтобы умереть. — Отец Джованни улыбнулся и поднял палец. — Он принял на себя грехи мира ради спасения других людей.

— Значит, Иисус был самоубийцей, — заметил Томас.

В который уже раз он поймал себя на том, что не собирался произносить эти слова. У него в памяти всплыл образ стакана, наполненного таблетками, и фраза сама сорвалась с языка.

Отец Джованни удивился, но ответил ровным тоном:

— Самоубийство — это свидетельство величайшего самомнения. С самопожертвованием все обстоит как раз наоборот.

— Хорошо, — согласился Томас. — Однако я никак не могу взять в толк, какое Эду было до этого дело. Насколько я понимаю, брата в первую очередь волновало настоящее. Социальная справедливость, освобожденное богословие — вот чем он жил. Какое это имеет отношение к истории распятия?

— Самое прямое, — сказал отец Джованни. — «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».[16] Вот в чем смысл креста и освобожденного богословия: пожертвовать всем, что у тебя есть, чтобы те, у кого нет ничего, получили хоть что-то. Личное и духовное является частью общественного и политического. Вот в чем суть Евангелия.

— На сем завершим урок, — заметил Томас, слишком поздно подавив смешок.

— Скажите, вы атеист по убеждению или из принципа? — вдруг спросил священник.

— Есть какая-то разница? — Томас усмехнулся, приняв этот вежливый, но твердый ответный удар отца Джованни.

— Разумеется, — подтвердил тот. — Первый не верит в Бога, второй отказывается верить.

— Из принципа?

— Да, из-за того, что Господь связывает с религией.

— В таком случае я атеист по убеждению, — сказал Томас. — Я не вижу причин верить в Бога. То, что во имя религии творится много невежественного, поверхностного и разрушительного, лишь подкрепляет мое убеждение.

Отец Джованни пристально посмотрел ему в глаза. Он ничего не сказал, но Томас отвел взгляд и отпил глоток кофе. Священник ему не поверил.

«Быть может, он имеет на это право».

— Я не мой брат, — произнес Томас.

Это, по крайней мере, было правдой.

— Да, — согласился отец Джованни.

— То есть?..

— Ничего, — сказал отец Джованни, по-прежнему не мигая глядя ему в глаза.

— Вы считали себя другом Эда?

— Да, — подтвердил священник. — Хоть мы и не поддерживали связь после того, как он покинул Италию. Я думал, что мы с ним снова встретимся в этом году. Он собирался вернуться. Я очень огорчился, услышав о его смерти.

— Вам сказали, где и как он умер?

— Нет, — внезапно помрачнев, ответил отец Джованни. — Тут что-то?.. Не могу сказать это по-английски. Что-то не так?

— Есть ли что-то непонятное в обстоятельствах его смерти? Полагаю, это возможно.

— Я ничего не знаю.

— Вы можете предположить, чем занимался здесь Эд? Что именно поставило его жизнь под угрозу?

— Со стороны кого?

— Не знаю. Кого угодно.

— Мы с ним не виделись в день его отъезда, — сказал отец Джованни. — Я лежал в больнице и даже не знал, куда он отсюда улетел. Ваш брат оставил мне открытку.

— Она у вас сохранилась?

Улыбнувшись, священник сунул руку во внутренний карман и сказал:

— Я подумал, что вы захотите на нее взглянуть.

Это была открытка с видами Геркуланума и надписью по-английски: «Отец Дж., боюсь, когда вы получите это, меня уже не будет. Что касаетсяских символов, кажется, я наткнулся на материнскую жилу, хотя, наверное, лучше было бы назвать ее отцовской! Она ведет за пределы Италии, и я должен следовать за ней. Подробности пришлю позднее. Выздоравливайте скорее! Эд».

— Этот символ кажется мне знакомым, — произнес Томас, задумчиво разглядывая знак .

— Он означает христианство, — объяснил священник. — Ваш брат использовал греческие буквы «хи» и «ро», которыми ранние христиане обозначали Христа.

— Что Эд имел в виду под материнской жилой?

— Не знаю, — сказал отец Джованни. — Я предположил, что речь идет о кресте, поскольку это основной христианский символ. Но точно не могу сказать.

— Эд как раз вернулся из Геркуланума?

— Он разъезжал по всем раскопкам, — объяснил отец Джованни. — Геркуланум, Помпеи, Пестум, археологический музей здесь, в Неаполе. Каждый день был то тут, то там. Возвращался поздно, нередко возбужденный, уставший. Вот только свои мысли Эдуардо держал при себе. Со мной он ими не делился, — поправился священник.

— А больше он ни с кем не был откровенным?

Пожав плечами, отец Джованни ничего не ответил. Томас пристально посмотрел на него.

— Он говорил с отцом Пьетро?

— Да, — неохотно подтвердил священник. — Они с монсеньором много беседовали. Но я не знаю, о чем именно.

— Они работали вместе?

— Нет. — Лицо отца Джованни растянулось в улыбке, не затронувшей глаз. — По-моему, они не очень-то ладили между собой. По крайней мере, в отношении того, над чем трудился Эдуардо.

— Они спорили?

— Да. Порой очень бурно. Но сути я не знаю.

— Значит, отец Пьетро был рад его отъезду?

Отец Джованни надолго задумался, и его ответ прозвучал неуверенно, с оттенком печали:

— Думаю, он испытал облегчение, но очень огорчился, узнав о смерти вашего брата. Сейчас отец Пьетро кажется… другим.

— В каком смысле? — настаивал Томас.

— Не знаю. Разгневанным. Опечаленным. Встревоженным? Да, думаю, так.

— Но вы понятия не имеете, что такого мог сказать или сделать Эд, чем так на него подействовал?

— Падре Пьетро стар, — начал отец Джованни, стараясь облачить мысль в слова. — Я имею в виду его взгляды.

— Он католик, не принявший решения Второго Ватиканского собора,[17] — кивнул Томас.

— Не совсем, — возразил священник. — Некоторые его взгляды не просто ортодоксально католические. Они никогда не признавались официально, не были — как бы это сказать? — общеприняты. Падре Пьетро не обсуждает свои убеждения со мной, потому что у нас различные точки зрения. Некоторых его идей я не понимаю.

Томас был заинтригован как все возрастающей сбивчивостью и тревогой молодого священника, так и тем, что тот говорил.

— Например? — спросил Найт. — В чем таком убежден отец Пьетро, а вы — нет?

— Он очень сильно верит в… медитацию мертвых.

— В посредничество?

— Да. В старину верующие молились через святых, так? Они мыслили категориями ранга, класса…

— Иерархия? — подсказал Томас.

— Да. Так что они не обращались к Богу напрямую, действовали через святого Петра, Богородицу или кого-нибудь из более современных святых. Те, кто уже умер, должны были стать их посредниками в общении с Господом, обеспечить им личную связь с Богом. Разумеется, все это продолжается и сейчас, но уже не в такой степени. Есть те, кто, подобно Лютеру, считает, что святые превратились…

— В конечную цель, а не в средство?

— Совершенно верно. Люди молятся святому, а не посредством него.

— Отец Пьетро по-прежнему придерживается такой точки зрения?

— Она является достаточно распространенной. Но примерно сто лет назад здесь, в Неаполе, развился один вид посредничества, связанный с мертвыми, находящимися в одном определенном месте.

— В Фонтанелле? — спросил Томас, не в силах подавить холодные мурашки, пробежавшие по его спине струйкой ледяной воды.

— В Фонтанелле, — вздохнув, подтвердил отец Джованни. — Падре Пьетро водил меня туда один раз, шесть или семь лет назад. Больше я никогда не возвращался в это место. У меня нет желания приходить туда.

— Что это такое?

— Первоначально — как это сказать? — там из земли добывали камень.

— Каменоломни?

— Да, — подтвердил священник, улыбаясь этому слову. — Каменоломни. Многочисленные пещеры и ходы под городом, оставшиеся от добычи камня для строительства. Понимаете, Неаполь очень старый город. Его размеры ограниченны. Вот улицы, — показал он, кладя руку на стол. — С одной стороны горы, с другой — море. Шло время. Городу несколько тысяч лет. Новые здания возводились поверх старых. Земля использовалась снова и снова. Это не как Рим, который расползался во все стороны так, что все древние памятники остались в центре. Неаполь строится сам на себе, и старинные сооружения оказываются под землей. Поскольку городу постоянно не хватает земли, кладбища через какое-то время используются повторно. Давным-давно по Италии прошла страшная болезнь, убившая почти всех.

— Бубонная чума, — сказал Томас. — Черная смерть.

— Совершенно верно. Трупов было слишком много. Хоронить их было негде. В основном умирали бедняки, у которых не было денег, чтобы покинуть город, поэтому их безымянные тела сваливали вместе. Сотни тысяч мертвецов. В конце концов покойников перевезли в Фонтанеллу.

— Как же их там погребли, если Фонтанелла — это каменоломни?

— А их никто и не погребал. — Отец Джованни слабо улыбнулся, словно Томас попал в самую точку. — Мертвецов просто свалили вместе. Одни кости. Горы костей. Ими заполнено все.

Томас сглотнул комок в горле, стараясь скрыть отвращение, однако темные коридоры, заваленные трупами, были частым сюжетом его кошмаров.

— Со временем люди стали относиться к этим костям как к святым, — снова заговорил Джованни. — Они чистили их до блеска, приносили им цветы и свечи. Забирали их. Молились им. — Пожав плечами, священник усмехнулся, показывая, что считает все это пустяками, однако он был заметно встревожен. — Это место привлекает многих странных людей. Поговаривают, там собирается мафия. Есть и другие легенды.

— Например?

— Предания, — сказал отец Джованни. — Есть одно о каком-то капитане. Точно я его не знаю.

Томас кивнул, подбадривая его.

— Да это так, одни глупости.

— Продолжайте, — улыбнулся Найт.

Откинувшись назад, священник отвернулся, отпил глоток кофе и сказал:

— Хорошо. Одна девушка хотела выйти замуж. Она пробовала найти мужа обычными способами, но безуспешно, тогда отправилась в Фонтанеллу и выбрала голову.

— Череп?

— Да, череп. Девушка его очистила, отполировала. Он стал таким сияющим и гладким, что к нему не приставала грязь и пыль, и она попросила у него помощи. Неделю спустя девушка познакомилась с мужчиной, и через несколько месяцев они поженились. На свадьбе в толпе присутствовал один человек, которого девушка не узнала: высокий, красивый мужчина в форме армейского капитана. Он начал перешептываться с ней. Молодой муж, увидев это, был вне себя от ревности. Он со всей силы ударил незнакомца по лицу. Красавец капитан тотчас же бесследно исчез, и муж умер от страха. А когда девушка вернулась в Фонтанеллу, то увидела, что у надраенного черепа появился синяк под глазом! — Тут Томас усмехнулся, а отец Джованни неопределенно махнул рукой и продолжил: — Подобных историй множество. Есть смешные, страшные, связанные с определенными костями, вроде вот этой. Там был скелет младенца, который особенно нравился местным жителям. Когда начались работы по восстановлению Фонтанеллы, тамошние обитатели сказали, что нападут на рабочих, если те не найдут этот скелет.

— Они его нашли?

— Вроде бы да. — Отец Джованни неопределенно пожал плечами. — Но вы видите? Это место притягивает предрассудки. С ним связано много мрачных историй, странных ощущений. Мне бы хотелось, чтобы его никогда не существовало.

— Ну а отец Пьетро?

— Фонтанелла связана с одной приходской церковью. После рукоположения отец Пьетро стал в ней священником. Тогда, лет тридцать назад, епископы говорили, что этим предрассудкам нужно положить конец. Они закрыли Фонтанеллу, отделили ее от церкви, и теперь никто не может туда попасть.

— Никто?

Отец Джованни снова неуютно пожал плечами и улыбнулся. Смысл был очевиден: отец Пьетро по-прежнему туда ходит, но о причинах этого остается только гадать.

Глава 28

На автоответчике в номере гостиницы мигала лампочка. Звонил Джим из Чикаго. Проверив время, Найт отсчитал назад семь часов, набрал номер и сказал:

— Привет, Джим. Это Томас.

— Я был прав, когда говорил, что тип из МВБ вел себя так, будто что-то случилось, — без предисловий заявил тот. — Так оно и вышло. Я видел это сегодня в вечернем выпуске новостей.

— Что?

— Сегодня на рассвете сотрудники МВБ при содействии ЦРУ и ФБР обнаружили в подвале частного дома в Чикаго тайник с оружием, — сказал Джим, словно зачитывая заметку в газете. — Автоматы Калашникова. Мешки с удобрениями и другими веществами, которые можно использовать для приготовления бомбы.

— И что с того? — спросил Томас. — Какое отношение все это имеет к Эду?

— Он тут ни при чем, — заметил Джим. — Речь о тебе.

— Это еще как? — удивился Найт.

— Тайник был обнаружен в подвале дома номер тысяча двести сорок семь по Сикамор-драйв в Ивенстоуне, — сказал Джим. — Томас, это твой дом.


— Меня подставили, — заявил Найт в трубку несколько позже. — Я разговаривал с отцом Джимом Горнэллом из церкви Святого Антония, и он рассказал мне про обыск, проведенный в моем доме.

Ему потребовалось десять минут, чтобы дозвониться до приемной сенатора Девлина. Сейчас он разговаривал с Родом Хейесом, главой аппарата сенатора, рассказывая о том, что услышал и что делает в Италии.

Хейес выслушал его не перебивая, затем сказал:

— Я передам все это сенатору. Сам просто не имею права начать наводить справки.

— Спасибо, — поблагодарил его Томас.

— В настоящий момент сенатор на совещании, — продолжал Хейес. — Я попрошу его перезвонить вам… часа через три.

— Отлично, — сказал Томас, обливаясь потом и чувствуя себя неуютно. — Спасибо.

— Вот что еще, мистер Найт, — остановил его Хейес.

— Да?

— Постарайтесь не брать это в голову. Сенатор Девлин — очень влиятельный человек.

— Я знаю.

— Как держится отец Джим?

— Кажется, неплохо. А что? — Этот вопрос застал Томаса врасплох.

— Да так, ничего, — ответил Хейес. — Должен заметить, нелегкая у него работенка. Последние шесть месяцев выдались очень непростыми, особенно с этим делом о выселении…

— Что за дело?

— Вы ничего не слышали? — Хейес внезапно потерял былую самоуверенность. — Извините. Это была моя ошибка. Вероятно, отец Джим не хочет об этом говорить. Пожалуйста, забудьте все, что я вам сказал.


Томас отправился в Национальный археологический музей, чтобы занять голову чем-нибудь другим. Он пошел пешком, стараясь хоть немного размять ноги. Утреннее пробуждение после вчерашней пробежки убедило его в том, что ему нужно больше физических упражнений. Поэтому Томас прошел по запруженным улицам Неаполя, миновал просторную площадь, где проходил какой-то политический митинг, и обогнул ряды укрытий, построенных из картонных коробок, в которых ночевали бездомные.

Музей оказался слишком большим, чтобы осмыслить его целиком. Томас сосредоточился на предметах из Помпеев и Геркуланума, но это не слишком существенно сократило объем коллекции. Он изучил стеновые панели из храма Изиды, разрисованные египетскими мотивами, а также изображениями фантастических морских существ, с передней частью лошади или крокодила и рыбьими хвостами. В музее были представлены необычайно красочные мозаичные панно из жилых домов Помпей, а также захватывающее дух собрание скульптур, и в конце концов Томас сломался. Он выпил кофе во внутреннем дворике музея и возвратился в гостиницу, постоянно сверяясь с часами, чтобы не пропустить звонок сенатора. После безуспешных попыток разобраться в бесчисленных фрагментах античного искусства Найт надеялся, что Девлин сообщит ему более четкую и определенную информацию.

Глава 29

Сестра Агнес из монастыря клариссинок, расположенного в английском Вудчестере, провела в дороге больше тридцати шести часов подряд и уже начала думать, что они вообще не доберутся до обители, находящейся в Неаполе. Когда это наконец произошло, выяснилось, что монахини опоздали больше чем на два часа и успели лишь на поздний ужин, поглощенный в полной тишине, пока мать настоятельница читала им из святого Августина, после чего они отправились разбирать свои скудные пожитки. Сестры, собравшиеся в обители, прибыли из разных монастырей в Европе и из двух в Америке, однако большинство было из Ассизи, поэтому свободное время между ужином и звонком на вечернюю молитву в семь пятнадцать заполнила оживленная беседа новых знакомых.

Им представили наставников обители: монсеньора Пьетро, показавшегося сестре Агнес каким-то странным и суровым, и обаятельного мягкоголосого священника по имени отец Джованни, который быстро откланялся, сославшись на то, что ему нужно работать над завтрашней проповедью. После вечерней молитвы в половине восьмого наступила так называемая великая тишина, а к половине десятого все заботы дня должны были быть завершены. Еще через час все выключат свет и лягут в кровати, чтобы в половине шестого встать к утренней молитве.

Сестра Агнес считала, что вести подобный образ жизни было непросто, особенно в наше время, когда религия и монастыри подвергались постоянным нападкам со стороны материалистов и скептиков внешнего мира. Однако он обладал ритмической простотой и чистотой взглядов, что как нельзя лучше соответствовало ее темпераменту. Она решила провести последние минуты дня в часовне, где запрещалось разговаривать, прежде чем вернуться в свою комнату, поскольку итальянским владела плохо, а остальные англоязычные монахини были американками — следовательно, такими же чуждыми ей по речи и культуре, как и итальянки. По крайней мере, сестра Агнес этого опасалась. Прекрасно сознавая, что она очень робкая и всегда была такой, монахиня так старательно избегала всего нового и необычного, что это мешало простой христианской благотворительности, которой женщина ежедневно посвящала себя. Даже сама эта поездка была идеей матери настоятельницы, плохо замаскированной попыткой хоть немного излечить сестру Агнес от пугливости и замкнутости.

Она находила странным, что монахиню могут считать чересчур замкнутой, но понимала, что с ней трудно иметь дело. Сестры-клариссинки проводили много времени, предаваясь благочестивым мыслям в уединении, но им приходилось работать вместе. Завтра она познакомится с американками. Наверняка у них окажется достаточно общего, и ей удастся немного успокоиться.

После уличной жары часовня встретила ее блаженной прохладой. Сестра Агнес скучала по мягкому английскому климату и радовалась тому, что на следующей неделе вернется домой, где встретит Пасху, однако приезд в обитель был частью предпраздничного покаяния, совершаемого в память о страданиях Христа. В церкви она почувствовала себя точно так же, как и всегда: маленькой и незначительной, что неизменно доставляло ей удовлетворение. Сестра Агнес взяла в руки четки, решив перед сном прочитать десять молитв. Она по привычке сосредоточится на скорбных тайнах.

Услышав за спиной шорох в первый раз, Агнес не придала этому значения, решив, что к ней присоединилась еще одна монахиня, однако когда он прозвучал снова, в сопровождении шипящего свиста, который она приняла за шепот, сестра обернулась, негодуя на то, что кто-то посмел нарушить тишину. Но кроме нее, в часовне больше никого не было, и незнакомая обстановка вселила в нее беспокойство; даже страх, чего сестра Агнес еще никогда не ощущала в доме Божьем.

Она завершила молитвы, сознавая, что последняя была прочитана чересчур поспешно, и мысленно дала себе слово завтра перед сном прийти сюда снова и прочитать два десятка. Чувствуя, как у нее дрожат руки, сестра Агнес прошла вдоль рядов скамей и преклонила колени перед алтарем. Бросив взгляд на дарохранительницу, напоминание о присутствии Господа, она почерпнула в ней силу и вышла из часовни, с гулким стуком закрыв за собой дверь.

Часовня выходила в сводчатый коридор с облупившейся краской на стенах, без освещения, так что после того, как дверь закрылась, единственный свет проникал из внутреннего дворика, расположенного впереди, да и тот слабый. Агнес поспешно направилась к нему, вслушиваясь в тишину.

Сестра решила, что у нее разыгралось воображение. Она устала, на нее действует незнакомое место — только и всего.

Тут снова раздалось шипение, переходящее в рык. Глаза у сестры Агнес стали размером с блюдца, по спине пробежали мурашки, ноги лишились способности передвигаться. Она застыла на месте.

— Кто здесь? — спросила монахиня, обращаясь к темному каменному проходу.

В ответ не прозвучало ни звука. Сестра Агнес приготовилась сделать следующий шаг, и только тогда раздалось слабое царапанье, похожее на звук, который издает на твердой поверхности крупное насекомое, а возможно, на скрежет длинных ногтей по камню…

Резко обернувшись, сестра Агнес посмотрела в сторону двери в часовню. Темнота была почти полной, и все же она разглядела что-то бледное, скорченное, неподвижное и лишенное волос. Это могла быть забытая химера-горгулья, оставленная сидеть возле двери, но ее глаза горели огнем.

Сестра Агнес словно приросла к месту. У нее на глаза навернулись слезы. Она была не в силах отвести взгляд.

Тут существо зашевелилось, и сестра Агнес побежала, вопя так, словно за ней гнались хозяева преисподней.

Глава 30

— Я в это не верю, — заявил сенатор Девлин.

— Я вам очень признателен, господин сенатор, — сказал Томас.

— Это не просто слепое доверие, Томас, — продолжал Девлин. — Ваш брат был хорошим человеком, однако за вас в таком вопросе я не смог бы поручиться, не располагая больше ничем конкретным.

— Так почему вы мне верите?

— Все чересчур гладко. Ни один террорист в здравом уме не оставит у себя дома такое барахло, а сам отправится в отпуск. Это бессмысленно.

— Вот только убедительными доказательствами подобные рассуждения вряд ли можно считать, сэр, — заметил Томас.

— Вам не сказали, что у вас дома нашли несколько экземпляров Корана, а также всевозможную экстремистскую религиозную литературу?

— Нет, сэр.

— Томас, вы умеете читать по-арабски?

— Нет, сэр.

— Я так и думал.

— Опять же, сэр, это нельзя считать убедительным доказательством…

— Так считаю не я один, — перебил его Девлин. — Даже ребята из МВБ полны скептицизма. По крайней мере, некоторые из них. Те, кто не пугается теней настолько, что дырявит пулями все движущееся. Понимаете, весь этот печатный бред на арабском: книги, брошюры, компьютерные распечатки — мог попасть откуда угодно. Но у вас дома не нашли ни одного клочка с рукописной надписью по-арабски. Все книги новенькие, оружие почти не было в употреблении, в материалах для приготовления бомб отсутствует главный компонент, который мог бы указать на ближневосточный след. Для меня все это выглядит откровенной липой.

— Так что же мне делать?

— Ничего, — сказал Девлин. — Оставайтесь там, где находитесь. Если вам кажется, что вы можете разузнать что-либо об Эде, сделайте это. Пусть МВБ изучит то, что обнаружило у вас дома, и попытается найти что-нибудь, помимо косвенных улик.

— Хорошо, — согласился Найт. — Спасибо, господин сенатор.

— Только помните, Томас, что, если на всем этом оружии окажутся ваши отпечатки пальцев, я отдам вас с потрохами и позабочусь о том, чтобы вам досталось по полной. Договорились?

— Да, сэр, — сказал Томас. — До этого дело не дойдет.

Он положил трубку, моля Бога о том, чтобы это действительно было так.

Глава 31

На следующий день Томас провел полчаса, читая закупленные путеводители, после чего отправился плавать по Интернету в крохотное кафе, находящееся в паре кварталов от гостиницы, где заплатил восемьдесят центов за полчаса доступа к Всемирной паутине. Он получил много информации. Самым главным было то, что о доказательствах присутствия первых христиан в городах, уничтоженных Везувием, таких как акростих «Pater Noster» и силуэт распятия в «двухсотлетнем доме», было широко известно. Большинство материалов в Интернете обладало откровенно христианской окраской, нередко с примесью торжества по поводу того, как археологические раскопки доказали достоверность библейского повествования о ранней церкви. Авторы одной странички, посвященной геркуланумскому кресту, яростно обрушивалась на свидетелей Иеговы, утверждающих, что Иисус принял смерть не на кресте, а на колу. Другие были не столь конкретны, однако в них сквозило такое воинственное рвение, что Томасу стало не по себе.

Он позвонил сестре Роберте.

— Я собираюсь отправиться в Пестум. У вас нет желания присоединиться ко мне?

— Сегодня я вынуждена буду провести весь день здесь, — ответила она, очевидно не в восторге от подобного оборота событий. — В каком-то смысле у нас чрезвычайная ситуация. Вчера вечером одну из английских монахинь напугало привидение.

— Привидение? — удивился Томас. — Это еще что такое?

— Скорее всего, ничего. Тень. Разыгравшееся воображение. Одна знакомая этой монахини предположила, что та просто ищет предлог вернуться домой.

— С ней все в порядке?

— Разумеется, — с оттенком нетерпения произнесла сестра Роберта. — Что могло случиться?

— Вы точно не отправитесь вместе со мной в Пестум?

— Дорога туда неблизкая, — ответила монахиня. — Сначала нужно доехать на поезде до Салерно. Сегодня у меня времени не будет. Я подумываю о том, чтобы вечером подняться на Везувий. Говорят, оттуда открывается захватывающий вид. Будет неплохо подойти к самому кратеру, посмотреть вблизи на великого злодея, створившего все эти археологические чудеса.

— Тогда, быть может, как-нибудь в другой день, — сказал Томас.

На Везувий можно будет подняться, когда он покончит со всем остальным. Или все остальное — с ним.


Томас отправился в Пестум без сопровождения, ожидая увидеть еще один хорошо сохранившийся древнеримский город, ставший жертвой извержения, однако, насколько он понял из путеводителя, это место было совершенно другого рода. Первоначально здесь находилось греческое поселение, основанное примерно за шестьсот лет до рождения Христа, затем его, как и Неаполь, захватили сначала самниты, потом римляне. Пестум находился значительно южнее Помпей и Геркуланума, на берегу бухты Салерно, вне досягаемости разрушительной мощи Везувия. Город оставался населен до Средневековья, но постепенно приходил в упадок. Где-то в конце VIII или начале IX века население, выкошенное малярией и набегами сарацин, просто перебралось в другое место, оставив древний город сорным травам и болотам.

Перспектива выглядела не слишком многообещающей, и Томас, пройдя от железнодорожной станции пешком по дорожке, обсаженной высокой живой изгородью, был поражен, увидев три величественных дорийских храма, возвышающихся над плоским пространством старого города. По форме, сохранности и простоте они затмевали все то, что ему до сих пор доводилось видеть в Италии и вообще где бы то ни было. Массивные колонны из золотистого камня поддерживали монументальные фризы. Не хватало только крыш и разукрашенной штукатурки, когда-то покрывавшей камень.

Томас долго в завороженном восхищении разглядывал храмы. Их размеры вкупе со следами, оставленными за многие века непогодой, чего не было в недавно раскопанных развалинах, которые он видел до сих пор, обладали буквально легендарной величественностью. В Геркулануме Томаса поразило ощущение обыденности, мысль о том, что город населяли простые люди, такие же, как он. Это место умерло в самом расцвете, оставив воспоминания о том, какой была в нем жизнь. Здесь же все было совершенно иначе, история эпических масштабов, полная могущества и величия, граничащая с легендой.

Томас сознавал, что это его личные впечатления, от которых любой серьезный историк или археолог отмахнется как от романтического вздора, однако не мог избавиться от подобного чувства. Найт стоял, оглушенный и пристыженный тем, что раньше никогда даже не слышал о Пестуме. Все его соображения о том, где начинать поиски того, что пробудило интерес умершего брата к этим древним развалинам, как этот элемент мозаики можно присоединить к уже имеющимся, стали совершенно другим делом.

Остальные места обладали очень удобной и точной исторической определенностью. Они освещали конкретный год, даже момент, когда небо пролилось огнем и пеплом. Этот же город, напротив, менялся на протяжении столетий, пока не распалась человеческая ткань, которая удерживала его вместе. Томас ничего не смыслил в древнеримском искусстве, но мог хотя бы со всей определенностью сказать, что увиденное им в Помпеях относилось к 79 году нашей эры или, по крайней мере, по-прежнему использовалось тогда. Здесь же он не мог делать подобных предположений. Любой каменный фрагмент мог характеризовать какой угодно день из тысячелетней непрерывной жизни на одном месте. Даже если он найдет то, что заинтересовало Эда, то никак не сможет определить, к какой исторической эпохе это относится.

Тут Томас не был одинок. Как показало краткое знакомство с путеводителями, археологи на протяжении двухсот пятидесяти лет спорили о назначении различных строений, о том, каким греческим богам были посвящены те или иные храмы, и, в случае одного здания, о том, является ли оно вообще таковым. Обычно его называли храмом Геры, царицы богов Олимпа, греческого эквивалента римской Юноны, однако в более старых путеводителях оно по-прежнему считалось базиликой.

Вздохнув, Томас взглянул на заметки брата и сориентировался. Он находился у северной оконечности раскопок, рядом с храмом Деметры — у римлян Цереры, — который также мог быть посвящен Афине, и видел к югу от себя за форумом, ярдах в семистах или восьмистах, храмы Посейдона — он же Нептун — или Аполлона и Геры, римской Юноны. Все это было очень туманно. В заметках Эда говорилось о гробницах с ныряльщиками, однако на плане в путеводителе ничего подобного не было. Нахмурившись, Томас взобрался на остатки какого-то подиума, поднялся по трем массивным, но рассыпавшимся от времени ступеням и огляделся.

Вдалеке в траве приземлился удод, расправивший черно-белое оперение. Томас проследил взглядом, как птица взмыла в небо, розовым пятном проплыла в потоках восходящего воздуха, взмахивая крыльями на фоне синевы далеких гор. Удод снова опустился на землю рядом с полураскопанным амфитеатром, мимо которого только что прошел Томас и где теперь стоял мужчина, следивший за ним в бинокль. Как только на него упал взгляд Найта, неизвестный поспешно опустил бинокль и отвернулся. Все же Томас успел частично разглядеть его лицо, скрытое большими солнцезащитными очками. Прежде чем незнакомец засеменил прочь, Томас уже был убежден в том, что видел этого японца прежде, на улице перед «Экзекьютивом», а затем на записи камеры видеонаблюдения…

Как и раньше, первой его реакцией была злость. Он бежал из Чикаго, вытерпел унижения монсеньора Пьетро, подобно затравленному зверю улизнул от Паркса в Геркулануме. Ему уже надоело бегать. По крайней мере, здесь, при свете дня и на открытом пространстве, где кучками бродят туристы, подобно пасущемуся скоту, он не станет спасаться бегством. Спустившись с каменного пьедестала и быстро зашагав к амфитеатру, Томас думал о том, что сейчас на его стороне есть хотя бы элемент неожиданности.

Он перешел на бег, спрыгнул с каменной платформы и сразу же потерял из вида японца с биноклем. Теперь ему оставалось только как можно быстрее спешить к тому месту, где он видел его в последний раз. Опустив голову, Томас дышал, словно разъяренный бык, изнывая от жары и тоскуя по прохладному воздуху весеннего Чикаго.

Ярдах в ста слева от него туристы покупали открытки в киосках, выстроившихся вдоль дороги у высокого забора. Справа тянулись приземистые остатки древних стен, среди которых кое-где торчали колонны или одинокие сосны. Здесь не было тех толп, которые Томас видел в Помпеях. Несмотря на яркий свет и открытое место, тут было очень легко оставаться в одиночестве. Искра беспокойства пронзила его спазмом боли, но он отмахнулся от нее, убыстряя бег.

Вход в амфитеатр представлял собой большую каменную арку, самый настоящий тоннель в стене высотой футов пятнадцать. Томас перешел на спринт, в первую очередь потому, что не хотел задерживаться в полумраке сводов. Амфитеатр лежал впереди. Это был неглубокий полукруг травы и пыльной земли, окруженный поднимающимися рядами каменных сидений, обрезанных с одной стороны насыпью, по которой проходила дорога. Внутри не было ни души.

Томас медленно развернулся назад к входной арке. В это мгновение неизвестный, притаившийся на корточках в нише над ней, прыгнул на него, подобно ягуару.

Глава 32

Приняв на себя всю силу удара, Томас повалился на землю под весом нападавшего. На какой-то миг он лишился возможности соображать и действовать, но затем к нему вернулась прежняя ярость, и Найт принялся колотить противника кулаками и коленями, стараясь вырваться.

Томасу не приходилось драться со школьных лет и до прошлой недели, но все вернулось: прилив адреналина, паника, кровь в глазах. Но только хуже, потому что он был взрослым и понимал, инстинктивно и со всей определенностью, что противник может его убить, хотя бы попытаться это сделать…

Японец был маленьким, жилистым, но очень сильным и проворным. Его кулаки дважды устремились вперед. Томасу показалось, что у него из груди выдавили весь воздух. Найта чуть не стошнило. Он перекатился на колени, освобождаясь от нападавшего. Однако заканчивать на этом было нельзя.

Собрав волю, Томас с ревом бросился следом за противником и, растянувшись на земле, схватил его за щиколотку. Он выкрутил японцу ногу, и тот тяжело рухнул, не в силах остановить падение. Найт уселся на него верхом, а японец вцепился ему в лицо, стараясь дотянуться до глаз. Откинув голову как можно дальше, Томас что есть силы ударил противника по горлу и надавил на кадык. Пальцы японца по-прежнему вонзались ему в щеки, он ощутил привкус крови. Нащупав свободной рукой песок, Томас запихнул пригоршню противнику в рот. Тот стал отплевываться, а Найт зажал ему губы ладонью и надавил изо всех сил.

Маленький человечек тотчас же начал извиваться и корчиться, словно выброшенная на берег рыба. Секунд десять он вырывался и бился, затем немая ярость перешла в отчаяние, мольбу, и тело обмякло, признавая поражение.

Отняв руку, Томас отодвинулся назад, позволяя японцу подняться на четвереньки, повернуть голову набок и исторгнуть изо рта песок.

Сам же Найт лишь учащенно дышал от напряжения.

— Почему ты меня преследуешь? — спросил он, поднимаясь на ноги.

Его противник закашлял и пробормотал что-то по-японски.

— Что?

— Эйго га ханасимасен, — сказал японец.

— Черта с два ты не говоришь по-английски, — огрызнулся Томас, чувствуя, как в нем снова вскипает ярость.

Он угрожающе шагнул к своему противнику, и тот отпрянул назад, все еще не в силах стоять на ногах.

Сплюнув еще раз, японец вроде бы успокоился и сказал на безупречном английском, практически без акцента:

— Я знал твоего брата. Меня зовут Сато.

— Продолжай.

— У нас был уговор. Твой брат не выполнил условия.

— Какой еще уговор?

— Он достал кое-что для меня, но затем отказался отдать это мне.

Томас с сомнением посмотрел на него. Японец перевернулся и тяжело уселся на землю.

— Что именно достал Эд? — спросил Найт.

— Информацию.

— О чем? Давай-ка поторопись с ответами, а то я начинаю терять терпение.

Сато слабо усмехнулся. Из его разбитой нижней губы сочилась кровь.

— Мистер Найт, вы когда-нибудь слышали о геркуланумском кресте? — спросил он.

— Да. Я его видел.

Усмешка японца стала еще шире, он покачал головой и поправил:

— Нет. Вы видели след на стене дома, где он когда-то висел. Я же говорю про сам крест.

— Никакого креста нет, — возразил Томас.

— Не было, но все изменилось три месяца назад, — продолжал Сато.

Его дыхание стало ровным. Больше того, казалось, что он начинает получать удовольствие от происходящего.

— Один адвокат из Эрколано, живущий примерно в полумиле от места раскопок, рыл у себя в саду бассейн. Он наткнулся на участок древней дороги и часть человеческого скелета. Никому ничего не сказав о находке, адвокат продолжил работу и расчистил останки целиком. К грудной клетке было прижато серебряное распятие, в точности соответствующее силуэту на стене «двухсотлетнего дома».

Пораженный Томас уставился на него.

— Чепуха. Этот крест отправился бы прямиком в музей. Его фотография появилась бы во всех путеводителях, на страничках Интернета…

— Да, если бы человек, нашедший его, не умер бы вскоре после того, как поделился этой тайной с одним молодым американским священником, изучавшим раннехристианские символы.

Томас застыл, молча уставившись на Сато. Улыбка азиата растянулась еще шире. В ней сквозило горькое веселье.

— Вы правильно догадались, Томас, — снова заговорил японец. — Ваш брат забрал крест с так называемыми научными целями. Он хотел его изучить, основательно исследовать, написать об изображении маленькой рыбки посреди креста. Однако, после того как крест попал к нему в руки, Эду пришла в голову другая мысль.

— Продать его? — сказал Томас.

Он попытался выразить сарказм, недоверие, однако слова прозвучали глухо, лишь на волосок от отчаяния.

— Вы хоть представляете себе, сколько может стоить этот крест? — спросил Сато. — Самый древний из сохранившихся до нашего времени. Только подумайте об этом. Прикиньте, сколько готовы заплатить коллекционеры лишь за то, чтобы взглянуть на него. Ну а если речь идет о том, чтобы обладать им? Ваш брат мог назвать любую сумму. Десятки миллионов? Больше? Кто-нибудь выложил бы такие деньги. Я оказался тем человеком, который должен был обеспечить, чтобы все прошло согласно плану.

— Я не верю ни единому твоему слову, — заявил Томас.

— Однако уверенности в вашем голосе совсем не чувствуется.

— Мой брат ни за что бы не пошел на такое, — продолжал Томас, предлагая японцу опровергнуть заявление, основанное не столько на нынешних убеждениях, сколько на воспоминаниях о прошлом.

— Как вы можете об этом судить?! — выпалил японец. — Вы совсем не понимали своего брата. Я знал его не хуже вас. Даже лучше.

Впоследствии Томас, размышляя об этом, пришел к выводу, что его заманили в ловушку. Но в тот момент смятение и отчаяние объединились в ярость, заставившую Найта стиснуть кулаки и сделать два шага к сидящему на земле маленькому человечку.

Сато безукоризненно рассчитал свои действия. Как только Томас приблизился к нему, он перекатился влево, приподнялся на руке и вскочил на ноги. Энергия прыжка позволила ему совершить резкий разворот, к моменту окончания которого его правая нога поднялась высоко в воздух и ударила Томаса прямо в подбородок.

Найт застыл на месте, словно наткнувшись на препятствие. Его голова отлетела назад так резко, что он испугался, как бы у него не сломалась шея. Томас потерял сознание еще до того, как упал на землю.

Глава 33

Томас очнулся, чувствуя на лице жаркие лучи солнца. Челюсть ныла так, словно ему удалили зуб. Вокруг толпились туристы и таращились на него, словно наткнулись на последнего участника битвы, разгоревшейся в амфитеатре Пестума. Сато и след простыл.

Отмахнувшись от предложенной помощи, Томас побрел к выходу, пристыженный и сбитый с толку, уверенный только в том, что сейчас он понимал то, чем занимался его брат, еще меньше, чем час назад.

Найт не мог в это поверить. Об этом не могло быть и речи. Сато — лжец, который следил за ним, проникнул к нему в номер, а затем, прижатый к стене, выдал первое, что пришло ему на ум. Даже драка была обманом, ведущим к тому последнему удару — или как там назывался этот выпад ногой. Все выглядело каким-то ненастоящим.

Но в глубине души Томас также сознавал, что элементы мозаики, вставшие не на свои места, были не теми, что нужно. Ложь про геркуланумский крест не была сочинена спонтанно. Она казалась слишком правдоподобной, чересчур уж хорошо подстраивалась под факты. Самым неестественным, если быть откровенным с самим собой, было то, как он заставил японца заговорить. Окончание драки продемонстрировало, что Сато мастерски владел боевыми искусствами. То, что Томасу своими неуклюжими ударами удалось вынудить японца запеть соловьем, теперь выглядело по меньшей мере подозрительно.

Вдруг эта байка про геркуланумский крест является сознательной дезинформацией, частью кампании клеветы, в духе обвинений в связях с терроризмом, призванных отвадить Томаса от дальнейших расспросов о судьбе брата? Если так, то из этого ничего не получится. Дело было не в любви к брату. На первое место вышли привычное упорство и стремление узнать правду, что в прошлом уже не раз всплывало в самые неподходящие моменты, особенно тогда, когда Томасу казалось, что ему вешают лапшу на уши.

Билет на место раскопок также давал право на посещение музея, и Найт направился туда, желая не столько посмотреть коллекцию, сколько смыть грязь и кровь. Отыскав туалет, он тщательно привел себя в порядок, хмуро осмотрев в зеркале ободранную щеку и ссадину над глазом. Не могло быть и речи о том, чтобы придать себе вид обычного туриста. Надавив на рану пальцами, Томас поморщился от боли и остановился только тогда, когда в туалет вошли двое, судя по языку, голландцев и с нескрываемым беспокойством посмотрели на него. Он поспешно вышел.

Коллекция музея и ее оформление оказались на удивление впечатляющими. В залах стояла прохлада, кондиционеры работали. Экспонаты были аккуратно выставлены в витринах из светлого дерева и размещены на изящных креплениях на стенах. Среди них каменные фризы с барельефами, изображающими подвиги Геракла, бронзовая голова Зевса, обнаруженная в здешней реке, античные горшки, терракотовые статуэтки, две огромные бронзовые вазы из странного треугольного храма Героев, который Томас видел на улице. Судя по всему, святилище относилось к VI веку до нашей эры, и археологам пришлось срезать часть его наглухо запечатанной крыши, чтобы проникнуть внутрь. Они обнаружили шесть бронзовых кувшинов с медом, по слухам, до сих пор вполне съедобным.

Какой бы впечатляющей ни была коллекция, Томас вспомнил о цели своего визита только тогда, когда дошел до последнего зала. Там размещались пять каменных плит с изображениями юношей, отдыхающих на ложах, играющих на дудках и занятых какой-то игрой, связанной с распитием вина и бросанием кубков. Их головы украшали венки из листьев, грудь и руки были обнаженными, а нижние части тел завернуты в покрывала. По большей части юноши были разбиты на пары. Двое трогали друг друга, как показалось Томасу, с безошибочной чувственностью и сексуальностью. Впрочем, древние греки, в отличие от христиан, не считали подобные вещи чем-то предосудительным.

Плиты образовывали четыре стенки длинного каменного ящика — саркофага, разрисованного изнутри. На крышке был изображен обнаженный юноша, вероятно покойник, по изящной дуге летящий в голубую гладь пруда, окруженную склонившимися стилизованными ивами.

Гробницы с ныряльщиками.

Томас долго смотрел на саркофаг, затем принялся листать путеводитель. Эта вещь датировалась V веком до нашей эры и была единственной в своем роде. В путеводителе говорилось, что изображение ныряющего юноши было метафорой, символизирующей переход души от жизни к смерти, в потусторонний мир.

Томас не мог оторвать взгляд от изображения ныряльщика, завороженный его энергией и грациозностью.

«Это ли испытывал Эд в последние мгновения: освобождающий полет в новую, животворную стихию, смывающую грязь, накопленную за долгие годы жизни?»

Ему хотелось бы думать так, однако смерть по-прежнему оставалась для него пустотой, глухой стеной, концом, а не переходом. Эд не плыл в прохладной воде, не выбрался на берег к полям Элизиума, так же как не поднялся на небеса, чтобы присоединиться к хору ангелов. Он просто умер, и Томас после еще одного странного дня блужданий по древним местам, когда-то населенным многими поколениями, нисколько не приблизился к ответу на свой вопрос.

Он снова просмотрел заметки Эда.

— А где остальные? — спросил он пожилого смотрителя музея, только что отчитавшего одного из посетителей за фотосъемку со вспышкой.

— Остальные? — недоуменно произнес тот, вопросительно всматриваясь в лицо Томаса с открывшейся ссадиной над глазом.

— Гробницы с ныряльщиками, — ответил Томас, читая вслух из дневника брата. — Тут речь идет о нескольких. Где остальные?

— Других нет, — обиженно произнес сотрудник. — Только эта. Единственная в мире.

Томас раскрыл путеводитель на плане места раскопок и спросил:

— Где она была обнаружена? Я этого не видел.

— Не в городе, — ответил сотрудник музея, словно общаясь с умственно отсталым. — В некрополе. — Он ткнул пальцем в край карты за городскими стенами, затем поднял взгляд и указал на север.

Томас не стал ждать более подробных объяснений.

Идя по дороге, окружавшей места раскопок, и ища взглядом Порта-Ауреа — золотые ворота в древних городских стенах, Томас почувствовал, как начинают сказываться последствия стычки с Сато. Помимо ссадин заныло правое бедро, на которое он упал, а левый бок отзывался болью при каждом глубоком вдохе. Неужели сломаны ребра?

«Зато это отвлечет внимание от растянутых связок колена».

Томас полагал, что идет в направлении современного города, однако это место оказалось отличным от Помпеев и Геркуланума. За городскими стенами простирались поля, заброшенные фермы и заросли гигантского чертополоха, высокого, словно бамбук. Томас шел дальше по пустынной дороге, залитой ярким солнцем, чувствуя нарастающее напряжение в грудной клетке при каждом усилии, струйки пота на затылке, все больше сомневаясь в целесообразности своих действий. Зной плотной дымкой висел над сочными зелеными и желтыми красками полей. Даже птицы исчезли. Единственными признаками жизни оставались сухой шелест стеблей травы и вездесущие ящерицы, спешащие в укрытие при приближении Томаса.

Затем, еще до того, как он различил в пожухлой траве остатки каменных стен, Найт заметил вдалеке навес, сверкающий на солнце металл и яркую оранжевую ленту, ограждавшую место раскопок. Свернув с дороги, Томас направился напрямик через низкорослый кустарник. Вскоре он увидел высокого худощавого мужчину в шортах и широкополой шляпе, склонившегося к земле и внимательно изучавшего какую-то находку.

Он стоял спиной к Томасу, и тот смог приблизиться незамеченным, получив несколько секунд для подготовки вступительной фразы. Перешагнув через оранжевую ленту, Найт спустился в расчищенный в сухой земле прямоугольник, в котором виднелось основание стены, выложенное из камней.

— Прошу прощения, сэр, — начал он. — Вы говорите по-английски?

Мужчина вскочил на ноги, обернулся, сорвал с головы шляпу в едином непрерывном движении. Вот только это оказался не мужчина, а женщина, необычайно высокая и широкоплечая, но жилисто-стройная, с черными волосами, которые рассыпались по плечам растрепанными волнами. Ее зеленые глаза вспыхнули гневом.

— Что вы здесь делаете? Немедленно выйдите за ограждение!

— Извините, — растерянно пробормотал Томас, уставившись себе на ноги. — Хорошо.

Он сделал шаг назад.

«Она американка».

— Не сюда, идиот! — взревела женщина. — Туда, откуда вы пришли!

Она пристально посмотрела на него, щурясь от солнца, словно старалась хорошенько разглядеть. Найт будто ей кого-то напоминал.

— Я полагал… — снова заговорил Томас, беря себя в руки. — Извините, кто вы такая?

— Кто я такая? — отрезала женщина, широко раскрывая глаза от подобной дерзости. — Я Дебора Миллер, руковожу здесь раскопками и хочу, чтобы вы немедленно убрались отсюда!

Глава 34

— Да, я знала вашего брата, пусть и не очень хорошо, но огорчена известием о его смерти, — сказала она.

Ее гнев испарился практически так же быстро, как и пришел, рассеялся в то самое мгновение, когда Томас сказал ей, кто он такой.

— Он появился здесь примерно через неделю после находки и сперва был озадачен, — продолжала Миллер.

— Какой находки? — спросил Томас.

— Второй гробницы с ныряльщиком, — пояснила Дебора. — Я полагала, вы знаете.

Печально усмехнувшись, Томас покачал головой. Значит, брат все же не зря употребил множественное число: «гробницы». Так Найт и думал. Эд никогда не совершал подобных ошибок.

— Потом он приходил сюда где-то неделю и почти ничего не говорил, — продолжала Миллер. — Если честно, я была этому рада, поскольку ваш брат был священником. У меня не слишком большой опыт общения с ними. Так или иначе, при последней нашей встрече он был очень взволнован, постоянно черкал что-то в тетрадке и сиял, словно восьмилетний мальчик, выигравший целый ящик мороженого, после чего исчез.

Ее глаза стали печальными. Нет, не наполнились слезами, не возникло никакой мелодрамы, но они все-таки стали печальными, и Томас решил довериться ей.

— Значит, вот она, вторая гробница с ныряльщиком, — заметил он, обращаясь к себе самому. — Удивляюсь, что об этом не стало широко известно, по крайней мере здесь, если учесть, как тут гордятся оригиналом.

— Которому ничего не грозит, — заявила Миллер. — Эта гробница не удостоится такого же внимания, поскольку она относится к значительно более позднему времени, что для меня как нельзя кстати.

— Почему?

— В противном случае здесь все кишмя кишело бы археологами. Управление раскопками передали бы какому-нибудь местному университету, или вообще все прибрало бы к рукам итальянское правительство. Первая гробница относится приблизительно к пятому веку до нашей эры. Эта была создана в раннем Средневековье, на тысячу с лишним лет позже. Идемте, я вам покажу.

Миллер выпрямилась, и Томас снова был поражен ее внушительным ростом, хотя эту женщину ни в коем случае нельзя было назвать лишенной изящества. Даже наоборот. Томас подумал, что она двигается если и не грациозно, то с удивительной экономностью, словно жираф, и сразу же осознал, что высказывание подобных мыслей вслух навлечет на него большие неприятности. С такой дамой шутки плохи.

— Итак, если ничего не имеете против, то скажите, почему именно вы возглавляете раскопки? — спросил он. — Вы из?..

— Из Атланты, — ответила Миллер. — Впрочем, там живу временно. — В ее речи не было ни тени южного акцента. — Я здесь потому, что убедила греческое правительство поддержать небольшую экспедицию, работающую в этом городе, в далеком прошлом бывшем греческим. Итальянцы не возражали при условии, чтобы находки не покидали пределы страны, а я в процессе раскопок не уничтожила ничего ценного. Каждую неделю сюда приезжает инспектор, проверяя, не наткнулась ли я на Александрийский маяк. А так меня никто не трогает.

— Простите, какой маяк?..

— Извините, — сказала Миллер, и ее суровое лицо расплылось в улыбке. — Расхожая археологическая шутка. Маяк на острове Фарос считался одним из семи чудес древнего мира. Но он находился совершенно в другом месте.

— Понятно, — произнес Томас, с любопытством оглядывая ее.

По его прикидкам, ей было лет тридцать пять. Питер-бельчонок назвал бы ее старой уткой. Томас поймал себя на том, что она ему все больше нравится.

— Я куратор музея, — продолжала Миллер. — Звучит солиднее, чем обстоит на самом деле. Как бы там ни было, я хотела немного отдохнуть, набраться опыта работы в поле. Поскольку я оказала греческому правительству одну услугу, оно помогло мне попасть сюда. Впечатляет, правда? — сухо спросила она, окидывая взглядом высохшую растительность и неглубокие траншеи. — Время от времени мне помогают местные студенты, но по большей части я работаю здесь одна, что меня полностью устраивает.

Томас ей верил.

«Судя по всему, родственная душа. Предпочитает одиночество».

— Вот она.

Они подошли к убогому сооружению из полотен прозрачного пластика и старых строительных лесов, навесу высотой чуть меньше шести футов и вдвое более короткому. Пригнувшись, Миллер откинула полог, пропуская Томаса внутрь.

Воздух под навесом был горячим и сладковатым, влажным, словно свежескошенная трава. Сквозь пластик проникало достаточно света, и когда глаза Томаса освоились в полумраке, он несколько успокоился. Находка имела такую же базовую конструкцию, как и более древняя греческая гробница: пять каменных плит, в настоящее время затянутых прозрачной пленкой. Миллер открыла их одну за другой, чрезвычайно осторожно, с тенью улыбки, еще больше смягчившей черты ее лица.

Томас затаил дыхание. Две длинные боковые панели вместо изображений сибаритствующих пьяниц с греческого саркофага несли на себе отчетливые кресты. На коротких торцевых плитах были изображены стилизованные рыбы с выступающими передними плавниками и на удивление старательно прорисованными зубами. Связь с греческой гробницей устанавливала пятая плита, крышка. На ней было практически то же самое изображение. Обнаженный юноша рассекал воздух, летя в воду. Отличие заключалось в том, что здесь также присутствовали мотивы креста и рыбы, в углах по границе рисунка. Вода, в которую устремлялся ныряльщик, была ярко-алого цвета.

Глава 35

— Почему вода красная? — спросил Томас, уставившись на изображение.

— Вопрос стоимостью шестьдесят четыре тысячи долларов, — усмехнулась Миллер. — Ваш брат спросил то же самое.

— И?..

— Это христианское захоронение, — сказала Миллер, разглядывая изображения так, словно видела их впервые, изучая с немалым почтением. — Оно относится примерно к седьмому веку нашей эры. Христианские символы — крест и рыба — были добавлены к более древнему образу смерти. Я плохо разбираюсь в христианском учении, но сказала бы, что если вода на древнегреческом саркофаге изображает переход в смерть, то здесь мы видим своеобразное возрождение. Ныряльщику, умершему человеку, предстоит очищение…

— Кровью агнца, — закончил за нее Томас.

— Совершенно верно. Пролитая за грешников на Голгофе кровь Христа, которая освящается во время мессы. Вот путь к спасению. Перед нами типично христианское использование в собственных целях символов, имеющих многовековую историю. Ваш брат был в восторге.

— Почему?

— Потому что между первым греческим саркофагом и этой гробницей интервал больше чем в тысячу лет. Культура и религиозный климат изменились коренным образом. Но, даже несмотря на то что люди повернулись к язычеству спиной, на то, как они понимали и выражали себя в качестве христиан, на них по-прежнему оказывали влияние предания и обычаи языческого периода. Это христианское захоронение, но религиозные образы унаследованы от людей, которые за тысячу лет до того поклонялись Аполлону и Посейдону и жили в нескольких сотнях ярдов от них.

— Это нормально? — спросил Томас.

Он в общих чертах знал, что христианство, подобно большинству религий, пришедших на смену прежним верованиям, впитывало их в такой же степени, в какой и вытесняло. Однако ему еще никогда не приходилось видеть такое убедительное свидетельство этого.

— Вы видели терракотовые статуэтки Геры в археологическом музее? — спросила Дебора.

— Кажется, да. Я не обратил на них особого внимания.

— Там их десятки, отсюда и из других мест. Здешняя разновидность показывает царицу богов с гранатом в руке. Обилие его семян предположительно символизирует плодородие, верно?

— И что?

— А то, что, если вы проедете вот по этой дороге до Капаччио и заглянете в местную католическую церковь, как думаете, какой образ Богородицы там увидите?

— С гранатом в руке?

— Точно. Мадонна с гранатом из Капаччио. Лично я нахожу это очень интересным, но кое-кто… не разделяет мое мнение.

— Почему?

— Все просто, — сказала Миллер. — Людям хочется, чтобы их религия была самодостаточной, цельной, неподвластной влиянию таких вещей, как культура, общественная структура и политика. Если они признают, что какая-то часть их верований оформилась под влиянием людей и того времени, когда они жили, то им придется иметь дело с тем, что все это не было рождено единым целым в сознании Бога. Есть те, кого эта мысль совсем не радует.

— Но вы к ним не относитесь?

— Никоим образом.

— А что насчет Эда?

— Как мне показалось, он тоже, — задумавшись, ответила Дебора. — Отчасти именно поэтому я разрешила ему рыскать здесь.

— Насколько я понимаю, подобная привилегия дается далеко не всем.

— Это место было обнаружено случайно. — Она нахмурилась. — Я приехала сюда только через несколько недель, и к этому времени здесь уже были произведены незаконные раскопки.

— Грабители?

— Не уверена, — сказала Миллер. — Человеческие останки истлели, превратились в пыль. Эта местность в прошлом нередко заболачивалась, а сырость творит с костями страшные вещи. По образцам почвы видно, что здесь разложилось тело, но от него ничего не осталось.

— Однако вы полагаете, что в гробнице могли находиться и другие вещи, которые были похищены? — спросил Томас.

— Трудно сказать, — задумчиво произнесла она. — Если что-то и пропало, то до осмотра этого места официальными лицами. Вроде бы ничего не исчезло. Но мне это кажется странным. В других средневековых захоронениях обычно находят ценные предметы: доспехи, оружие, украшения, вазы и все такое, погребенные вместе с умершим. Но здесь — ничего.

— С тех самых пор как вы возглавили раскопки, здесь постоянно кто-то шныряет?

— Хорошо, что вы внешне похожи на отца Эда, — заметила Дебора. — Честное слово, мне это уже начинает порядком надоедать.

— Например, был тут один японец.

— Вы его знаете? — быстро спросила Миллер, в голосе которой прозвучала подозрительность.

— Мы с ним встречались сегодня, — уклончиво ответил Томас.

— Он приходил несколько раз, в основном ночью, когда здесь никого нет, фотографировал, задавал вопросы — ничего конкретного, — стараясь по возможности избежать встречи со мной. Когда этот тип появился здесь в первый раз, я ему сказала, куда он должен идти, и это его очень разозлило. — Дебора усмехнулась, вспоминая об этом. — Я никак не могла взять в толк, чем вызван такой интерес к гробнице. Японец также спрашивал, почему вода красная, и говорил о других символах.

— Он не упоминал крест, найденный в Геркулануме? — спросил Томас.

Забыв про осторожность, он интуитивно проникся доверием к этой долговязой строгой женщине и желал получить от нее ответ на то, что сказал ему Сато.

— Тень креста в «двухсотлетнем доме»? Нет, а что?

— Как вы полагаете, возможно ли, что крест, оставивший этот силуэт на стене, был обнаружен?

— Нет, — решительно произнесла Дебора, отпивая глоток из фляги с водой.

Томас вопросительно поднял брови.

— Вы говорите так уверенно.

— Я действительно в этом полностью уверена, — подтвердила она. — Так называемое распятие не может быть обнаружено, потому что на самом деле след оставило не оно. Все очень просто.

— Почему вы так уверены в этом? Я своими глазами видел след. Определенно он имеет форму креста.

— Знаю, — нисколько не смутившись, ответила Миллер. — Однако многие предметы могут оставить след в форме креста. Вполне возможно, это не более чем кронштейн для полки.

— Но многие убеждены в том, что это христианский крест, — начал Томас. — Я прочитал с полдюжины статей о нем…

— В Интернете?

— Да, — подтвердил Томас, несколько увянув под веселым блеском ее глаз.

— В следующий раз, когда у вас появится свободная минутка и под рукой будет Интернет, попробуйте ввести в любую поисковую систему фразу: «Посадки на Луну в действительности не было», — предложила Дебора. — Выбудете поражены количеством выданных ссылок. Если вам и после этого еще будет смешно, попробуйте ввести: «Холокоста в действительности не было».

Теперь ее улыбка была лишена веселья, и Томас понял, что она говорит со знанием дела.

— Хорошо, — сказал он. — Итак, во Всемирной паутине полно мусора, вываленного разными придурками и теми, кто преследует свои цели…

— А также людьми, не владеющими информацией, но считающими, что знают все, потому что хотят в это верить, — добавила Дебора. — Вы лучше почитайте уважаемые, серьезные, академические тома, выпускаемые солидными издательствами, и тогда поймете, что в Геркулануме могли быть христиане, но они определенно не использовали в богослужениях распятия и не могли делать этого еще три сотни лет.

— А как быть с магическим квадратом в Помпеях?

— Что в нем такого? Этот квадрат встречается во всей Римской империи. Головоломка из слов, не имеющая никакого мистического значения, в том числе и христианского. Да, его можно прочитать как «Pater Noster», если отбросить несколько букв, но и еще разными другими способами, в том числе получив и полную белиберду. В квадрате нет ничего от распятия. Чтобы увидеть в нем крест, требуется большое воображение и сильная вера. Люди хотят найти четкую и неизменную версию своей религии — вот они ее и находят. Однако из этого не следует, что она существует.

Томас ощущал себя в безбрежном океане не только потому, что его еще никогда не выставляли таким легковерным простаком. Песок под мыслями об обстоятельствах смерти Эда, и без того зыбучий, смыло, не осталось вообще ничего. Дебора словно смахнула рукой мозаику. Те немногие элементы, которые ему удалось сложить вместе, рассыпались в разные стороны.

— Однако разве нельзя считать довод относительно того, что для креста еще слишком рано, самодостаточным пророчеством? — спросил Томас. — Я хочу сказать, если от каждого такого случая отмахиваться только по этой причине?..

— Возможно, — уступила Дебора. — Но кресты начали появляться повсюду в Римской империи только после того, как Константин сделал христианство официальной религией, а это произошло лишь в четвертом веке. Если крест действительно использовался в качестве символа того времени, то это следует считать отклонением от нормы. У ранних христиан более распространенным являлось изображение рыбы. Для развития учения о покаянии потребовались столетия. Только после утверждения веры в то, что Иисус пришел в мир для того, чтобы умереть и искупить вину, крест стал главным символом христианства. В семьдесят девятом году этого просто еще не было в религии.

Томас молча уселся на пень рядом с прямоугольным раскопом. С этого места открывался вид на древний город, можно было рассмотреть каменные храмы, сияющие янтарем в лучах вечернего солнца. Томас не знал, что сказать.

— Этот японец ничего не говорил о том, как якобы выглядело это распятие? — первой нарушила молчание Дебора.

— Серебряное, — ответил Томас. — Отмеченное изображением рыбы.

Миллер нахмурилась и медленно произнесла:

— Вообще-то такое возможно. Конечно, если принять теорию, что христиане в первом веке использовали кресты. В Помпеях действительно находили замечательные изделия из серебра. Символ рыбы в качестве элемента узора также имеет смысл.

— Но вы не покупаетесь на эту версию, — заметил Томас.

— Извините. Если вас это хоть немного утешит, лично я сомневаюсь, чтобы и Эд на нее купился. Он разбирался во всем этом гораздо лучше меня.

— Мне нужно возвращаться, иначе я опоздаю на последний поезд, — сказал Найт, пожав плечами, хотя понятия не имел о том, когда отходит последний поезд.

Но он и так провел здесь значительно больше времени, чем намеревался. Скоро должно было стемнеть.

— Подождите, — остановила его Дебора. — Я пройдусь с вами. Мне нравится гулять по раскопкам в это время, после того как уйдут все туристы. Не обижайтесь.

— Разве я турист? Я считал себя сыщиком.

Они в дружеском молчании шли через поле. Томас размышлял о том, как странно, что в последние несколько дней ему приходится проводить так много времени в обществе незнакомых женщин. Если не считать бывших учениц, которых Найт не воспринимал как взрослых, несмотря на политически корректную литературу, полученную от преподавателя общественных дисциплин, он за последние несколько недель говорил с Деборой и сестрой Робертой значительно больше, чем с какой бы то ни было женщиной. Томас гадал, почему так вышло, пытаясь понять, находит ли он их привлекательными. Обе женщины были обаятельными, каждая по-своему, однако мысль эта пришла ему в голову только сейчас.

«Вот так всегда, правда? С тех самых пор, как…»

Довольно.

— Вы еще долго пробудете в Италии? — спросил он.

— Неделю, — ответила Дебора.

Они дошли до конца старого города и развалин, поблекших в угасающих лучах. Руины стали какими-то съеженными, обшарпанными, за исключением храмов, возвышающихся в сумерках подобно высоким скалам. Миллер и Найт вошли в комплекс. Он уже был закрыт, но ворота оставались распахнутыми, не было сторожа, который прогнал бы запоздалых посетителей или потребовал бы у них билеты. На самом деле вокруг вообще не было ни души.

— Я уже готова возвращаться домой, — снова заговорила Дебора. — Эта поездка была порывом, пусть и с образовательными целями, но все же… Я не археолог. По мне, лучше составлять каталоги и оформлять выставки. Это дело можно держать под контролем. А тут — копаться в земле в смутной надежде что-нибудь найти…

Внимание Томаса привлекло что-то внутри огороженного лентой храма Цереры, странный бледный силуэт на фоне темного монолита колонны. Он замедлил шаг, присмотрелся пристальнее, недоумевая, почему у него перехватило дыхание, захлестнул страх, захотелось развернуться и убежать, прежде чем глаза или сознание не разберется в том, что означает этот силуэт.

— Что это? — едва слышно спросил Томас. — Похоже на… — Он осекся.

— Да, на человека, — закончила за него Дебора.

Страх охватил и ее. Вокруг быстро сгущались сумерки, в пустынном комплексе царила полная тишина.

— Надо скорее уходить отсюда, — пробормотал Томас.

После смерти Эда он уже несколько раз оказывался в опасности, но еще никогда не испытывал ничего подобного, не ощущал такого холодного безотчетного ужаса, так отчаянно не жаждал оказаться в любом другом месте. Его охватил озноб. Найт чувствовал тупую панику кошмарного сна, когда человек видит приближение чего-то зловещего, но не знает, как направить сюжет в другое русло или проснуться.

«Вот сейчас ты все увидишь и пожалеешь о том, что появился здесь», — подумал Томас.

— Господи, — прошептала Дебора, когда они уже подошли к самому ограждению и оказались в густой тени, отбрасываемой массивным храмом. — Это человек.

С этими словами она бросилась вперед, перелезла через ленту и взбежала по огромным каменным ступеням. Томас последовал за ней, словно притянутый магнитом, хотя на самом деле ему хотелось отвернуться. К этому времени Дебора уже остановилась, застыла на месте, зажимая рот ладонями, чтобы сдержать крик. Томас разглядел бледную плоть, увидел окровавленное тело, привязанное к колонне, судя по всему, собственными внутренностями.

Глава 36

Они долго стояли на месте, парализованные ужасом. Затем Томас ощутил неудержимый приступ тошноты. Шатаясь, он отошел в сторону, и его вырвало на траву. Найт побрел дальше, к каменному постаменту, на котором стоял сегодня утром, откуда впервые увидел блеск стекол бинокля…

Томас заставил себя вернуться к телу. Ему даже удалось приблизиться к нему на два шага, достаточно, чтобы убедиться наверняка.

— Это Сато, — в ужасе прошептал он.

— Да, — тихо подтвердила Дебора.

Голос женщины прозвучал неестественно спокойно, словно сильнейший шок лишил ее всех настоящих чувств.

— Тот, кто это сделал, может… — начал Томас.

— По-прежнему оставаться здесь, — тем же самым безжизненным ровным голосом закончила Дебора. — Да.

— Нужно уходить отсюда. Позвать на помощь.

— На помощь? — спросила она, поворачиваясь к нему с искренним любопытством.

Этот вопрос показался Томасу затрещиной. Ни о какой помощи не может быть и речи — только не для человека, опутанного собственными внутренностями, с выпотрошенным животом, со скользкой черной дырой, зияющей под грудной клеткой.

«Не думай об этом. Уходи».

Томас направился из храма, взяв Дебору за руку. Казалось, этот жест заставил ее очнуться. Найт почувствовал, как она встрепенулась, ее сознание включилось, и вот женщина уже полностью владела собой.

— Я знаю ребят из ресторана на углу, — сказала Дебора. — Все остальные, кто работает здесь, живут в городе. Мы попросим их вызвать полицию.

Она быстро пошла вперед, и Томасу пришлось пробежать пару шагов, чтобы не отстать от нее. Они по-прежнему держались за руки, словно люди, которые уцелели в кораблекрушении и теперь боялись, что море снова их разлучит. Ворота, выходящие на дорогу, находились в той стороне, откуда они пришли. Дебора решительно двинулась напрямик через траву. Оставив труп позади, оба испытали облегчение. Томас, рискнувший оглянуться в сгущающихся сумерках на мертвый город, едва не споткнулся, так как его спутница без предупреждения резко остановилась.

— В чем дело? — спросил он.

— Смотрите, — прошептала Дебора, и в ее голосе снова прозвучала механическая безжизненность. — Ворота.

Томас присмотрелся. Ворота, через которые они буквально только что прошли в комплекс, были закрыты.

— Можно перелезть через них, — сказал Томас.

— Да. Но кто их закрыл?

Эта мысль укусила Томаса, как скорпион.

— Вы думаете, он по-прежнему здесь?

«Он? Какой человек способен на такое?..»

Дебора неуверенно пожала плечами. Ее лицо было бледным, глаза горели.

— Сегодня утром я дрался с Сато, — заявил Томас. — Могу сказать, что этот парень умел постоять за себя. Мне не хотелось бы связываться с тем, кто…

Обернувшись, он быстрым кивком указал на храм с изуродованными останками, привязанными к колонне, ухитрившись при этом не посмотреть в ту сторону.

— Вы полагаете, он нас караулит? — шепотом спросила Дебора.

— Я думаю, убийца хотел, чтобы мы увидели Сато, — подумав, ответил Томас. — По-моему, он хочет нас запугать.

Взгляд Деборы, брошенный на него, был проникнут насмешкой. «Если так, то у него получилось очень неплохо», — словно сказала она. Обернувшись, Томас посмотрел на угрюмые развалины. Уже стемнело, и убийца мог прятаться где угодно. Любая обвалившаяся стена, источенная непогодой и облупившаяся колонна, груда камней или клочок растительности могли быть его укрытием.

«Ты упорно считаешь убийцу мужчиной. Но это может быть и женщина или несколько человек, действующие сообща».

Однако Томас так не думал. Он просто был воспитан в старых традициях и не мог допустить, что на такое способна женщина. У него было слишком много веры в человечество, чтобы представить себе, как такое делает группа людей, действующих сообща, обсуждающих предстоящее…

«Куда более страшные преступления творили группы, сообщества, целые народы».

Возможно. Все же это казалось Найту делом рук одного человека. Томас пришел к выводу, что за всем этим стояло одно извращенное сознание. Кто-то получил бесконечное наслаждение.

— Отсюда два выхода, — сказала Дебора. — Этот, а также в той стороне, между храмами Аполлона и Асклепия. Каким воспользуемся?

— Этим, — решительно заявил Томас. — В противном случае нам придется идти через весь комплекс. А там слишком много мест, где может укрываться убийца.

— Но тело здесь. Ворота были закрыты только что, — возразила Дебора. — Убийца где-то рядом.

— Когда мы доберемся до противоположного конца комплекса, он уже будет ждать нас там. Поскольку дорога расположена выше развалин, убийца сможет следить за нами на всем пути. — Томас не стал добавлять, что ему даже не хотелось рассматривать перспективу возвращения в жуткий каменный лабиринт, погруженный в темноту.

Дебора задумчиво посмотрела на него, высвободила свою руку, словно до нее только сейчас дошло, что Томас ее держал, и наконец сказала:

— Хорошо. Что вы делаете?

Томас нагнулся. Когда он выпрямился, у него в руке был зажат большой камень.

— На тот случай, если… — начал Найт.

Дебора поспешно кивнула, словно не желая выслушивать фразу до конца.

Они осторожно направились к воротам и только тогда услышали утробный, хриплый свист за спиной, неестественно громкий в ночной тишине. Его могла издавать крупная кошка, всасывая воздух сквозь оскаленные клыки.

Томас резко обернулся, лихорадочно ища источник звука, стиснув в правой руке камень, поднятый на уровень плеча.

Там, у основания храма, всего в нескольких ярдах от изуродованного трупа Сато, смутно бледнела фигура, подобно летучей мыши сидящая на корточках на камне. Она казалась совершенно неподвижной. На таком расстоянии Томас мало что рассмотрел помимо лишенной волос головы, широко раскрытого рта и раскосых конечностей, вцепившихся в камень, как лапы химеры из преисподней. Чудовище было тощим, как скелет, и, похоже, совершенно обнаженным. Оно смотрело на людей со злобной сосредоточенностью, от которой у Томаса застыла кровь в жилах.

Дебора двинулась было к воротам, однако ноги Найта какое-то мгновение не могли шевелиться. Он стоял, парализованный ужасом, не в силах оторвать взгляд от жуткой фигуры, которая очень медленно поползла следом за ними на тонких паучьих ногах, издавая зловещее шипение. Миллер потянула его назад, и Томас, спотыкаясь, побежал за ней.

Глава 37

— Что это была за тварь? — спросил Томас.

Он не задавал этот вопрос вслух в течение тех трех часов, пока они общались с полицией, но теперь, когда допрос закончился, наконец его озвучил.

— Какая еще тварь? — удивилась Дебора. — Это был человек, Томас.

— Она не была похожа на человека, — возразил он. — И двигалась совсем не как человек.

— Иного быть не может, — категоричным тоном заявила Дебора. — Это был человек. Наверное, странный, но это можно было понять уже по тому, что он только что сотворил.

Томас не мог сказать, чувствует ли Дебора ту уверенность, которую высказывает вслух, но сознавал, что она права.

Они добрались до ресторана на углу, так больше и не увидев убийцу, судя по всему, удовлетворившегося тем, что запугал их до смерти. Найт и Миллер обратились к скептически настроенной вдове средних лет, живущей там, и женщина вызвала полицию. Томас был рад, что Дебора владела итальянским языком значительно лучше его.

В разговорнике не встретишь таких слов, как «маньяк-убийца» и «вампир».

Томас не мог сказать, почему ему в голову пришло второе из них. Разумеется, он не верил в подобные вещи и ни на минуту не думал, что Сато стал жертвой вампира. Вероятно, все дело было в бледном облике убийцы, в том, как он полз по камням, подобно крабу или пауку-кровопийце…

К тому времени, как завершился допрос, полиция уже соорудила защитный навес над частью храма Цереры, и это место было залито голубовато-белым светом десятка галогенных ламп. Все вокруг выглядело сюрреалистическим, словно пришедшим из грез. Слава богу, полицейские не попросили Томаса снова взглянуть на тело и даже не предложили вернуться в комплекс.

Их с Деборой допрашивали отдельно, но, освободившись, они сверили свои показания. Томас испытал особое облегчение, обнаружив, что оба не стали ни о чем умалчивать, поэтому их рассказы совпадали. Искренним оказался даже ответ на ключевой вопрос, как бы мимоходом всплывший в словах курящего одну сигарету задругой переводчика, заданный в зале музея, где полиция развернула свой временный оперативный штаб: «Вы были знакомы с жертвой?»

Томас понимал, что любые расхождения между их с Деборой рассказами сразу же утащат обоих в омут. Поэтому он честно рассказал полиции все: о том, как Сато обыскал его номер в гостинице, о драке в амфитеатре сегодня утром, о предполагаемой связи с Эдом, смерть которого в первую очередь и привела его в Италию. Переводчик по несколько раз проходился по каждому моменту, уточняя, отвечая на быстрые вопросы следователя. Все трое внимательно следили друг за другом, словно кружа в преддверии схватки.

Следователь Каморанези был грузный мужчина с густыми черными усами и печальными глазами под тяжелыми веками. Как и переводчик, он непрерывно курил и говорил низким, угрюмым голосом, как человек, настолько хорошо знакомый с самой отвратительной стороной мира, что все это давно ему надоело и перестало вызывать какие-либо чувства. Напротив, переводчик, молодой парень только что из колледжа, нервничал не меньше Томаса. В ходе долгой беседы зеленоватая краска ушла с его лица, но возбуждение осталось.

Полицейским совсем не понравилось то, что вынужден был сказать им Томас. Его рассказ еще больше усложнял и без того запутанное дело, и он это понимал. Им придется связаться с американцами, быть может, с Интерполом. Если Найт правильно понимал настроение Каморанези, следователь считал все это не имеющим отношения к делу. На его взгляд, речь шла о преступлении, совершенном психопатом. Бестолковый крестовый поход, предпринятый Томасом, тут ни при чем.

Найт не мог его в этом винить. К концу допроса он и сам уже считал, что смерть Сато, по всей видимости, была лишь роковой случайностью. Вероятно, японец следил за Томасом, может быть, и за Деборой, однако это никак не было связано с его гибелью. Он просто оказался не в то время не в том месте и стал жертвой маньяка. Томас с беспокойством сознавал, что подобное может случиться где угодно.

Ничего этого полицейские прямо не сказали. Они сняли копию с паспорта Найта — он постоянно носил его с собой после вторжения в гостиничный номер, — спросили имена и контактные телефоны здесь и в США. Томас назвал Джима в Штатах и отца Джованни из обители в Неаполе. Следователь поднял брови, удивленный тем, что оба они священники. Найта тоже поразило это странное обстоятельство. Затем его попросили оставить отпечатки пальцев, и Томас беспрекословно подчинился. Ему было нечего скрывать.

У него имелось не больше десяти минут, чтобы переговорить с Деборой, впрочем, он все равно не знал, что ей сказать. Быстро повторив то, что сообщила полиции, Миллер назвала номер своего телефона. Томас его записал, сомневаясь в том, придется ли им говорить когда-либо снова, гадая, как они смогут болтать об истории и культуре, поскольку все то, что связывает их вместе, пропитано насквозь ужасами сегодняшнего вечера.

После неискреннего прощания Томас сел в полицейскую машину, и его отвезли в местное отделение. Там он в одиночестве двадцать две минуты прождал в темной комнате с окном, расположенным так высоко, что помещение запросто могло выполнять роль тюремной камеры, после чего его усадили в другую полицейскую машину, которая доставила Найта в гостиницу «Экзекьютив» в Неаполе.

Было уже два часа ночи. Томас уговорил дежурного администратора открыть бар на несколько минут, чтобы взять пару бутылок пива. Он выпил его у себя в номере, большими жадными глотками, сразу же, как только закрыл за собой дверь. Затем Найт быстро разделся и лег в кровать, надеясь наперекор всему, что он слишком устал и обойдется без сновидений.

Глава 38

Взглянув на дисплей сотового телефона, Срывающий Печати ответил после третьего звонка:

— Да?

— Это Чума. У нас проблема.

— Я в курсе ситуации.

— Черт побери, о чем вы думали? С самого начала было ясно, что обязательно случится что-нибудь в этом роде.

Срывающий Печати уставился в окно. Он ждал такой реакции со стороны Чумы. Война никогда не высовывался из своего угла. Смерть делал то, что ему говорили, а Голод… В общем, кто знает, что у него в голове? Но вот Чума… постоянные споры, возражения, сует нос не в свои дела. Что ж, наверное, такое неизбежно, когда имеешь дело с наемными работниками, даже если им очень много платишь, но все же это действовало на нервы.

— Проект осуществляется согласно плану, — сказал Срывающий Печати. — В случае необходимости ты свяжешься с Войной.

— Ну а если я захочу раз и навсегда избавиться от этого непредсказуемого игрока?

— Решение принимать не тебе.

— Я имею в виду не это, — сказала Чума.

— Вот ответ, которым тебе придется довольствоваться.

Закончив разговор с Чумой, Срывающий Печати задумался, изучая возможные варианты. Найт до сих пор оставался в живых, потому что полезнее и не так рискованно было позволить ему бесцельно бегать из стороны в сторону, подобно обезглавленной курице. Но если он возьмет след, то очень быстро превратится в помеху. Прагматик во всех отношениях, Срывающий Печати был против ненужных трупов, однако смерть Томаса Найта, возможно, скоро станет настоятельной необходимостью. К тому же это вопрос служения высшему благу.

Телефон оставался у него в руке. Срывающий Печати набрал номер, мысленно составляя указания для Войны.

Глава 39

— Бурная ночка? — спросил Брэд Иверсон, отрываясь от «Уолл-стрит джорнал», когда Томас пришел на завтрак за десять минут до закрытия буфета.

— Плохо спал, — ответил Найт.

— Оно и видно, — усмехнулся Иверсон, разыгрывая из себя рубаху-парня. — Надеюсь, девчонка того стоила, — добавил он и рассмеялся, откинув голову.

Томас слабо улыбнулся, однако у него не было желания подыгрывать.

— Какой распорядок дня на сегодня, турист Томас?

— Пока что еще не знаю, — ответил тот, в первую очередь обращаясь к себе самому. — Наверное, обратно в Помпеи.

— Парень, ты что! Неужто одного раза было недостаточно? Что ты нашел в этих грудах камней?

— Похоже, недостаточно, — задумчиво произнес Томас.

Найт направился в обитель, не думая о том, кто ему откроет дверь — монсеньор Пьетро, отец Джованни или сестра Роберта. Сегодня он постарается переговорить со всеми троими. В кои-то веки ворота были распахнуты — приехал маленький грузовичок.

— Продукты для клариссинок, — устало объяснил отец Джованни, приглашая Томаса войти. — Остальное привезут завтра.

— Я слышал, одна из них устроила большой переполох, — сказал Найт.

— Скорее всего, пустяки, — ответил отец Джованни, пожав плечами, однако Томас усомнился в том, что священник говорил искренне.

Отец Пьетро собирался уходить на весь день, но, услышав о том, как Томас провел вчерашний день, отец Джованни пообещал устроить так, чтобы у монсеньора непременно состоялся давно назревший разговор с Найтом.

— Не возражаете, если мы с вами сейчас побеседуем? — спросил Томас.

Отец Джованни взглянул на часы и заявил:

— Хорошо. Один час. Но не здесь. Это место становится… — Не подобрав подходящего слова, священник поднес руки к голове: шумным, многолюдным, сумасшедшим.

Они прошли до пересечения с виа Медина, осторожно пробираясь по запруженной улице, и спустились к морю мимо длинного ряда изящных фасадов XVIII века, почерневших и покрытых граффити. Миновав скопление маленьких ресторанчиков с закрытыми до обеденного часа террасами, выходящими на улицу, они обогнули внушительный фонтан со скульптурами, имеющими отдаленное отношение к морской мифологии. Вдруг, совершенно внезапно, перед ними предстала величественная громада хорошо сохранившегося замка Кастелло-Нуово.

— Я приходил сюда вместе с вашим братом, — сказал отец Джованни. — Никогда прежде здесь не бывал. Эдуардо познакомил меня с этим местом.

— Наверное, если сам живешь где-то, то не всегда замечаешь то, что вызывает восхищение приезжих, — заметил Томас.

— Верно, — согласился священник. — Этот замок типичен для Неаполя. В нем множество уровней. Под землей остатки греческих сооружений, затем римских. Строение было возведено в тринадцатом веке, перестраивалось в пятнадцатом и позже. Теперь здесь заседает городской совет. Эдуардо нравилась… как бы сказать?

— История?

— Да, — произнес отец Джованни, склоняя голову набок, показывая, что это не совсем то слово. — Наверное, скорее преемственность, так?

— Да.

Они вошли в замок по широкому деревянному мосту, под вычурной резной аркой, обрамленной колоннами и увенчанной фризом с колесницей, запряженной четверкой лошадей. По высоте арка почти не уступала двум массивным, мрачным башням, стоящим по обе стороны от нее, а за ней оказался внутренний дворик, вымощенный каменными плитами. Томас остановился, впитывая возраст и преемственность этого места, а отец Джованни тем временем купил два билета в помещении бывшей караулки.

— Вы говорили о том, что Эд интересовался символами, — начал Томас, когда священник вернулся. — Не помните, что привлекало его внимание в первую очередь?

— Я мало что знаю о его работе, но помню, что Эдуардо собирал изображения рыб из римских катакомб и другие образцы раннехристианского искусства, — ответил отец Джованни.

— Символ рыбы? Как тот, что многие вешают на свои машины?

Пожав плечами, отец Джованни указал на длинную прямую лестницу.

— Это был символ первых христиан. Очень простой рисунок. Некоторые полагают, что все началось со слова, составленного из первых букв нескольких других.

— Акроним?

— Да, — подтвердил отец Джованни. — Но я считаю, что это также своеобразный код. Языком первой церкви был греческий. Рыба на нем будет «ихтис». Ваш брат показал мне вот это. Подождите.

Они вошли в башню с видом на море. Круглое помещение было заставлено рядами скамей — зал заседаний парламента или суда. Сводчатый потолок высотой футов шестьдесят пересекала паутина изогнутых каменных балок.

Достав из кармана бумажную салфетку, отец Джованни прислонился к краю деревянного стола и набросал черной шариковой ручкой:

Ι Iesous — Иисус

Κ Kristos — Христос

Θ THeou — Божий

Υ Uios — Сын

Σ Soter — Спаситель

Томас внимательно прочитал слова.

Отец Джованни провел пальцем по первым буквам.

— Видите? «Ихтис». Рыба, но также Иисус Христос, Сын Божий и Спаситель. Этим словом пользовались подвергавшиеся преследованиям христиане, чтобы узнавать друг друга. При встрече один рисовал вот такую линию. — Священник вывел изогнутую полосу, похожую на стилизованную волну. — Другой дополнял изображение.

Он дорисовал нижнюю половину изгиба, соединив линии слева так, что получилась голова рыбы, и перечеркнув справа, где образовался хвост.

— Это очень древний образ? — спросил Томас.

— Возможно, один из старейших. Эдуардо говорил, что он встречается и в других религиях, но ранние христиане присвоили его себе. В Новом Завете полно историй, связанных с рыбами.

— «Вы будете ловцами человеков»,[18] — произнес Томас.

— Можно вспомнить, как Иисус накормил пять тысяч человек, — подхватил отец Джованни. — Эдуардо говорил, что рыба также является исконным символом плодородия, — закончил он, с улыбкой вспоминая эту фразу.

Какое-то время они прогуливались молча, пока не оказались в вытянутом помещении с видом на море. Пол в этом зале был сделан из толстого стекла, сквозь которое виднелись нижние уровни здания: остатки кладовых, темница, проходы и могилы, некоторые с истлевшими скелетами.

— Говорят, что в подвалах множество тоннелей, восходящих к самым первым дням существования здания, — сказал отец Джованни. — Некоторые из них могут сообщаться с морем. Есть легенда о том, как пленники, заточенные в темницу, кричали ночью. Когда на следующий день к ним спустились стражи, оказалось, что в камерах никого нет. Пленники исчезли. Через несколько лет стражники прошлись по всем тоннелям и обнаружили крокодила, сбежавшего с корабля, приплывшего из Египта. Они убили тварь, сделали из нее чучело и повесили его над воротами. Это всего лишь легенда, но Эдуардо она очень нравилась. — Он снова улыбнулся, на этот раз печально, и вздохнул. — Мне пора возвращаться. Вам нужно отправляться в Помпеи, а я должен заниматься с монахинями.

Томас кивнул и подумал:

«Символы. Кресты и рыбы. Возможно ли, что именно в этом кроется загадка смерти Эда? Но как?»

— Все это какое-то… ненастоящее, — пробормотал он вслух. — Я что-то упускаю из виду.

Джованни ничего не сказал, и у Томаса в который уже раз мелькнула мысль, не умалчивают ли друзья Эда о чем-то, охраняя его память или себя самих. Если так, то от чего? От кого?

Глава 40

В обители его ждала сестра Роберта.

— Вы сегодня снова отправляетесь в Помпеи? — спросила она.

Это была прелюдия к просьбе разрешить ей присоединиться к нему, и Томас поймал себя на том, что у него внутри все оборвалось. Ему нравилось общество монахини, но он настроился побыть в одиночестве, подумать.

— Да, — ответил Найт, стараясь показаться дружелюбным. — А вы, наверное, уже насытились раскопками?

— Это лучше, чем торчать здесь, — сказала она. — К тому же у меня заканчиваются последние деньки свободы. Вскоре начнется собственно пребывание в обители. Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

Что он мог ответить на просьбу, выраженную вот так, сопровождаемую тронутой отчаянием надеждой в глазах?

— Я подожду вас здесь.

Едва сестра Роберта ушла, как над ограждением внутреннего дворика показалась голова отца Джованни.

— Только что звонили из полиции, — крикнул он. — Следователь едет сюда, чтобы поговорить с вами.

Первым побуждением Томаса было немедленно уйти, однако это оказалось бы бессмысленным, поэтому он заставил себя остаться.

Каморанези приехал практически сразу же вместе с водителем в форме и переводчиком, по-прежнему нервничающим. Он объяснил, что звонил из «Экзекьотива».

— Чем могу вам помочь? — спросил Томас.

Достав из кармана маленький сверток, Каморанези развернул ткань.

— Вам уже приходилось видеть вот это? — спросил переводчик, не отрывая взгляда от следователя. — Вещицу нашли в одежде убитого.

Это была та самая серебряная рыбка, которую Паркс украл из комнаты Эда в обители в Чикаго. Томас подержал ее в руке, оценивая вес холодного металла, и рассказал все как было.

Какое-то время все молчали, затем ворвалась сестра Роберта и спросила у Томаса, готов ли он идти, после чего Каморанези, не сказав больше ни слова, завернул рыбку и убрал ее в карман. Все встали, следователь пробормотал что-то по-итальянски, развернулся и направился к выходу.

— Он попросил, чтобы вы связались с ним, перед тем как выписаться из гостиницы, — объяснил переводчик.

— Я под подозрением? — спросил Томас.

Переводчик заметно смутился.

— Не знаю.

Найт ему поверил, однако по холодку в груди понял, что это так.

Глава 41

Сестра Роберта болтала без умолку, сначала в набитом битком автобусе номер два, который забрал их от табачного ларька напротив гостиницы, затем на платформе железной дороги, потом в поезде и наконец на территории жаркого, открытого палящим лучам солнца комплекса. Она говорила об Италии, ее жителях, кухне, языке и о том, что ей хотелось бы лучше им владеть. Монахиня не скрывала волнения, связанного с предстоящей жизнью в обители. Она высказывала различные мысли насчет жуткой ночи, проведенной Томасом, по поводу неминуемой смерти. Мол, конец может прийти в любой момент и надо готовить к этому душу. Сестра рассуждала о чудесах археологии и истории, о том, как встреча лицом к лицу с прошлым меняет отношение к настоящему. Роберта повторила многое из того, что уже говорила прежде. Если раньше это звучало как ее собственные мысли, то теперь Томаса не покидало ощущение, что она это где-то прочитала. Пока монахиня слушала экскурсовода, водившего группу туристов по форуму, Томас незаметно улизнул к храму Аполлона, дождался, когда она перестанет всматриваться в толпу, и отправился бродить один.


Томасу было немного стыдно за то, что он бросил сестру Роберту, однако Найт с самого начала был настроен именно на это. Он еще не видел магический квадрат собственными глазами. Ему было известно, что тот находится в доме, закрытом для широкой публики. План, возникший у него в голове еще по дороге, в поезде, заключался в том, что ему нужно где-то спрятаться, возможно в амфитеатре, вдалеке от наиболее посещаемых мест раскопок, и дождаться вечера. Когда комплекс закроется, он разыщет дом Паквия Про-кула, проникнет внутрь и посмотрит, что покажет ему магический квадрат.

Пока что Томас обошел все места, перечисленные в списке Эда, которые он по большей части пропустил во время предыдущего посещения комплекса. Это были термы с мозаиками, изображающими морских существ, и, самое главное, храм Изиды. Найт каким-то образом умудрился дважды пройти мимо, не заметив его. Все это время Томас старался осмыслить то, что было ему известно. Исследования Эда, Паркс, серебряная рыбка, оказавшаяся у японца, рассказ о кресте из Геркуланума и, что никак не выходило у него из головы, обстоятельства смерти Сато. Беспорядочному хаосу мыслей вторило то, что он видел перед собой. Фрагменты мозаики, полуразрушенные строения из рассыпающегося кирпича, камня и плитки, безымянные дома, выстроившиеся вдоль пустынных улиц. Здесь не было абсолютно никакого порядка, последовательности и смысла. Стоя в храме Изиды, Томас видел только разрозненные элементы загадки, не поддающейся решению. Что такого важного заметил здесь его брат? Чем было это место? Какую функцию выполняли эта колонна и тот алтарь? И вообще, почему в римском городе I века нашей эры почитали какую-то египетскую богиню?

Последний вопрос возник впервые, заставив Томаса призадуматься. Рим присоединил новые территории в Северной Африке. Из Шекспира Томас знал о связях Клеопатры с Юлием Цезарем и Марком Антонием. Следовательно, культ Изиды был принесен, абсорбирован в римский пантеон, подобно тому как империя впитывала культуру покоренных земель, как три столетия спустя было принято христианство, ставшее официальной религией?

Томас осмотрел развалины храма. Квадратный внутренний дворик окружала колоннада. Ступени вели к святилищу, расположенному в середине. Вокруг открытого пространства было расставлено несколько больших каменных блоков, но Томас не мог сказать, то ли это алтари, то ли основания статуй. В одном углу квадрата находилось приземистое строение, покрытое белой штукатуркой. Томас сверился с путеводителем. Это был пургаторий, здание со сводчатым подвалом, в котором когда-то хранилась священная вода из Нила.

Приблизившись к светлому сооружению, Томас скользнул по нему взглядом, заранее чувствуя отчаяние и скуку. Затем он прикрыл глаза ладонью, увидел знакомый образ и присмотрелся внимательнее. На уровне чуть выше головы проходил лепной фриз с изображениями рыб. Странных, с непропорционально большими передними плавниками и, в некоторых случаях, треугольными зубами, как у крокодилов.

Снова рыбы.

У Томаса в голове быстро промелькнули другие места, увиденные сегодня, и все остальные, перечисленные в списке Эда. Внезапно у Найта возникло ощущение, что образ рыбы постоянно, с самого начала следует за ним. Он видел его в мозаичных узорах терм и подземного бассейна в Геркулануме, в христианской гробнице юноши, ныряющего в красную воду в Пестуме, в серебряном украшении, украденном Парксом и обнаруженном на трупе Сато, повсюду в Помпеях и особенно отчетливо здесь, в греко-римском храме, посвященном египетской богине.

Томас почувствовал, как у него участился пульс. Неужели это как раз то, что он ищет? Если так, что это может означать?

Он разглядывал лепные барельефы странных рыб с большими тупыми носами, извивающимися хвостами, зубастыми пастями и огромными передними плавниками, похожими на…

На ноги.

Это был культ египетской богини, а животным, самым очевидным образом связанным с Египтом, является крокодил. Вдруг этих странных рыб изобразили итальянские мастера, никогда не видевшие нильского монстра? Но ведь он помнил фрески из храма в музее Неаполя. Там хватало детально выполненных изображений всяческих египетских божеств с головой шакала и узоров, предполагающих хорошее знакомство с Египтом. Кроме того, в Помпеях и Геркулануме полно других изображений рыб, многие из которых не только правдоподобны, но и узнаваемы. Впрочем, есть и другие, странные, с большими плавниками, похожими на ноги. Не все они пришли из Египта. Эти изображения местные, вероятно, их наложили на принесенный культ Изиды, подобно тому, как гранат Геры оказался в руке Богородицы.

Значит, символ рыбы с ногами местный и древний. Саркофаг в Пестуме доказывает, что его переняли христиане. Отец Джованни говорил, будто образ рыбы имел множество символических значений для христиан, но рыба с ногами, судя по всему, была для них еще важнее. Она способна перемещаться между водой и сушей, отражает хождение Христа по поверхности Галилейского моря на глазах у перепуганных апостолов, сгрудившихся в лодке. Эта мысль только теперь пришла Томасу в голову. Если в древней гробнице в Пестуме изображение ныряльщика использовалось как символ перехода на тот свет, не означает ли христианский образ рыбы с ногами некую трансцендентность, преодоление смерти и способность жить в двух стихиях?

Что говорилось в записке Эда отцу Джованни?

«Что касается ских символов, кажется, я наткнулся на материнскую жилу, хотя, наверное, лучше было бы назвать ее отцовской! Она ведет за пределы Италии, и я должен следовать за ней».

Была ли рыба с ногами одним из главных символов раннего христианства? Высшим свидетельством торжества Христа над смертью? Если так, то почему она не стала частью официальной церковной иконографии? Куда отправился Эд, следуя за ней? И самое главное, каким образом эти поиски могли привести к смерти брата и Сато? Томас не знал ответов на эти вопросы, но ощущал бурлящую энергию, разливающуюся по жилам. Наконец у него появилось хоть что-то.

Глава 42

Томас нашел сестру Роберту у Морских ворот. Он решил, что магический квадрат — это спорный вопрос. Эд не интересовался крестами, вероятно считая, что в 79 году нашей эры они еще не были символами христианства. Если рассказ Сато о кресте из Геркуланума был правдой, ключевым, несомненно, являлось то, что на нем имелось изображение странной рыбы. Наверняка именно это пробудило интерес Эда.

— Что теперь? — спросила сестра Роберта на обратном пути.

Томас изложил ей свои мысли, не вдаваясь в подробности, словно стараясь искупить вину за то, что бросил монахиню. Вероятно, сестре Роберте было одиноко, как, похоже, и большинству тех, кто связан с религией, а здесь — вдвойне.

— Я должен поговорить с отцом Пьетро, — заявил Томас. — Никаких недомолвок, враждебности, отговорок. Если он не скажет то, что мне нужно узнать, я сообщу его имя полиции.

— Вы полагаете, монсеньор Пьетро как-то связан со смертью того японца?

— Нет, — ответил Томас. — Но я уверен в том, что он причастен к главной загадке, в центре которой мой брат.

— Сегодня отец Пьетро обходит больных прихожан, — сказала сестра Роберта. — В обитель он вернется не раньше шести. Давайте прервемся на часик, все хорошенько обдумаем, затем отправимся к нему.

Томас долго смотрел на ее бледное круглое лицо и серьезные глаза. В конце концов Найт пришел к выводу, что ему действительно нужно время, чтобы разобраться в том, что он узнал.

— Что вы предлагаете?

— Мы сойдем на станции Эрколано, — не скрывая восторга, сказала сестра Роберта. — У меня есть одна мысль. Ну же, Томас, соглашайтесь. Завтра начинается мое пребывание в обители, и я больше никуда не смогу выйти. Пара часов на последнюю экскурсию, а затем вы сможете встретиться с отцом Пьетро, договорились?

В кои-то веки она дала ему возможность просто сидеть и думать. Пока поезд мчался по берегу моря, покрытому черным песком, монахиня достала из кармана на рукаве рясы серебристый сотовый телефон, при виде которого Томас удивленно поднял брови.

— Ой, — игриво отмахнулась сестра Роберта. — Теперь мы все такие современные.

Томас усмехнулся.

— Алло, — сказала она, затем беззвучно зашевелила губами: — Отец Джованни.

Назвав себя, монахиня задала несколько вопросов, пусть с запинкой, но на вполне сносном итальянском. Ответы, по-видимому, ее удовлетворили.

— Что все это значит? — спросил Томас.

— Подождите — и сами увидите, — по-детски улыбнулась сестра Роберта.


Сюрприз ожидал их на улице у вокзала Эрколано: белый двухдверный «фиат», взятый напрокат.

— Мы должны вернуть его в семь вечера, значит, у нас есть два с половиной часа, — сказала сестра Роберта, довольная своим замыслом. — Я ждала этого с тех самых пор, как приехала сюда.

— Чего?

— Возможности посетить причину всех этих бед, — ответила сестра Роберта так, словно это было очевидно.

У Томаса стиснуло сердце. О чем она говорит? Что может знать?

— Везувий! — воскликнула монахиня, увидев его недоуменное лицо. — Вулкан!

— Вот как, — пробормотал Томас. — Этих бед.

Взяв ключи, сестра Роберта покачала головой и усмехнулась, поражаясь его тугодумию.


Она оказалась на удивление хорошим водителем, и весьма кстати, поскольку дорога была узкой и коварной, а как только начался подъем на гору, стала просто опасной. Сестра Роберта откровенно наслаждалась крутыми поворотами и громко сигналила, скользя вдоль самого обрыва правым краем машины, где как раз сидел Томас. Найту же все это быстро надоело, и через десять минут его начало тошнить. Дважды «фиат» впритирку расходился с громоздкими автобусами, спускающимися по трассе. Мимо с совершенно немыслимой скоростью постоянно проносились другие машины.

— Ого! — воскликнула сестра Роберта, когда из-за поворота навстречу им выскочил крошечный белый микроавтобус, пронесся в каких-нибудь дюймах от них и помчался дальше в направлении города, ничуть не сбавляя скорости. — Вот это да!

Похоже, она получала от всего этого огромное наслаждение. Уставившись на багровый конус вулкана, виднеющийся над линией деревьев, Томас старался не обращать внимания на петляющую дорогу.

Когда они наконец добрались до стоянки, усыпанной розовато-бурым щебнем, Найт постоял несколько минут, глядя поверх деревьев на сверкающую гладь моря, давая успокоиться бурлящему животу.

— Пошли! — окликнула его сестра Роберта таким тоном, словно отдавала команду отряду бойскаутов.

Уныло оглянувшись вокруг, Томас поднялся на ноги. До кратера было еще очень далеко.

— Теперь мы пойдем пешком, — сказала монахиня, как будто речь шла о чем-то замечательном.

Она решительно двинулась вперед в лучах клонящегося к горизонту солнца. Распятие у нее на шее раскачивалось с каждым твердым шагом сандалий, слабо позвякивающих пряжками.

У входа на пешеходную тропу стояли ворота. Большинство туристов спускалось вниз. Худая женщина у турникета взглянула на часы.

— Прямиком вверх и вниз. Не больше пятнадцати минут у кратера, — сказала она, отрывая от рулона билеты.

В нескольких ярдах за воротами тропа круто взяла вверх.

«Да, это будет не увеселительная прогулка», — устало подумал Томас, ноги у которого уже болели от целого дня непрерывной ходьбы.

Наверное, ему не следовало соглашаться, однако в глубине души он хотел посмотреть на вулкан. Как правильно подметила сестра Роберта, именно Везувий находился в самом сердце истории Помпеев и Геркуланума, небольших городов, которые иначе жили бы и дальше своей жизнью и были бы забыты.

Прямая тропа, вырубленная в камне и пепле склона горы, с открытой стороны была огорожена деревянными перилами. На самом верху деревьев не было. Вершина оказалась гладкой и безликой, если не считать лежащих кое-где глыб из той же самой пористой породы, выброшенной из кратера. Томас ожидал, что камень будет серым, однако доминировали бурый, розовый и фиолетовый цвета. Скалы, зернистые, словно хлебный мякиш, были пронизаны пустотами. Тут и там зеленели пятна лишайника и скудные клочки травы, но, в отличие от густых зарослей на плодородных почвах подножия горы, здесь растительности было совсем мало. Вершина представляла собой голую, безжизненную пустыню, обладающую собственной дикой красотой.

Все уже направлялись домой. Мимо непринужденно пробежала группа итальянских подростков, но остальные туристы, в основном не местные, многим из которых было уже лет пятьдесят, а то и шестьдесят, выглядели измученными. Пропустив сестру Роберту вперед, Томас устало брел вверх, время от времени оглядываясь. Наверное, они были последними, кого пропустили к кратеру.

Им потребовалось двадцать минут, чтобы добраться до вершины. Маленький киоск, торговавший прохладительными напитками и открытками, уже закрылся. Кроме них, здесь больше почти никого не было. С внутренней стороны тропы зазубренные обломки, обозначающие край кратера, кое-где прерывались местами, и только одна чугунная цепь отделяла туристов от зияющей пустоты. Томас осторожно заглянул вниз, сам не зная, что ожидал там увидеть, и обнаружил огромную конусообразную вмятину из крошечных камней. По краям виднелись треснувшие и расколотые скалы, обожженные в черный и белый цвета, с виду прочные, как кремень, но не выдержавшие напора подземных сил. Из стен кратера повсюду вырывались ленивые струйки дыма, но середина конуса казалась спокойной и застывшей. Жара не чувствовалась, в воздухе ощущался лишь слабый едкий привкус серы.

— Сюда, — сказала сестра Роберта, направляясь вдоль кратера по тропе, еще уже той, по которой они поднялись.

Дорожка спускалась по внешней стороне конуса и скрывалась из виду.

— Куда она ведет? — спросил Томас, уныло глядя на тропу.

— Вокруг кратера, — весело объяснила сестра Роберта. — Нужно обойти всю вершину. Хорошенько все рассмотреть. Идемте, Томас.

Найт уныло побрел вслед за облаком пыли, поднятым ее шагами. Солнце уже опустилось к самому горизонту, последние туристы начали спускаться вниз.

— С противоположной стороны можно посмотреть на залив через кратер, — оглянувшись, крикнула сестра Роберта.

— Жду не дождусь этого, — пробормотал Томас.

— Там надо бы помолиться.

Все лучше и лучше.

У Томаса разболелись ноги.

— Давайте помедленнее, — окликнул он. — Кажется, у меня появились стигматы.[19]

— Что? — обернувшись, озадаченно спросила сестра Роберта.

— Стигматы, — ответил Томас. — Ну, знаете, когда разбиваешь в кровь руки и ноги. В данном случае ноги.

— Да, стигматы, — сказала она с прежним недоуменным, даже обиженным видом. — Просто я не расслышала.

— Извините, — пробормотал Томас. — Неудачная шутка.

— Ничего страшного, — ответила сестра Роберта. — Я привыкла иметь дело с теми, кто не понимает чудес.

— Вы верите во все это? — спросил он искренне, без всякой насмешки. — В доказательство ран Христа?

— Конечно, — подтвердила монахиня и добавила серьезным тоном: — Неисповедимы пути Господни.

— Но стигматы, — настаивал Томас. — Я хочу сказать, какой в этом смысл? Зачем Богу наносить людям раны? Я этого не понимаю.

— Сама я никогда с этим не сталкивалась, однако не сомневаюсь в том, что такое бывает, — сказала сестра Роберта. — В мире много греха. Иногда Господь считает нужным карать за него чудесами. — Томас молча уставился на нее, но она продолжала идти не оборачиваясь. — Смотрите. — Мы почти дошли до противоположной стороны.

— Да, — согласился Томас.

— Наверное, нам нужно помолиться за упокой души того бедняги, которого убили. Это место наполнено величием Господа.

Взобравшись по россыпи вулканического шлака к самому краю, сестра Роберта посмотрела через огромное жерло на море. Солнечный диск стал янтарно-желтым, и внутренность кратера была рассечена надвое. Одна половина терялась в густой тени, другая горела оранжевым светом, дрожащим, словно пламя. Вокруг не было ни души.

— Преклоните колени вместе со мной, — велела сестра Роберта, опускаясь.

Ее лицо, озаренное тем же самым сиянием, казалось страстным, излучающим убежденность.

Томас поднялся к ней, но не стал вставать на колени. Мысли у него в голове неслись вихрем.

— Как звали убитого? — спросила сестра Роберта.

Она стояла на коленях, закрыв глаза, сложив руки, направив пальцы к небу и напоминая статую Богородицы.

— Сато, — рассеянно произнес Томас.

— Мы благодарим Господа за этот прекрасный день и молимся за спасение душ мистера Сато и отца Эдварда Найта, — начала монахиня. — Да упокоятся они с миром. Отче наш, сущий на небесах!..

Она проговаривала слова медленно, чтобы Томас мог к ней присоединиться. Он так и сделал, но неловко, дрогнувшим, едва слышным голосом. Найт ожидал чего-либо более подходящего: «Даруй ему вечный покой, Господи…» Что-нибудь в таком духе. Но сестра Роберта выбрала «Отче наш».

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь, — продолжала она.

Томас не отрывал взгляда от огромного дымящегося жерла. Подъем дался ему тяжело. Было что-то сюрреалистическое в самом этом месте, в молитве — впервые за много лет — за упокой души его брата, вместе с этой женщиной, которую он не знал.

— Якоже и мы оставляем должникам нашим…

Все было как во сне, словно сомнения и печали неожиданно поднялись на поверхность, но Томасу не давали покоя другие мысли. Он вспомнил, что отец Пьетро прочитал проповедь о непорочном зачатии, словно отголоски в пустом тоннеле услышал рассказ об этом.

«Конечно, я почти ничего не поняла — слишком плохо владею итальянским, — но это была красивая проповедь, полная страсти и благочестия. К концу отец Пьетро чуть не плакал при мысли о том, что Господь был зачат без греха, после чего вошел в наш ужасный мир…»

Тогда Томас был слишком зол, однако с тех самых пор эта фраза непрерывно крутилась у него в подсознании. Ведь непорочное зачатие не имеет никакого отношения к рождению Христа, да? Сейчас Томас почти не помнил всего этого, однако был уверен, что речь шла о рождении Девы Марии, единственного человека после Адама и Евы, появившегося на свет без пятна первородного греха.[20]

Нахмурившись, Томас перестал повторять знакомые слова, и голос сестры Роберты продолжал звучать один:

— Да приидет Царствие твое; да будет воля Твоя и на земле…

Сонливость, сползание к скорби как рукой сняло.

— Во веки веков. Аминь.

У Томаса в памяти всплыли другие слова о том, что иногда Господь считает нужным карать за грех чудесами. Карать? Стигматами?

Стигматы — символ набожности, проявление святого поклонения распятому телу Христа.

«Да приидет царствие Твое…»

Сейчас многие католики уже не обращали внимания на это, но клариссинка, конечно же, должна знать.

«Во веки веков».

Особенно поскольку самым знаменитым из всех стигматиков был…

— Святой Франциск,[21] — прошептал вслух Томас. Тут до него дошло, что сестра Роберта уже не стоит на коленях рядом с ним. Она оказалась у него за спиной.

Глава 43

Чума пришла в движение, не завершив молитву. Найт казался ей рассеянным, уставшим, на грани слез, на что она и рассчитывала с самого начала. Бесшумно поднявшись с земли, Чума достала из кармана на груди маленький «вальтер», одним небрежным, умелым движением навела пистолет на затылок Томаса и сдвинула большим пальцем рычажок предохранителя.

Только два выстрела, затем неглубокая могила, вырытая в пепле и пемзе на дальнем склоне вулкана, где почти не бывает туристов. Возможно, пройдут годы, прежде чем труп будет обнаружен.


«Католики не произносят эти две последние строчки как часть мессы. В богослужении они звучат как ответ паствы священнику», — подумал Томас.

«И не введи нас во искушение, — мысленно услышал он голос священника, перепрыгивая через край кратера, и позади прозвучали выстрелы. — Но избавь нас от лукавого…»


Чума выругалась, увидев, как пули прошли над головой нырнувшего в кратер Найта.

Черт побери, что произошло?

Найт просто прыгнул в жерло, словно догадавшись о том, что она собирается разбрызгать его мозги по всей этой чертовой горе.

Чума бросилась вперед, проклиная неуклюжие, звенящие сандалии. Подняв пистолет, она приблизилась к краю, смотря в прорезь прицела. Томасу негде там спрятаться. Конечно, это будет неудобно. Придется вытаскивать труп туда, где можно будет его зарыть, но она все равно прикончит ублюдка, заставит заплатить за лишние хлопоты.


Упав в кратер, Томас покатился, стараясь остановиться, чтобы хоть как-нибудь оглядеться по сторонам. Здесь было темно, но не настолько, чтобы убийца потеряла его из виду. Найт попытался вцепиться в многообещающий выступ, промахнулся и пролетел еще десять футов. На какую-то долю секунды он увидел лжемонахиню, с сосредоточенным лицом стоявшую на краю кратера, в развевающейся рясе, освещенную последними лучами угасающего солнца. Из дула поднятого пистолета вырвалась вспышка.

Отголосок выстрела донесся через мгновение, и в нескольких дюймах от головы Томаса пуля выбила фонтанчик вулканического пепла.

Тут он налетел на край скалы, торчащей из сыпучей стенки жерла, подобно выброшенному на берег киту, больно ударился, ухватился за нее, останавливая падение, и только тогда поморщился от боли в пальцах. Камень был горячий.


Чума в спешке сделала два выстрела и промахнулась. Она заставила себя спокойно вдохнуть и прицелиться, но тут беспорядочное падение Найта завершилось остановкой, поскольку он вцепился в торчащую из пепла каменную глыбу. Пуля, выпущенная с учетом движения цели, пролетела мимо и отскочила рикошетом от камня в футе ниже Найта. В то же мгновение он нырнул за скалу, скрываясь из вида.

Ярость Чумы вспыхнула с новой силой. Проверив обойму в пистолете, она начала осторожно спускаться в жерло.


Нижнюю часть скалы покрывали трещины. В сгущающихся сумерках видно было плохо, но Томас разглядел щель, изрыгающую тонкие струйки горячего пара. Почувствовав себя в безопасности, он сразу же оторвал руки от камня, подставляя их воздуху. Волдырей не будет. Если не считать небольшого покраснения, ничего серьезного не произошло. Подобрав осколок камня, Томас приготовился и стал ждать Роберту.

Где-то с минуту стояла полная тишина, но двигаться по такой поверхности, не пуская вниз по склону ручейки крошечных камешков, было невозможно, и Томас услышал убийцу, когда та спустилась в жерло на один или два шага.

«Как бы ты поступил на ее месте?»


Чума остановилась, широко расставив босые ноги. Неудобные, шумные сандалии она оставила на гребне кратера. Сжимая пистолет обеими руками, женщина медленно повела им из стороны в сторону, глядя вдоль ствола, как ее и учили. Найт мог укрываться за камнем или выбираться из-за него с любой стороны. Лучше всего будет зайти сверху. Поставив ногу на камень, Чума наступила на него.

Потребовалась секунда, чтобы обжигающая боль в ступне дошла до ее сознания, затем Чума вскрикнула, отскочила назад, а Найт уже был тут как тут, поджидая ее. Он набросился на нее, сбивая с ног, она выстрелила, но промахнулась.

«Только не вырони пистолет».


Томас ударил убийцу всем весом своего тела, отбивая пистолет в сторону, но она не выпустила оружие, даже налетев спиной на камень. Не прошло и секунды, как ствол опять метнулся в сторону Найта. Тогда он навалился на женщину, прижимая ее руки к земле, пытаясь заставить выронить пистолет, зажатый в правой руке.

Но женщина оказалась сильной. Томас настолько привык к ее монашескому облачению, что никак не мог поверить в то, кто она такая на самом деле. Однако давление на запястье быстро заставило его расстаться со всеми мыслями о сестре Роберте. Пистолет начал разворачиваться к его грудной клетке.

«Она тебя убьет. Прямо сейчас».

Стараясь левой ладонью удержать руку убийцы, сжимающую пистолет, Томас высвободил правую, вцепился ей в лицо и резко вывернул голову. Если бы она этого ожидала, у него, наверное, не хватило бы силы, но он застал ее врасплох, сумел повернуть ей голову и продержать ее так какое-то мгновение.

Фальшивая монахиня лежала как раз рядом с дымящейся щелью. Вулканический пар ударил ей в лицо, она вскрикнула, вздрогнула от боли и разжала руку. Пистолет выпал. Томас тотчас же его подхватил.

Обернувшись, он увидел, что убийца надвигается на него. Левая сторона ее лица побагровела от ожога, глаза горели яростью, ненавистью и чем-то еще, весьма самодовольным и презрительным.

«Она уверена, что ты не выстрелишь».

Томас поколебался мгновение, затем, в тот самый момент, когда Чума уже собиралась наброситься на него, быстро перехватил пистолет и что есть силы ударил ее рукояткой в висок.

Она потеряла сознание и тяжело рухнула на него. Томас какое-то мгновение лежал на спине и смотрел в небо, чувствуя, как вокруг опускается прохладное спокойствие вечера.

Глава 44

Томас оставил лжемонахиню там, где та упала. Скорее всего, она пробудет без сознания еще какое-то время, а когда придет в себя, то поймет, что оказалась лишенной транспорта. Забрав ее пистолет и сотовый телефон, Томас вернулся к стоянке, перелез через запертые ворота и сел во взятую напрокат машину.

То обстоятельство, что Роберта собиралась его убить, отняло у Найта все то, на что, как ему казалось, он мог положиться. Теперь Томас знал наверняка только три вещи. Во-первых, могущественные люди были готовы пойти на убийство, чтобы помешать расследованию обстоятельств смерти Эда. Во-вторых, ему нужно было вытащить из старого монсеньора все, что только удастся. В-третьих, он должен как можно быстрее и незаметнее убраться из Италии. Томас понятия не имел, куда ему отправиться и как он туда попадет, но у него не было никаких сомнений в том, что Роберта — или как там ее настоящее имя — работает не в одиночку. Он был уверен, что если проведет в «Экзекьютиве» еще одну ночь, то она станет для него последней.

Томас доехал до вокзала Эрколано, оставил машину и, удержавшись от желания быстро пропустить кружку пива в ближайшем баре, сел на поезд. В дороге он проверил сотовый телефон Роберты на входящие и исходящие звонки, но все списки были вычищены.

От вокзала Гарибальди Томас доехал до гостиницы на такси.

— Братишка, тебя ищут фараоны, — широко улыбаясь, заметил Брэд.

Он скучал в баре гостиницы, нянча стакан апельсинового сока, и вцепился в Томаса еще до того, как тот взял ключ от номера.

— В какую историю ты вляпался?

Томас внутренне насторожился.

Роберта?

Нет, определенно, для этого еще слишком рано. К тому же она не обратится в полицию. Значит, это связано с Сато.

Слабо улыбнувшись, Найт посмотрел в невозмутимые серые глаза консьержа.

— Следователь хотел, чтобы вы связались с ним, как только вернетесь, — сказал тот. — А если вы не позвоните сами, он попросил, чтобы это сделал я.

Это было произнесено как вопрос, и Томасу пришлось думать быстро.

— Как насчет того, что я схожу в соседнюю обитель поговорить со священником, затем вернусь назад и после этого у нас с вами состоится разговор? Хорошо? — осторожно поинтересовался он.

Консьерж долго смотрел на него и наконец сказал:

— Только поторопитесь.


Было уже девять часов вечера.

Отец Джованни открыл дверь обители, тотчас же покачал головой и заявил:

— Падре Пьетро здесь нет. Он у себя в церкви. Санта-Мария — дель-Кармине.

— У вас есть его телефон?

— Да, — ответил отец Джованни, доставая из кармана визитную карточку обители. — Второй номер в списке.

— Отлично, — сказал Томас, собираясь уходить.

— Он не станет с вами разговаривать, — предупредил его отец Джованни.

— У него нет выбора, — заметил Найт, даже не обернувшись. — Как и у меня.

Быстрым шагом направляясь прочь от гостиницы, он достал телефон Роберты и набрал номер, оглядывая темную, но оживленную улицу в поисках такси.

Отец Пьетро ответил после третьего звонка, быстро пробормотав название церкви.

— Это Томас Найт. Брат Эдуардо. Не отключайтесь.

Томас понятия не имел, насколько хорошо отец Пьетро владеет английским. Он подождал.

Какое-то время ответом ему было молчание, потом голос, показавшийся каким-то далеким, произнес:

— Да.

— Я направляюсь к вам, — решительно заявил Томас. — Прямо сейчас. Только что меня пытались убить.

Он не знал, насколько хорошо его понимает пожилой священник, и по большому счету ему было все равно.

— Хорошо, — отозвался отец Пьетро.

Томас застыл на месте. Ни криков? Ни угроз?

Затем голос священника зазвучал снова, медленно, раздельно:

— Танака мертв?

— Танака? — недоуменно повторил Томас.

— Японец, — объяснил отец Пьетро.

— Он сказал, что его зовут Сато.

— Он мертв?

— Да.

Снова длинная пауза, затем то, что могло быть вздохом.

— Хорошо.

— Что хорошо? — спросил Томас.

— Я вам покажу бумаги Эдуардо.

— Вы их не сожгли?

— Нет.

Прилив восторга был приправлен злостью.

— Но вы сознательно изобразили, будто спалили их, чтобы я больше к вам не приставал. Где они? Бумаги нужны мне сейчас.

— Я буду служить мессу.

— Мессу?

— Да, — сказал священник. — Вы придете?

— Я должен быть на мессе? — недоверчиво переспросил Томас.

— Да. Приходите. Молитесь за меня.

— Нет, — раздраженно отмахнулся от приглашения Найт.

У него не было никакого желания браться за протянутую оливковую ветвь мира, особенно после того, как фальшивая Роберта использовала на Везувии этот же самый обман.

— Всего полчаса, — продолжал отец Пьетро.

Священник собирался служить укороченную литургию или же пронестись по ней галопом. Но в церкви никого не будет, как и пения. Это сократит службу. Отец Пьетро приглашал его не на плановую мессу. Они окажутся вдвоем.

«Можно и сходить. Посидишь на последнем ряду, послушаешь, как бывало прежде».

Нет.

— Вы начинайте, — сказал Томас. — Я буду у вас к тому времени, как вы закончите.

— Хорошо, — согласился священник, отказываясь от дальнейшей борьбы.

В телефоне послышались короткие гудки.


Томас проехал на такси мимо музея и углубился в лабиринт улиц, становящийся все более хаотическим. Здесь, как и повсюду в городе, церкви примыкали к соседним зданиям. Колоколен со шпилями не было, поэтому храмы можно было узнать только по красивым дверям и надписям над ними, неизменно выпачканным сажей. Томас уставился в окно, высматривая церковь Санта-Мария-дель-Кармине. Улицы становились все уже и беднее, хотя сами здания, несомненно, когда-то давно принадлежали зажиточным горожанам. Транспортный поток стал более плотным, теперь в нем доминировали микролитражки и мопеды, нередко перегруженные множеством детей, смеющихся и перекрикивающихся между собой.

Брусчатые мостовые Саниты были запружены пешеходами, на всех перекрестках бурлили импровизированные рынки, где продавались мидии, крабы и всевозможная рыба. Дважды водитель останавливался и высовывался в окно, спрашивая дорогу. Молодая женщина в розовой футболке и модных солнцезащитных очках молча указала в конец улицы и шагнула в поток сигналящих машин так, словно не видела их или, что вероятнее, они не заслуживали ее внимания. Машины расступились перед ней, подобно Красному морю, женщина свернула в переулок и нырнула под развешанное для сушки белье, похожее на триумфальную арку.

Томас заплатил водителю десять евро, и тот уехал, судя по всему, радуясь возможности вернуться в более знакомые места. Томас не мог его в этом винить. Сам он не чувствовал себя таким чужаком с тех самых пор, как приехал в Италию. Быть может, и в течение многих лет до этого.

С тех пор, как покинул Японию.

Туристов здесь не водилось. Томас оказался в самом сердце общины, где он сам был диковинкой. Пока что ему еще не приходилось сталкиваться со знаменитой неаполитанской уличной преступностью, однако здесь Найт чувствовал себя так, словно у него на шее висела табличка. Томас ощущал на себе откровенные, любопытные, веселые взгляды людей, проходя там, где они работали, отдыхали и жили, и ему постоянно хотелось извиняться за свое вторжение. Достаточно будет того, что отец Пьетро выставит его за дверь, и тогда, возможно, он уже не обойдется одними только извинениями, если захочет выбраться отсюда целым и невредимым.

Темнота была полной, уличное освещение отсутствовало.

Замечательно.

Томас нащупал в кармане куртки тяжесть пистолета.

— Привет, американ! — окликнул его голый по пояс мальчишка на велосипеде.

Ему было лет восемь. Его приятели взорвались дружным хохотом, повторяя приветствие.

Кто-то крикнул:

— Кока-кола!

Ребятня снова рассмеялась, после чего скрылась в ночи.

Церковь Санта-Мария-дель-Кармине оказалась бледно-желтой, отделанной серым камнем, ухоженной, но старой и в то же время не представляющей собой историческую ценность. У Томаса по спине пробежали ледяные мурашки, когда он прочитал, что улица называется виа Фонтанелла-алла-Санита. Подойдя к двери, он схватил кольцо и повернул его. Дверь бесшумно распахнулась.

Глава 45

Внутри царил прохладный полумрак. Пустое пространство нефа было освещено лишь огоньками нескольких поминальных свечей, горевших перед статуей Богородицы, и сиянием бронзового алтаря. Ровные ряды деревянных скамей были пусты. Ни звука, никаких признаков присутствия кого бы то ни было.

Томас осторожно прошел вперед, стесняясь гулкого стука своих шагов. Он ощущал знакомую смесь благоговейного восхищения и беспокойства, которую неизменно вызывало у него нахождение в церкви, но на этот раз это чувство было усилено ожиданием предстоящей встречи. Томас мог только гадать, что скажет ему этот загадочный священник. Сделав глубокий вдох, он ощутил аромат ладана и воска свечей, а затем направился по боковому проходу к алтарю. Там Найт остановился у ограждения, подавив желание опуститься на колени, после чего прошел в дверь.

Коридор вел в крохотную ризницу, где также никого не было.

— Есть тут кто-нибудь? — окликнул Томас. — Монсеньор Пьетро!

Тишина.

У видев в углу узкую лестницу, Томас поднялся в жилые покои священника, состоящие из одной маленькой комнаты с плитой и умывальником. Туалет находился в конце коридора, ведущего в ризницу. В спальне не было верхнего света, а настольная лампа оказалась такой слабой, что помещение тонуло в тусклом медно-оранжевом сиянии.

Томас обвел взглядом скудную обстановку.

«Отец Маккензи, штопающий ночью носки, когда рядом никого нет…»

Его взгляд упал на книгу. «Гимн Вселенной» Пьера Тейяра де Шардена. Знакомое название, текст на английском. Одна из книг Эда.

Раскрыв ее наугад, Томас увидел абзац, отмеченный вертикальной чертой, проведенной карандашом, и стал читать.

«Да будут благословенны твердая материя, голая земля, упрямый камень: вы, которые уступают только силе, вы, кто заставляет нас трудиться, чтобы мы могли есть.

Да будут благословенны опасная материя, бурное море, неукротимая страсть: вы, которые, если мы вас не обуздаем, сожрете нас.

Да будут благословенны высшая материя, непреодолимая поступь эволюции, новорожденная реальность: вы, которые, постоянно разбивая наши умственные представления, заставляете нас идти вперед и вперед в поисках истины».

Раскрыв фронтиспис, Томас прочитал вслух имя автора: француз-иезуит начала XX века.

«Странно и очень тревожно, — подумал он. — Эта убежденность, странный, упорный мистицизм, особенно на службе такому конкретному предмету. Материя? Какая ветвь католицизма воспевает ее?»

Томас задумался, вслушиваясь в тишину, мысленно возвращаясь к тому, что сказал отец Пьетро. Судя по всему, он был знаком с Сато, хотя и называл его Танакой. Смерть японца, по-видимому, все изменила. Почему?

Крик, разорвавший тишину, долгий, протяжный вой, скользнувший вверх по ступеням откуда-то издалека, заставил Томаса вскочить на ноги и увлек его к лестнице волной ужаса и отчаяния.

Глава 46

Томас спустился вниз, лишенный надежды, повинуясь лишь безумной потребности узнать правду. С гулко стучащим сердцем он, спотыкаясь, сбежал по лестнице в ризницу, в темный коридор и ворвался в церковь.

Она оказалась пустой. Двери по-прежнему были закрыты. Скамьи оставались пустыми. Поднявшись к алтарю, Томас обернулся и окинул взглядом неф. Ничего.

Тут он услышал позади слабое постукивание, похожее на шум дождя.

Томас медленно развернулся, чувствуя, как дрожь застывает, твердеет, превращаясь в булыжник в груди. На каменном полу за алтарем блестела лужица неправильной формы, и даже в полумраке был виден жуткий темно-багровый цвет жидкости. Сделав над собой усилие, Томас поднял взгляд.

У задней стены апсиды возвышался алтарь с позолоченной молельней, шесть высоких свечей, над всем этим располагалась икона Мадонны с младенцем в рамке с треугольным фронтоном. Под куполом на массивной цепи висел монсеньор Пьетро.

«Нет! Только не это! Не сейчас!»

Черная разорванная сутана, блестевшая от крови, мешала определить, что со священником, но, судя по всему, цепь, несущая тяжесть его тела, была обмотана вокруг груди, сдавливая ребра.

Какое-то мгновение Томас не мог пошевелиться, вдруг услышал едва различимый звук и поднял взгляд. Священник открыл глаза. Он был еще жив.

Оцепенение спало. Найт лихорадочно оглянулся вокруг. Взобраться на высокий алтарь нельзя. Нужно будет подняться под купол.

«Черт побери, где же лестница?»

Сбежав вниз, Томас влетел в ризницу. Там была дверь, а за ней — каменные ступени. Томас широкими прыжками взбежал по лестнице и вырвался в пустоту купола настолько стремительно, что едва не перелетел через ограждение.

Трап был узким, отделенным одиноким железным прутом, огибающим внутренность купола на уровне пояса. Остановившись, Томас осторожно приблизился к тому месту, где к хлипкому ограждению была примотана цепь длиной двадцать или тридцать футов, спутанная беспорядочным узлом. Потребуется целая вечность, чтобы распутать звенья, на которых был подвешен монсеньор Пьетро, поэтому Найту не оставалось ничего другого, кроме как вытащить пожилого священника наверх. Томас схватился за металл, местами липкий от крови, и начал тянуть.

Отец Пьетро был грузным мужчиной. Томас напрягался изо всех сил и никак не мог сдвинуть его. Он попробовал закинуть цепь через плечо, но своды купола не давали свободы движения. Чем сильнее он тянул, тем больше ему казалось, что груз перетащит его через ограждение. Найт остановился, чтобы передохнуть. Висящий внизу священник застонал. Томас понял, что долго он не продержится.

Найт уперся ногами в железное основание ограждения, откинулся назад так далеко, как только смог, и потянул цепь, используя лишь руки и грудь. Он перебирал ладонями, вытягивая цепь по шесть дюймов, запрокинув голову, стиснув зубы, расправив лопатки. По всему его торсу текли струйки пота. Томас тянул одной рукой до тех пор, пока кулак не доходил до плеча, после чего повторял то же самое другой. Каждое последующее усилие давалось ему тяжелее, чем предыдущее, мышцы и сухожилия напрягались так, что казалось, вот-вот лопнут. Цепь пару раз проскальзывала назад на одно или два звена, так что Томасу приходилось просто держать ее и ждать, когда к нему вернутся силы. Наконец, издав крик целеустремленной ярости, он подтащил священника к краю ограждения.

Найт подхватил отца Пьетро под руки и стал затаскивать, перекатывать его через перила. При этом пистолет выскользнул у него из кармана, упал на трап, перелетел через ограждение и свалился вниз, гулко ударившись о пол церкви.

«Он уже мертв», — подумал Томас, стараясь отдышаться.

Священник какое-то время действительно не издавал ни звука, не шевелился, и его забрызганное кровью лицо оставалось застывшим, как земля.

Затем глаза страдальца задрожали и приоткрылись, губы раздвинулись.

— Томас, — медленно произнес он, с трудом выговаривая слова. — Извини…

— Все в порядке, — пробормотал Найт, сдерживая ужас, уставившись в лицо пожилому священнику, чтобы не видеть остальное его тело. — Все в порядке.

— Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa.. — прошептал отец Пьетро.

«Я виноват, я виноват, я ужасно виноват…»

— Что вы сделали?

— Танака.

— Тот японец? Что с ним?

— Провел его внутрь.

— Куда?

Отец Пьетро снова закрыл глаза, выжимая слезы, но Томас не мог сказать, вызваны они болью или воспоминанием. Священник умирал. У него оставалось всего несколько секунд.

— Бумаги Эда?.. — выдохнул Найт, через силу задавая этот вопрос.

Он чувствовал себя бессердечным мерзавцем, но понимал, что это последний шанс.

Священник мягко улыбнулся. Он уже угасал, ускользал прочь.

— Il capitano, — прошептал он.

— Что? — ахнул Томас. Глаза священника закрылись, — Capitano? Что это значит? Пьетро? Пьетро!

Тут глаза старика снова открылись, словно рыба развернулась против течения, используя последние остатки сил, и рука стиснула запястье Томаса с неожиданной силой. Рот приоткрылся, но из него не вырвалось ни звука, хотя мышцы гортани напряглись.

— Что? — не сдавался Томас, умоляя, упрашивая. — Объясните!

Рука отца Пьетро стиснула запястье Найта еще сильнее, привлекая его к себе, и монсеньор, напрягая последние силы, прошептал ему на ухо настойчивые, жуткие слова:

— Il monstro. Чудовище. Оно еще здесь.

С этими словами он умер.

Тишина, наступившая вслед за его последним вздохом, была нарушена свистящим, шипящим рыком. Томас обернулся и увидел ту же тварь, что и в Пестуме, сидящую на самом верху лестницы, меньше чем в десяти ярдах от него.

Глава 47

Это был человек. Но и только. Обнаженный по пояс, бледный, худой, с большими кривыми руками, широкими плечами и сморщенным детским лицом с маленькими блеклыми глазками. Когда он оскалился, Томас разглядел, что зубы у него обточены до острых конусов. Лишенное растительности тело было забрызгано кровью. Он источал злобу, в одной руке сжимал длинное изогнутое лезвие, легкое и отточенное до хирургической остроты, но широкое и кривое, как серп.

Томас сразу же понял, каким смертоносным может быть это оружие. Другой двери и лестницы не было — только та, на которой сидел на корточках этот уродец. Не раздумывая ни секунды, Найт схватил обеими руками свободный конец цепи, перебросил ее через железное ограждение и сиганул в пустоту под куполом.

Распрямившись, цепь дернулась и скользнула у него в руках. Томас ослабил хватку и спустился до самого конца. Он оказался на полу святилища еще до того, как убийца отца Пьетро подскочил к ограждению.

Найт ожидал, что его будущий противник спустится по лестнице, поэтому было что-то вдвойне пугающее в том, как уродец, подобно лягушке, запрыгнул на цепь и скользнул вниз, в точности повторяя все его движения. Мгновенно опомнившись, Томас бросился к двери ризницы.

Он дернул ее в тот самый момент, когда его противник закончил спуск. Заперта!.. Томас бегом вернулся в церковь, к главному входу, который должен был вывести его на улицу, к людям, но эта дверь также оказалась заперта. Ругаясь, Томас подергал ручку, а когда обернулся, увидел, что человек с мордой летучей мыши вместо лица медленно движется по левому проходу, низко пригнувшись, словно на четвереньках. Оставалась еще только одна дверь, которая могла вести к свободе.

Томас пробежал по правому проходу, ища взглядом упавший пистолет, но его нигде не было видно. Найт добрался до двери.

«Пусть она будет не заперта. Господи, сделай так, чтобы она оказалась не заперта».

Дверь оказалась открытой. За ней был коридор, такой же, как тот, что напротив, ведущий к ризнице, и Томас побежал по нему. Облегчение сменилось паникой, когда он увидел, что коридор заканчивается другой дверью. Если она заперта, он окажется в ловушке…

Томас подергал за ручку. Язычок щелкнул, но дверь не шелохнулась. Найт тянул и толкал, слыша позади свистящее рычание убийцы, и только потом увидел в замке черный ключ. Дрожащей рукой Томас повернул его и надавил на дверь. Слишком рано. Почувствовав, что замок заело, он отнял плечо от двери и повернул ключ до конца. Убийца был уже совсем близко.

Запор щелкнул. С широко раскрытыми глазами и бешено колотящимся сердцем Найт толкнул дверь и бросился вперед. Захлопнув дверь за собой, он запоздало сообразил, что нужно было вытащить ключ и попробовать запереть ее с другой стороны.

Ощутив лицом прохладный ночной воздух, Томас на какое-то мгновение подумал, что он на свободе, затем разглядел бетонные стены высотой десять футов, поднимающиеся по обе стороны от дорожки, которая вела к каменной стене, расположенной всего в нескольких ярдах впереди. Ночное небо над головой было наполовину скрыто ветвями деревьев, простиравшимися над открытым сверху тоннелем. Но дверь за спиной у Томаса начала открываться, рычание внезапно сделалось громче.

Шатаясь, Найт побежал вперед, безумно озираясь по сторонам в поисках выхода из этого тупика. Ничего. По крайней мере, так ему казалось, пока он не посмотрел вниз.

В камне зияло отверстие, сделанное человеком, круглое, как жерло колодца, а внутри была длинная деревянная лестница, уходящая в глубь земли. На крючке над дырой висел черный резиновый фонарик.

Оглянувшись, Томас увидел, что дверь открылась, и начал спускаться.

Пять, десять, двадцать, тридцать футов вниз, в сгущающийся мрак. Затем вверху появилось бледное круглое лицо убийцы с маленькими твердыми глазками и жуткими зубами. Томас спрыгнул до самого конца и дернул лестницу, убирая ее прочь, как это сделал мальчик из сказки, срубивший бобовый стебель, прежде чем великан последовал за ним.

Лестница свалилась с громким стуком, который отразился гулкими отголосками со всех сторон, раскатился по каменным пещерам и проходам. Теперь убийца ею не воспользуется, но, быть может, он спустится по цепи или даже просто спрыгнет вниз. Томас еще не был в безопасности, но даже если бы он убедился в своем спасении, ему стало бы ненамного лучше, потому что Найт понял, куда попал. Тут не могло быть никаких сомнений.

Он угодил в Фонтанеллу.

«Господи, смилостивься надо мной», — подумал Томас.

Глава 48

Он не хотел ничего видеть, но не мог двигаться в темноте без света, особенно когда где-то рядом рыскало чудовище. Томас включил фонарик, давший луч мягкого желтоватого света. Направив его вверх, он увидел лишь каменные стены колодца и зеленые листья в вышине, на фоне ночного неба. Ни сморщенного уродливого лица, ни жилистого тела, спускающегося к Найту…

Томас обвел лучом вокруг, ожидая увидеть тесный сырой тоннель, подобный тому, который был проделан археологами в Геркулануме, но пещера оказалась просторной, огромной, на грани воздушности, квадратной, с ровно обтесанными стенами. Потолок находился в добрых двадцати или тридцати футах над головой, стены сходились кверху, и можно было представить внешние пирамидальные очертания. Томас сделал глубокий вдох. Никаких дурных запахов, воздух не сырой, ничуть не затхлый. Ничего похожего на клаустрофобию склепа. Пока что.

«Все не так уж и плохо», — подумал Томас, трогаясь в путь.

Облегчение, пришедшее после всех ужасов, воображаемых и только что пережитых, вызвало у него громкий смех.

«Надо только найти другой выход. Все не так уж и плохо. Могло быть гораздо хуже».

Но его опасения сбылись.

Луч фонарика упал на низкую стену высотой всего в пару футов, которая тянулась по обеим сторонам прохода. Это оказалась своеобразная полка. На ней были уложены предметы странной формы, белые и одинаковые, смутно знакомые даже на расстоянии, однако Томас почему-то смог понять, что это такое, только когда подошел ближе.

Это были человеческие кости. Целые груды. Длинные бедренные, аккуратно уложенные, как дрова в поленнице. Затем ряд черепов, обращенных вверх. Потом тазовые. Снова черепа, поднимающиеся вдоль стены. В одной только этой части пещеры находились останки нескольких сотен человек. Они просто лежали, сложенные, будто кирпичи. Каждая кость когда-то была частью живого человека.

Томасу уже приходилось видеть нечто подобное, но сейчас все было по-другому. Начать с того, что костей оказалось просто очень много, их можно было потрогать.

Томас таращился на них, оглушенный, словно ему никогда прежде не приходилось сталкиваться со смертью, чувствуя, как по рукам и спине бегут мурашки.

Костей было просто слишком много…

Томас прошел вперед до пересечения с просторным сводчатым коридором, а проходы тянулись по сторонам, уходя в темноту, заполненные лишь костями. Характер расположения менялся, однако от этого к ним было только сложнее привыкнуть, что еще больше усугублялось редкими добавлениями других частей: двух лопаток, целой грудной клетки.

Местами некоторые черепа лежали в ящиках со стеклянной передней стенкой, один, два, иногда сразу три вместе. Многие были обозначены табличками, но Томас предположил, что это имена тех, кто их выбрал, а не самих умерших. Черепа, наблюдавшие за ним из теней пустыми глазницами, были абсолютно безликими. Найта не покидало чувство, будто он наткнулся на братскую могилу рядом с лагерем смерти. Все эти люди стали жертвами болезни, а не пали от рук убийц, но Томас ощущал их присутствие настолько остро, что волосы у него на затылке стояли дыбом, кровь стыла в жилах.

Подземелье было огромным. Томас свернул в проход пошире, стараясь не смотреть слишком пристально на аккуратно разложенные останки, и обнаружил перед собой три креста в человеческий рост, средний чуть выше остальных двух. Направив луч фонарика вниз, он увидел, что все три креста поднимаются из груд человеческих черепов.

«Голгофа, — поежившись, подумал Томас.. — То, что в Евангелии называется лобным местом».

Неудивительно, что отец Джованни ненавидел это подземелье, а церковь его закрыла. Оно было не просто зловещим. В нем присутствовало нечто еще более глубокое и тревожное. Аккуратный порядок костей говорил о каком-то суеверном ритуале, о близких, даже обыденных отношениях с мертвыми, с самой идеей бренности бытия.

Томас вспомнил часовню в Риме, где в качестве оформления использовались кости монахов. Это было странно, и все же подобная набожная эстетика не имела ничего общего с силой этого места, с его порядком и простотой, гораздо более двусмысленными. Римская часовня представляла смерть как врата для верующего, неизбежные, через которые без труда пройдет любой христианин. Здесь же была смерть, выложенная в самом своем зловещем могуществе, пусть и позолоченном. Томас чувствовал себя Гамлетом на кладбище, наконец понявшим то, что все знают, но каким-то образом ухитряются игнорировать.

Томас проверил телефон Роберты, но сигнала сети не было, впрочем, ничего другого не стоило и ожидать под толщей вулканического туфа. Он двинулся дальше, направив луч фонарика прямо перед собой, чтобы не видеть бесчисленные лица давно умерших людей.

«Ты хочешь сказать, чтобы они тебя не видели».

Это тоже.

Но затем Томас попал в новую пещеру. Здесь было воздвигнуто массивное сооружение наподобие фасада церкви, футов тридцать в высоту, разделенное на ниши, окружающие центральную статую Пресвятого сердца. Во всех нишах лежали останки, опять длинные бедренные кости, бдительные черепа, уложенные сотнями до самого потолка пещеры, так что на какое-то мгновение Томаса захлестнуло это навязчивое присутствие мертвых, сгрудившихся в пятне света фонарика и бесчисленными рядами уходящих в темноту, царящую вокруг.

Нужно найти выход отсюда.

Томас долго стоял на месте, приготовился уже идти дальше, но тут повернулся и на какую-то долю секунды увидел высоко во мраке слева от себя крохотные точечки света. Сделав несколько шагов в ту сторону, он поднял луч вверх, но это не помогло. Тогда Найт выключил фонарик, застыл на месте и тут же отпрянул при виде большой стеклянной панели, вмурованной в каменный пол, под которой в беспорядке валялись бурые скелеты, клочки истлевшей одежды, быть может, даже рассеченные полосы плоти. Он подумал, что именно в таком виде находили трупы, прежде чем они попадали в радушные объятия Фонтанеллы. Томас обошел вокруг стеклянной панели, глядя вверх, и вдруг снова увидел крошечные светящиеся точки, похожие на…

На звезды.

Он смотрел на ночное небо.

Томас ускорил шаг, светя фонариком, и вскоре обнаружил, что проход сужается по мере того, как сводчатый потолок становится безграничным. Стены уже не представляли собой голые скалы, в которых вырублены пещеры, а были сложены из каменных блоков футов пятнадцать высотой. Воспрянув духом, Томас побежал, уверенный в том, что впереди его ждет выход, но тут темнота изменилась, сгустилась. Он уткнулся в сплошную стену из дерева и металла, черную и внушительную, утыканную острыми зубцами.

В ней была дверь. Томас подергал, толкнул ее, погремел ручкой, но дверь не пошевелилась, не издала ни звука.

Томас отступил и осмотрелся. Стена, покрытая краской, оказалась гладкой, без выступов и рукояток, чтобы никто не мог проникнуть внутрь.

«С таким же успехом эта конструкция никому не позволит выйти отсюда».

Томас изучил стены прохода, но они выглядели такими же неприступными. Затем он вспомнил лестницу, по которой спустился. Если ему удастся отыскать дорогу назад…

Найт поежился. Дорога обратно означала блуждание по мрачному мавзолею, где его в последний раз видел убийца. К этому времени тварь — ему по-прежнему было трудно думать о ней как о человеке — уже могла с помощью цепи, на которой повесила тело отца Пьетро, спуститься в подземный склеп. У бийца может ждать, затаившись в темноте, спрятавшись за грудой безглазых голов, оттачивая свое похожее на серп лезвие…

Но здесь Томас был в ловушке. Если убийца появится со стороны пещеры, застигнет его здесь, в тесноте главного входа, нахождение рядом с запертой дверью ничего не даст. Лучше вернуться в пещеру, к костям. Закрыв глаза, Найт стиснул зубы и сделал выдох. Ему не оставалось ничего другого, кроме как вернуться назад.

Он неохотно сделал три шага, остановился, чтобы обрести хоть какое-то подобие решимости, и прошел обратно в просторную каменную пещеру. Обойдя вокруг стеклянного пола, Томас свернул в левый тоннель, направив луч фонарика вниз, чтобы не тревожить кости.

Но тут у него в памяти что-то зашевелилось, и он остановился. На вопрос о том, что сталось с бумагами Эда после уловки с пеплом в камине, священник сказал: «Il capitano».

Предсмертные слова отца Пьетро маячили в сознании Томаса подобно призракам. В тот момент в них не было для него никакого смысла, но теперь он совершенно внезапно все понял.

«Где-то здесь, среди тысяч других, лежит один определенный череп, единственная связь к древней легенде о капитане, покинувшем могилу, чтобы присутствовать на свадьбе молодой женщины, которая ухаживала за его останками».

Под этим черепом спрятаны бумаги брата.

«Хорошо, — подумал Томас, проводя лучом фонарика по лишенным плоти лицам. — Но под каким именно?»

Глава 49

Ускорив шаг, он старался вспомнить, что отец Джованни рассказывал про капитана. Сперва у него в памяти всплыли только общие черты рассказа, женщина, хотевшая выйти замуж, свадебная церемония, привлекательный незнакомец, оскорбивший молодого супруга.

Но что насчет черепа?

Томас вспомнил, что тот был отполирован до блеска так, что к нему не липла пыль.

Все это попахивало легендой, корни которой уходили в действительность. Где-то в Фонтанелле есть сверкающий, начищенный череп, навеки связанный с древним преданием о капитане. Эта история известна всем, так что череп не погребен где-то в куче, неотличимый от остальных. Он лежит обособленно, выделяясь из окружения. Отец Пьетро спрятал заметки Эда в безопасном месте, но так, чтобы их можно было найти.

Томас подошел к ближайшей невысокой стенке, на которой группами по восемь были разложены черепа, и стал искать среди них тот, который выглядит как-то особенно.

На самом деле все черепа были разные, но только не в том смысле, в каком ему было нужно. Именно это и внушало тревогу. Найт полагал, что все черепа выглядят одинаково, однако дело обстояло не так, что отчасти объяснялось их расположением. Одни смотрели прямо перед собой, другие косились в сторону, третьи были откинуты назад, будто в порыве гомерического хохота. Различались черепа также и степенью разложения. Некоторые оставались почти целыми, с нетронутыми зубами, четко очерченными глазницами и чистой носовой полостью. Иные были сгнившие, разбитые, со следами насилия, которое, как Найту хотелось надеяться, произошло уже после смерти: проломленные крышки, треснувшие скулы, вмятые диафрагмы. У некоторых черепов был такой вид, словно крышку удалили хирургическим путем. Одни равномерно бледные, словно алебастр, другие серые, в пятнах, были бурые, обтянутые какой-то волокнистой грязью, для которой у Томаса не было названия. Среди больших черепов встречались маленькие: детей, совсем младенцев.

Господи, что это за место?!

Томас уставился на самый маленький череп из всех тех, которые видел, прикованный к нему, стараясь подавить поднимающиеся внутри образы, воспоминания. Зажмурившись, он сделал над собой усилие и отвернулся…

Только не это. Только не сейчас.

Найт поймал себя на том, что гложущий страх, не покидавший его с того самого момента, как он попал в подземное кладбище, превратился в глубокую, непреодолимую тоску. Томас подумал, что, быть может, именно это и удерживало людей от посещений данного места, и пошел дальше, заставляя себя снова смотреть на останки, изучать их. Самым страшным были не готические ужасы с явлениями призраков и не глупые легенды, связанные с костями. Казалось, каждый череп пытался рассказать, кем он был при жизни, любое мертвое лицо в прошлом кто-то любил, теперь уже безымянный и давно забытый. Черепов было так много, что их присутствие начинало давить на Томаса, словно голоса, затерявшиеся в толпе.

«Вдруг один из них принадлежит Эду?»

Эта мысль была нелепой. Томас отмахнулся от нее, однако ее отголоски застряли в глубинах подсознания.

«Ты даже не видел его тела».

Томас прогнал прочь жалость к самому себе, решительно двигаясь вперед и изучая лежащие вокруг кости.

Тут он увидел его.

В стеклянном ящике, помеченном датой 1948, лежал череп, более гладкий и светлый, чем остальные. Цвета слоновой кости, большой, он был без зубов, но в остальном хорошо сохранившийся. Кто-то поставил перед ним поминальный светильник из красного стекла, свеча в котором уже давным-давно догорела. Ящик обособленно стоял в углу. Отложив фонарик, Томас осторожно взял ящик и поставил на пол.

Под ним оказалась папка с бумагами.

Сунув ее под мышку, Томас поставил ящик с блестящим черепом на место.

— Спасибо, капитан, — произнес он вслух, затем, ощутив что-то похожее на уважение, прикоснулся к крышке кончиками пальцев, словно завершая некий ритуал.

Однако не успел Томас сделать и двух шагов, как его остановило что-то, обусловленное инстинктом, зрением и слухом. Обернувшись, он всмотрелся в длинный проход. Там было что-то еще. Причем живое.

Застыв неподвижно, Томас услышал в глубине коридора какой-то слабый шум крадущихся шагов. Закрыв глаза, он напряг слух и тотчас же уловил звук, услышать который ему хотелось меньше всего: хриплое, свистящее рычание, вырывающееся сквозь неестественно заостренные зубы. Убийца приближался.

Глава 50

На этот раз Томас не испугался, по крайней мере не так, как тогда, когда жуткая тварь неслышно поднялась по лестнице под самый купол, где он сидел с умирающим отцом Пьетро на руках, словно какая-то дьявольская пародия на образ оплакивания Христа. Тогда Найт испытал настоящий ужас, на что все и было рассчитано. Именно страхом жил, питался упырь.

Но Томас уже полчаса бродил по залам мертвых. Хотя ему не хотелось быть выпотрошенным, как Сато, или подвешенным под потолок, как пожилой монсеньор, он больше не боялся зловещих театральных эффектов убийцы, и это в каком-то смысле уже было маленькой победой. Если бы у него по-прежнему был пистолет Роберты, он встретился бы лицом к лицу с уродцем, пристрелил бы его в случае необходимости. Увы, Томас оказался безоружен.

Выключив фонарик, он присел на корточки в темноте, думая, вслушиваясь, стараясь определить, откуда доносится сопение вурдалака, животные звуки, специально направленные на то, чтобы запугать жертву. В груди у Томаса вспыхнула злость, смешанная с презрением. Он внезапно поймал себя на том, что ему больше не хочется прятаться, осторожно попятился к стене, стараясь двигаться как можно бесшумнее, выставив левую руку с растопыренными пальцами. Медленно сместившись назад, Найт нащупал твердый край кости и отступил еще на один шаг, следя за тем, чтобы не сдвинуть черепа Сопение и свист приближались.

В конце прохода показался свет, дрожащий желтый огонек, отбрасывающий на стены причудливые тени. Томас сообразил, что упырь прихватил из церкви свечу, и эта мысль его обрадовала, придала твари какие-то человеческие качества. Монстр не любил темноту.

Левой рукой Томас нащупал край стеклянного ящика. Скользнув пальцами по поверхности, он нашел простую защелку, вслепую отодвинул ее, поднял крышку и обеими руками достал из ящика сияющий череп капитана. Присев на корточки, он положил его себе на колени, затем взял стеклянный ящик, удерживая его на левой руке, словно официант поднос. Правая рука вернулась к черепу, взялась за него. Застыв среди разложенных останков, Томас стал ждать уродца со свечой, сохраняя странное спокойствие.

Показалась бледная, лысая голова убийцы. Свеча была поднята высоко вверх. Ее дрожащее пламя больше озаряло самого уродца, чем то, что было вокруг него. Внезапно упырь крутанул головой, и Томас снова увидел сморщенное лицо, похожее на морду летучей мыши, заостренные, обточенные зубы и кривой нож. Найт заметил лезвие, и его мышцы напряглись, как у спринтера, приподнявшегося на стартовых колодках.

Убийца сделал еще три шага по широкому проходу, и Томас увидел в его крохотных глазках голодную злобу. Ему захотелось вскочить на ноги и бежать куда глаза глядят, однако тлеющая упрямая ярость, полностью завладевшая им, подавила желание спасаться бегством. При огоньке свечи запавшие щеки упыря казались такими же глубокими, как и у черепов вокруг, сквозь бледную, забрызганную кровью кожу на обнаженной груди проступали ребра и ключицы. Он приближался: пять ярдов, три. Еще один шаг — и упырь увидит Томаса, затаившегося в темноте в конце прохода.

Тут лысый убийца застыл на месте, высоко подняв свечу, выставив нож. Он прислушался, и его лицо полностью изменилось. Расчетливая злоба спала, открывая человека, испытывающего настоящее смятение. При этой перемене упырь как-то сжался, стал меньше ростом, каким-то более человечным.

Томас тоже услышал эти звуки. Все началось со скрипа открывающейся двери, затем раздались приглушенные мужские голоса. Слов Томас разобрать не мог, однако их мелодичность была явно итальянской. Эти люди попали в пещеру через главную дверь.

«Черт побери, кто может прийти сюда ночью, ведя себя как хозяин?»

Полицейские? Неужели тело отца Пьетро уже обнаружили? Если так, то спасение в том, чтобы бежать к ним, и неважно, что он под подозрением.

Не раздумывая больше ни секунды, Найт вскочил на ноги, одним шагом приблизился к упырю и левой рукой ткнул ему в лицо черепом капитана. От неожиданности, возможно, даже от ужаса монстр отскочил, и тут Томас что есть силы другой рукой обрушил ему на голову стеклянный ящик, разбивая его вдребезги. Зашипев, упырь согнулся пополам, роняя серп и зажимая руками глаза, спасая их от текущей по лицу крови. Томас ударил его ногой, и тварь рухнула на землю, стеная от боли. Лезвие отлетело в темноту.

Найт включил фонарик, чтобы увидеть, куда оно упало. Во внезапно вспыхнувшем свете упырь перекатился назад, готовый обратиться в бегство. Томас помедлил, проклиная себя, но фактор внезапности уже не действовал, и теперь преследование могло окончиться его гибелью. Времени творить какое угодно правосудие не было, да он и не собирался этим заниматься. Сейчас главным для него было выбраться отсюда живым и невредимым.

Томас быстро направился ко входу, туда, откуда пришли полицейские, хотя те теперь молчали. Он завернул за угол, едва не ослеп от света их фонарей и сразу же понял, что это не полицейские. Даже совсем наоборот, если быть точным. Одежда, жесты — все было другим. Один из них держал пистолет. Томас понял, что наткнулся на местных мафиози, которые, как предостерегал его отец Джованни, время от времени устраивали встречи в Фонтанелле.

Глава 51

Рассмотрев имеющиеся у него варианты, Томас мгновенно выбрал напускную дерзость.

«Совсем по-итальянски», — подумал он, снова зажимая под мышкой папку с бумагами Эда и трогаясь вперед.

В руках у него по-прежнему был череп капитана. Ровным шагом Найт завернул за угол. На фоне двери виднелись силуэты пятерых мужчин в длинных плащах. Все направили фонарики на Томаса, у двоих были пистолеты. Найт не замедлил шага, не стал поднимать руки. Увидев серый прямоугольник двери, он пошел к ней, решительно, но без излишней спешки, словно все происходящее было совершенно нормальным.

Кто-то обратился к нему по-итальянски, а когда он не ответил, повторил вопрос громче, более настойчивым тоном. Еще один пистолет поднялся, целясь в Томаса. Кто-то что-то прошептал.

Найт шел вперед. Один мафиози шагнул к стене, другой отступил к противоположной. Они расступались перед Томасом. У них за спиной была дверь, распахнутая настежь.

— Buona sera.[22] — Найт вежливо кивнул, стараясь ни с кем не встретиться взглядом и не замедляя при этом шага.

Он сунул череп в руки ближайшему мафиози. Тот взял его, осознал, что это такое, и забормотал ругательства.

Одному богу известно, что ожидали встретить мафиози, спускаясь сюда, но только не это. Томас услышал яростное рычание упыря, доносящееся из пещеры, оставшейся позади. Мафиози тоже услышали эти звуки, и их внимание переключилось на темноту, царящую там, откуда пришел Найт. Еще один мужчина достал пистолет.

Томас прошел между ними. Все следили за чужаком, но никто не сказал ни слова. Томас направился дальше, шагнул в дверь, не оборачиваясь, и повернул направо, на улицу, проходящую позади церкви. Только теперь до него дошло то, что с вопиющей очевидностью видели в свете фонариков мафиози. Его рубашка и брюки были покрыты затвердевшей ржавчиной крови отца Пьетро.

Глава 52

Его самообладание было напускным. Томас рассудил, что именно такое поведение лучше всего поможет ему в общении с мафиози, однако на самом деле не испытывал ничего похожего на внешнюю выдержку. Едва оказавшись на улице, он почувствовал, как у него участился пульс, откликаясь на совокупность жутких событий прошедшего дня, впервые отложившихся в сознании. Рассудку удавалось задвинуть в дальний угол всю чудовищность обмана Роберты, покушения на его жизнь, смерти отца Пьетро, встречи в Фонтанелле, но сейчас все это нависло над ним, угрожая прорвать плотину. К тому же у него болело все тело от перенесенных нагрузок, борьбы и бега, но Томас сознавал, что сейчас ему нужно держаться как никогда.

Отыскав окно в доме священника, он выбил локтем стекло, постаравшись сделать это потише. Внутри он позволил себе провести не больше трех минут, только чтобы вымыться, протереть одежду и прихватить из гардероба отца Пьетро не по размеру тесные штаны и рубашку, то и другое серого цвета. От них пахло плесенью, как будто священник давно вырос из них и забытые вещи с тех пор висели в шкафу. Томас покинул дом через боковую дверь, ступая, как ему хотелось надеяться, непринужденной походкой.

У него мелькнула мысль позвонить в полицию, рассказать про отца Пьетро и упыря в Фонтанелле, но он понимал, что его подозревают в причастности к смерти Сато, который также был связан с монсеньором. Еще Томас понимал, что отныне за ним не просто следят, стараясь запугать. Теперь кто-то желает его смерти. Скорее всего, тело отца Пьетро обнаружат только утром, когда в церковь заглянет какой-нибудь благочестивый прихожанин, желающий зажечь поминальную свечку. Томас поморщился от этой мысли.

— Извините, — произнес он вслух, обращаясь как к убитому священнику, так и к тому человеку, который испытает ужас, найдя его тело.

Но если отца Пьетро не обнаружат до утра, то у Найта есть весь остаток ночи, чтобы залечь на дно. Он не осмеливался вернуться в гостиницу, но паспорт и бумажник были у него при себе. Роберта должна была уже прийти в себя. Возможно, она поймала попутную машину и едет в город, в очередной раз полагаясь на то, что монашеская ряса защитит и укроет ее.

Но как можно залечь на дно в незнакомом месте, если он владеет языком лишь настолько, чтобы заказать вино или пиццу? Томас рассудил, что у него в Италии остались всего два союзника. Это Дебора Миллер, которую он едва знает, а в ближайшие дни она уезжает из страны, и отец Джованни, дружба и доверие которого подвергнутся серьезному испытанию, когда станет известно о смерти отца Пьетро.

«Нужно уносить ноги из Неаполя».

Но куда?

Остановив такси, Томас изобразил, что стучит по клавиатуре компьютера.

— Интернет? — спросил водитель, глядя на часы, показывавшие десять вечера, — Si.[23]

Томас сел в машину.

Интернет-кафе, куда его доставило такси, на самом деле оказалось лишь закутком в углу полупустого бара. Древний компьютер цвета слоновой кости, похоже, не был предназначен для работы всех тех программ, что были написаны за последние двадцать пять лет. Вместо мыши у него был встроенный шар размером с бильярдный, а клавиатуру окружали крупные зеленые подсвеченные клавиши. Больше всего компьютер напоминал вычислительную машину из научно-фантастического фильма шестидесятых годов.

Поразительно, но он не просто работал, но действовал быстро, и уже скоро Томас вошел во Всемирную паутину.

Он удивился, обнаружив в своем почтовом ящике сообщение от Деборы. Оно было кратким: «Взгляни вот на это. Любопытно, да?» Дальше шла ссылка на заметку в «Нью-Йорк таймс» двухдневной давности. Прочитав заголовок «Свидетельства раннего присутствия христиан потрясли Японию», Найт разинув рот уставился на фотографию под ним. На ней был изображен улыбающийся японец, держащий в руках серебряный крест, унизанный драгоценными камнями, середина которого была украшена изображением уже ставшей знакомой рыбы с плавниками, похожими на ноги. Томас долго таращился на снимок, затем прочитал: «Сегодня археологическое сообщество Японии поверг в смятение знаменитый исследователь Мицихиро Ватанабе, сообщивший об обнаружении на территории Японии христианского захоронения седьмого века. Если информация достоверна, то эта находка не только становится свидетельством раннего присутствия христианских проповедников в Восточной Азии, но и отодвигает первый достоверный случай появления европейца на Японских островах на несколько столетий назад. „От этого открытия захватывает дух, — говорит Роберт Левин из центра исследования Азии Стэнфордского университета. — Оно заставляет полностью пересмотреть японско-европейские связи в Средние века“. Захоронение на территории префектуры Яманаси, находящейся вдали от морского побережья, выполнено в традиционном для культуры Кофун стиле, но рядом с останками, предположительно европейских путешественников, находится распятие, по предварительным оценкам, итальянской работы…»

Откинувшись назад, Томас шумно выдохнул. Не просто Япония — префектура Яманаси, то самое место, где встретились они с Куми.

Он снова перечитал статью. Ему было известно, что брат посетил Японию. Не это ли привело его туда? Вдруг речь шла о кресте из Геркуланума, который якобы попал в руки Эда?

«Ты знал, что все окончится именно этим».

Открыв несколько страниц авиаперевозчиков, Томас стал искать рейсы в Японию. Затем он написал Деборе, Джиму и, повинуясь внезапному порыву, сенатору Девлину.

Все три сообщения содержали один и тот же текст: «В опасности. Иду по следам Эда. Буду на связи».

Ему была нужна еще одна страховочная сетка. Посмотрев на три адреса электронной почты, куда должно было отправиться это сообщение, Томас выделил из них один и добавил свой полный распорядок к посланию, которое попадет к Джиму.

Глава 53

Срывающий Печати с огромным трудом сдерживал переполняющую его ярость.

— Как получилось так, что тебе неизвестно, где он? — раздраженно спросил он.

— Я наблюдал за гостиницей, — ответил Война. — Сначала им занималась Чума, а затем его подхватил Голод.

— Но он ускользнул от обоих, — сказал Срывающий Печати.

— Так точно, сэр. В его вещах был установлен маячок, — начал оправдываться Война. — Но он, похоже, бросил все в гостинице.

— Да, прямо сказать, не слишком профессиональная работа, — пробормотал Срывающий Печати. — Вы же имели дело всего-навсего со школьным учителем!

— Да, сэр. Виноват, сэр.

Потерев лоб, Срывающий Печати зажмурился. Этим Найтом занимались трое, а ему все равно удалось преспокойно уйти.

— Ты полагаешь, он покинул Неаполь?

— Да, сэр.

— Есть основания считать, что он знает?

— Голод не смог точно установить, что Найту удалось узнать у старика священника, однако его присутствие в Фонтанелле позволяет предположить, что он там что-то искал. Мы считаем возможным, что бумаги, уничтоженные священником, на самом деле были лишь уловкой, призванной сбить Найта со следа.

— Все это очень туманно, так? — сказал Срывающий Печати.

Война еще никогда не слышал в его голосе такого раздражения.

— Чума раскрыла себя. В каком состоянии Голод?

— Синяки и ссадины, ничего серьезного.

— Я имел в виду его психику.

Война замялся. Как выразить словами душевное состояние ненормального?

— Он в ярости, сэр, — наконец сказал Война. — Жаждет мести.

— Хорошо, — произнес Срывающий Печати. — Как только обнаружишь Найта, спускай Голод с поводка. Чуму тоже. Не сомневаюсь, она горит желанием показать, на что способна.

— Да, сэр, — подтвердил Война.

— Аты?

— Разумеется, сэр.

— Твоя команда готова?

Война замялся.

— Сэр, не слишком ли преждевременно привлекать их к делу?

— Мне так не кажется, — решительно заявил Срывающий Печати. — Просто проследи за тем, чтобы они были готовы.

— Слушаюсь, сэр.

— Так как же ты собираешься искать Найта?

— Конечно, можно продолжать наблюдение за теми местами, которые он посещал, — сказал Война. — Но если Найт покинул Неаполь, возможно, нам поможет итальянская полиция. Мы следим за радиопереговорами, дежурим на железнодорожном вокзале и в аэропорту.

— Все это слегка напоминает отчаянные меры, — заметил Срывающий Печати. — Если итальянская полиция доберется до Найта первой, для нас это будет очень плохо, понятно?

— Так точно, сэр, — сказал Война. — Однако, сэр, у нас есть еще одна надежда.

— Это еще какая?

— Найт забрал сотовый телефон Чумы.

— Он может что-нибудь из него узнать?

— Нет, сэр, аппарат чист.

— Навигатор работает?

— Да, сэр. Однако Найт в настоящее время выключил телефон. Как только он его включит, мы возьмем этого типа.

— Уж постарайтесь, — сказал Срывающий Печати. — Мне не нужно объяснять тебе — уж тебе-то! — всю важность скорейшего решения этой проблемы. Если бы мы заставили Найта умолкнуть раньше, то это могло бы привлечь ненужное внимание. Но решение предоставить ему возможность вынюхивать, что к чему, оказалось… ошибочным. Мне все равно, кто из вас и как это сделает, но Найта необходимо устранить немедленно. Это ясно?

— Ясно, сэр.

Теперь нужно было, чтобы Найт позвонил по сотовому кому угодно, и с ним будет покончено. Срывающий Печати усмехнулся. В этом была определенная… что? Ирония? Нет. Симметрия. Точно. Срывающий Печати помнил так отчетливо, словно это произошло только вчера, как сам вложил телефон этой же модели в руку отцу Эдварду Найту.

«Он тебе понадобится там, куда ты направляешься», — улыбаясь, сказал он священнику.

Это действительно оказалось так, в своем роде. Без телефона установить местонахождение священника с такой точностью не удалось бы. Теперь его брат…

«Сотовые телефоны!.. — Срывающий Печати задумчиво усмехнулся. — Что бы мы без них делали?»

Глава 54

Из Неаполя не отправлялось ничего такого, что доставило бы его в Милан к завтрашнему рейсу до Токио. У Томаса не было никакого желания задерживаться в Италии еще на два дня. Теперь это опасно. Лучшим выходом было лететь из Франкфурта. По времени ничем не быстрее рейсов из Милана, но так он хотя бы на день раньше покинет Италию. Изучив возможности добраться до Франкфурта, Томас обнаружил, что бюджетная авиакомпания «Риан эр» возит туда из Бари за абсурдно смешные деньги: тридцать пять долларов. Бари был расположен на восточном побережье Италии, практически прямо напротив Неаполя. Поездом туда можно было добраться часов за пять. Томас заказал билет через Интернет, надеясь, что пока еще никто особенно пристально не следит за списанием денег с его кредитной карточки.

Водитель такси подождал, как его и просили, и через десять минут Томас уже выходил из машины у вокзала Гарибальди. Ему еще не приходилось бывать здесь после наступления темноты. Сейчас вокзал оправдывал свою не слишком лестную репутацию, но Томас отыскал справочное бюро, и ему указали на газетный киоск где по необъяснимым причинам и продавались билеты на Бари. Томас добрался на местном поезде до Казерты, где убил сорок пять минут в ожидании ночного экспресса.

Коротая время, он нашел ресторан, мрачное, прокуренное заведение, кишащее жирными мухами, и заказал тарелку макарон с мидиями у толстого мужчины, которого, казалось, очень удивило появление клиента. Официант или повар — возможно, то и другое сразу — предложил вина, но Томас, подумав, отказался. Ему была нужна свежая голова.

Еда оказалась весьма приличной, что, учитывая место и время, было просто поразительно. Возможно, она поглотила бы все внимание Томаса, если бы тот не использовал это время, чтобы наконец просмотреть бумаги, обнаруженные в Фонтанелле.

Главное место среди них занимала обтрепанная тетрадь, дополненная картами побережья в окрестностях Неаполя, фотографиями, музейными путеводителями и пачкой скрепленных желтых листов из отрывного блокнота. В тетради был дневник, своеобразный рассказ о двух неделях пребывания Эда в Неаполе. Записи делались ежедневно и обрывались на двадцатом февраля, за месяц до смерти. Дневник отражал нечто, похожее на поступки самого Томаса. В нем описывались те же самые места, странности и неожиданные находки, поднимались такие же вопросы, и Найта не покидало неприятное ощущение, будто он читает про самого себя. В записях было больше подробностей, рассуждений, ниточек, которые вели в тупик и были брошены, но основная ниточка выглядела так же. Эд изучал странный символ в виде рыбы с ногами, имеющий почти тысячелетнюю историю. Здесь, в окрестностях Неаполя, он отражался в иконографии, как в языческой, так и в христианской формах.

Судя по всему, Эд посетил такие отдаленные места, как Рим, Флоренция, Болонья, Милан и различные города на Сицилии, однако из его записей отчетливо следовало одно. Хотя христианская рыба и ее языческие предки встречались по всей Италии и за ее пределами, разновидность с ногами можно было найти не далее чем в семидесяти милях от Неаполя. Подобно гранату в руках у Геры и Девы Марии, рыба с ногами являлась исключительно местной достопримечательностью. Именно это обстоятельство, по-видимому, вызвало наибольший интерес у Эда. Он приводил в своем дневнике многочисленные библейские упоминания о рыбе и воде, снабжая особыми примечаниями те из них, которые можно было понимать аллегорически, как переход через смерть.

«Образ Христа, идущего по воде, отражает не только чудесную силу, — читал Томас. — Это показывает власть Христа над естественным миром и всем тем, что его составляет, в том числе над смертью. Идя по воде, он подтверждает свою материальность, но в то же время выходит за ее рамки».

Другие места с описанием образа рыбы относились как к христианам, так и к самому Иисусу.

Одно из них было следующим: «Но мы, маленькие рыбы, согласно нашему „ихтис“ Иисусу Христу, рождаемся в воде, и спасение наше только в том, чтобы оставаться в воде. Тертуллий, 200 год нашей эры».

Другое, отмеченное как «О Тайной вечере или священном кушанье, превратившемся в причастие», гласило: «Я вижу множество людей, возлежащих на ложах в окружении обильной еды, и у меня перед глазами встает сила евангельского благословения и образ тех, кого Христос накормил пятью хлебами и двумя рыбами — будучи сам истинным хлебом и рыбой в живой воде. Паулин из Нолы, 396 год нашей эры».

Томас вспомнил рисунки на саркофаге из Пестума, пирующих юношей, рыбу с ногами, выползающую из красной воды.

Расплатившись за ужин, он вышел на платформу как раз в тот момент, когда к ней подошел состав, такой гладкий и обтекаемый, каких он еще никогда не видел. Ожили громкоговорители, прозвучали объявления по-итальянски и по-английски. Томас налегке сел в вагон и занял место у окна, хотя на улице было слишком темно, чтобы наслаждаться красотами окружающих мест.

Он очень устал и, когда поезд отъехал от станции и набрал скорость, поймал себя на том, что расслабился впервые со времени поездки в Пестум.

Но сон не приходил, так что первый час пути Томас смотрел в окно, полный решимости разглядеть хоть что-то в темноте. Окна вагонов отбрасывали перемежающиеся полосы голубоватого света, поэтому между тоннелями он видел мелькающие мимо луга, деревья и извивающуюся реку, которая то и дело появлялась под рельсами. Время от времени Найт возвращался к заметкам Эда, разглядывал подробные карты берегов бухт Неаполя и Салерно.

Потерев слипающиеся глаза, Томас достал телефон Роберты. У него на совести лежала тяжесть стыда перед отцом Джованни. Ему хотелось позвонить священнику, объяснить, что произошло, постараться как-то смягчить известие о смерти отца Пьетро, выразить сочувствие. Найту хотелось надеяться, что оно будет воспринято как свидетельство невиновности. Но было уже очень поздно, и Томас решил не будить отца Джованни. Завтра ему предстоит очень тяжелый день.

Описать желание позвонить Деборе было так же непросто, как и подавить его. Эта женщина нравилась Томасу, он восхищался ею — пожалуй, так было точнее, и ему не хотелось, чтобы она думала о нем плохо. Но Дебора сейчас тоже наверняка спит, и с объяснениями придется подождать до утра.

«Даже гораздо дольше. Ты лишь впутаешь ее в неприятности, так что она, наверное, будет только рада увидеть твою спину».

Томас нахмурился, гадая, почему его так беспокоит собственный интерес к этой женщине. В сознании возник непрошеный образ Куми.

«Надеюсь, этот факел я больше не несу».

Найт уставился в окно, стараясь ни о чем не думать.

Забывшись на пару часов неглубоким сном, он проснулся, когда поезд остановился в Фоджии. Задержка начинала действовать ему на нервы, и, когда поезд тронулся в обратном направлении, он запаниковал. Почему состав возвращается назад? Схватив бумаги, Томас вскочил с места, но все остальные пассажиры не обращали на происходящее никакого внимания.

«Томас, не мни себя пупом земли, — зазвучал у него в голове голос Куми, наполненный знакомой укоризной. — Ты очень самовлюбленный тип и всегда был таким».

Не всегда.

Поезд прошел мимо депо, вдоль задних стен домов с балконами, через индустриальный ландшафт складских помещений и цементных заводов с торчащими трубами и башнями. Рассвело, и вскоре Томас увидел просторные луга с желтыми цветами, похожими на маргаритки, и зарослями мака, дрожащего в полумраке. Затем появились ласточки, сороки, поля с живыми изгородями. Дикая природа осталась позади, местность выглядела ухоженной, почти тропической, с многочисленными пальмами.

В шесть часов утра поезд прибыл на вокзал Бари. В прохладном воздухе чувствовался запах моря. Поймав такси, Томас попросил отвезти его в любую гостиницу. Ему было все равно, даже если хозяин этого заведения — родной брат водителя. Он просто хотел попасть туда, где можно будет отдохнуть несколько часов.

Томас зарегистрировался в гостинице «Виттория-парк» под своим именем, потому что ему не пришло в голову поступить иначе. Подобный обман и связанные с ним проблемы с паспортом и кредитными карточками были выше его сил.

В темноте просторного номера он сел на край кровати, взглянул на часы и позвонил сначала отцу Джованни, затем Деборе. Обоим он просто сказал, что не убивал отца Пьетро, сожалеет о тех неприятностях, которые из-за него выпадут на их долю. Они должны ему верить. Прежде чем собеседники успевали ответить на это, он оканчивал разговор, пообещав позвонить, когда все немного прояснится.

«Прояснится для кого? — гадал Томас. — Для меня? Для них? Для полиции?»

Поставив будильник, Найт зашторил окна, лег на кровать и наконец позволил себе ни о чем не думать. Через считаные минуты он заснул. Телефон Роберты, по-прежнему включенный, остался забытый на ночном столике.

Томас спал, а Война, Чума и Голод спешили к нему.

Глава 55

Когда Томас четыре часа спустя открыл глаза, ему потребовалась целая минута, чтобы сообразить, где он находится. Плотные шторы полностью закрывали свет, это могла быть ночь, хотя желудок подсказывал, что подошло время обеда. Томас принял душ, поел в ресторане при гостинице и стал думать, как провести день. Самолет до Франкфурта вылетал только в десять вечера — это был один из способов, которыми авиакомпания удерживала низкие цены. Не имело никакого смысла торчать несколько часов в аэропорту, где его быстро опознают, если будет предупреждена служба безопасности, сидеть в вестибюле гостиницы Томас тоже не хотел. Ему было нужно хотя бы сменить одежду.

Выписавшись из гостиницы, Томас заказал машину в Старый город, договорившись, что он побродит там несколько часов, поужинает, после чего за ним заедут и отвезут в аэропорт. Женщина в очках в роговой оправе за стойкой была одета как стюардесса, в синие и красные цвета гостиницы, и великолепно говорила по-английски. На благодарность Томаса она откликнулась так, будто ничего более пустякового и не бывает. У него мелькнула мысль, не собираются ли его опекать. Он извинился за то, что не владеет итальянским, и женщина небрежно пожала плечами, едва взглянув на него. Улыбнулась она только тогда, когда счет наконец был оплачен и пришла пора передать Томаса в руки водителя.

Этот Клаудио щеголял в черном костюме при галстуке, безукоризненно наглаженной белой рубашке, и Томас почувствовал себя неуютно в обносках отца Пьетро. Итальянец проводил его к одному из одинаковых темно-синих микроавтобусов с тонированными стеклами, и Найт занял место сзади. Они поехали вдоль берега, по дороге, обсаженной пальмами, мимо изящных вилл с видом на море.

— Старый город, да? — спросил Клаудио.

— Совершенно верно.

— Castello?

Томас даже не знал, что в городе есть замок. Он ничего не читал о Бари.

— Конечно, — сказал он.

— Я заберу вас в семь часов, vabbene? Хорошо?

— Да.

— У вас нет сумок?

— Нет, — ответил Томас. — Мы поедем сразу в аэропорт.

— Хорошо, — сказал Клаудио, встречая пожатием плеч такое эксцентричное поведение. — В Старом городе вы пойдете в церковь?

— Наверное.

— Улицы совсем… — Оторвав обе руки от рулевого колеса, водитель свел их вместе. — Маленькие. Очень трудно нападать. Когда пришли сарацины, они не смогли здесь победить. Маленькие улицы. В них стреляли из окон…

— Из луков?

— Si. Из луков.

— В замке есть на что посмотреть?

— Нет. Теперь там дом полиции, а еще делают искусство.

Томас кивнул, показывая, что понял. Речь шла о народных промыслах.

Снаружи замок определенно выглядел внушительным. Это было приземистое сооружение с массивными квадратными башнями по углам внешней стены и каменным мостом, перекинутым через высушенный ров. Внутри возвышались укрепления цитадели, бледно-коричневые, чуть тронутые розовым.

— Берегитесь карманников, — предостерег Клаудио, останавливаясь у открытого кафе. — Позвоните, когда захотите ехать.

Взяв предложенную карточку, Томас поблагодарил водителя.


— Сигнал по-прежнему есть? — спросил Война.

— Да, — подтвердила Чума, все в том же монашеском облачении. — Он в центре города, рядом с замком. Оставишь машину там, и мы его возьмем.

— По-моему, теперь моя очередь. Ты не согласна? — спросил Война.

— Чудесно, — ответила Чума, снова уставившись на план города, захваченный в агентстве проката машин. — Подожди. Сигнал мигает. Похоже, Найт вошел в какое-то здание.

— Замечательно.

— Нет, все в порядке, — сказала Чума. — Наверное, просто помехи. Если улицы узкие, а вокруг много высоких зданий, то это мешает работе навигатора. Итак, бесстрашный вождь, какой у нас план?

— Мы разделимся.

— Блестяще, — пробормотала Чума. — Неудивительно, что ты генерал.

— Напомнить тебе, что произошло, когда он был у тебя в руках?..

— Нет, — оборвала его Чума, непроизвольно поднося руку к красной коже на щеке, опаленной вулканическим паром.

— Вот и отлично, — усмехнулся Война. — Я останусь в машине и проеду вниз к набережной за замком. Ты зайдешь с этой стороны.

— А что насчет него? — кивнула на заднее сиденье Чума, не оборачиваясь.

Она старалась по возможности не смотреть на Голода. Сейчас тот сидел наклонившись и натачивал нож о кожаный ремень.

— Поглядывай на навигатор, — бросил через плечо Война, не отрывая взгляда от зеркала. — Если объект войдет в любое здание, следуй за ним и старайся сохранить визуальный контакт до тех пор, пока не представится возможность убить. Это понятно?

Голод оскалил в отвратительной гримасе треугольные зубы.

— Я тебя спросил, это понятно? — повторил Война.

— Да, — прошипел Голод.

— Проклятье, он только мешает, — пробормотала Чума. — Особенно сейчас. Привлекает к себе внимание, а нам больше не нужно никого запугивать. У тебя есть настоящее оружие помимо этого чертова ножа?

Вместо ответа Голод подался вперед, наклонил лысую блестящую голову так, что оказался щека к щеке с Чумой. Отшатнувшись вправо, та увидела направленный ей прямо в лицо ствол большого черного пистолета, зажатого в правой руке Голода. Она оттолкнула оружие, и Голод зарычал от удовольствия, открыв рот и высунув язык.

— Прибереги это для долбаных туристов, — сказала Чума, отворачиваясь.

— Следи за своей речью, — оборвал ее Война.

Глава 56

Томас купил джинсы, пару рубашек, легкую куртку и кое-что другое из необходимого. Переодевшись в магазине, он выбросил обноски в мусорный бак позади какого-то ресторана, вошел в собственно Старый город и сразу же заблудился.

Улицы Бари, казалось, были выполнены в миниатюре. Временами они сужались всего до восьми футов, стиснутые с обеих сторон непрерывной стеной домов в три и четыре этажа. Постройки, стоявшие на противоположных сторонах, соединялись друг с другом арками. Тротуаров не было, и свободного пространства хватало только для самых крохотных машин. Улицы непредсказуемо петляли, резко поворачивали без предупреждения, сливались в перекрестки, из которых расходились в разные стороны четыре, а то и пять совершенно одинаковых улиц, определить направление которых было практически невозможно. Над некоторыми зданиями возвышались квадратные башенки, так что даже линия неба выглядела слишком неровной, чтобы хоть как-то ориентироваться по ней. Поперек улиц было развешено белье на веревках, натянутых между окнами противоположных домов. На стенах тут и там красовались изображения святых, перед которыми на специальных полочках стояли живые цветы. На солнце сушились подносы с домашними клецками, а в дверях сидели женщины с маленькими детьми, смотрящие на внешний мир.

Томас подошел к белоснежным стенам внушительного собора, но единственная дверь оказалась заперта. Пройдя дальше, он, к удивлению для себя, обнаружил, что вернулся туда, откуда начал, на дорогу к замку и синеющей за ним бухте. Разворачиваясь, чтобы отправиться назад, Томас увидел, как из белой «альфа-ромео», остановившейся всего в нескольких ярдах от того места, где его высадил Клаудио, выходит Брэд Иверсон.

Порыв окликнуть его, пошутить про случайное совпадение, спросить, какие дела привели его сюда, длился не больше секунды. Юркнув в тень страда Аттолини, Томас принялся лихорадочно размышлять.

«Он один из них. Они выследили тебя».

Но как?

Томас осторожно выглянул за угол. Иверсон держал в руке сотовый телефон, внимательно изучал дисплей, но номер не набирал.

Выхватив из кармана аппарат Роберты, Томас ткнул кнопку отключения. Когда он снова выглянул за угол, Иверсон растерянно метался по улице, не отрывая взгляд от дисплея, словно пытаясь уловить сигнал. Нырнув обратно на улицу, Томас побежал в сторону сердца Старого города так, словно за ним гналась тысяча сарацин.

Врагов по крайней мере трое, если упырь один из них. Нельзя исключать, что негодяев больше, но троих он узнает. Можно обратиться к полицейскому, но при этом Найт угодит из огня да в полымя. Ему необходимо попасть в аэропорт. Никем не замеченным.

Томас бежал по страда Санта-Кьяра, просто стараясь удалиться от человека, который назвался Брэдом и болтал ни о чем в буфете «Экзекьютива». Но, не замедляя свой не уклюжий носорожий бег, он чувствовал, что заблудился и, возможно, сейчас летит прямиком в объятия Роберты или, что хуже, ее дружка-упыря. Томас остановился, переводя дыхание, огляделся и направился к виднеющейся в конце улицы большой площади, вымощенной белыми каменными плитами, сверкающими на фоне синевы неба.

Здесь возвышалась еще одна большая церковь, собор Святого Николая. Створка высоких деревянных дверей была распахнута настежь. Томас пересек площадь и зашел внутрь.

Церковь была построена в норманнском стиле, прямоугольная, с остроконечной крышей, без шпиля или купола. Только над входом возвышалась приземистая башенка. Внутри царила прохлада, неф был цвета естественного камня, за исключением темных колонн и высоких сводов с крашеными, обрамленными позолотой балками перекрытий. Поискав какое-нибудь уединенное место, где можно будет собраться с мыслями, Томас обнаружил рядом с высоким алтарем лестницу, ведущую вниз, обозначенную табличкой «Alla tomba del santo».

К гробнице святого.

Найт поспешно спустился.

Он оказался в вытянутом помещении с низким потолком, расположенном под святилищем церкви и обставленном по сторонам скамьями. По бокам были две украшенные капеллы, а в середине ширма, за которой стоял длинный каменный саркофаг, озаренный свечами, пламя которых отражалось в позолоте убранства гробницы. В одной капелле стояла на коленях пожилая женщина, но, кроме нее, здесь больше никого не было. Томас уселся на край скамьи и только тогда почувствовал, что весь вспотел, слушая гулко колотящееся сердце. Ему нужно было продумать стратегию действий, причем быстро.


— Я потерял сигнал, — сказал в телефон Война. — Объект может быть где угодно.

— До этого сигнал был прерывистый, — напомнила Чума. — А теперь он полностью исчез, из чего следует, что объект выключил телефон или вошел в какое-то массивное здание.

— Например, в церковь, — заключил Война. — Пусть Голод проверит все, какие ему только встретятся. Выпускай его на охоту.

— Ты уверен?

— Просто дай ему заняться тем, что у него получается лучше всего.

— А если он примется за случайных прохожих?

— Перед нами высшая цель, — сказал Война. — С этого момента Голод спущен с поводка.

Глава 57

Голод не любил передвигаться при свете дня, чувствовал себя бросающимся в глаза, уязвимым. Свой облик убийцы он создавал для темноты, потому что на самом деле все ее боятся. Когда во мраке скрывался Голод, на это были все основания. Обритая наголо голова, обточенные зубы, неестественно длинные ногти лишь усиливали физические дефекты, данные природой.

Но дело было не только в этом. Голод принял то, что не похож на других, когда окружающий мир решил, что испытывает отвращение к увиденному, но мир видел далеко не все из того, каким он был. Главным оказался пустой взгляд его глаз, полное отсутствие сострадания. Мир видел в бледных зрачках не звериную бесчеловечность. Как раз наоборот. Это служило толчком к безграничной жестокости.

Голод жил для того, чтобы другим было страшно. Он питался чужим ужасом, который испытывали люди при виде его, когда понимали, что этот субъект может с ними сделать. Голод этим жил. Не мог обойтись без подобных вещей. Так он мог насытиться, чего не удавалось сделать никаким рекам крови.

Это задание было не для него — бегать при свете дня с пистолетом, ища возможности убить быстро. Но успех в подобных делах приносил Голоду более сладостные трапезы, долгие, неспешные застолья ужасов и зверств. Поэтому сейчас он сделает то, что ему сказали, подчинится, как всегда, поскольку зависит от покровительства подельщиков в своих шалостях…

Телефон пискнул один раз. Найт снова подавал сигнал. Он недалеко, рядом с собором Святого Николая. Прерывающийся сигнал ловился не больше тридцати секунд, после чего снова исчез. Найт вошел в церковь, и Голод, вечно голодный, молчаливо возрадовался, нащупывая в кармане рукоятку ножа.

— Ты видела? — спросил по телефону Война.

— Видела, — подтвердила Чума. — Голод на месте и сближается с объектом. Найт в соборе.

— Иди туда. Перекрой выход. Если объект появится, стреляй на поражение. О свидетелях будешь беспокоиться позже.

— Если мне удастся уйти, то меня никто не опознает, — Чума мрачно усмехнулась. — Все будут видеть только рясу.

Голод обвел взглядом внутренность собора. Горстка туристов, несколько верующих, но служба не шла, толпы не было. Держась в тени у стены нефа, Голод двигался бесшумно, надев капюшон, так что его никто не замечал. Это устраивало его как нельзя лучше. Он предвкушал, как встретится с Найтом где-нибудь в укромном углу, подойдет совсем близко и только тогда откроет себя. Найт будет парализован ужасом. Быть может, даже закричит. Голод почувствовал, как по всему его телу разливается наслаждение.

Он почти завершил обход вокруг нефа. Найта нигде не было видно, но Голод каким-то образом ощущал его присутствие, словно запах в прохладном неподвижном воздухе старинной церкви, где пыль окрашивалась в разные цвета лучами света, проникающими сквозь витражи наверху.

Голод начал спускаться в склеп.

— Tombo del santo, — вслух прочитал он.

Вот уж точно.

Глава 58

Это был риск, но Томас рассудил, что пойти на него имеет смысл. Выйдя из собора, он позвонил Клаудио и тотчас же снова отключил мобильник. Если враги следят за ним через телефон, то придут сюда, решив, что он внутри. На самом же деле Найт поспешно уходил по узким улочкам, торопясь вернуться к тому месту, где его должен был забрать Клаудио. Но ему оставалось убить пятнадцать минут, и замок напротив казался самым безопасным местом для этого.

Томас на полной скорости завернул за угол. Впереди в конце улицы показалось чистое небо и край стены замка. Найт тут же увидел Брэда Иверсона, идущего прямо на него, и застыл на месте. Изумление Иверсона мгновенно испарилось, он опустился на одно колено, выхватил из-за пазухи огромный пистолет, в одном плавном движении вытянул руку и выстрелил.

Распластавшись на мостовой, Томас перекатился в сторону, с ужасом вслушиваясь в частую канонаду выстрелов. Под окном соседнего дома дождем осколков взорвалась штукатурка. Над булыжником поднялся дымок, выбитый другой пулей, которая с завыванием ушла рикошетом прочь. Найт попятился, а Брэд спокойно поднялся на ноги и двинулся на него.

Томас бросился бежать, вслепую нырнул в переулок, едва успевая передвигать ноги. Перейдя на спринт, он прорвался сквозь развешанные на веревке скатерти, полностью отключив сознание. Увидев приоткрытую дверь, Найт задумался на какую-то долю секунды, затем побежал дальше, не забыв на бегу громко хлопнуть дверью.


Война бросился в погоню. Впереди послышался грохот захлопнувшейся двери. Завернув за угол, Война успел увидеть, как она дрожит на петлях, и пробормотал, пробегая мимо:

— Умно.


Томас сознавал, что ему не убежать от Иверсона. Он видел этого типа вблизи: атлет, усердно работающий над собой, чтобы поддерживать форму. На стороне же Томаса были только хитрость и особенности города, в котором они находились.

«А вот и сарацины», — подумал он, вильнув вправо, а затем свернув на ближайшем перекрестке налево.

Томас понятия не имел, где сейчас находится, как далеко ему удалось оторваться от Иверсона.

Еще два перекрестка. Найт начал замедлять бег. Третий перекресток. Тут Томас выскочил на открытое место, вернулся на главную улицу и, обретя новые силы, сделал рывок через мост в замок.


— Он там! — крикнул Война.

К нему присоединился Голод с горящими от ярости глазами, взбешенный тем, как Найт ускользнул от него в церкви.

— Что произошло с сигналом? — спросила по телефону Чума.

— Узкие улицы, высокие здания, — ответил Война. — Чересчур много помех.

— Или Найт догадался.

— Нет! — вдруг воскликнул Голод, размахивая своим телефоном так, будто это был нож. — Сигнал снова появился!

— Отлично, — сказал Война, переводя взгляд на замок. — Ты заходишь туда первым. Я тебя прикрываю. Чума, ты следишь за сигналом и сообщаешь о его перемещениях. Он будет то и дело пропадать, но когда сигнал окажется четким, ты должна находиться рядом. Пошли!


Еще одна рискованная уловка. Вбежав в замок, Томас выключил телефон и постоял, пытаясь сориентироваться. Башня с воротами находилась в западном углу наружной стены. Внутри возвышалась цитадель с двумя входами под арками, вдоль ее стены стояли машины. Посредине крепости был небольшой, полностью замкнутый внутренний дворик, вымощенный каменными плитами, окруженный со всех сторон кабинетами, магазинчиками, киосками. Остановившись посреди него под четырьмя пальмами, Томас включил телефон.

Тотчас же раздался звонок.

Поколебавшись, Найт ответил на вызов.

— Даже не надейся выбраться отсюда живым, — произнес знакомый голос.

— Добрый день, сестра Роберта, — ответил Томас. — Вы звоните, чтобы справиться о моем духовном благополучии?

— Тебе следовало убить меня, когда у тебя имелась такая возможность, — прошипела лжемонахиня.

— Да, вероятно, это была ошибка, — согласился Найт, лихорадочно соображая.

Он понимал, что враги приближаются, стараясь точно определить его местонахождение. Как знать, быть может, где-то притаился снайпер… Подойдя к ближайшей двери, Томас шагнул в тускло освещенный зал, стены которого были увешаны яркими масками. Здесь продавались сувениры.

— Алло! — сказал он в телефон. — Кажется, я теряю сигнал…

В мобильнике послышался треск, какие-то затихающие электронные звуки, после чего он смолк. Отключив аппарат, Томас выбежал назад во внутренний дворик и дальше из цитадели, возвращаясь по своим следам. За башней с воротами находилась арка с каменной лестницей, ведущей наверх, и табличкой, запрещающей вход. Не обращая на нее внимания, Найт взлетел по ступеням на открытую крышу, которая соединялась со стенами замка. Он находился на самом верху угловой башни, выходящей на мост.

Томас распластался на крыше. Каменные бортики по краям поднимались всего на два фута. Найт подполз к стене и выглянул вниз. По мосту бежал Брэд Иверсон. В двадцати шагах позади была монахиня-клариссинка.

«А где же?..»

Томас перекатился на спину, и в это мгновение с лестницы на него набросился упырь с ножом в руке.

Глава 59

Томас не зарегистрировал это в сознании, не обработал в уме, но услышал фирменное рычание твари за какую-то долю секунды до того, как откатился в сторону, в то же мгновение, когда подумал, где упырь. Найт перекатился на спину и поднял колено, защищаясь от нападения.

Томас увидел прыжок упыря, лезвие, сверкнувшее в лучах солнца. Самоуверенный блеск в глазах уродца погас, когда поднятое колено Найта попало ему прямо в грудь. Нож отлетел в сторону, монстр повалился на Томаса, и какое-то мгновение они в упор смотрели друг другу в глаза. Оскалив обточенные зубы, упырь высунул длинный розовый язык.

Переполненный отвращением, Найт отреагировал на это так же, как и в подземельях Геркуланума, когда ему в волосы вцепилась летучая мышь. Отшатнувшись в сторону, он высвободил ладонь и изо всех сил ткнул кулаком противнику в лицо. Упырь увернулся со сверхъестественной скоростью и вцепился в руку Томаса жуткими зубами. Найт отдернул ее, понял, что ему, возможно, осталось жить лишь считаные секунды, увидел перед глазами в красном тумане лицо умирающего отца Пьетро и ударил ногой вверх, распрямляя согнутое колено и отбрасывая противника назад.

Упырь упал на землю, но тотчас же напряжением жилистых рук снова вскочил, прежде чем Томас успел хотя бы сесть. Одним прыжком он подлетел к Найту, лежавшему на спине, раскинув руки, как на распятии, уперся одной ногой в край стены и перехватил нож. Упиваясь мгновением, убийца занес сталь, чтобы торжественно погрузить ее Томасу в сердце.

Свистя в предвкушении окончательной победы, упырь обрушил кривое лезвие вниз. Но в это же мгновение Найт дернул левую руку в сторону, подрубая ноги противника.

На миг лысый уродец превратился в простого человека. В его бледных глазках сгустилось изумление, смешанное с паникой. Он попытался удержать равновесие, видя внезапно раскрывшуюся позади зияющую пустоту за невысоким парапетом. Упырь взмахнул рукой, словно умоляя о помощи, но уже никто и ничем не мог остановить его падение.

Все произошло словно в замедленной съемке. Монстр покачнулся, на мгновение застыл над пустотой, затем перелетел через низкое ограждение и тяжело упал на каменные плиты.

Какое-то время Томас просто лежал, переводя дыхание, затем поднялся на четвереньки и выглянул за парапет.

Упырь лежал на каменном мосту, его окровавленное тело, неестественно скрюченное, застыло совершенно неподвижно. К нему подбежал Брэд Иверсон, смотрящий вверх, на Томаса, и достающий из куртки пистолет.

Но тут послышались крики. Роберта окликала Брэда, предостерегала его, призывала поскорее отойти от тела. Однако кричал также и какой-то мужчина, по-итальянски. Потом раздались и другие голоса, и Брэд торопливо покинул мост, спеша вернуться в Старый город. Из башни выбегали полицейские в форме. Они окружили распростертое тело.

«Теперь там дом полиции», — сказал Клаудио о замке.

Томас быстро отполз от края крыши. Полицейские на какое-то время отпугнули Брэда и Роберту, но ему по-прежнему нужно было выбраться отсюда. Найт взглянул на часы. Клаудио подъедет к условленному месту меньше чем через пять минут. Если Томас сейчас покинет замок, Брэд его пристрелит, и тут уже не поможет никакая полиция. В конце концов, дорога из замка только одна.

Найт был практически уверен в том, что полицейские не заметили его, но рано или поздно один из них обязательно поднимется на крышу, чтобы посмотреть, почему свалился упырь. Надо было шевелиться. Если спуститься по лестнице, он обязательно наткнется на полицейских, и тогда уже не избежать расспросов, а то и задержания. Стена уходила к противоположной башне, одетой в строительные леса. Подступ к старинным укреплениям был прегражден новыми импровизированными баррикадами и желтой лентой. Пригибаясь как можно ниже, Томас двинулся по обваливающейся стене. По дороге он снова включил телефон и набрал номер.

Глава 60

— Сядь, — строго приказала Чума, по-прежнему не отрывая взгляда от ворот замка.

Они устроились в уличном кафе.

— Найт уже был у меня в руках, — пробормотал Война.

— Он не сможет оставаться там весь день. Мы возьмем его, как только он выйдет оттуда. Он по-прежнему на улице, и сигнал сильный.

— Если только его не заберут легавые, — мрачно заметил Война.

— У Найта, как и у нас, нет ни малейшего желания с ними встречаться, особенно теперь. Если полиция заметит Найта в замке, его заберут для допросов, и он сразу же станет главным подозреваемым во всех трех смертях.

— Уж пусть он лучше не попадается в руки полиции, — пробурчал Война. — И так все хуже некуда.

Чума промолчала. Никому не хотелось обсуждать то, как отнесется Срывающий Печати к потере Голода, хотя тот и был непредсказуемым психопатом.

Приехала «скорая», забрала тело и тотчас же унеслась с мигалками и сиреной.

— Что замыслил Найт? — спросил Война, сверяясь с навигатором. — Он прошел в противоположную часть замка, где ведутся строительные работы.

— Ты уверен, что оттуда нет другого выхода? — спросила Чума.

— Уверен.

— Кажется, для кого-то явилось откровением, что в замке размещается полицейский участок, забыл? — язвительно поинтересовалась Чума.

— Заткнись, — проворчал Война.

Какое-то время Чума молчала, затем вдруг вскочила.

— Найт спустился вниз и идет к воротам, — сказала она. — Сейчас он побежит!

— Нет, — возразил Война. — Не побежит. Садись в машину.

Он смотрел на дорогу, ведущую из города. Проследив за его взглядом, Чума увидела, как темно-синий микроавтобус с надписью «Виттория-парк» по бокам свернул на мост и въехал в замок.

— Садись в машину! — повторил Война. — Живо!

Чума отреагировала мгновенно. Выхватив запасной ключ из кармана на рукаве рясы, она быстро пробежала двадцать пять ярдов до того места, где оставила машину. Сев за руль, Чума завела двигатель и развернулась, визжа покрышками, налетев задним бампером на стоящий у стены велосипед.

Война застыл на месте, не отрывая взгляда от навигатора.

— Найт едет, — сказал он, когда Чума подогнала взятую напрокат «альфа-ромео» к гостинице и распахнула правую переднюю дверь.

Война неуклюже забрался в машину, уставившись на экран навигатора. Он поднял взгляд, убеждаясь в том, что прибор его не обманывает.

— Да, все замечательно.

Из ворот замка выехал синий микроавтобус, пересек мост и влился в поток транспорта.

— Держись в двух машинах за ним, — распорядился Война. — Найт направляется на железнодорожный вокзал. Теперь он у нас в руках.

Глава 61

Томас, сидевший у ворот замка, взглянул на часы. Один из полицейских, слонявшихся вокруг после того, как тело упыря увезли, подозрительно посмотрел на него. Пора уходить. Если Брэд и Роберта не клюнули на приманку, все кончено.

Какие абсурдные имена! Словно все участники событий собираются вместе на пикник, на природу!

Томас вышел из ворот, пересек мост и направился в Старый город. Не было никаких следов ни преследователей, ни белой «альфа-ромео», на которой они приехали. Зато появился Клаудио, подогнавший второй гостиничный микроавтобус.

— Вы понимаете, что должны заплатить за оба, — сказал он, опуская окно.

— С радостью, хоть по двойному тарифу, — произнес Томас, садясь.

— Мне звонил второй водитель, — сообщил Клаудио, с опаской присматриваясь к своему пассажиру, словно тот продемонстрировал первые признаки безумия. — Все в порядке?

— Да.

— Вы хотите, чтобы я поехал?..

— В аэропорт, — ответил Томас. — Наконец.


— Я сама этим займусь, — сказала Чума.

Они проследили за синим микроавтобусом до вокзала, где тот просто остановился у входа.

— Прямо здесь? — удивился Война.

— Нужно прикончить Найта, пока он не вышел. Водителя тоже. Если действовать быстро, никто меня не увидит. Пусть даже кто-нибудь потом что-то и вспомнит… — Указав на свою рясу, она протянула руку, и Война, кивнув, вложил в нее пистолет. — К тому же я это заслужила, — добавила Чума, мрачно усмехнувшись.

Выйдя из машины, она быстро прошла вперед. Микроавтобус стоял на месте, двигатель работал на холостых оборотах.

«Не торопишься заплатить по счетчику, Томас? — подумала Чума. — Ах ты, самодовольный, глупый, сующий нос не в свои дела…»

Оглянувшись, она опустила голову, выхватила пистолет из рукава и распахнула дверь.

В салоне микроавтобуса было пусто. На заднем сиденье лежал сотовый телефон. Чума растерянно уставилась на него, а водитель включил передачу, дал газу и рванул с места. Дверь захлопнулась, а Чуме осталось только глупо таращиться вслед удаляющемуся микроавтобусу.

Часть III Мозаика из костей

Глава 62

В самолете авиакомпании «Риан эр», выполняющем рейс до Франкфурта, царило веселое оживление. Когда он коснулся взлетно-посадочной полосы, пассажиры взорвались громкими рукоплесканиями. Томас подумал о странности такой реакции. Было ли так до событий одиннадцатого сентября? В Америке точно нет. Но здесь? Возможно. Оглянувшись вокруг, Найт подумал, что эти аплодисменты были не выражением облегчения, а благодарностью пилоту со стороны этих людей, объединенных вместе на короткое время, для которых полет в каком-то смысле явился маленьким приключением.

Во Франкфурте Томаса никто не остановил. Если после его исчезновения и была поднята тревога, распространялась она медленно, и когда самолет компании «Джапан эр-лайнс» убрал шасси и взял курс на Токио, Найт наконец начал успокаиваться. Пассажиров было мало, он уже предвкушал возможность вытянуться поудобнее и немного поспать. Все в конце концов осталось позади. Несколько часов можно будет не думать о том, что произошло, и том, что Томас обнаружит, приземлившись в Японии.

Однако это блаженное забытье, продолжавшееся не больше пяти минут, было разбито вдребезги голосом, прозвучавшим рядом, тихим, иронично-небрежным, который Томас сразу же узнал:

— Батюшки, вот он, наш отважный путешественник, археолог-атеист!

Найт, рассеянно смотревший в иллюминатор, обернулся, не в силах поверить своим глазам.


Это был Джим в шерстяном свитере оливкового цвета и джинсах, без воротничка и распятия на шее, но хитрая улыбка оказалась на месте.

— Черт побери, что ты здесь делаешь? — изумленно спросил Томас.

— Следи за своим языком, сын мой, — с показным ужасом произнес священник, опускаясь в соседнее кресло.

— Я серьезно, — сказал Томас. — Во имя всего святого…

— Я никогда не был в Японии, — ответил священник, доставая из кармашка в спинке переднего кресла журнал и принимаясь рассеянно его листать, словно речь шла о чем-то совершенно естественном. — Я уже много лет откладывал понемногу из своего скудного жалованья в ожидании, когда подвернется что-нибудь захватывающее и дорогое. Для большинства священнослужителей, твой брат не в счет, бурные приключения в заморских странах не являются частью повседневной рутины. Я сказал себе: «Джим, если хочешь впечатлений или хотя бы просто отдохнуть от визитов к больным прихожанам в Чикаго, то должен устроить все сам, взять быка за рога и…»

— Достаточно, — остановил его Томас.

— Ты сам прислал мне свой распорядок, — сказал Джим. — Я воспринял это как приглашение.

— Это не было приглашением.

— Да и сам уже вижу, — усмехнулся священник. — Но, как уже говорил, я никогда не был в Японии. Мне показалось, что общество тебе не помешает. Может быть, понадобится и кое-какая помощь. — Он не смотрел на Томаса, по-прежнему устремив взгляд на глянцевые страницы с красочными фотографиями пляжей Таити.

— А почему ты не полетел прямиком из аэропорта О’Хейр? — спросил Томас. — Зачем добираться через Франкфурт?

— Так дешевле, — просто ответил Джим. — Пересчитав пыльные шекели, хранившиеся в банке под кроватью, я обнаружил, что личный лайнер с шампанским на протяжении всего перелета для моей особы дороговат. Если лететь на перекладных из одного аэропорта в другой, это экономит кучу денег. К тому же у нас будет возможность познакомиться поближе. Имея на руках твой распорядок, а также благодаря добрым людям из «Джапан эрлайнс», я смог заказать билет на соседнее место, так что мы всю дорогу будем сидеть рядом. По-моему, я изложил все яснее ясного, ты не согласен?

— Пожалуй, — улыбнулся Томас, стараясь прогнать с лица тревогу.

— Блестяще, — заключил Джим. — Выпьем что-нибудь? В обычных условиях для этого еще рановато, но я, сказать по правде, уже не отдаю себе отчет, который сейчас час. Больше того, даже не знаю, какой сегодня день. Смешно, правда? Как будто я уже пропустил несколько стаканчиков.

Томас снова улыбнулся, стараясь не проникнуться к священнику чрезмерной симпатией. Ни в коем случае нельзя было терять бдительность. Этому научил его Везувий. Но что плохого в том, чтобы немного выпить? Подозвав стюардессу, Томас заказал две крошечные бутылочки виски. Им подали «Джек Дэниелс».

— Итак, ты введешь меня в курс дела? — спросил Джим.

Поколебавшись лишь мгновение, Томас начал рассказ о том, что произошло в Италии. Все это время он оставался осторожным и бдительным, внимательно наблюдая за реакцией священника, при этом мысленно просеивая весь всплывающий в памяти материал, готовый умолчать о самых откровенных моментах. Однако в конце концов Найт выложил Джиму все, потому что тот или действительно ничего не знал и горел желанием помочь, или уже владел всей информацией. В любом случае, как с огорчением обнаружил Томас, он раскрыл мало такого, что могло бы серьезно обеспокоить его врагов.

Священник-ирландец оказался хорошим слушателем. Он задавал подобающие вопросы, в нужных местах откликался негодованием, а в самом конце погрузился в задумчивое молчание.

— Не знаю, была ли вызвана смерть Эда тем, что он занялся изучением этого нового символа, — сказал Томас. — Хотя я не могу себе представить, как ради такого пустяка можно пойти на убийство. Но есть эти громилы, которые стремятся любой ценой помешать мне задавать вопросы, оружие, которое подкинули в мой дом в Чикаго, убийства Сато и отца Пьетро. Эд умер не случайно. Кто-то тратит много времени и денег, стараясь не позволить мне найти причину его смерти.

— Ты надеешься найти ответ в Японии? — спросил Джим.

— Именно туда отправился Эд из Италии, — пожав плечами, сказал Томас. — Вся эта история с геркуланумским крестом и странным саркофагом позволяет предположить, что в восьмом веке нашей эры итальянские миссионеры посещали Японию. Нутро мне подсказывает, что все это связано между собой, но как именно… — Изображая полную растерянность, Томас раскрыл руки, словно выпуская на свободу птичку.

— Ты собираешься встретиться со своей женой?

— Бывшей.

— Верно, — согласился Джим.

— Возможно. — Томас снова пожал плечами. — Пока что не знаю. Я как раз над этим думаю.

— Быть может, вам представится отличная возможность… сам понимаешь, помириться. Зарыть топор войны.

— Ха, — усмехнулся Томас. — Католический священник выступает советником в вопросах брака. Меня это всегда очень веселило. В конце концов, кому, если не священнослужителю, давшему обет безбрачия и отказавшему женщинам в месте в своей жизни, советовать супружеским парам, как сохранить семью? Классика!

— Кто говорит, что у церкви нет чувства юмора? — усмехнулся Джим.

— Есть что-нибудь новое относительно оружия, найденного у меня дома?

— В прессе ничего, кроме редких рассуждений о том, что следствие зашло в тупик, — ответил священник. — Я снова разговаривал с тем сотрудником из МВБ, Капланом, и он сказал, что экспертиза проходит крайне медленно.

— Не понимаю, почему до сих пор никто не пытался связаться со мной, — задумчиво произнес Томас.

— Ну это еще как сказать, — сказал Джим.

— Что ты имеешь в виду?

— Похоже, те ребята, которые охотятся за тобой, имеют доступ и к информации, и к ресурсам. Тебе не приходила в голову мысль, что они могут работать на?..

— На правительство? — недоверчиво переспросил Томас. — Нет.

— Почему?

— Потому что они… — Найт остановился, подбирая подходящие слова.

— Значит, мы всего в одном шаге от первобытной анархии без законов, правосудия и яблочного пирога? — спросил Джим.

— Что-то вроде того.

— Добро пожаловать в мир, приятель.

— У тебя та же самая склонность критиковать все и вся, которой отличался Эд, — заметил Томас. — Я никак не могу воспринимать это в священнике.

— Это потому, что мы должны быть такими… закостенелыми? Религия — опиум для народа и все такое?

— Наверное.

Среди нас есть те, кто верит в социально активную церковь, — сказал Джим.

— Значит, вот как ты связался с теми, кого выселяют за долги?

Джим вздрогнул и спросил:

— Кто тебе об этом сказал?

— А почему бы тебе не поведать все самому? — предложил Томас.

Моргнув, Джим произнес с подчеркнутым ударением:

— Я никогда не был в Японии. Мне хочется узнать, какой она окажется.

С этими словами он вернулся к своему журналу.

Глава 63

Все началось, когда они вышли из аэропорта. Подобные заведения не имеют собственного лица, мало отличаются друг от друга. Поэтому Томас, бродя по многолюдным залам аэропорта Нарита, не испытывал ровным счетом ничего, за исключением разве что тех моментов, когда из громкоговорителей раздавались произнесенные скороговоркой объявления на японском языке, однако даже это было слишком предсказуемым, чтобы ожидать какого-либо эффекта. Потом они с Джимом оказались в автобусе, который направлялся в город, и все изменилось. Нахлынуло похожее на парамнезию ощущение чего-то знакомого и в то же время необычного. Словно он знал это место, словно какая-то его частица никогда отсюда не уезжала. В то же время Найт чувствовал себя здесь чужим, как и прежде. Когда автобус подкатил к вокзалу в Синдзюку, у Томаса уже начали трястись руки. Через двадцать минут они вместе с вещами зашли в кафе, чтобы вкусить, говоря словами Эда, местный колорит, а потом отправиться искать Куми. Найт, к этому времени пепельно-серый, задыхающийся, уже всерьез подумывал о том, чтобы ближайшим автобусом возвращаться обратно в аэропорт.

Он скрыл это от Джима, который не отрывал лица от тонированного стекла с тех самых пор, как автобус выехал из аэропорта, с благоговейным восторгом туриста наслаждаясь ландшафтом, дорожными указателями, промелькнувшим мимо пышным токийским «Диснейлендом», теснящимися небоскребами, обилием черноволосых людей на улицах, миганием неоновых вывесок и огромными видеоэкранами. Джим непрерывно говорил, в основном восклицаниями, перемежая их вопросами, на которые никто не отвечал. Все это время священник озирался по сторонам глазами размером с блюдца, как человек, перенесенный на другую планету, в существование которой никогда по-настоящему не верил. Едва ли следовало удивляться тому, что Джим не замечал, что его попутчик переживает что-то вроде посттравматического стресса. Томас качался на непрерывно нарастающих волнах паники и тревоги, подпитываемых настойчивым ощущением того, что он никуда отсюда не уезжал, по-прежнему живет здесь с девушкой по имени Куми, на которой когда-нибудь женится…

Томас с самого начала понимал, что будет так, точнее, что-нибудь в таком роде — пронизанное болью и изумлением ощущение возврата в прошлое. В Штатах он не испытывал ничего подобного, даже когда вернулся на улицы, на которых рос, в дом, где жили, а затем умерли его родители. Все это казалось Найту чем-то безвозвратно ушедшим и в то же время сиюминутным, но вполне реальным, потому что он никогда не сомневался в том, что по большому счету все будет так же, как тогда, когда он гонял во дворе мяч с Эдом и Джимми Коллинзом из соседнего дома. Но здесь все выглядело иначе. Япония была другой.

Томас практически ничего не знал об этой стране до тех пор, пока не приехал сюда работать. Для него она была чем-то экзотическим и чужим. Он более или менее освоился здесь за два года преподавания в школе, расположенной в маленьком городке к юго-западу от Токио, но Япония по-прежнему оставалась для него незнакомой. Покидая страну, Найт забрал с собой какую-то ее частицу вместе с Куми, но, когда та от него ушла, все это исчезло, оказалось вычеркнуто из его жизни, из действительности. Всего через несколько лет он уже с трудом представлял себе, что такое место существует, что он там бывал, что оно сформировало его таким, каким Найт теперь был. Даже в тех редких случаях, когда Томас, изрядно перебрав виски, мог заставить себя просмотреть фотографии, сделанные в Японии, ему начинало казаться, что на самом деле все это произошло с кем-то другим. Он часами недоуменно разглядывал фотографии, таращился на самого себя, пытаясь вспомнить, как протекала жизнь на другом краю земного шара, на чужой планете, пытаясь поверить, что это действительно было. Но все выглядело слишком незнакомым, чересчур чуждым, не имеющим никакого отношения к тому, кем Найт был сейчас.

Теперь Томас вернулся в Японию и увидел, что за прошедшие годы ничего не изменилось. Лица. Голоса. Потоки машин. Погода. Безукоризненные садики. Остроконечные крыши, деревянные дома и храмы. Увиденные мельком образы древних святилищ звонили у него в сознании церковными колоколами. Макеты блюд в витрине ресторана. Радостные крики официантов, встречающих входящих посетителей. Красные и черные бумажные фонари, исписанные каллиграфически выведенными иероглифами. Запах свежего дерева в воздухе, практически полностью растворившийся в богатых, но простых ароматах пищи. Меню с картинками, изображающими миски с толстой дымящейся лапшой… Куда бы ни смотрел Томас, ему казалось, что мир качнулся на своей оси и действительность изменилась.

«Ты здесь чужой. Всегда им был. И всегда останешься».

Все же это было у него внутри, нестираемыми буквами высечено в представлении о себе самом.

«Да, вот в чем вся хитрость».

Как ни старался Томас навсегда вычеркнуть Японию из своей жизни, эта страна его сформировала, более того — страшно подумать, — подарила ему лучшие годы жизни. С тех пор все прояснилось. Возвратившись сюда, он чувствовал себя так, словно перенесся на десяток лет назад, в ту эпоху, когда был молодым и бесконечно самоуверенным, перед ним расстилался весь мир, жизнь была полна обещаний, смысла, свершений.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — вдруг пробормотал Томас.

Очнувшись от блаженных мечтаний, Джим в изумлении уставился на него, а Томас стал искать, где бы исторгнуть содержимое желудка.

Глава 64

Томас стоял, опираясь руками на древние деревянные перила, и наблюдал за торжественной церемонией. Невеста была в радужном кимоно, с белым застывшим лицом, с уложенными в высокую прическу волосами, искусно заколотыми лакированными палочками. Жених в черном, заботливый и волнующийся. Буддийский священник в широкой круглой шляпе распевал под монотонный звон колоколов, а над каменным жертвенником поднимались струйки дыма от благовоний. Храм был полностью открыт с двух сторон, центральное возвышение покрывала красная с золотом материя. Для Томаса, смотревшего на все это сверху, молодожены, священник, само строение и подстриженные карликовые сосны во дворе казались окном в мир, существовавший, наверное, тысячу лет назад. Только часы с браслетом из нержавеющей стали на руке у жениха говорили о том, что все это происходит в XXI веке.

Томас не отрывал взгляда от церемонии, которая разворачивалась всего в нескольких ярдах от него. Он почувствовал бесшумное приближение Куми. Джим стоял рядом, но не отвернулся, не отошел в сторону, и ей не оставалось ничего другого, кроме как молча встать вместе с ним. Вот почему Том позвонил Куми в отдел торговли сельскохозяйственной продукцией и попросил встретиться именно здесь, где не могло быть ни неприятных сцен, ни криков, поскольку это осквернило бы торжественную строгость ритуала, который разворачивался перед небольшой группой притихших свидетелей.

— Ты не должен был сюда приезжать, — сказала Куми.

Томас даже не обернулся, заговорил шепотом, радуясь тому, что может смотреть на что-то другое, а не на нее.

— Мы были близки к тому, чтобы это сделать. Помнишь? Вторая церемония должна была состояться в Японии…

Наступило долгое молчание. Священник с улыбкой выслушал ответы волнующихся молодоженов и предложил им отпить по глотку саке из деревянных пиал.

— Возвращайся в Штаты, Том, — наконец произнесла Куми. — Больше не пытайся со мной связаться, хорошо?

Томас начал было что-то говорить, но она просто покачала головой, а потом в ее голосе прозвучало что-то печальное и усталое.

— Возвращайся домой, Том. Немного отдохни. Ты выглядишь старым.

Подавшись к нему, она поцеловала его в щеку — прикосновение холодных губ оказалось таким легким, что Томас его почти не почувствовал, — развернулась и направилась прочь.

Томас продолжал смотреть прямо перед собой, крепко стиснув перила. Невеста на мгновение нарушила неподвижность и прикоснулась к руке жениха, после чего снова превратилась в часть церемониальной картины.

Глава 65

— Ну что, будем искать гостиницу? — спросил Джим. — Конечно, если хочешь, я мог бы устроиться один, но так мы сэкономим деньги. Кажется, я не храплю. Впрочем, убедительных свидетельств этого предложить не могу.

Священник глуповато улыбнулся. Робкий юмор стал частью неловкости, которая не покидала его с момента недолгого появления Куми. Томас до сих пор не был уверен в том, как относиться к Джиму, но это чувство казалось ему хотя бы неподдельным. Он испытывал по отношению к Горнэллу что-то вроде жалости. Нет ничего хуже, как быть третьим колесом, хотя, вероятно, священники нередко испытывают нечто подобное.

«Штопающий ночью носки, когда рядом никого нет…»

— Конечно, — сказал Томас. — Я совсем не против того, чтобы сберечь немного денег. Одному богу известно, как я буду расплачиваться за расходы, сделанные по кредитным карточкам.

— Верно, — Джим с признательностью улыбнулся и тотчас же отвел взгляд. — Знаешь что-нибудь разумное?

— В Токио? Нечего и мечтать об этом. Но ты не волнуйся. Мы все равно здесь не задержимся.

— Вот как?

— Мы направляемся на запад, в горы Яманаси, — сказал Томас. — Мне нужно там кое-что посмотреть.

— Но как же?..

— Для меня здесь ничего нет, — уверенно заявил Томас.

Он огляделся по сторонам в поисках станции метро или такси, сознательно избегая смотреть Джиму в глаза, и в конце концов остановился на обложках глянцевых журналов, выставленных на витрине газетного киоска. Как всегда, Томас скользнул взглядом по непроницаемым иероглифам-кандзи, и те немногие слова, которые он смог разобрать, вспыхнули на заднем плане, подобно неоновой вывеске. Поспешно шагнув к киоску, Томас схватил англоязычный выпуск «Дейли йомиури». На снимке, размещенном на первой полосе, были изображены двое мужчин, пожимающих друг другу руки, один японец, второй европеец.

Это еще что за чертовщина?

Вторым мужчиной был сенатор Девлин.

Глава 66

Согласно газете, сенатор входил в торговую делегацию, состоявшую из представителей тех штатов, которые ждали выгоды от снижения налогов на импорт рыбы из северо-западной части Тихого океана и зерновых из Иллинойса, не содержащих генно-модифицированных организмов. После нескольких встреч со своими японскими коллегами Девлин должен был дать пресс-конференцию в гостинице «Кейо-плаза» в Синдзюку. Томас прикинул, что если поторопиться, то успеет к самому концу.

— Это случайное совпадение, — заметил Джим.

— Возможно, — сказал Найт.

Какое-то мгновение они изучали друг друга — игроки в покер, ищущие признаки блефа.

— Ты не доверяешь мне до конца, ведь так? — спросил Горнэлл.

— Да, до конца не доверяю.

— Так почему ты берешь меня с собой?

Томас рассмеялся, издал короткий смешок, лишенный веселья.

— Называй это слепой верой.

Они больше не обмолвились ни словом, пока не добрались до гостиницы.


— В среднем налог на ввозимые соевые бобы, кукурузу и пшеницу составляет в Соединенных Штатах двенадцать процентов, — сказал сенатор Девлин, устраивая поудобнее свою грузную тушу в кресле с полукруглой спинкой, стоявшем в гостиничном баре. — А знаете, чему равен японский аналог?

Томас покачал головой.

— Пятидесяти процентам, — сказал Девлин. — Это только базовая ставка. Семьдесят два так называемых меганалога. Все вместе доходят до ста и больше процентов от стоимости импорта. Вы можете в это поверить? Ввоз риса сдерживается на уровне семисот семидесяти тысяч тонн, что составляет меньше десяти процентов потребностей страны. Мы говорим о свободном рынке, но это просто шутка. Японцы прямо-таки преступно нечестно защищают собственное хромое сельское хозяйство. В общем, вот зачем я приехал сюда.

— И только? — спросил Томас, наблюдая за Хейесом, который, как всегда, тенью следовал за сенатором, с непроницаемым лицом впитывая каждое его слово.

— И только, — подтвердил Девлин. — Еще после вашей последней весточки я надеялся, что встречусь здесь с вами, — уступая, добавил он, тотчас же улыбнувшись так, что над квадратным подбородком сверкнули точеные белоснежные зубы.

— Вы знали, что я направляюсь в Японию? — удивился Томас.

— Я знал, что отец Эд побывал здесь, а вы идете по его следам, — сказал Девлин.

— Что еще вам известно, господин сенатор? — спросил Найт.

Джим неуютно заерзал.

Девлин обвел взглядом зал, решая, что сказать, затем подался вперед.

— Подробности отрывочные, но ваш брат погиб в ходе контртеррористической операции. Вот почему все молчат. На Филиппинах нашли приют группировки воинствующих исламских фундаменталистов. Судя по всему, одна из них и стала целью. Я так и не смог установить, то ли МВБ считает, что отец Эд был каким-то образом связан с ними, то ли он просто оказался не в том месте не в то время и попал под перекрестный огонь. В любом случае ситуация получается очень деликатная. Если ваш брат был доморощенным террористом, то правоохранительные органы постараются выяснить о нем все, прежде чем обнародовать эту информацию.

— А если не был? — спросил Томас.

— Значит, они наломали дров, — сказал Девлин. — Убили не просто частное лицо, но американского гражданина и священника. Только представьте себе, как все это может откликнуться.

— Критика в прессе? — презрительно спросил Томас. — Вот чего они боятся?

— В Вашингтоне этого боятся все, — горько усмехнулся Девлин.

— На что готово пойти МВБ, чтобы сохранить это в тайне?

— Если вы хотите знать, попытались бы наши силовые ведомства вас устранить, чтобы скрыть свой провал, то забудьте об этом. Как-никак мы говорим об Америке.

Опустив взгляд, Томас промолчал.

Они шли к железнодорожному вокзалу со своим скудным багажом. Найт держал руки в карманах.

— Ну? — спросил Джим. — Что ты думаешь на этот счет?

— Не знаю, — неуверенно произнес Томас. — А ты?

— Политики! — пожал плечами Джим. — Черт побери, кто может сказать, какие мысли у них в голове?

— Ты думаешь, Девлин лгал?

— Мне показалось, он что-то недоговаривает, — ответил Горнэлл.

Кивнув, Томас вдруг остановился.

— В чем дело? — поинтересовался Джим.

Найт был в растерянности. Он достал из кармана клочок бумаги размером не больше почтовой марки и уже собирался выбросить его, но в самый последний момент спохватился и теперь разглядывал его.

— Сенатор сунул тебе в карман записку? — изумленно произнес священник.

— Не он, — пробормотал Томас, сбитый с толку не меньше его. — Куми.

Глава 67

Томас и Джим отправились из Синдзюку в Кофу на скоростном поезде. Дорога заняла у них чуть больше трех часов. Пригороды Токио постепенно перешли в лесистые горы Яманаси. За окном потянулись пейзажи великих японских живописцев XIX века: крутые склоны, островерхие вершины, теряющиеся в тумане и облаках, крошечные уединенные храмы. И разумеется, Фудзияма, заснеженная симметричная копия Везувия.

По дороге ощущение парамнезии, с которым Томас безуспешно боролся с того самого момента, как их самолет совершил посадку в аэропорту Нарита, вернулось, сильное, как никогда прежде. Он подъезжал к городу, где провел два года перед поступлением в аспирантуру. Захлестнутый тяжестью воспоминаний, Найт ушел в себя, радуясь тому, что Джим задремал и не пристает к нему с расспросами. Он перечитал записку Куми, обдумывая назначенную встречу в одном из их любимых мест, не в силах не видеть в ней обещание примирения, так что поезд, казалось, возвращал его в прошлое.

На станции они взяли такси. Водитель в белых перчатках предупредительно открыл им задние двери. Когда Джим высказался по этому поводу, Томас поймал себя на том, что в его сознании возникает то же самое: «Да, так оно и было раньше». И эта фраза не выходила у него из мыслей с момента приезда в Японию. Через десять минут они уже были у входа в храм Дзенко-дзи и шли по длинной аллее между постриженными черными соснами к выцветшему красному сооружению. Каждый шаг казался Найту до боли знакомым.

Старик, взобравшись на стремянку, приматывал проволокой длинный бамбуковый шест к прямой ветке сосны. Взглянув на Томаса и Джима из-под широкополой соломенной шляпы, он приветливо кивнул. Слева над ухоженным садиком возвышался огромный бронзовый Будда, которого Найт видел и под дождем, и под снегом, а справа простиралось кладбище с каменными фигурами и квадратными деревянными столбами, исписанными иероглифами. Томас увидел Куми до того, как она заметила его. Женщина стояла перед выстроившимися в ряд приземистыми каменными фигурками детей в различных позах, похожих на уменьшенные изображения Будды. Томас вспомнил, что эти скульптурки называются дзидо. На многих из них были красные фартучки-слюнявчики.

Куми как раз поправляла один, почувствовав их присутствие, обернулась и быстро направилась навстречу. Томас удивился, когда она его обняла, радостно причитая по поводу того, что ему удалось сюда приехать, и извиняясь за предыдущую встречу.

— Ты постриглась, — заметил он.

— Да, теперь мои волосы короче, — подтвердила Куми. — Я ношу их так уже года три.

— Мне нравились длинные.

— Знаю, — сказала она.

Сейчас волосы у нее ниспадали на плечи, а раньше почти доходили до талии.

— Это выглядит… более профессионально, — пробормотал Томас.

— Спасибо, — сказала Куми, озаряясь такой знакомой, абсолютно родной улыбкой, что Найт вздрогнул и отвел взгляд в сторону.

— Я Джим Горнэлл, — представился священник. — Служу в том приходе, где работал перед смертью Эд.

Пожав ему руку, Куми поклонилась, и Томас подумал, что эту привычку она приобрела с тех пор, как вернулась в Японию.

— За мной следят, — начала Куми, переходя сразу к делу. — Когда я тебе звонила, у меня в кабинете был один тип. Американец. Я уже видела его в гольф-клубе рядом с моей работой.

— Быть может, он просто любит гольф, — предположил Томас.

— Том, попадая в Японию, американцы начисто забывают про гольф, — напомнила Куми. — Они просто не могут себе этого позволить.

— Ты полагаешь, он из МВБ?

— Ребята из этой конторы уже расспрашивали меня про тебя, — покачала головой Куми. — Если тот тип работает в государственной структуре, сюда он прибыл по совершенно закрытым каналам. Моя работа находится всего в квартале от посольства, так что она как магнит притягивает американских бизнесменов, желающих сорвать крупный куш, но этот тип не похож на официальное лицо.

— Это еще почему?

— Он носит козлиную бородку. Это никак не подходит тому, кто имеет связи с деловой или политической Японией.

Паркс?

Кивнув, Томас рассказал Куми о своих встречах с Парксом.

— Я понятия не имею, каким боком он сюда подходит, — признался Найт. — Но данная личность определенно имеет к этому какое-то отношение. Он опасен. Если ты видела у себя в кабинете именно его, то он попал сюда прямиком из церкви Святого Антония в Чикаго, а ему еще нужно было завернуть в Италию.

— Кто бы это ни был, но я не знала, можно ли доверять телефону, поэтому мне пришлось сделать вид, будто я не хочу с тобой говорить.

— Вообще-то, я удивлен тем, что ты со мной общаешься, — заметил Томас.

Хотя он произнес это небрежно, в его словах прозвучала боль, и улыбка Куми явилась уклончивым ответом.

— МВБ известно, что ты в Японии, — сказала она. — Не знаю, почему никто не встретился с тобой и японскую полицию не попросили тебя задержать. Вероятно, спецслужбы полагают, что, если тебе дать волю, ты сможешь больше узнать.

— Или надеются на то, что со мной произойдет какой-нибудь несчастный случай. Тогда все завершится само собой, — заметил Найт.

— У Томаса складывается очень блеклое представление о правительстве нашей страны! — Джим усмехнулся.

— Что вы хотели сказать? Как это «складывается»? — спросила Куми. — Сколько я знаю Томаса, он гордился своим скептическим отношением к американскому правительству.

— Скажем так, в преклонном возрасте я стал более циничным, — ответил Найт.

— Жаль, — совершенно серьезным тоном заявила Куми. — Прежде ты был невинным младенцем с широко раскрытыми глазами.

— Ты пришла сюда, чтобы мне помочь ил и же снова приняться за оскорбления? — спросил Томас.

— То и другое, — сказала Куми. — Я отлучилась ненадолго. Мне нужно будет поливать маслом шестеренки Министерства сельского хозяйства, лесной промышленности и рыболовства через… — Она сверилась с часами. — Да, уже через три часа. Эта торговая делегация из Штатов поставила всех на уши.

— Девлин?

— В частности, и он. Ты его знаешь?

Томас рассказал о своих встречах с сенатором и его связях с Эдом.

— Ты считаешь, что его присутствие здесь сейчас является случайным совпадением? — спросила Куми.

— Не знаю, — сказал Томас. — Когда Эд был в Японии, вы с ним встречались?

— Он прожил у меня пару дней, но вся наша энергия ушла на то, чтобы не говорить о тебе, — помявшись, призналась она. — Если честно, мы вообще почти не разговаривали. По-моему, Эд был рад, когда расставался со мнойю. — В ее голосе прозвучала грусть.

— Но ты полагаешь, что он приезжал сюда? — спросил Томас, снова переходя на деловой тон.

— Я точно знаю, что Эд направился в эту сторону, — уверенно заявила Куми. — Потому что помогала ему разобраться с расписанием поездов. Но он не сказал, куда едет. После того как твой брат покинул Токио, я больше ничего о нем не слышала.

— Это на него не похоже, — пробормотал Томас.

— Да. Мне показалось, что Эд был чем-то обеспокоен, даже встревожен, — сказала Куми. — Когда я его об этом спросила, он ответил, что расскажет позже, когда сам во всем разберется. Эд не говорил о своей работе и о том, зачем приехал в Японию. Я особенно не настаивала, подозревая, что отчасти это связано с нами. Не забывай, мы с ним не виделись пять лет, с того самого момента, как…

— Как ты от меня ушла, — произнес Томас. — Точно.

Отвернувшись в сторону, Куми принялась покусывать изнутри щеку, как делала всегда, когда старалась совладать с собой.

— Допустим, это действительно не было связано с нами, — предположил Томас, произнеся последнее слово как веселую шутку. — Значит, между решением Эда покинуть Италию и его прибытием в Японию что-то произошло. Если верить тем, с кем он встречался в Неаполе, брат был совершенно счастлив. Что же его так, мягко говоря, встревожило?

— Было бы очень неплохо, если бы мы знали, куда именно Эд отправился из Токио, — вставил Джим, державшийся чуть поодаль на тот случай, если разговор станет чересчур личным.

— Кажется, я знаю, хотя и не понимаю, зачем он это сделал, — заявил Найт.

Глава 68

Томас присоединился к толпе иностранных журналистов, выбиравшихся из автобуса перед зданием телестудии Эн-эйч-кей в Кофу, влился в поток, идущий мимо охраны, показал свой паспорт и старый читательский билет и, пройдя в зал, занял место в заднем ряду. Первым делом собравшиеся просмотрели пятиминутный фильм о месте раскопок и выслушали пожилого археолога-японца, объяснившего значение находки. Переводчик оказался плохим и даже не пытался передавать технические детали, но археолог не скрывал своего возбуждения, и это предопределило ход всего дня.

Когда иностранных журналистов, в основном австралийцев, голландцев и немцев, проводили на пресс-конференцию, зал уже был заполнен японцами, подиум окружали стойки с микрофонами и галогенные лампы. Некоторые ведущие газеты, в частности «Йомиури» и «Асахи симбун», прислали команды по пять человек, вооруженных диктофонами и фотоаппаратами, а все сотрудники телестудии, похоже, забросили свои дела, чтобы посмотреть на Ватанабе.

— Что, в город приехали «Beatles»? — спросил Томас журналиста с топорщащимися усиками, с удостоверением «Нью-Зеланд геральд» на шее.

— Этот парень круче, — ответил тот. — Скоро будет таким или же хочет стать.

Криво усмехнувшись своему последнему замечанию, новозеландец схватил фотоаппарат. В зал как раз вошел Мицихиро Ватанабе.

Зал буквально взорвался, фотовспышки замигали настолько часто, что их сияние стало буквально непрерывным. По залу прокатилась волна аплодисментов, почти все журналисты, за исключением небольшой горстки, преимущественно иностранцев, улыбались и выкрикивали слова приветствия. Такой встречи удостаивается чемпион или рок-звезда.

Томас решил, что внешность археолога была самой подходящей. Худощавый Ватанабе обладал накачанной мускулатурой, его руки вздувались канатами вен и сухожилий.

Ему было под пятьдесят, но он выглядел на десять лет моложе. Его черные волосы торчали, обильно политые гелем. На нем красовались очки с серо-голубыми стеклами и подогнанная по фигуре футболка из ткани с металлическим отливом, сшитая на заказ. Ученый держался уверенно и непринужденно, улыбаясь в объективы фотоаппаратов.

— Мицихиро Ватанабе, мечта всех образованных японок, — шепотом заметил новозеландец.

Увидев, как все сотрудницы телестудии застенчиво улыбаются, Томас пришел к выводу, что тот прав.

Ватанабе полностью взял в свои руки происходящее, бойко рассказывал об открытии, время от времени вставлял шутки, кивал помощнику, который выводил на большой экран слайды. Среди них было несколько схем и диаграмм, но в основном фотографии гробницы, ее содержимого, окрестностей, еще не раскопанных, и, разумеется, самого великого человека, склонившегося над землей, показывающего что-то своим ученикам, неизменно умного, внимательного и полностью владеющего ситуацией. Переводчик по ходу дела добавлял комментарии, спотыкаясь на датах и, как предположил Томас, вольно редактируя рассказ археолога.

— Вопреки утвердившемуся мнению, эта находка свидетельствует о присутствии европейцев в Японии в середине культуры Кофун, приблизительно в начале седьмого века нашей эры, и позволяет с большой долей вероятности утверждать, что это были первые христианские миссионеры, — говорил он.

Всем присутствующим в зале это уже было известно, однако слова Ватанабе вызвали волну возбуждения, словно журналистам для полной уверенности требовалось услышать все вживую. Словно в глубине души они ждали, что известный археолог откажется от своего невероятного утверждения. На протяжении последних четырех дней раскопки оставались самой громкой сенсацией научного плана, случившейся в Японии за последние несколько лет. Информация четко дозировалась, выпускалась маленькими порциями, распаляющими воображение, а само место раскопок и лаборатория Ватанабе находились под строгой охраной. Все это было объяснимо, учитывая масштабы находки, и все же отдавало тщательно срежиссированным рекламным ходом.

Наконец, с видом фокусника, который припас свой лучший трюк напоследок, Ватанабе достал из-под кафедры плексигласовый ящик, содержащий частично сохранившийся человеческий череп с лежащей отдельно нижней челюстью, и украшенное орнаментом серебряное распятие. Толпа подалась вперед, и снова сплошной стеной света замигали вспышки.

— У черепа японца глазницы очень скругленные, — объяснил переводчик, когда Ватанабе показал сравнительные рисунки.

Даже на непосвященный взгляд Томаса, отличия были разительными.

— Как и у его предка из культуры Кофун. Глазницы европейца более вытянуты, что соответствует останкам, обнаруженным при наших раскопках. Длинные кости из захоронения также являются доказательством того, что останки принадлежат выходцам из Европы, однако эти кости сохранились лишь фрагментарно. Бедренная кость японца, жившего во времена культуры Кофун, значительно прямее по всей своей длине, чем у европейца. Как вы сами видите, образцы из захоронения заметно изогнутые.

Последовали вопросы, в основном от японских журналистов, легкие мячи, которые Ватанабе отражал с нескрываемым удовольствием. Да, существуют свидетельства того, что в первом и втором веках нашей эры существовала связь между Римом и Китаем династии Хань по Великому шелковому пути. Да, Великая китайская стена была построена именно для защиты от сюнну, тех самых гуннов, которые разорили Древний Рим. Недавние результаты анализа ДНК позволяют предположить, что скелет, обнаруженный в Китае под Сианем, возраст которого составляет больше двух тысяч лет, практически однозначно принадлежит европейцу. Великая ойкумена между Китаем и Европой находилась во власти воинственных кочевников, которые, несомненно, оказали влияние на обе культуры. Возможно, существовала также связь с Японией через Сибирь, где сохранились интересные курганы. Раз уж об этом зашла речь, отсутствие свидетельств не является достаточно веским основанием для утверждений об отсутствии связей между Востоком и Западом, Европой и самыми отдаленными берегами Азии. Можно также вспомнить знаменитые светловолосые мумии из Западного Китая…

Так продолжалось какое-то время. Постепенно вопросы перешли в плоскость так называемого человеческого интереса. Какие мотивы двигали Ватанабе? Какой профессиональной этики он придерживается? Как его осенила столь гениальная догадка? Почему ее, кроме него, не готов был сделать никто и только она одна могла объяснить все факты? В конце концов Найту стало ясно, что это не столько расспросы об открытии, сколько канонизация самого первооткрывателя.

Единственной ложкой дегтя стал вопрос новозеландца:

— Правда ли, что культура Дзёмон, предшествовавшая культуре Яёй-Кофун в Японии, уже вводила ученых в заблуждение относительно европеоидного происхождения японцев?

Когда вопрос был переведен, присутствующие обернулись к иностранным журналистам и недовольно зароптали. Лишь Ватанабе сохранял невозмутимость.

— Мы убеждены, что эти останки имеют однозначно европейское происхождение, — сказал он по-английски, улыбаясь тому изумлению, которое вызвала в зале эта стратегия. — Они абсолютно не похожи на кости представителей культуры Кофун.

— Даже несмотря на то, что находки сохранившихся останков культуры Кофун относительно редки? — выпалил в ответ журналист.

— Не настолько редки, чтобы могли быть какие-либо споры относительно того, как они выглядят, — возразил Ватанабе. — Но для абсолютной уверенности мы подвергнем эти останки всем имеющимся в нашем распоряжении тестам, в том числе точному измерению особенностей черепно-лицевых костей, результаты которого затем будут пропущены через компьютерную программу сопоставления с известными образцами. Эти работы проведет независимый эксперт.

Улыбка у него на лице не дрогнула, но взгляд скользнул на стоящего позади помощника-аспиранта, и Томас почувствовал, что между ними что-то произошло. Аспирант почтительно опустил глаза.

Последовавшие аплодисменты были не просто вежливыми или восторженными. Они опять выражали то безумное исступление, какого удостаиваются только настоящие знаменитости.

— Привыкайте к этому, — склонившись к Томасу, заметил новозеландец. — Он теперь не скоро сойдет со сцены.

В профессии, которая обычно ассоциируется с пыльной скукой, Ватанабе, всегда умевший мастерски общаться с прессой, очевидно, был звездой. Теперь в дополнение к своим незаурядным личным качествам он получил настоящую находку.

— Но почему это вызывает так много шума? — спросил Томас.

— Любой японский школьник скажет, что европейцы появились в Японии только в тысяча пятьсот сорок третьем году, когда португальский корабль выбросило на берег на южной оконечности острова Кюсю. Франциск Хавьер, или святой Франциск Хавьер, кому как больше нравится, прибыл с Библией в руках еще через шесть лет. Если Ватанабе прав, то все это отправляется на свалку. Мы получаем христианских проповедников в самом сердце Японии на семьсот лет раньше самых смелых предположений. Да, это настоящая сенсация. Определенно, достаточно большая, чтобы лощеная улыбка Ватанабе еще долго не сходила с экранов телевизоров.

— Что-то я ничего не соображаю, — пробормотал Томас. — Суть понимаю, но почему такая свистопляска?

— Отчасти дело в нем самом, — сказал новозеландец, застегивая чехол фотоаппарата и кивая в сторону подиума. — Этот тип может найти у себя во дворе бутылку из-под кока-колы и представить это как захватывающее открытие. Но также дело в них.

— В них?

— В японцах. Им не нравится чувствовать себя опоздавшими ко всем значительным событиям. По большей части они забирают из любой религии то, что хотят. По определенным праздникам в синтоистских храмах совершаются буддийские богослужения, а свадьбы сейчас все чаще устраиваются по христианским правилам, как это показывают в кино. Но все-таки христианство где-то далеко, а японцам нравится быть в самом сердце всего клевого. Определенно, Иисус — это клево. Если удастся переписать историю, обнаружив, что христианство появилось здесь приблизительно тогда же, когда и в остальном мире, и намного раньше, чем в Америке, будет просто здорово. — Он невесело усмехнулся.

Томас увидел знакомый образ человека, оторванного от родины, обозленного на все вокруг, который сам является второстепенной знаменитостью исключительно за счет того, что он иностранец, но всегда будет оставаться на задворках общества, где предпочел жить.

— Встретимся на следующей пресс-конференции, — с неестественным весельем бросил журналист и ушел.

Найт снова посмотрел на подиум. Ватанабе по-прежнему позировал перед объективами фотоаппаратов. Вокруг него суетилась корреспондентка телестудии. Она непрерывно улыбалась и кивала, и Томас поймал себя на том, что у него внутри поднимается желчь, подхваченная от новозеландца. Взоры всех присутствующих были обращены на Ватанабе. За исключением одного человека.

Это был помощник Ватанабе, молодой угрюмый японец лет двадцати с небольшим, судя по всему, аспирант, в строгом костюме, с расчесанными на прямой пробор волосами. Кожа у него была темнее большинства тех, кто его окружал, и он мог бы сойти за корейца или даже за малайца. Аспирант не отрывал взгляда от Томаса. Выражение его лица было непроницаемым, хотя за внешней бесстрастностью что-то проступало. Когда молодой человек наконец повернулся к Ватанабе, Томасу показалось, что он уловил тень беспокойства.

Томас сделал два шага вперед, и тут произошло нечто очень странное. Ватанабе о чем-то оживленно распинался, изображая обаятельного ученого, увлекательного рассказчика, и вдруг осекся на полуслове. Слушатели молчали в терпеливом ожидании, кто-то хихикнул, решив, что эта пауза является заранее отрепетированным ходом, а археолог сдвинул темные очки на кончик носа и пристально уставился на Томаса. Ватанабе застыл совершенно неподвижно, и Найт, проникнувшись необычностью момента, последовал его примеру.

Редкое зрелище глаз Ватанабе подтолкнуло кого-то из фотографов сделать снимок, и в ослепительном сиянии вспышки археолог показался встревоженным, даже испуганным. Присутствующие недоуменно переглянулись, смущенно улыбаясь, затем медленно, словно зрители в театре, осознавшие, что действие происходит не на сцене, а в зале у них за спиной, обернулись к Томасу.

Наступило мгновение абсолютной тишины, и тут угрюмый аспирант заговорил снова, отвлекая внимание на себя. В конце концов даже сам Ватанабе повернулся к нему, и улыбки, ставшие было напряженными, застывшими, ожили опять. Тотчас же за спиной у Найта появился охранник и закрыл своим телом подиум. Он через переводчика попросил Томаса показать журналистское удостоверение и начал выпроваживать его к выходу.

Глава 69

— Они меня узнали, — сказал Томас. — Как вы можете это объяснить? Ватанабе и тот парень, его аспирант, они вычислили меня, едва увидев.

Куми, не вдаваясь в подробности, сказала, что вернулась из Токио на все выходные. Они сняли три комнаты в так называемой рёкане, традиционной гостинице в Симобе, деревушке на берегу реки в нескольких милях от Кофу. Здесь было достаточно тихо и живописно, чтобы версия о трех туристах, приехавших сюда отдохнуть, выглядела правдоподобной. При этом местечко было настолько маленьким, что если бы кто-то начал о них расспрашивать, это сразу же привлекло бы к себе внимание. На пригородном поезде за считаные минуты можно было доехать до Кофу или до расположенного в горах храма Минобу.

— Как они отреагировали на твое присутствие? — спросила Куми.

— Вот что самое странное, — сказал Томас. — Ватанабе показался мне встревоженным, даже испуганным.

— Дело не может быть в том, что ты узнал, — небрежно произнесла Куми, отчего Томас залился краской. — Потому что на самом деле нам по большому счету ничего не известно.

— Ты как раз над этим работаешь, так? — отозвался Найт, и в крошечной комнате, застеленной матами, его голос прозвучал резко.

— По моей просьбе один человек наводит справки в филиппинском посольстве, если это может что-нибудь дать, — ответила Куми, судя по всему, не заметив его раздражения. — Мне должны вот-вот перезвонить, хотя на самом деле я многого не жду, если учесть, что до сих пор мы повсюду натыкались на глухую стену.

— А ты уверен, что узнали именно тебя? — вдруг спросил Джим, который сидел на корточках на полу, босой, отрешенный, похожий на монаха-отшельника. — Я хочу сказать, а вдруг тебя приняли за кого-то другого?

— Например?.. — Куми задумчиво посмотрела на него.

— За Эда, — тихим, чуть ли не извиняющимся тоном произнес Джим. — Тебя ведь уже путали с ним.

— Но откуда эти двое могут знать брата? — спросил Томас.

— Сато говорил, что Эду было известно про крест, — напомнил Джим. — Ты сам приехал сюда лишь потому, что здесь объявилось нечто, похожее на этот крест. Вполне возможно, Эд каким-то образом пришел к такому же заключению.

— Но ведь находка была сделана уже после его смерти, — заметила Куми.

Однако Томас пристально посмотрел на священника, его глаза стали твердыми.

— Джим имеет в виду, что крест подложный. Он был подброшен на место раскопок, и мой брат имел к этому какое-то отношение. Я правильно понял, да?

— Я просто строю предположения, — скромно произнес Горнэлл.

— Не надо этого делать.

— Может быть, мне лучше вернуться в Чикаго? — спокойно поинтересовался Джим.

— А вот это было бы просто здорово.

— Ой, пожалуйста! — вмешалась Куми. — Когда вы оба повзрослеете? Джим хочет помочь, — добавила она, обращаясь к Томасу. — Так что ты лучше сказал бы ему спасибо. Мы ничего не добьемся, если будем обходить стороной то, что нам не по душе.

— Ты действительно считаешь, что Эд мог быть замешан в чем-то подобном? — резко спросил Томас, и Куми обиженно вздохнула, недовольная его тоном. — Да? — настаивал он.

— Нет, — сдалась Куми. — Но Эд был в Японии. Если он приезжал сюда, то не сказал мне об этом ни слова. Я все больше убеждаюсь в том, что твой брат никому не раскрывал свои карты. Он многого мне не говорил.

Внезапно помрачнев, она уставилась на пол, застеленный матами, и Томас почувствовал, что это признание далось ей нелегко, хотя и не мог понять причины.

— Я мог бы выяснить, — предложил Джим. — Если Эд был здесь и не стремился сохранить этот факт в полной тайне, то местные священники должны об этом знать. Он обязательно связался бы с ними. Даже если в церкви просто появился бы незнакомый иностранец, они запомнили бы такое.

— А вдруг Эд и не думал заглядывать в церковь? — сухо заметил Томас.

— У священнослужителей это не принято, — таким же тоном ответил Джим. — Определенно, Эд так не поступил бы. Здешняя католическая община немногочисленна, все священники иностранцы, в основном францисканцы из Италии, а также иезуиты. Эд обязательно должен был бы встретиться с ними, если только он не соблюдал полную секретность. Я хочу переговорить со священниками в Кофу.

— А я побеседую с Ватанабе, — сказала Куми, резко вмешиваясь в разговор, словно сделав над собой усилие.

— С чего ты взяла, что сможешь из него что-нибудь вытянуть? — спросил Томас.

— Ну, во-первых, он не может знать о том, что я связана с тобой, — сказала Куми. — Теперь я уже могу достаточно неплохо сыграть роль японки. Ватанабе даже не узнает, что я американка.

— А во-вторых? — Томас не удовлетворился этим ответом.

— Ты хоть раз видел Ватанабе без томной красавицы рядом?

— Ты собираешься его соблазнить? — изумленно спросил Найт. — Даже не думай об этом.

Куми усмехнулась, позабавленная как его ответом, так и мыслью о том, что он сможет ее удержать.

— Я просто не хочу, чтобы ты попала в беду, — продолжал Томас.

— Вот как? — насмешливо полюбопытствовала Куми. — Неужели тебе не хотелось бы примчаться ко мне на помощь верхом на белом коне? Том, я смогу за себя постоять. Так было всегда.

У нее зазвонил сотовый телефон. Ответив по-японски, Куми отошла в угол и зажала другое ухо ладонью, отгораживаясь от постороннего шума, хотя такового особо и не было. Джим вполголоса рассуждал сам с собой, а Томас, опьяненный запахом циновок, знакомой необычностью комнаты, отдался воспоминаниям о том, как они с Куми познакомились. Тогда им пришлось потратить несколько месяцев на то, чтобы отыскать вот такую же крохотную частную гостиницу, полностью обособленную от современного мира вокруг. Все в той гостинице казалось им неповторимым и волшебным, бесценным и никак не связанным с остальной жизнью. Они чувствовали себя насекомыми, застывшими в капле янтаря, которым была для них любовь.

Голос Куми стал отрывистым, она принялась расхаживать по комнате, настаивая, даже упрашивая в вежливых рамках японского этикета, но, судя по всему, дело было безнадежным. Окончив разговор, Куми выругалась. Однако в ее взгляде появилось кое-что еще помимо раздражения, хотя, кроме Томаса, это мало кто заметил бы. Она была чем-то встревожена, даже напугана.

— В чем дело? — спросил Найт.

— Это звонили из посольства, — сказала Куми.

Походив по комнате, она застыла на месте, словно стараясь обуздать что-то могучее и хаотическое. Томас поймал себя на том, что у него учащенно забилось сердце.

— Так что? — нетерпеливо спросил он.

— Никто ничего не говорит, — ответила Куми. — Меня в открытой форме попросили больше не беспокоить их по этому делу.

— Значит, нам не удалось выяснить ничего нового, — вздохнул Томас.

— Лишь кое-что, — поправила его Куми, белая как полотно. — Ничего определенного, только слухи. Но похоже, Эд погиб не в автокатастрофе.

— Вообще-то я с самого начала в это не верил, и сенатор Девлин сказал…

— Том, послушай! — резко оборвала его Куми. — Погиб не один только Эд. Вместе с ним были убиты еще человек двадцать или тридцать местных жителей. Среди них не было ни одного террориста. Это был взрыв. Мощный.

Глава 70

Томас очнулся в то самое мгновение, когда упал в холодную воду. Паника открыла ему глаза. Его колени были прижаты к груди и приклеены к ней серебристой изолентой, руки связаны за спиной.

Ему потребовалось какое-то мгновение, чтобы все вспомнить.

Он отправился немного прогуляться, чтобы побыть одному, подумать. Вернувшись в гостиницу, Найт сам отпер номер, потому что Джим и Куми ушли. Хозяйка предупредила его о том, что здесь шнырял какой-то гайдзин — иностранец. Томас вошел в свою комнату, но там уже кто-то находился, подкарауливал его. Он получил удар сзади по затылку и потерял сознание…

От шока, испытанного при погружении в холодную воду, Томас вскрикнул, испустил бессвязный вопль ужаса, пытаясь понять, что происходит.

Он находился в помещении, в выложенной кафелем комнате с раковиной и сливным отверстием посреди пола. Его, полностью одетого, швырнули в о-фуро, квадратный бассейн, обычный для традиционной японской ванной. Томас крутился и плескался как только мог, но, надежно связанный изолентой, с трудом мог двигаться, не говоря о том, чтобы выбраться.

Над ним, забрызганный водой и запыхавшийся от усилия, которое потребовалось, чтобы затащить его в ванну, стоял Паркс. Он держал в руке копию короткого римского меча, приставив острие к груди Найта.

— Привет, — сказал Паркс. — А ты надолго отключился. Извини, не рассчитал свою силу.

Его тон был шутливым, даже дружеским, однако в нем присутствовали какие-то зловещие нотки, словно этот тип едва сдерживал желание полоснуть Томаса мечом по лицу.

— Черт побери, что это такое?! — воскликнул Найт. — Вытащи меня отсюда!

— Японцам есть чему поучить нас в области личной гигиены, ты не находишь?

— Это какой-то абсурд, — пробормотал Томас, усаживаясь на дне ванны, словно древнеегипетская статуэтка в форме куба, а его противник навис над ним.

Найт чувствовал себя глупым и беспомощным. Заморгав, он сглотнул подкативший к горлу комок. Во рту у него пересохло, пустой желудок испускал тошнотворные позывы, перед глазами все расплывалось. То, что Томас поморгал, помогло. Забывшись, он попробовал протереть глаза, и Паркс прыснул.

— Ладно, хватит, — сказал Найт, и его голос глухо отразился от кафельных стен. — У тебя есть оружие, у меня — нет. Вытащи меня отсюда.

— Верно, — согласился Паркс, даже не пошевелившись. — Хорошая мысль. Особенно поскольку я такой непроходимый идиот.

Он наклонился, и Томас отпрянул назад, уверенный в том, что Паркс пронзит его своим смертоносным лезвием, но тот только снова усмехнулся.

— Этот меч, — сказал Паркс, словно только сейчас заметив, что у него в руке. — В нем есть определенный стиль, ты не находишь? А провезти в Японию огнестрельное оружие очень сложно, понимаешь? У Сато был пистолет. Хочешь взглянуть? — Протянув руку назад, Паркс достал маленький черный пистолет, небрежно направил его в лицо Найта и спросил: — Милая штучка, не правда ли? Гораздо опаснее, чем кажется с виду. Сато не захватил его с собой в Италию, потому что пронести пистолет мимо охраны в аэропорту было бы крайне трудно. Он не подозревал, что один неудачник-параноик, брат другого, точно такого же, захочет выпотрошить его как рыбу.

Томасу потребовалось какое-то время, чтобы суть обвинения зарегистрировалась у него в сознании, и еще столько же, прежде чем он понял угрожающую ему опасность.

— Ты полагаешь, это я убил Сато? — воскликнул Найт.

— Должен признаться, я был удивлен, — сказал Паркс. — Никак не думал, что в тебе это есть. Не мог предположить, что старина Сато предоставит тебе такую возможность. Знаешь, этот человек обладал незаурядным мастерством.

— Это ошибка, — пробормотал Томас. — Я его не убивал.

— Итальянская полиция не сомневается в том, что это твоих рук дело, — заметил Паркс.

— Они ошибаются, — произнес Найт уже настойчивее. — Тот, кто убил Сато, сам погиб в Бари. Он выследил меня там. Мы с ним схватились на крыше замка, и он упал.

— Еще одна жертва, да? — с показным изумлением промолвил Паркс. — Да ты у нас прямо самый настоящий серийный убийца, так? Не будем забывать и старого монсеньора Пьетро. Он никак не хотел говорить тебе то, что ты от него требовал, да?

— Это какое-то безумие, — произнес Томас. — Я обнаружил Сато мертвым, застал отца Пьетро умирающим. Оба раза убийца оставался поблизости. Во второй раз он и меня пытался прикончить.

— Но ты вышел победителем там, где мастер восточных единоборств, обладатель черного пояса потерпел поражение, — усмехнулся Паркс. — Звучит очень убедительно: преподаватели английской литературы, славящиеся мастерством рукопашного боя. Затем ты прикончил того типа, который все это сделал, сбросив его со стены замка… где?

— В Бари, — сказал Томас.

У него во рту пересохло. Он попробовал расправить запястья, но изолента держала намертво, а малейшее движение сопровождалось предательской рябью, возникающей на поверхности воды. Томасу показалось, что она теперь теплее, чем прежде.

— В Бари, — повторил Паркс. — Точно. — Он встал, отошел от ванны, повернувшись к Томасу спиной, уверенный в том, что тот никуда не денется, и объявил: — Итак, вот чем мы с тобой сейчас займемся. Мы поговорим, точнее, делать это будешь ты.

— О чем?

— Для начала можешь рассказать вот об этом.

Паркс осторожно положил что-то на столик и выпрямился, следя за лицом Томаса. Это была серебряная реликвия в виде рыбы.

— Что я должен о ней рассказать? — спросил Найт.

— Где ты ее достал? Откуда она?

— Я ее нигде не доставал, — раздраженно заявил Томас. — Как тебе самому прекрасно известно. Эта рыбка была в комнате Эда в Чикаго. Я успел лишь мельком взглянуть на нее, а затем пришел ты и украл ее. В следующий раз я увидел рыбку в Италии. Эту штучку мне показал следователь в числе других вещей Сато. Как тебе удалось заполучить ее обратно?

— Это другая рыбка, — ответил Паркс. — Как ты уже должен был заметить, вода, в которой ты сидишь, становится теплее. Замечательная вещь эта о-фуро, ты не находишь? Прямо в ванну встроен нагреватель, в данном случае газовый. Если оставить его включенным надолго, вода закипит. Разумеется, до ручек управления тебе ни за что не дотянуться. Ну а теперь расскажи мне про серебряную рыбку Эда. Откуда она? Каково ее происхождение? Где и когда вещица была сделана?

— Откуда мне знать, черт побери?! — воскликнул Томас, который теперь уже слышал шипение газового нагревателя, ощущал, как вода вокруг быстро становится горячее. — Ты меня не слушаешь. Я абсолютно ничего не знаю об этой штуковине. Мне только известно, что Эда интересовали религиозные изображения рыб с непропорционально большими плавниками. Я слышал, что якобы существует серебряный крест с такой рыбой. Мне об этом сказал Сато, но я ему не поверил. Теперь заговорили о том, что похожий крест найден в могиле, опередившей свое время лет на восемьсот. Такое совпадение не кажется тебе странным? Конечно, но на этом мое провидение заканчивается. Понятно? Больше я ничего не знаю. А теперь как насчет того, чтобы снять эту проклятую изоленту с моих рук?

Томас решил разыграть праведное негодование, наблюдая за реакцией Паркса, однако охватившая его паника проступала слишком очевидно. Вода уже была горячей на ощупь и продолжала нагреваться.

— Эта рыбка была куплена в Испании, в Бильбао, — вдруг сказал Паркс, глядя на реликвию. — Она серебряная.

— Так почему же ты спрашиваешь, если и так знаешь? — воскликнул Томас, стараясь ерзать в ванне, чтобы перемешать слой горячей воды на дне, и начиная потеть.

— Я не говорил, откуда эта рыба. Я сказал, где она была куплена. Вещица очень старая, сделанная не в Испании. Полагаю, эта штучка была изготовлена в Мексике около трехсот лет назад, после чего попала в Испанию, как это происходило в те времена с серебром. Что ты об этом думаешь?

Паркс зондировал почву, стараясь ускорить ответ. Томаса охватывало отчаяние.

— Я ничего об этом не думаю! — крикнул он. — Для меня в ней нет никакого смысла. Рыба сделана в Мексике? Как интересно. Теперь я могу идти?

От воды уже начинал подниматься пар.

— Ты знаешь о том, что в тысяча девятьсот сорок девятом году в Смитсоновский институт[24] прислали странную рыбью чешую, обнаруженную во Флориде? Она похожа на ту, что покрывает латимерию.

У Томаса мелькнула мысль, что Паркс сошел с ума.

— Нет, — ответил он. — Я ничего об этом не знаю.

— А твой брат знал, — заметил Паркс, наклоняясь к нему и небрежно поигрывая пистолетом. — Где он погиб?

— На Филиппинах, — сказал Томас, и лишь потом до него дошло, что он наконец выдал то, что его мучителю не было известно.

Паркс широко раскрыл глаза, уронил нижнюю челюсть и с благоговейным восхищением шепотом повторил:

— На Филиппинах. А где именно на этих островах?

— Не знаю.

Нагнувшись, Паркс что есть силы толкнул его так, что ноги Найта подлетели вверх. Голова Томаса ушла под обжигающую воду, и сквозь боль проникло внезапное осознание того, что, если Паркс его сейчас не вытащит, он захлебнется.

Паркс снова усадил Найта на дне ванны, и Томас жадно глотнул холодный воздух. Кожа его стала ярко-розовой. Еще несколько минут — и он сварится живьем.

— Это все, что мне сказали, — выдавил Томас. — Оставляй меня здесь, сколько тебе заблагорассудится. Это все, что ты от меня получишь: Филиппины. Ради всего святого, вытащи меня…

Паркс, погруженный в раздумья, бормотал себе под нос название архипелага так, словно это было какое-то странное, загадочное заклинание. Казалось, он начисто забыл про Томаса, но когда вспомнил про его присутствие, Найту страстно захотелось и дальше оставаться незамеченным.

— Значит, ты правда больше ничего не знаешь, да? — спросил Паркс, в голосе которого прозвучало что-то похожее на удивление. — Столько рыскал по всей Италии и по-прежнему ничего не знаешь. Сато говорил, что от тебя может быть польза, но… — Он покачал головой, словно родитель, в который уже раз разочаровавшийся в своем ребенке, поднял пистолет и навел его на лицо Томаса.

Глава 71

Какое-то мгновение Томас смотрел прямо в черное дуло, ощущая только слабость и горечь поражения. Он закрыл глаза, у него в памяти всплыли первые строчки старинной молитвы: «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой…» Затем раздался оглушительный грохот выстрела.

Только это был не выстрел. Громко захлопнулась дверь. Паркс ушел.

Томаса захлестнула волна непрошеного облегчения.

— Слава богу, — пробормотал он, обращаясь к пустой ванной, не в силах определить, то ли это продолжение молитвы, то ли просто образное выражение.

Однако тихое шипение газового нагревателя убило облегчение до того, как оно успело расцвести. Вода приближалась к точке кипения. Паркс бросил его на верную смерть.

Томас с новой силой набросился на путы, надеясь на то, что горячая вода их ослабила, растворила клейкий слой, произошло хоть что-нибудь. Однако изолента оказалась надежной. Сквозь пар уже почти ничего не было видно. Найт не знал, долго ли еще сможет продержаться в сознании. Он попытался встать, но путы держали прочно.

Перекатившись как смог, Томас сунул голову под кран. Если ему удастся зубами включить холодную воду, он выиграет какое-то время. Приподнявшись, Найт начал звать на помощь по-английски и по-японски. Пронзительные крики, отразившись от кафельных стен, заставили его вздрогнуть, но он продолжать вопить.

Тут дверь распахнулась настежь.

Какое-то мгновение Томас думал, что Паркс вернулся, чтобы его прикончить, но это оказалась Куми, за которой по пятам следовал Джим. Не медля ни секунды, она опустила руки в обжигающую воду и приподняла Найта, насколько хватило сил. Джим подхватил его под руки, и вдвоем они вытащили Томаса из ванны.

— Паркс.. — выдохнул тот.

Куми, молчаливая и сосредоточенная, как всегда в минуты кризиса, направила на него струю холодного душа, а Джим перочинным ножом перерезал изоленту. Томас растянулся на блаженно холодном кафеле, не в силах говорить.

Горнэлл задумчиво посмотрел на ванну, над которой поднимался пар, и заметил:

— Я восхищаюсь твоим желанием приобщиться к местному колориту, Томас, но в будущем все же посоветовал бы ограничиться душем.

— Защищая свой народ, мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что изолента в оснащение традиционной японской ванны не входит, — добавила Куми, в изнеможении опускаясь на влажный пол.

Глава 72

Меры безопасности на месте раскопок были строгими, журналистов пропускали небольшими группами, обязательно с сопровождающим, да и то не в саму погребальную камеру, так как считалось, что непрофессионалы могут случайно что-нибудь в ней повредить. Только когда все артефакты, находящиеся внутри гробницы, будут тщательно изучены, ее откроют для широкой публики, но на это, возможно, потребуются месяцы.

Томас снова предъявил свое липовое удостоверение. Охрана робела, сталкиваясь с иностранными документами, поэтому его пропустили без лишних придирок. Новозеландского журналиста здесь не было.

На самом деле за пределами гробницы смотреть было особенно не на что, и роль провожатых, очевидно, доверили младшему персоналу, участвующему в раскопках. Судя по всему, это погребальное сооружение было известно уже довольно давно и должным образом огорожено. Однако, когда Ватанабе вместе со своей командой три недели назад приступил к раскопкам, первым делом выяснилось, что гробница значительно больше, чем предполагалось. Видимый курган представлял собой только верхнюю часть захоронения. Его внешний периметр выходил далеко за ограждение, внутри которого сейчас собрались журналисты.

Провожатая, миниатюрная деловитая женщина, которая представилась как мисс Ивамото, сообщила журналистам, что погребальная камера имела восемь сторон.

— Как вы можете видеть, гробница довольно большая, — сказала она. — Каждая сторона имеет в длину почти тридцать метров, хотя захоронение находится в основном под землей. На поверхности видна только вершина кургана. Большая часть захоронений культуры Кофун имеет ярко выраженную форму замочной скважины, поэтому восьмиконечная разновидность является довольно редкой. В ранний период культуры Кофун тело обычно погребалось на вершине кургана, но в более поздних гробницах, таких как эта, которая относится к седьмому веку нашей эры, покойного помещали в выложенную камнями камеру под курганом. Доступ туда осуществлялся вот через этот проход, так называемый зал ёкоана. Если вы пройдете сюда, то увидите, что стены ёкоаны были когда-то покрыты росписью, однако сейчас установить сюжеты очень трудно. Сэнсэй Ватанабе постарается в ходе работ определить их.

Журналисты молча проследовали за провожатой к обложенному камнем входу. Внутри работало освещение, но оно оказалось тусклым. Снаружи можно было разглядеть только самое начало внутреннего зала гробницы.

— В этой витрине размещены некоторые образцы керамики, погребенной вместе с умершим, — продолжала мисс Ивамого, указывая на ящик со стеклянной крышкой, установленный рядом с отгороженным проходом. — Также внутри находились зеркала, бусы, меч и конская упряжь. В настоящий момент все эти вещи увидеть нельзя, они подвергаются тщательному анализу. Вы также можете посмотреть на образцы предметов, которые часто находят в захоронениях культуры Кофун. Они называются ханива, однако их назначение до сих пор не установлено.

Артефакты, на которые она указала, представляли собой глиняные цилиндры, расставленные вдоль стен.

— Всего в гробнице их было найдено около двухсот, в основном простых, но некоторые были украшены фигурами людей и животных.

— Правда ли, что в гробнице жили звери? — спросил один из журналистов, на которого, судя по выражению его лица, археология навевала смертельную скуку.

Томас ожидал, что провожатая ответит гневной отповедью на эту, как ему показалось, очевидную попытку придать сенсации диснеевский колорит, однако мисс Ивамото просияла и словно помолодела, отвечая на вопрос.

— В главной камере действительно жило семейство тануки. Это такой японский зверек, чем-то похожий на енота, — подтвердила она. — Они такие забавные, но очень коварные. Сэнсэй Ватанабе надеется, что тануки не тронули останков.

— А где крест? — спросил Томас, начиная терять терпение.

— Сейчас он находится в лаборатории сэнсэя Ватанабе. Как только все тесты будут завершены, его выставят на всеобщее обозрение.

«Так какого же черта я здесь делаю?» — подумал Томас, развернулся, собираясь уходить, и вдруг обнаружил, что охранник, еще совсем недавно апатичный, встрепенулся и пристально смотрит на него.

Рядом с ним стоял бесстрастный аспирант с пресс-конференции. Оба двинулись к Найту.

После ужасов, пережитых в Италии, Томас был готов ко всему. В худшем случае его попросят удалиться. Он внутренне собрался.

— Прошу прощения, сэр, — обратился к нему аспирант. — Будьте добры, я могу узнать вашу фамилию?

— Дженкинс, — сказал Томас. — Питер Дженкинс.

— Какое агентство новостей вы представляете? — продолжал аспирант, тщательно проверяя список фамилий.

Его английский был очень приличным, взгляд ровный, тон оставался нейтральным.

— Я корреспондент «Нью-Зеланд геральд», — сказал Томас. — Извините, журналистское удостоверение я забыл в машине.

Помощник Ватанабе — судя по беджику, его звали Тецуя Мацухаси — какое-то мгновение смотрел на него не мигая, и Найт почувствовал, что он ему не верит.

— Кажется, в списке вас нет, — сказал Мацухаси спокойно, даже вежливо, но Томас понятия не имел, что у него в голове. — Все аккредитованные журналисты должны постоянно иметь при себе необходимые документы. Боюсь, я вынужден буду попросить вас удалиться.

Найт пожал плечами. Он все равно не надеялся узнать больше ничего нового.

Покинув группу журналистов, он направился прочь от погребального холма, но тут аспирант его окликнул:

— Мистер Дженкинс, в следующий раз охрана будет действовать гораздо строже. Здесь обнаружены очень ценные находки, и нам не хотелось бы, чтобы с ними что-то случилось. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Конечно, — сказал Томас. — А где мистер Ватанабе?

— В городе, в своей лаборатории, — сказал Мацухаси, однако его взгляд метнулся к жилому прицепу, стоящему рядом с местом раскопок. — Археология — это не только блеск полевых работ, но и долгие, кропотливые тесты.

— Вы изучаете то, что нашли здесь?

— В основном, — подтвердил аспирант. — Но сэнсэй Ватанабе очень занятой человек. Он занимается не только одной этой гробницей.

— Бывает что-нибудь из-за границы? — спросил Томас.

Мацухаси помрачнел и неохотно, смущенно признал:

— Как правило, такого не случается.

— Но недавно ему приходилось этим заниматься?

— Да, несколько недель назад сюда доставили два ящика, — резко ответил Мацухаси. — Потребовалось его экспертное заключение.

— Откуда?

— Не знаю. Почему вас это так заинтересовало, мистер?..

— Дженкинс, — улыбаясь, сказал Томас. — Да так, простое любопытство. Вы видели, что в этих ящиках?

— Полагаю, керамика культуры Кофун. — Мацухаси спокойно выдержал его взгляд.

— Моя фамилия не Дженкинс, а Найт, — неожиданно выпалил Томас. — Мой брат был священником. Вы его знали?

— Найт? — повторил Мацухаси, и его лицо затвердело, словно керамическая маска. — Нет, я его не знал. А теперь, если не возражаете…

Кивнув, Томас улыбнулся и направился прочь, уверенный в том, что аспирант солгал и следит за ним.

Вернувшись в гостиницу, Томас услышал, как Джим что-то бормочет у себя в комнате, и отодвинул дверь. Священник сидел на корточках на циновке у низкого столика, а напротив стояла на коленях Куми, полностью переложив весь вес своего тела на икры, как это принято в японских традициях. На столике стояли бутылка местного вина и тарелка с хлебом.

— Мир оставляю вам, мир мой даю вам, — говорил Джим. — Смотрите не на наши грехи, но на веру Церкви, и милосердие Господа избавит нас от грехов и защитит от всех напастей… — Он поднял взгляд на Томаса. — Месса. Ты можешь присоединиться, если хочешь…

Но Найт уже тряс головой и задвигал дверь.

Глава 73

Судя по паспорту, его звали Харви Эриксон, и в документах было указано, что он слепой. На нем был длинный просторный плащ, лицо, покрытое густой растительностью, скрывали большие очки с черными зеркальными стеклами. Зубы у него были белые и ровные, ладони, затянутые в тонкие замшевые перчатки, отпускали рукоятку белой трости с красной полосой только тогда, когда он сидел.

Весь полет и последующую дорогу из аэропорта на поезде он провел практически полностью неподвижно, не обращая внимания на стюардесс, словно их не было и в помине, произнеся за последние двадцать четыре часа едва ли с десяток слов, молча предъявляя билеты и документы, когда об этом просили. Он чувствовал, что его сторонятся, даже стараются избегать взглядами, но ему нравилось одиночество, так что оно было и к лучшему.

Япония с непривычными запахами и звуками ему не понравилась, но он шел по тротуарам, постукивая перед собой тростью, слушая, как пешеходные переходы весело поют в качестве приглашения электронные версии старых мелодий, пока наконец не добрался до дешевой гостиницы на окраине, со всех сторон облепленной бильярдными, барами и ресторанчиками, где подавались блюда местной кухни. С наступлением темноты улицы затихли, на них остались только женщины сомнительного поведения, которые завлекали подвыпивших кавалеров с раскрасневшимися лицами, обещая им удовольствия, которые Харви Эриксону никогда не было суждено познать.

Но и с этим тоже все было в порядке. У него имелись другие источники развлечений.

Избавившись от плаща и перчаток, он встал перед зеркалом в ванной и длинными бледными пальцами снял темные очки, отметив, как от тусклого, но внезапного света расширились зрачки. Разыгрывать из себя слепого было совсем не трудно. Помимо определенной анонимности это также давало возможность оставаться в так любимой им темноте. Он стащил с лысого черепа парик и, оторвав накладную бороду, принялся вытирать спиртом остатки клея, возвращая чертам лица привычный вид. Рваная рана на темени затянулась, а синяки вылиняли до бледных металлических теней.

В последнюю очередь он посмотрел в зеркало, раздвинул губы, словно оскалившаяся собака, и вытащил изо рта коронки, открывая острые концы своих обточенных зубов. Проведя по ним розовым влажным языком, он издал шипящий свист, наполненный чем-то вроде наслаждения.

Голод вернулся.

Глава 74

Джим ждал на дороге у места раскопок в белой «тойоте»-седане. Журналисты по большей части уже разъехались, оставались лишь несколько девиц, жаждущих пообщаться со знаменитостью.

— Ватанабе там? — спросил Томас.

— Девочки в этом уверены, — ответил Джим. — Полагаю, они должны знать.

— Мацухаси, его помощник, сказал, что он у себя в лаборатории в Кофу. Аспирант не хотел, чтобы я с ним встретился.

— По-моему, я догадываюсь почему, — сказал Горнэлл.

— Эд приезжал в Кофу? Да, мой любезный прорицатель?

— Он провел здесь по крайней мере двое суток, — подтвердил Джим. — Где-то дней за десять до своей смерти. Эд представился местному духовенству, поужинал с ними, один раз отслужил мессу и остался на ночь.

— Так что его приезд сюда никак нельзя было назвать тайным, — заметил Томас. — Черт побери, чем он тут занимался?

— Судя по всему, побывал на месте раскопок.

— Похоже на то, — согласился Томас. — Вот только никаких раскопок тогда еще не было. Они начались уже после его смерти. Так что же привело Эда сюда?

— Тут я ничем не могу помочь, — развел руками Джим. — Итак, что будем делать дальше?

— Ждать, — ответил Найт. — Смотреть, не появится ли наш уважаемый археолог.

Последовало долгое молчание.

— Дома, в Чикаго, ты сказал, что ты миссионер, — первым заговорил Томас.

— Ну и?..

— Зачем Америке нужен миссионер?

— Тамошние католики относятся к вере чересчур рьяно. — Тут Томас нахмурился, а Джим продолжил: — Дело не только в том, во что человек верит. Важно, что он делает, как воплощает в жизнь евангельские идеи. Я вовсе не имею в виду надзор за моральными устоями окружающих. Эд это понимал. Некоторые священники могут быть замечательными ребятами, пока дело не доходит до религии. Тогда они тотчас же натягивают на себя одеяние святош, хотя на самом деле могут предложить только правила и ханжеские банальности. Эд был не таким. У него это имелось.

— Что?

Джим призадумался и ответил:

— Быть христианином — значит жить вместе с бедными и угнетенными. Мы делимся с ними своей плотью, как это делал Христос, принимаем участие в их жизни, существуем в тех же условиях, в том же политическом и экономическом окружении.

Томас посмотрел на него, вспоминая слова Хейеса о бедняках, выселенных за долги, гадая, не подверглись ли недавно принципы Джима серьезному испытанию. Ему хотелось спросить об этом, однако у них были более неотложные дела.

— Смотри, — вдруг встрепенулся Горнэлл.

Уже начинало темнеть. Последние журналисты разъехались, и переводчица мисс Ивамото открыла дверь своей белой машины, равнодушно взглянув на трех девиц, которые, все еще сохраняя надежду, торчали у возведенной в спешке ограды из металлической сетки. Из жилого прицепа вышел Мацухаси и что-то сказал ночному охраннику. Тот кивнул, словно получив приказание. После чего расстроенных девиц выпроводили за пределы территории. Всех, кроме одной.

— Похоже, кому-то в конце концов все-таки повезло, — с неприкрытым отвращением пробормотал Томас.

Мацухаси открыл дверь жилого прицепа. Девушка, стройная японка в черном вечернем платье, с распущенными волосами, отвесила ему едва заметный поклон и шагнула в прямоугольник света, падающего из двери. Покончив со своими обязанностями, молодой человек попрощался с охранником и направился к одинокой машине, оставшейся на площадке. Войдя в прицеп, женщина обернулась, закрывая за собой дверь.

Это была Куми.

Исторгнув поток ругательств, Томас навалился плечом на дверь машины, но Джим его удержал.

— Ты знал, что это Куми? — гневно бросил Найт. — В курсе ее идей?

— Она попросила ничего тебе не говорить, — виновато промолвил Джим.

— Да, теперь я понимаю, как эта просьба этическим козырем бьет все прочие моральные соображения! — взревел Томас. — Это же моя жена!

— Бывшая, — поправил Джим.

— Да, это совершенно другое дело, не так ли, святой отец?

— Куми делает это ради тебя, — сказал Горнэлл. — Она говорила, что сможет постоять за себя и не сделает ничего… предосудительного.

— Предосудительного?! — крикнул Томас. — Все это просто омерзительно!

— Куми хочет посмотреть, удастся ли ей заставить Ватанабе что-либо открыть…

— По-моему, в этом можно не сомневаться. Или ты не согласен? — рявкнул Найт.

— Я имел в виду информацию, — примирительно произнес Джим. — Пока она там, Ватанабе будет очень кстати занят. Так что я прямо сейчас отвезу тебя в его лабораторию в Кофу и дам возможность там пошарить. Сам же вернусь сюда. Куми достала для нас два сотовых телефона. Вот, держи. Он уже запрограммирован. Если мы будем нужны, она сможет с нами связаться.

— Ты примчишься на помощь как чертова кавалерия в сутане, так?

— Будем надеяться, не чертова, — заметил Джим, заводя двигатель. — Договорились?

— Только возвращайся сюда быстрее, — вздохнул Томас.


Куми подготовилась наилучшим образом. Остальные девицы были моложе ее, но слишком безвкусные и откровенные в своем поведении, чтобы иметь хоть какие-нибудь шансы. Она потратила часа два, изучая в Интернете заметки в бульварной прессе, посвященные достижению подобных целей. Ватанабе любил класс или хотя бы внешнее его подобие, обожал борьбу, поскольку в этом случае неизбежная победа больше льстила его тщеславию. Куми не нашла никаких упоминаний о том, что он форсировал события, не добившись желаемого, однако, на ее взгляд, подобное если и случалось, то крайне редко.

Знаменитый археолог принял ее в обтягивающих черных джинсах, подпоясанных ремнем с большой серебряной пряжкой в стиле индейцев навахо, сапогах из крокодиловой кожи и белой шелковой рубашке без воротничка с открытой шеей, свободные рукава которой были собраны в манжетах и засучены по локоть. Его глаза скрывали очки с тонированными стеклами. Мельком взглянув на Куми, он равнодушно затянулся сигаретой. Теперь ему уже не нужно было пристально разглядывать свою гостью. Приглашал Мацухаси, но выбор сделал сам Ватанабе.

Куми вошла осторожно, решив остановиться на более сдержанных, изящных движениях по сравнению с тем, к чему привыкла. Она обвела взглядом внутреннее убранство жилого прицепа, поразившее ее неожиданной роскошью, изображая тщательно рассчитанное сочетание робости и кокетства. Все это было чуждо ее натуре, но по роду своей деятельности Куми привыкла постоянно играть самые разные роли, хотя, разумеется, и не такие гротескные, какие приходилось исполнять иностранкам, если те желали добиться успеха у токийских кавалеров.

Учтиво поклонившись, Ватанабе с обворожительной неловкостью пробормотал слова приветствия и гладкие комплименты. Несмотря на свою звездность, он ухаживал за женщиной так, как и большинство тех японцев, что знала Куми, то бишь с мальчишеской неуклюжестью, нацеленной на то, чтобы усыпить ее бдительность. Ватанабе предложил ей сигареты, от которых она отказалась, и шампанское, на которое она согласилась.

Они разговаривали по-японски. Куми не собиралась раскрывать свое происхождение, и в этом ей помогало достаточно свободное владение языком. Она не могла убедительно воспроизвести какой-нибудь местный диалект, однако та особа, которую изображала Куми, наоборот, готова была бы сделать все возможное, чтобы скрыть подобную ограниченность, так что с этим не должно было возникнуть никаких проблем. Куми играла роль лощеной жительницы Токио, приехавшей в гости к своей бывшей однокурснице, которая теперь работала в Эн-эйч-кей. Она якобы увидела Ватанабе на пресс-конференции и была… заинтригована. Признательно улыбнувшись, археолог сказал, что не заметил ее в зале.

— Я не хотела попадаться вам на глаза до тех пор, пока не определюсь, как мне быть, — с легкостью солгала Куми.

— Что же вы надумали? — спросил Ватанабе, наслаждаясь игрой.

— Выпить, — ответила Куми спокойно, ничего не раскрывая, но при этом откровенно глядя в его скрытые темными очками глаза.

Удовлетворенный таким ответом, Ватанабе чокнулся с ней и пригубил шампанское.

Минут десять Куми говорила ни о чем, позволяя мужчине обхаживать ее, но сохраняя физическое расстояние, демонстрируя истинную японскую сдержанность и в то же время не осаживая его. Затем она перевела разговор на раскопки, особо подчеркнув свой интерес и восхищение. Та женщина, которую изображала Куми, ни за что не стала бы открыто хвалить самого археолога, но с этой задачей прекрасно справились комплименты, адресованные его работе. Ватанабе не хотелось уклоняться в сторону, но он, похоже, сообразил, что этот путь ведет к большей близости, и начал рассказывать о раскопках, о том, как наткнулся на первые предметы, что показалось ему странным в костях… Куми осторожно, не расставаясь со своей расчетливой сдержанностью, проявляла растущее внимание, слушая археолога с широко раскрытыми глазами и вознаграждая время от времени непроизвольным прикосновением к его руке.

— А что ваши помощники? — спросила она. — Они тоже занимаются работой или лишь выстраивают в очередь ваших поклонниц?

Ватанабе рассмеялся, услышав такую откровенность, и ответил:

— Мацухаси — мой ученик. Археолог он неважный, но очень преданный. Телохранители ученым не положены, но Мацухаси достаточно неплохо справляется с этой обязанностью.

— Он очень внушительный мужчина, — заметила Куми.

— Вы не знаете и половины всего, — признался Ватанабе, снова наполняя ее бокал шампанским. — У Мацухаси девятый дан черного пояса по тхэквондо и симсудо. Это корейское искусство обращения с мечом. Перед тем как заняться археологией, он успел отбыть срок в тюрьме. — Неожиданно махнув рукой, пародируя удар каратиста, он низко присел в духе Брюса Ли, после чего упал в кресло и затрясся в неудержимом хохоте.

— Молодой человек вас защищает? — настаивала Куми. — Следит за тем, чтобы никто не оказался у вас на пути?

— Для этого Мацухаси мне не нужен, — небрежно произнес Ватанабе, под действием алкоголя становясь все более откровенным. — Я могу сам о себе позаботиться. У меня есть друзья. Могущественные люди.

— Не сомневаюсь в этом, — сказала Куми.

— И правильно делаете.

Сняв очки, Ватанабе нагнулся и уставился ей в глаза. Его переполняла страсть, в которой просматривалась тень угрозы.

Глава 75

Кабинет Ватанабе находился в здании Археологического института Яманаси, приземистом бетонном строении с вогнутой крышей, которое в шестидесятых годах сошло бы за новое слово в архитектуре, но сейчас казалось просто убогим и невзрачным: грузная жаба, негостеприимно усевшаяся на окраине города. Археолог арендовал помещения в университетах Токио и Осаки, однако большую часть времени проводил здесь, в удобной близости от места раскопок, ставших зенитом его карьеры.

Томас вышел из машины за пару кварталов до института и оставшуюся часть пути прошел пешком, низко натянув на глаза бейсболку. Яманаси не шел ни в какое сравнение с Токио, иностранцы здесь по-прежнему бросались в глаза.

— Возвращайся к Куми, — сказал Томас Джиму. — Если с ней что-нибудь случится…

— Иди, — ответил тот, протягивая взятый из бардачка фонарик. — Занятия как раз должны закончиться. Сейчас самое подходящее время.

Томас прошел через парк, где только начинали раскрываться цветы сакуры, и подождал три долгие минуты, прежде чем из здания стали выходить студенты. Опустив голову, он толкнул стеклянную дверь и быстро прошел внутрь.

Судя по расписанию занятий, в институте работали всего восемь преподавателей, из них двое по совместительству. Из оставшихся шести двое были на раскопках, по одному в отпуске и на конференции. Ватанабе, местная знаменитость, сейчас находился в другом месте, так что в настоящий момент в институте оставался только один штатный преподаватель. Определив аудиторию на втором этаже, где продолжались занятия, Томас стал ждать.

Буквально через минуту последние студенты потянулись к выходу. Найт мельком взглянул на преподавательницу, невысокую женщину средних лет с хищным взглядом и в старомодных очках в роговой оправе, и тотчас же склонился над своим рюкзачком, чтобы она не заметила его по дороге к себе в кабинет. Осторожно проследив за ней, Томас нырнул в туалет, расположенный дальше по коридору за ее кабинетом. Услышав, как дверь открылась и снова закрылась, он выглянул и успел увидеть, как преподавательница, в плаще и с сумкой, запирает кабинет, убирает ключи в карман и уходит из института.

Вероятно, через какое-то время ночной сторож направится с обходом. Возможно, здесь оставались студенты, работающие в лаборатории. Но пока что Томас никого не видел, и у него возникла уверенность в том, что он здесь совершенно один. Насколько Найт мог заметить, ни камер наблюдения, ни вообще каких-либо устройств сигнализации за исключением датчика движения, зажигающего фонари на стоянке, здесь не было.

Кабинет Ватанабе находился на этом же этаже в самом конце коридора. Томас подергал за ручку, но дверь не шелохнулась. Во всем здании она была единственной с двумя замками. Один на ручке и другой, запирающий засов. Найт не владел мастерством отпирать замки булавкой, не имел волшебного электронного устройства, с помощью которого можно было бы открыть засов, но он знал, какую науку изучают в этом здании, быстро оценил прочность двери и принялся дергать все остальные на этаже.

Комната уборщиц оказалась не заперта, но Томас не нашел там ничего полезного. Затем он попал в пустующий кабинет, заставленный старой мебелью и набитыми битком шкафами. Наконец Найт отыскал кладовку, выбрал то, что было ему нужно, и вернулся к кабинету Ватанабе.


Отпрянув назад, Куми прижала палец к надвигающимся губам знаменитого археолога, игриво отгоняя его.

— Терпение, — сказала она. — Все бывает гораздо лучше, если приходится потерпеть.

— Это зависит от того, как долго приходится ждать, — обиженно проворчал Ватанабе, тем не менее вернулся на место и даже выдавил улыбку.

— Наверное, вам в связи с вашей работой приходится много путешествовать, — заметила Куми. — Расскажите мне о ваших поездках. — Она предложила эту тему как следующую ступень в игре, еще больше распаляя Ватанабе.

— Я провожу много времени в Корее, — сказал тот.

Куми высокомерно фыркнула.

— А что-нибудь более экзотическое? Европа? Франция? Италия?

Его глаза сузились, затвердели, он скинул свою пьяную неловкость.

Куми поспешила на попятную и томно произнесла:

— Я там никогда не была. Прага. Я слышала, там очень красиво. Мне так хочется туда съездить. Или в Вену.

— Я бывал в Италии, — расслабляясь, сказал Ватанабе. — Там грязно. Мерзко. Особенно в Неаполе.

Куми с трудом сдержала возбуждение, готовое выплеснуться на лицо. Ватанабе пристально смотрел на нее.


Дело не обещало быть аккуратным и тихим, но Томаса наполняла решимость проникнуть в кабинет археолога. Вставив конец мотыги, обнаруженной в кладовке, в щель между дверью и косяком, он надавил на длинную рукоятку, используя ее в качестве рычага. Деревянный косяк тотчас же треснул. Чуть передвинув мотыгу, Томас повторил то же самое движение. Весь косяк расщепился и выгнулся, вырываясь на полдюйма из стены. Найт давил, отгибал, ковырял плоским концом мотыги, пока у него под ногами не собралась груда щепок, после чего дверь наконец уступила под ударом плеча.

Она распахнулась, открывая просторный, утилитарно обставленный кабинет с металлическим столом, на котором теснились компьютер, телефон и факсимильный аппарат, и несколькими массивными стальными шкафами. Кроме того, там был длинный лабораторный стеллаж, заставленный коробками, пробирками с химическими реактивами, двумя микроскопами и другим разнообразным оборудованием, названий которого Томас не знал.

Окно было зашторено. Найт как мог прикрыл выломанную дверь, после чего включил сначала фонарик, затем компьютер. Пока тот загружался, он быстро осмотрел помещение, сам точно не зная, что искать. Все шкафы были заперты, и не было никакой надежды открыть их с помощью мотыги. В углу у двери стояли упаковочные ящики, из них два больших деревянных, наполненных только стружкой, с тщательно сорванными транспортными накладными.

Один из ящиков письменного стола оказался незапертым. В нем лежало несколько папок с листами, покрытыми числами и формулами, с примечаниями на японском языке, слишком сложном и наполненном техническими подробностями, чтобы Томас смог в нем разобраться. Однако в одной папке встречались числа, относящиеся к каким-то трем различным образцам, обозначенным цифрами и буквами как «4F», «12А» и «21А».

Первая страница начиналась с уравнения:

D2i,j = (xi-xj)2Pw-1(xi-xj)
xi — вектор значений индивидуального i;
хj — вектор средних значений популяции j;
Рw — ковариационная матрица объединенной выборки.

Томас долго смотрел на цифры и формулу, но смог определить лишь то, что эти числа были похожи на результаты измерений в миллиметрах.

Но чего?

На листках в следующей папке попадались диаграммы и числа, уже, судя по всему, относящиеся к большому количеству образцов, лишь часть которых описывалась в первой папке. Здесь также лежало сопроводительное письмо на английском, от 10 марта, от некой компании «Бета аналитике» из Майами, штат Флорида. Существенной информацией была колонка цифр с указанием номеров образцов: 250 ± 75 ДНВ (БЕТА-895) [Образец 1А]; 1000 ± 75 ДНВ (БЕТА-896) [Образец 1 Б] и так далее до 200 ± 75 ДНВ (БЕТА-909) [Образец 25Д].

Томас дважды перечитал эти цифры, стараясь определить любую закономерность или хоть что-то, лишь бы найти хоть какой-то смысл, но тщетно. Символ посреди каждой выборки напоминал крест, однако на самом деле это был лишь указатель погрешности. 250 плюс или минус 75. Но 250 чего?

Лет?

Возможно. Но что означает сокращение ДНВ?

Томас не имел ни соответствующих познаний, ни опыта. Он в сотый раз с момента смерти Эда почувствовал, что уперся в глухую стену.

Глава 76

— А чем вы занимались в Неаполе? — спросила Куми.

— Исследованиями, — ответил Ватанабе.

— Археологическими?

— Не совсем, — небрежно произнес он, теряя интерес к этой теме. — В основном я был туристом. Просто осматривал достопримечательности.

— Что-нибудь конкретное? Возрождение? Древний Рим?

Снова появился этот взгляд, внимательный, осторожный. Куми пригубила шампанское.

— Просто осматривал достопримечательности, — повторил Ватанабе.

— А у вас есть своя коллекция древних артефактов? — спросила Куми, меняя тактику.

— Есть кое-что, — подтвердил он.

— Ценное? — встрепенулась Куми, изображая чуть ли не эротическое возбуждение.

— Есть кое-что, — улыбнувшись, повторил Ватанабе. — Очень ценное.

— Где вы это храните?

— Дома. Если хотите, я мог бы вас отвезти…

Вопрос на мгновение завис в воздухе. Подумав, Куми вместо ответа осушила бокал и встала.


Что-то не давало покоя Мацухаси. Впрочем, в этом чувстве не было ничего нового. За последние шесть месяцев у него в сознании поселилось больше гложущей тревоги, чем за предыдущие двадцать четыре года жизни. Однако сейчас это было что-то другое. Оно постоянно теребило Мацухаси, оставаясь за порогом слышимости, подобно голосу в плохо настроенном радиоприемнике, затихающему прежде, чем удается разобрать слова.

Подобно воспоминанию.

Это имело какое-то отношение к Найту, точнее, к обоим: умершему священнику и его брату, который выдавал себя за журналиста.

Выключив телевизор, Мацухаси открыл банку пива и сел за переносной компьютер. Он набрал адрес интернет-странички церкви Эдварда Найта, надеясь, что ее еще не успели обновить. Увы, это уже было сделано. Приход теперь возглавлял какой-то Джим Горнэлл. На страничке были некролог Найта и просьба помолиться о его душе. В небольшом поминальном альбоме были собраны несколько старых фотографий, и Мацухаси, потягивая пиво, включил автоматический просмотр. Снимки поочередно появлялись на экране, задерживаясь на пять секунд: юный Найт в светской одежде в окружении сверстников, епископ рукополагает его в духовный сан, он в зеленом с золотом облачении служит мессу, с молотком на строительстве ночлежки для бездомных, на чьей-то свадьбе…

Стоп. Назад.

Остановив просмотр, Мацухаси всмотрелся в изображение. Эдвард Найт, моложе лет на пять относительно того, каким он видел его в последний раз, и счастливая пара. Жених внешне поразительно, как родной брат, похож на священника, а невеста…

Схватив телефон, Мацухаси набрал номер, не отрывая взгляд от экрана компьютера.


Ватанабе закрыл дверь жилого прицепа, и тут внутри зазвонил телефон.

— Вам обязательно нужно ответить? — спросила Куми.

— Не-ет, — протянул он, направляя пульт дистанционного управления на «мерседес».

Мигнули фары, щелкнули отпирающиеся двери.

— Очень хорошо, — заметила Куми. — Я не люблю, когда меня задвигают в сторону.

Усмехнувшись, Ватанабе проводил ее к машине и с неестественной любезностью открыл дверь.

Куми села в машину. Закрыв дверцу, Ватанабе обходил вокруг автомобиля, когда зазвонил его сотовый телефон. В окно Куми увидела, как он взглянул на номер. Вздохнув, Ватанабе пробормотал что-то насчет работы и поднес телефон к уху.


Компьютер оказался защищен паролем, в чем не было ничего удивительного. Отчаявшийся, на взводе, Томас вошел в систему как простой пользователь, подключился к Интернету и проверил свою электронную почту. Затем он достал из кармана визитную карточку, собрался с духом и снял трубку телефона, моля Бога о том, чтобы правильно вспомнить код страны. Ему ответили после трех гудков.

— Привет, Дебора. Это Томас Найт.

Ему показалось, что он услышал, как она втянула воздух, но вслух женщина ничего не сказала.

— Понимаю, это неожиданно, и ты, вероятно, наслушалась про меня самого разного, но, уверяю тебя…

— Я знаю, что ты никого не убивал, — остановила его Дебора.

В ее голосе прозвучала не столько уверенность, сколько решимость, словно она прыгнула в воду с высокой вышки и понимала, что теперь малейшая оплошность могла привести к катастрофе.

Вот еще один человек полагается только на веру.

— Спасибо, — поблагодарил ее Томас. — Ты можешь взглянуть на ту фотографию, которую прислала мне, из статьи о находке на раскопках в Японии?

— Подожди, — сказала Дебора.

Открыв изображение, Томас задумчиво изучал его, уставившись на светящийся серебряный крест, украшенный рыбой с ногами посередине, потом спросил: — Ты можешь установить возраст?

— Точно не могу, только не по картинке. Если судить по стилю, я бы сказала, крест европейский, относится к раннему Средневековью, скорее всего, седьмой или восьмой век.

— Ну а рыба?

Последовала пауза.

— Я ее вижу, — только и сказала Дебора.

— И?..

— Томас, что ты от меня хочешь?

— Желаю знать, возможно ли, что этот крест из той гробницы, которую ты раскопала в Пестуме. Ты говорила, что там, скорее всего, уже кто-то побывал до тебя. Этот крест может быть из той гробницы?

— Я не могу сделать подобное заключение на основании одной только фотографии, Томас, — заявила Дебора, повышая голос. — Если ты хочешь сказать, что этот крест из той гробницы в Италии, то делаешь очень серьезное обвинение в адрес японского археолога, который утверждает, что обнаружил его на родине. Для подобного обвинения нужны очень веские основания. Тебя могут привлечь к ответственности за клевету.

— Этот крест может быть из гробницы в Пестуме?

— Ты меня не слушаешь…

— Слушаю и ценю твою заботу, но ты мне все-таки ответь. Такая возможность уже приходила тебе в голову, иначе ты не прислала бы мне фотографию! Этот крест мог быть похищен из гробницы в Пестуме?

— Он соответствует крестам, нарисованным на стенках саркофага. Рыба очень необычная из-за непропорционально увеличенных передних плавников. Я не встречала ничего подобного за пределами узкой области в Италии и больше нигде в христианском искусстве. Однако из этого еще не следует, что находка в Японии является мошенничеством. Быть может, существовало раннее проповедническое движение, о котором мы ничего не знаем, и этот крест, имеющий итальянское происхождение, действительно попал в Японию…

— Нет, — остановил ее Томас. — Тут все не так. Здесь происходит что-то весьма серьезное. Эд это обнаружил. Я уверен.

— Я полагала, тот японец, которого убили…

— Сато, — подсказал Найт.

— Он говорил, что этот крест из Геркуланума, — напомнила Дебора.

— Но это было бы слишком рано, разве не так? — возразил Томас. — По-моему, Сато лгал, пытаясь подбросить мне ложную улику, чтобы подтолкнуть меня искать то, что не удалось найти ему самому.

— Томас, послушай, — сказала Дебора. — Если ты приблизился к тому, из-за чего был убит Эд, то эти люди, кто бы они ни были, об этом узнают. Тебе нужно немедленно уходить, пока тебя не убили.

— Возможно, — согласился Найт. — Но не сейчас.


Джим не находил себе места от беспокойства. Когда дверь жилого прицепа открылась, он вздохнул с облегчением. Куми благополучно прошла через испытание, возможно, выяснила что-то полезное и вот теперь вышла, живая и невредимая. Следом за ней появился Ватанабе, и они сели в навороченный «мерседес», но сперва археолог ответил на звонок по сотовому.

Джим сидел в машине на противоположной стороне дороги. Освещение было плохим, но он все же рассмотрел выражение лица Ватанабе, то, как археолог оглянулся на Куми, ждущую его в машине, и отошел подальше, заканчивая разговор. Когда он сел за руль и резко рванул с места, разбрасывая колесами щебень, в этом было что-то помимо мужской удали.

Куми в опасности. Джим почувствовал это нутром. Он не знал, чем она выдала себя, однако это случилось, и теперь все летело под откос.

Джим вывел взятую напрокат «тойоту» на дорогу и помчался следом, нащупывая в кармане сотовый телефон.

— А что насчет костей? — спросил Дебору Томас. — В захоронении, раскопанном в Японии, обнаружены кости европейцев, которые, судя по всему, относятся к тому же периоду, что и крест. Они могут быть из гробницы в Пестуме?

— Нет, — решительно ответила Дебора.

Прежняя серая, осторожная нотка в ее голосе исчезла бесследно.

— В Пестуме кости не могли уцелеть. Там слишком сыро. Человеческие останки ни за что не могли сохраниться с того времени, когда город был обитаемым.

— Значит, Ватанабе нужно было раздобыть их где-то в другом месте, — задумчиво произнес Томас, и его тотчас же осенила догадка: — Отец Пьетро решил, что Сато — тот самый японец, которого он называл Танака, но вдруг это не так? Допустим, монсеньор встретил совершенно другого японца, представившегося Танакой.

— Ватанабе? — недоверчиво спросила Дебора.

— «Провел его внутрь», — повторил Томас слова отца Пьетро, звучащие у него в голове. — Вот что сказал перед смертью монсеньор. Он заявил, что виноват. Отец Пьетро проводил Танаку внутрь.

— Куда?

— В Фонтанеллу, — ответил Томас. — Сознательно или нет, но отец Пьетро дал Ватанабе то, что тому было нужно.

— Господи, — пробормотала Дебора, и даже далекая телефонная линия не смогла заглушить отвращение и бешенство, звучавшие в ее голосе.

— За несколько недель до объявления о находке сюда доставили какие-то ящики. Помощник Ватанабе внутрь не заглядывал. У меня сложилось впечатление, что это было необычно.

— Ты полагаешь, в ящиках были…

— Кости, — решительно заявил Томас. — Да, — Помолчав немного, он сказал: — Слушай, если я тебе зачитаю результаты каких-то анализов, ты поможешь мне разобраться, что это такое?

— Валяй, — сказала Дебора.


Мацухаси бесшумно пересек пустынный двор. Входные двери института до сих пор были открыты, как и опасался наставник. Любой мог проникнуть внутрь. Разумеется, молодого человека беспокоил не кто попало, а Томас Найт.

Машин на стоянке не было, но это ни о чем не говорило. Двигаясь бесшумно, быстро, аспирант прошел по коридору первого этажа к лестнице. Подойдя к выломанной двери в кабинет Ватанабе, он нащупал в кармане нож. Мацухаси двигался беззвучно, напоминая убийцу.

Глава 77

— Тебе что-нибудь говорит название «Бета аналитикс»? — спросил Томас.

— Говорит, — подтвердила Дебора. — Это исследовательская лаборатория во Флориде. Наш музей однажды обращался туда по поводу одного образца из Афин.

— Какие именно исследования там проводят?

— Радиоуглеродное определение возраста. А что?

— Значит, Ватанабе пытался определить возраст чего-то. А что означает аббревиатура ДНВ?

— До настоящего времени, — сказала Дебора. — Хотя на самом деле это нужно понимать как «до тысяча девятьсот пятидесятого года».

Значит, эти цифры показывают количество лет, отсчитанных от 1950 года, плюс или минус 75.

— Отлично, — сказал Томас. — А теперь послушай вот это.

Он взял листок с колонками цифр, но тут у него в кармане завибрировал сотовый телефон.

— Подожди, — сказал Найт Деборе, кладя трубку на стол. — Да? — ответил он по мобильнику.

Это был Джим.

— Ватанабе везет Куми в своей машине. Вероятно, ему известно, кто она такая.

Вскочив с кресла, Томас двинулся к выбитой входной двери. В этот самый момент она, словно из пушки, обрушилась на него, попала прямо в лицо и отбросила назад. Мацухаси ворвался в кабинет и накинулся на Томаса. В голубоватом отсвете экрана компьютера сверкнуло лезвие ножа, зажатого в его руке. Мужчины схватились друг с другом, и сотовый телефон выпал из руки Найта.

Томас оказался застигнут врасплох. Противник был моложе, сильнее, опытнее и готов к схватке. Найт не устоял бы, даже если бы у Мацухаси не было ножа. Аспирант легко повалил его на пол, уселся верхом, прижал запястья коленом и левой рукой, сжимая в правой нож. У Томаса не осталось ничего, только голос.

— Мацухаси, уже слишком поздно, — произнес он весьма громко, хотя в этом не было необходимости.

Бросив взгляд на письменный стол, японец увидел, что трубка снята с аппарата, и нажал на рычажки. Затем он подобрал с пола упавший мобильник и убрал его в карман. После чего Мацухаси вернулся к телефону на столе и стал набирать номер, не отрывая взгляд от Томаса.

— У тебя будут большие неприятности, — чуть ли не равнодушно произнес он.

Найт уселся на полу, пытаясь прийти в себя.

— У вас тоже.

— Сомневаюсь, — усмехнулся Мацухаси.

— Я же тебе говорил, что мне все известно.

Аспирант застыл, потом положил трубку обратно на аппарат. Разобрать выражение его лица было трудно, но под напускной бравадой появилось что-то…

Что именно?

Любопытство? Тревога?

Возможно.

— Твоему боссу следовало бы хранить бумаги в более надежном месте, — продолжал Томас, ощупывая левое запястье, на которое Мацухаси надавил коленом.

— Что же тебе известно? — спросил аспирант. — Если что-нибудь интересное, возможно, я и не передам тебя в руки полиции.

Вот как? В данных обстоятельствах Томас был бы рад, если бы его просто арестовали за кражу со взломом. Тут было что-то не так. Может быть, Мацухаси действительно ничего не знает.

«Или хочет выяснить, что ты успел узнать, а потом перерезать тебе горло».

— Я уже сообщил своей знакомой обо всем, что здесь обнаружил, — солгал Томас.

— Нет, ничего ты ей не сказал, — спокойно ответил Мацухаси. — Я точно рассчитал свое появление.

— Ей известно достаточно, чтобы задать очень неприятные вопросы, — не сдавался Томас.

— О чем? — Аспирант начинал выходить из себя, думая, что Найт ведет какую-то игру.

— О результатах радиоуглеродных тестов, — сказал Томас.

— Ну и что? — усмехнулся Мацухаси. — Мы постоянно их проводим.

— Определяя возраст костей европейцев? — спросил Томас.

Он поставил на карту все. У него стиснуло горло, во рту пересохло.

— Эти тесты еще не сделаны, — возразил аспирант. — Кости только подготовили к отправке в лабораторию. На это потребуется время.

— Я имел в виду не те анализы, о которых Ватанабе расскажет прессе. Я говорил о других, которые он уже провел втихомолку.

— О чем ты болтаешь?

— Сам посмотри, — сказал Томас. — Результаты тестов были получены за десять дней до так называемой находки.

Мацухаси молча уставился на него. Присматривая за Найтом одним глазом, он медленно взял со стола бумаги, просмотрел их, помрачнел и застыл. Когда аспирант снова поднял взгляд, все его тело задрожало, искрясь нервной энергией.

Он был в отчаянии, в панике, но в голосе его прозвучал вызов.

— Это могут быть результаты каких угодно исследований. Если вы намекаете на подлог…

— Ты и сам все знаешь, правда? — оборвал его Томас. — Речь идет о двух ящиках древних костей, вывезенных, даже выкраденных из Италии вместе с серебряным крестом. Ватанабе привез их в Японию, но не собирался подбрасывать те, которые не были достаточно древними. Проверка на радиоуглерод быстро раскрыла бы обман, а большинство костей в Фонтанелле относится к эпохе Возрождения и более позднему времени. Ватанабе пришлось отобрать самые старые фрагменты, переправить их сюда, а затем провести тесты, определить, какие кости являются достаточно древними, чтобы подбросить их в захоронение культуры Кофун. Вот тогда находка будет сенсационной! Кости европейца на тысячу лет древнее всех тех, что были обнаружены до сих пор? Карьера Ватанабе была бы обеспечена.

Мацухаси ничего не говорил, не смотрел на него. Он не отрывал взгляд от листов с цифрами, и его глаза светились безумием.

— Достаточно старыми могли быть только кости, имеющие возраст около тысячи лет до настоящего времени, — продолжал Томас. — Именно они и были подброшены в гробницу культуры Кофун.

Мацухаси по-прежнему не смотрел на него. Он проверял и перепроверял цифры, изучал диаграммы, ища неточности.

— Теперь о других данных, — снова заговорил Томас, кивая на страницы с математическими формулами и результатами в миллиметрах. — Это ведь система определения расовой принадлежности на основе измерения костей, да?

Аспирант едва заметно кивнул, и Найт чуть не пропустил этот факт.

— Итак, Ватанабе выбрал кости, достаточно старые для культуры Кофун, — заключил Томас. — Затем он измерил лицевые кости, чтобы быть уверенным в том, что они принадлежат европейцам, и только после этого закопал их.

— Этого не может быть, — прошептал Мацухаси, по-прежнему не поднимая взгляд. — Ватанабе — великий человек. Он не мог так поступить.

— Позволь мне позвонить своему другу, — сказал Томас. — Я думаю, моя жена в опасности.

Но аспирант словно не слышал его, продолжая стискивать нож.

Машина набрала скорость.

— Вы живете вон там? — спросила Куми, глядя в окно на заросли бамбука, высокого и толстого, как телеграфные столбы.

— Да, — коротко ответил Ватанабе.

Куми ему не поверила. Все шло так хорошо до телефонного разговора, но затем она почувствовала, как Ватанабе замкнулся в себе. Он не смотрел на нее, односложно отвечал только на прямые вопросы и не предпринимал никаких попыток обольщения.

Надо выбираться из машины…

Глава 78

— Если бы гробница была потревожена до того, как ее вскрыли, то это сразу же заметили бы члены археологической бригады, — сказал Мацухаси, не обращая внимания на то, как взгляд Томаса мечется между ножом и телефоном. — Грунт был бы рыхлым, похожим на заполнитель.

— Быть может, они увидели это, но решили ничего не говорить, — предположил Томас. — Я сейчас позвоню по сотовому своему другу, хорошо?

— Нет! — остановил его Мацухаси. — Ты сам не понимаешь, о чем говоришь.

Он разбушевался, принялся кричать по-японски, внезапно превратившись из воспитанного, образованного ученого в необузданного и опасного типа. Его лицо исказилось в страшной гримасе. Томас не сразу сообразил, что Мацухаси плачет.

— Он великий человек, — прошептал аспирант по-английски.

— Возможно, — сказал Томас.

— Так оно и есть! — выкрикнул Мацухаси, хотя его бешеная энергия полностью иссякла.

— Хорошо, — согласился Томас, успокаивая молодого человека. — Но в данном случае Ватанабе поступил нечестно.

Он подождал, какие защитные действия вызовет это обвинение, но молодой японец угрюмо молчал, не обращая внимания на текущие по щекам слезы. На улице уже совсем стемнело, и жалюзи мягко сияли в бледных отсветах фонарей. Томас снова посмотрел на телефон на столе, гадая, где сейчас Джим и Куми.

— Отдай мне нож и позволь позвонить своему другу, — попросил он.

Мацухаси посмотрел на нож, словно недоумевая, как тот оказался у него в руке, а затем осторожно положил его на стол.

— Скажи, как Ватанабе удалось проникнуть в погребальную камеру так, чтобы никто это не заметил? — мягко продолжал Томас.

Последовало долгое молчание, нарушаемое лишь судорожными всхлипываниями аспиранта.

— Может быть, все дело в тануки, — наконец выдавил Мацухаси, тяжело облокачиваясь на стол.

Он вытер глаза, шумно выдохнул и внезапно совершенно успокоился. Томас почувствовал, что худшее осталось позади, хотя, возможно, уже было слишком поздно.

— В чем? — спросил он, и теперь уже в его голосе прозвучало отчаяние.

— В усыпальницу проникли тануки — это такие зверьки. Они прорыли проход в погребальную камеру. Наверное, через него можно было незаметно пробраться внутрь…

— Пожалуйста, разреши мне позвонить своему другу, — настойчиво произнес Томас. — Мне нужно убедиться в том, что с моей женой все в порядке.

Обернувшись, Мацухаси пристально посмотрел ему в глаза. Какое-то мгновение они молча стояли, глядя друг на друга.

— Я сам позвоню, — наконец сказал аспирант.


Машина выехала из долины, где раскинулся Кофу, и начала подниматься в гору, оставив огни города позади. Куми и Ватанабе молчали, больше не утруждая себя попытками поддерживать игру. Они ехали, погруженные в собственные мысли. Террасы с рисовыми полями постепенно сменялись крутыми скалами. Наконец «мерседес» свернул к какой-то заброшенной ферме с почти обвалившимися стенами и бетонными дренажными канавами, заросшими сорняками, в которых громко трещали сверчки. Низкая полная луна пробивалась через вершины черных сосен.

— Вот мы и приехали, — сказал Ватанабе, вынул ключи из замка зажигания и вышел из машины.

Куми тоже пришлось выбираться на пустынную дорогу. Едва ли здесь могло быть более опасно, чем если бы она осталась в машине…

Звонок сотового телефона Ватанабе разорвал гнетущую тишину. Археолог ответил чуть ли не с облегчением.

— Это не она, — сказал Мацухаси. — Я изучил фотографию. Некоторое сходство есть, но это не та женщина.

— Ты уверен? — спросил Ватанабе.

— Да. С ней все в порядке?

— Она… да. Ты уверен?

— Это журналистка из одного токийского еженедельника, ищет сенсацию. Она наверняка уже успела позвонить своим.

— Журналистка?

— Да, — подтвердил Мацухаси. — Так что не делайте ничего такого, о чем вам не хотелось бы прочитать в следующее воскресенье.

Окончив разговор, Ватанабе смерил долгим взглядом женщину, которая стояла рядом с машиной, уставившись на луну, и притворялась, что ей нисколько не страшно.


— Спасибо, — поблагодарил Томас, но лицо Мацухаси оставалось совершенно равнодушным, начисто лишенным всех чувств. — Что ты будешь делать дальше?

— Не знаю, — пожал плечами Мацухаси. — В Японии не принято идти наперекор учителю. Я… — Он остановился, подыскивая нужное слово. — Я подмастерье, не могу укусить того, кто меня кормит. — Аспирант грустно усмехнулся.

— Да, понимаю, — сказал Томас. — Но я должен кое-что узнать. О своем брате.

— Я ничем не могу тебе помочь.

— Знаю. Я должен поговорить с самим сэнсэем Ватанабе.

Томас впервые так назвал археолога, но сделал это из уважения к его ученику, а не к нему самому.

— Он тебе ничего не скажет, — угрюмо произнес Мацухаси. — Этот человек великолепно умеет лгать.

Снова та же печальная усмешка, проникнутая болью.

— Ну а ты? — спросил Томас. — Ты не скажешь ему, что тебе известно о подлоге? Пусть даже все то, что напишут в газетах, в научных журналах, чему будут учить в школе, окажется неправдой?

Мацухаси поник, уронив голову на грудь. Картина поражения и отчаяния.

— Я не могу пойти против него, — прошептал он. — У меня нет сил.

Томас не понял, о каких силах, физических или моральных, идет речь, и спросил:

— Ты был знаком с моим братом?

— В Италию я не ездил, — нахмурившись, ответил Мацухаси, удивленный сменой темы. — Я познакомился с ним здесь, но не знал, чем он занимается. Твой брат встречался с сэнсэем… — Он осекся. — С господином Ватанабе. Сначала они вроде бы обрадовались, увидев друг друга, но затем, кажется, стали спорить наедине.

— О чем?

— Не знаю. Их отношения изменились. Стали холодными.

— Мой брат провел здесь два дня?

— Да, — подтвердил Мацухаси, несколько успокоившись, поскольку тут не было почвы для разногласий. — Большую часть времени он работал в лаборатории, ужинал с господином Ватанабе. Мы как раз выбирали, какие курганы раскапывать, изучали полученные со спутников снимки подходящих мест во всей Японии. Твоего брата очень заинтересовали новые технологии. Затем они поссорились, и я отвез его на станцию.

— Когда брат уезжал, он не показался тебе чем-то разозленным или расстроенным?

— Нет, — сказал аспирант, снова хмурясь, словно тогда нашел это странным. — Он выглядел радостным, даже возбужденным.

— Ты не знаешь человека по имени Сато или Танака, который общался с Эдом в Италии?

— Нет.

— Знаешь, а он ведь повторит то же самое, — сказал Томас, опять резко меняя курс. — Я имею в виду Ватанабе. Если ты позволишь, чтобы это сошло ему с рук сейчас, то он опять сделает то же самое. Эти находки вызовут много вопросов. Кто-нибудь найдет в его объяснениях дыры, и он состряпает новые доказательства, чтобы их залатать. Тебе, возможно, придется половину своей карьеры поддерживать эту ложь. Кем ты хочешь быть — настоящим археологом или фальшивой знаменитостью?

Этот вопрос повис в воздухе подобно струйке дыма. Шло время, аспирант ничего не говорил, и Томасу уже начало казаться, что дым рассеялся. Но вдруг Мацухаси пришел в движение, распрямился. В его глазах блеснуло что-то, отличное от слез. Они вспыхнули ярким огнем решимости, к которой примешивалось безумие.

Глава 79

Наступила полночь. Куми позвонила Джиму и сказала, что Ватанабе высадил ее на обочине горной дороги в десяти милях от города. Целая и невредимая, она была в бешенстве — до такого состояния ее могло довести только унижение. По каким-то причинам, не вполне ясным Джиму, Куми во всем винила Томаса.

Горнэлл сел в машину и отправился ее искать, внимательно изучая дорожные указатели, написанные непонятными значками. Наконец за крутым поворотом он увидел женщину. Джим резко нажал на тормоз, машина пошла юзом, и Куми, босиком, рассеянно держа в руке туфли на высоком каблуке, была вынуждена отскочить в сторону. Она внутренне приготовилась дать отпор придурку, который будет сейчас к ней приставать, и ее стальной взгляд не смягчился ни на йоту, когда она сообразила, что это Джим.

— Черт побери, где Томас? — раздраженно спросила Куми.

— Он в лаборатории вместе с Мацухаси, — ответил Горнэлл.

— Прохлаждается за пивом и картами?

— Едва ли, — тихо промолвил Джим.

— Просто братается с типом, который отдал меня в руки этому паскуде, не знаю уж, что там было у него на уме.

Джим хотел было напомнить Куми, что именно Мацухаси вытащил ее из этой ситуации и что она сама наперекор Томасу настояла на встрече с Ватанабе, но затем решил, что сейчас не время для этого. Более того, он рассудил, что это только видимый край спора, уходящего далеко в прошлое, глубоко пустившего корни в почву их взаимоотношений подобно юкке.


— Ты готов? — спросил Томас.

Вместо ответа Мацухаси нажал кнопку на сотовом телефоне и стал ждать ответ Ватанабе. Как только разговор начался, он отвернулся от Томаса, не желая показывать свое лицо даже в темноте, которой было окутано место раскопок.

Найт не настолько хорошо владел японским, чтобы вникнуть в детали последовавшего спора, но Мацухаси заранее составил свою речь, и Томас в общих чертах знал ее смысл.

— С костями, обнаруженными в гробнице, возникла одна проблема, — начал Мацухаси.

— Какая? — спросил Ватанабе, голос которого заплетался от сна или выпивки, а может быть, от того и другого.

— Наши ребята готовили образцы для радиоуглеродного определения возраста, при этом изучали все, что было на них, — продолжал Мацухаси.

— Ну и?..

— Они обнаружили пыльцу.

— Ты будишь меня, испортив мне весь вечер, чтобы сказать про какую-то пыльцу?! — взорвался Ватанабе. — Разумеется, там есть пыльца. И что с того?

— Это не какая-то пыльца. Olea. Оливки.

Какое-то мгновение Ватанабе молчал, а когда заговорил снова, его голос прозвучал странно:

— В Японии растут оливки.

— Да, но для нас это новая культура. Она появилась в Японии только в шестидесятых годах девятнадцатого века, в эпоху Бункю.

— Что ты хочешь сказать?

— Целостность погребальной камеры была нарушена, — сказал Мацухаси. — Эти кости изначально не были погребены там. Их перенесли откуда-то из другого места, такого, где растут оливки. Уже потом. Хотя вполне возможно, что останки принадлежат европейцам.

Наступило долгое молчание.

— Никому ничего не говори, — наконец сказал Ватанабе. — Запечатай образцы до тех пор, пока я не прибуду на место. Никому не показывай их и результаты анализа. Потом отправляйся домой. Ты все понял?

— Да. Вы сейчас направитесь прямо в лабораторию?

Последовало минутное колебание.

— Я поеду туда завтра утром. Мне нужно выспаться.

Окончив разговор, Мацухаси какое-то время стоял, молча уставившись на курган.

— Ну?.. — не выдержал Томас.

— Он уже едет.

Глава 80

Томас лежал на спине в дальней части кучи породы, удаленной при раскопках гробницы. Освобождая от заполнения погребальную камеру, рабочие насыпали большой пологий конус из песчаной почвы с камнями, превосходивший по высоте сам курган. Со своего места Томас мог наблюдать за всем раскопом, оставаясь невидимым, хотя темнота пока мешала что-либо разглядеть. Ночь стояла тихая и спокойная. Было еще слишком рано для металлического гула цикад.

Ватанабе приехал за полчаса до рассвета. Оставив машину в отдалении, он медленно приблизился к месту раскопок. Его движения были бесшумными, скрытными. Он захватил с собой фонарик размером не больше карандаша, но работал, почти его не включая. Ему потребовалось не больше пяти минут на подготовку, после чего он исчез с противоположной стороны кургана. Томас прислушался, но без всякого успеха, и в течение целых десяти минут ему казалось, что Ватанабе ушел.

— Где он? — шепотом спросил Томас.

— Внутри, — ответил Мацухаси, не шелохнувшийся на протяжении вот уже двух часов.

— Как он туда проник? Ведь вход здесь.

— Должно быть, там есть еще одна нора, прорытая тануки, о которой мы не знали, — предположил Мацухаси. — Мудрый ход. Это открывает ему доступ в еще не раскопанную часть кургана.

Прошло еще пять беззвучных минут, затем наконец послышались шаги Ватанабе, возвращавшегося из-за кургана. Томас рискнул выглянуть. Темнота быстро серела, и археолог убрал фонарик. Склонившись над землей, он шевелил одними только руками, о ттирая, очищая какой-то предмет с помощью чего-то вроде детской зубной щетки, работая с бесконечной осторожностью. Ватанабе был в перчатках, на земле он расстелил кусок брезента, однако эта аккуратная сцена нарушалась яростным бормотанием, нарастающим по мере того, как время шло. Археолог был в отчаянии, близок к панике.

Развернувшись, Томас осторожно спустился вниз, следя за тем, чтобы не столкнуть ни один камешек.

— Сколько времени сохраняется пыльца? — шепотом спросил он.

— Десятки тысяч лет, — ответил Мацухаси, по-прежнему не двигаясь. — Ее наружная оболочка практически не поддается разрушению. Пыльца может многое сказать о тех условиях, при которых тот или иной предмет попал в землю.

— Если она присутствует, — заметил Томас.

Помолчав, Мацухаси сказал:

— Он возвращается. Пора.

Дождавшись, когда над горизонтом покажется краешек солнца и затихнет радостный хор птиц, они двинулись вперед. Перебраться через отвал и спуститься к месту раскопок оказалось достаточно просто. Они не говорили и по-прежнему двигались бесшумно, не желая выдавать свое присутствие.

Ватанабе заметил их не сразу. Он выбрался из прохода, перепачканный землей, рассеянный, и уже начал собирать инструменты, но тут поднял взгляд и увидел их, в ожидании стоявших неподалеку.

На мгновение Ватанабе застыл, затем, словно рассчитывая снова выехать за счет личного обаяния, натянул фирменную улыбку. Без темных очков он выглядел старым, уставшим.

— С утра пораньше? — спросил он по-японски.

Мацухаси молчал, вытянувшись неестественно прямо, уставившись в землю, словно солдат во время смотра.

— Все кончено, — сказал Томас.

Он не испытывал торжества — лишь усталость и желание поскорее покончить со всем. Однако ему еще нужно было кое-что узнать.

— Расскажите мне об Эде, — продолжал Найт. — О моем брате. Из-за чего именно вы с ним поссорились?

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — ответил Ватанабе.

Томас оглянулся на Мацухаси, но аспирант застыл как парализованный, не в силах поднять взгляд на своего учителя.

— Скажи ему про пыльцу, — сказал Томас.

— Про какую еще пыльцу? — неубедительно пожал плечами Ватанабе.

Он не потерял надежды нагло отбросить все обвинения, уверенный в том, что ученик его не предаст.

— Ты что-нибудь знаешь о какой-то пыльце? — спросил он аспиранта, надвигаясь на него.

— Нет, сэнсэй, — пробормотал Мацухаси. — Я не знаю ни о какой пыльце.

Ватанабе усмехнулся, на этот раз искренне, похлопал по нагрудному карману, достал оттуда неизменные темные очки и сказал:

— Твой брат оказался дураком.

— Он приезжал за крестом? — сделав над собой усилие, спросил Томас.

Оглянувшись на Мацухаси, неподвижного и беспомощного, Ватанабе позволил себе улыбнуться еще раз.

— Ты бросаешь мне обвинения, которые ничем не можешь подкрепить. Твой брат был таким же. Скулил о том, что нужно похоронить подобающим образом какие-то… человеческие останки. — Покачав головой, Ватанабе презрительно фыркнул. — Странное занятие для священника, правда? Желание вернуть мертвецов, имена которых он даже не знал, в какую-то дыру под землей в другом конце света? — Он закатил глаза, показывая, какой это абсурд.

— Неужели это все? — с отвращением поинтересовался Томас. — Эд приехал сюда, чтобы вернуть кости в Неаполь, потому что отца Пьетро пожирало чувство стыда за то, что он продал мертвецов какому-то проходимцу? Только и всего? А что насчет креста? Символа рыбы? Его исследований?

— Ты о чем? — презрительно усмехнулся Ватанабе. — Он был священником. Какие его исследования могли представлять интерес для настоящего ученого? Мы об этом даже не говорили.

Ватанабе снова пожал плечами, радуясь разочарованию Томаса, и этот жест выглядел искренним. Визит Эда в Японию явился боковым ответвлением, тупиком. Последовав за ним сюда, Найт также лишь потерял время.

Чувствуя, как у него в груди поднимается ярость, он повернулся к Мацухаси.

— Давай заканчивать с этим.

Но Мацухаси, казалось, был не способен пошевелиться и вымолвить хоть звук. По его щекам снова текли слезы.

— Как видите, мистер Найт, у нас, японцев, принято хранить верность нашим семпай — тем, кто занимает более высокое положение, — насмешливо произнес Ватанабе, надевая очки. — Мацухаси-сан — мой ученик, кохай, то есть низший. Его будущее полностью зависит от меня. Без меня он ничто.

Томас перевел взгляд на аспиранта, мысленно приказывая ему заговорить.

— Никакой пыльцы не было, — медленно произнес Мацухаси, напрягаясь с каждым словом, будто поднимая мельничный жернов.

— Да, — сказал Ватанабе. — Несомненно, ты что-то напутал в лаборатории…

— На костях с самого начала не было пыльцы неяпонского происхождения, — продолжал аспирант, внезапно выпрямившись и глядя своему наставнику прямо в глаза.

В этом неожиданном движении, которое, как подумал Томас, Ватанабе впервые увидел у своего ученика, было столько вызова, что археолог непроизвольно отступил на шаг назад.

— Но вы этого не знали, — продолжал Мацухаси. — Поэтому только что проникли в гробницу, чтобы очистить предметы, которые подбросили туда раньше и намеревались, так сказать, обнаружить их лишь через несколько дней.

Ватанабе вздрогнул, как от пощечины, и едва слышно произнес:

— Это ложь.

— Нет, сэнсэй, — возразил Мацухаси, снова опуская взгляд, как солдат, стоящий перед своим командиром.

— Да, это лож