Пират (fb2)


Настройки текста:



Джин Вулф Пират

Эта книга посвящается сэру Генри Моргану, Уильяму Дампиру, Александру Эксквемелину, Калико Джеку Рэкхему, Анне Бонни и Мэри Рид. Но в первую очередь благодарный автор посвящает ее Беке Рориг

Каждый нормальный мужчина временами испытывает искушение поплевать на ладони, поднять черный флаг и начать резать глотки.

Г. Л. Менкен

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мы редко принимаем исповеди, но я принял несколько в прошлую субботу по предварительной записи. Сегодня вечером в дом приходского священника явился некий человек с вопросом, помню ли я его исповедь. Я ответил отрицательно.

— В таком случае вы, вероятно, также забыли, что сказали мне, выслушав мое признание.

Я помотал головой:

— Прекрасно помню. Я сказал вам, что и сам убийца.

Он слегка обалдел, и я предложил ему присесть.

— Домработница уже ушла, — добавил я, — но могу угостить вас чаем или растворимым кофе. — Я указал на свой стакан. — Это вода со льдом, никогда не могу напиться вволю. Воды у нас тоже полно.

— Я рассказал вам, что я сделал, — сказал он.

— Должно быть, — кивнул я. — Не советую повторять.

— Не буду. Даже и не хочется. Мне здорово полегчало! Я ваш должник по гроб жизни.

Разумеется, я сказал «очень любезно с вашей стороны» и вежливо поинтересовался, чего ему угодно.

— Мне угодно знать, что сделали вы. — Он вздохнул и в следующий миг ухмыльнулся. — Вы не обязаны ничего рассказывать, я знаю. Вы ничего мне не должны. Но…

— Признание облегчает душу.

— Именно так, падре. Облегчает. Кроме того, я очень хочу знать. Я никому не расскажу, а даже если бы и рассказал, мне бы никто не поверил. Так вы расскажете? В виде одолжения?

— Ради своего же блага.

— И моего тоже. Я думаю, мне это поможет.

— Вдобавок вы же мне рассказали, пусть я и забыл все. Не стану спрашивать, забудете ли вы мою историю. Я знаю ответ.

Здесь для него было лучше промолчать, что он и сделал.

— Я находился на корабле. Один человек там оскорблял меня. Снова и снова, причем так, что было ясно: добром это не кончится.

Мой гость кивнул.

— Мы участвовали в крупном сражении — мы с ним на одной стороне. Там билось много мужчин, в общей сложности, наверно, с полсотни. И на нашей стороне сражалась одна женщина — чуть не забыл про нее. У моего обидчика за поясом был молоток — так, чтобы легко выхватывать правой рукой. Он использовал молоток в качестве оружия.

— Прошу прощения, падре. Мне не следовало спрашивать.

— Ничего, все в порядке. — Теперь настала моя очередь вздохнуть. — Это только один случай. Боюсь, есть много других — все зависит от того, как Бог судит подобные поступки.

Я отхлебнул воды из стакана, собираясь с духом.

— Этот человек — тот самый, который оскорблял меня, — подошел пожать мне руку после боя. Я сражался ганшпугом — дубовой палкой с железным наконечником. Примерно такой длины.

Я показал длину, как рыбак показывает размер рыбы, и мой гость кивнул.

— Четыре с половиной фута, наверное. Может, пять. Она была бы тяжелой и без железного наконечника, но наконечник добавлял палке веса с одного конца. Понимаете, о чем я?

— Он хотел пожать вам руку, — сказал гость.

— Да. Да, хотел. Тогда мне все пожимали руку, ну и он не остался в стороне. Я взял его руку и удержал в своей, чтобы он не схватился за молоток, а левой ударил сверху ганшпугом, который лежал у меня на плечах.

— Ясно…

— Когда он упал без чувств на палубу, я ударил еще раз, сильнее прежнего, взявшись за ганшпуг обеими руками. Я так и не понял толком, что вдруг на меня нашло. Один мой друг взял парня за ноги, а я за плечи. Голова у него была всмятку — это я помню. И мы бросили его за планшир, в море.

Мой гость засыпал меня вопросами, но я ни на один не ответил внятно, просто повторял снова и снова, что в двух словах тут не объяснишь — пришлось бы, мол, всю ночь не сомкнуть глаз. Я не добавил (хотя мог бы), что он мне все равно не поверил бы. В конце концов я пообещал изложить свою историю в письменном виде и отослать ему, когда это никому уже не повредит.

Сейчас я прогуляюсь подольше и хорошенько все обдумаю. Потом вернусь домой и приступлю к делу.

Глава 1 МОНАСТЫРЬ

Порой кажется, что бо́льшую часть времени я провожу, пытаясь объяснить разные вещи людям, не желающим ничего понимать. Допускаю, дело не только в них. По вечерам, после закрытия Молодежного центра, я свободен. Наверное, следовало написать: «наполовину свободен». При каждой возможности я читаю — жизнеописания хороших, добропорядочных людей, которые искали и нашли Бога.

Я не такой: либо я никогда не терял Его, либо никогда не искал. Прочитав все изложенное ниже, вы сами решите, первое или второе. Я много раз исповедовался, но думаю, кто-то должен рассказать мою историю. Я не автобиограф, просто человек, который ее знает.

Мне было лет десять, наверное, когда мы с отцом переехали на Кубу. Коммунисты лишились власти, и отца отправили держать казино в Гаване. За городом вновь открылся старый монастырь, и монахи учредили при нем школу-интернат. Через несколько лет отец отправил меня туда. Думаю, он дал монастырю тысяч пятьдесят или около того, поскольку за все годы, что я там был, речи о плате за проживание и обучение не заходило ни разу — насколько я помню.

В юном возрасте год кажется целой жизнью, так что прошло три или четыре жизни, прежде чем я превратился из ученика в послушника монашеского ордена. Казалось бы, я должен помнить такие вещи лучше. Но помню только, что в один прекрасный день наставник послушников собрал всех нас и объяснил, что аббат решил упразднить монастырскую школу. Родители, которые не желают, чтобы их сыновья вступили в орден, приедут и заберут их домой.

Тогда большинство моих друзей покинули монастырь. Мой отец не приехал за мной, и потому я стал послушником.

Я забежал вперед — такое часто случается, когда я пытаюсь говорить публично. Сначала мне следовало сказать, что до этого я проводил каникулы дома. Не все, а некоторые — например, рождественские, а также восемь недель каждое лето, то есть каждое лето до того времени.

После этого отец ни разу не приехал за мной. Я поговорил об этом со своим духовником, и он объяснил, что теперь, когда я принял послушничество, все изменилось. Отцу больше нельзя навещать меня. Он мог бы писать мне, но он ни разу не написал.

Послушничество напоминало учебу в школе. Я помогал брату Игнасио пасти свиней и пропалывать сад, и еще были новены, мессы, вечерни и все такое прочее. Но мы в любом случае всегда посещали все церковные службы. У нас по-прежнему проводились занятия, выставлялись оценки и так далее. Теперь я знаю, что мы изучали только такие предметы, какие могли преподавать нам монахи, но они обладали широкими познаниями, и мы получили весьма хорошее образование. Большинство монахов были родом из Мексики, а большинство послушников — с Кубы, так что в монастыре мы разговаривали на испанском. Кубинский диалект несколько отличался от мексиканского, но не принципиально. Мессы проводились поначалу на испанском, а впоследствии на латыни.

Значительную долю знаний, приобретенных мной там, составляют языки. Мы изучали два языка одновременно: первый год — испанский и латынь, второй год — французский и английский, а третий — снова испанский и латынь. Таким вот образом. Я сносно научился итальянскому от отца и его друзей, на английском мы говорили в моей школе в Штатах, и я вполне прилично овладел испанским за несколько лет жизни в Гаване, еще до поступления в монастырскую школу. Так что успевал я весьма неплохо. В части языков я был не самым блестящим учеником, но и не последним в классе ни по одному из них. Далеко не последним.

Кроме языков мы, как легко догадаться, основательно изучали теологию, литургическую традицию, библейские тексты и все такое прочее. Полагаю, все мы думали, что в конечном счете станем священниками. Возможно, монахи тоже так думали, во всяком случае некоторые.

Каждый год у нас была биология. Предмет назывался биологией, но изучали мы главным образом вопросы сексуальной жизни. Если мы станем священниками или монахами, нам придется принимать исповеди. Частично это будут исповеди других монахов, но два-три наших священника почти каждую пятницу и субботу ездили в Гавану помогать в различных приходах, и среди всего прочего они принимали исповеди у мирян. Не только у мужчин, но и у женщин. Я часто представлял, как некая красивая женщина приходит в исповедальню и говорит: «Я знаю, что вожделеть к священнику не подобает, отец, но ничего не могу с собой поделать. Это отец Крис. Каждый раз при виде его у меня возникает желание сорвать с себя одежду». Однажды я рассказал своему духовнику о таких фантазиях, но он лишь рассмеялся. Тогда мне это не понравилось и сейчас еще меньше нравится. Я молюсь, чтобы Бог прибрал меня прежде, чем я поведу себя так же.

Мы узнали обо всех половых извращениях — во всяком случае обо всех, известных нашему учителю, а таких было немало. Одни казались довольно забавными, но иные поистине ужасными. Мы узнали много всего о гомосексуализме: как это дурно и как мы должны любить грешников, но не грех. Потому-то, среди прочего, я и покинул монастырь. Скоро я дойду до этого.

Лучше всего я успевал по математике. Мы проходили арифметику, алгебру, тригонометрию и геометрию, предметы простые и логичные. Большинство ребят не дружили с математикой, но я ее любил. Я довольно быстро понял, как отец Луис подбирает задания для контрольных работ. Он задавал на дом часть задач из учебника. Задачи, которые он пропускал, появлялись в контрольных работах. Я поумнел и стал решать все задачи подряд. Я нередко писал контрольные на сто баллов и практически никогда не получал за них ниже девяносто семи. Отец Луис хвастался моими успехами, когда меня не было поблизости. Несколько монахов рассказывали мне об этом. Я никогда не смогу отблагодарить отца Луиса за то, что он обучил меня математике — в частности, геометрии и тригонометрии. Я знаю, он уже умер.

Таковы были основные предметы, которые мы изучали, но отец Патрисио, владевший телескопом, частенько показывал нам все звезды, рассказывал о них и объяснял, как увидеть Южный Крест, когда пересекаешь экватор. Он был родом из Аргентины и, наверное, тосковал по звездам своей родины. Мы толком не занимались астрономией (никто не считал, что она нам пригодится), но я находил звезды прекрасными и интересными и очень многое узнал от отца Патрисио.

Мы также занимались музыкой. Я очень люблю музыку, но не люблю и даже не понимаю музыкально-теоретические дисциплины, которые нам преподавали, и мне всегда хотелось играть быстрее, чем положено.

Спустя какое-то время почти все старые послушники покинули монастырь, появилось несколько новеньких, и никто больше не носил наручных часов (это я заметил). Месса теперь проводилась не на испанском, а на латыни, и все стали малость поспокойнее. Отец Патрисио умер, или ушел из монастыря, или еще что. Я скучал по нескольким своим старым товарищам и прежним учителям. Но в целом такая жизнь нравилась мне больше.

Однажды наставник послушников явился в музыкальный класс, чтобы отвести меня к аббату. Я два или три раза слышал его проповеди, но, кажется, никогда прежде с ним не общался. По праздничным дням мы сидели в одном конце стола, а аббат в другом, так что мы никогда не разговаривали. Пока я находился в монастыре, там сменилось по меньшей мере два аббата. Может, три. Я вспомнил слова своего отца о том, что аббаты вечно пытаются тебя осадить да поставить на место, и исполнился уверенности, что настоятель мне не понравится и встреча с ним не сулит ничего хорошего.

В каком-то смысле так оно и оказалось. Правда, аббат мне понравился, а к концу нашего разговора очень даже понравился. К тому времени я понял также, что обидел его, и почувствовал себя страшно неловко.

Он был много ниже меня ростом и очень старым. Я помню морщинистое лицо и застенчивый взгляд. Сейчас мне кажется, он с самого начала понял, что я собираюсь лгать. (Порой я задавался вопросом, что он думал обо мне, костлявом юном гринго, который намеревался сидеть там и врать. А в иные разы я радовался, что не знаю этого.)

Он сказал, что время моего послушничества истекло и мне надо решить, приму ли я постриг на Пасху. Он немного рассказал о своей собственной жизни в миру. Отец у него был сапожником и обучил его сапожному ремеслу. Потом аббат подробно рассказал о своей монашеской жизни: как он чинил сандалии для других монахов и что значит для него монастырь. Он говорил о Боге и пожизненном служении Ему. Он также задал множество вопросов обо мне: нравится ли мне в монастыре и как я жил раньше.

К моменту, когда аббат спросил меня, что я надумал, я успел поразмыслить, хотя, вероятно, речь шла не о размышлении, а всего лишь о процессе, который дети называют размышлением. Я сказал, что пока еще не готов принять постриг. Мол, хочу съездить домой, повидаться с отцом и хорошенько обсудить все с ним и с самим собой.

Аббат вздохнул, но едва ли удивился.

— Я тебя понимаю, — сказал он. — Ты можешь пообещать мне одну вещь, Крисофоро?

(Мы беседовали на испанском, но перевод здесь вполне допустим, поскольку я в любом случае не помню разговора дословно.)

— Смотря о чем идет речь, — ответил я.

— О сущем пустяке, Кристофер. Ну же, порадуй старика.

Я сказал, что попробую. Я уже почти не сомневался, что речь пойдет о сексе: вероятно, аббат попросит держаться подальше от женщин.

С минуту он сидел, пристально глядя на меня. В прошлом, вероятно, взгляд у него был пронзительным, но сейчас стал слишком добрым для пронзительного.

— Я бы хотел попросить тебя о большем, — наконец промолвил он, — но удовольствуюсь малым, поскольку иначе нельзя. Пообещай мне, что ты никогда не забудешь нас.

— Постойте, вы не поняли, — сказал я. — Я же наверняка вернусь.

Затем я долго и многословно говорил о своем возвращении, снова и снова повторяя уже сказанные вещи. То есть лгал.

Наконец аббат прервал меня. Он сказал, что я могу отправляться домой. Если я хочу попрощаться с товарищами, то могу остаться на ночь.

— Нет, преподобный отец, — сказал я. — Я хочу уйти прямо сейчас.

Тогда он позвал брата Игнасио.

Брат Игнасио проводил меня до ворот. Он не обмолвился со мной ни словом. Ни единым. Но когда я повернулся, чтобы помахать рукой на прощание, он плакал. Впоследствии мне порой казалось, что я понимаю, какие чувства владели им тогда.

Я сменил рясу на одежду, которую обычно надевал, возвращаясь домой на каникулы: футболку и джинсы. Они стали мне здорово малы, но ничего другого у меня не было. Одетый таким образом, я зашагал по дороге с маленькой спортивной сумкой. Мне следовало сразу заподозрить что-то неладное, но я не заподозрил. Даже когда меня нагнал фермер в фургоне и согласился подвезти до города.

То был старый фургон, запряженный старой лошадью. Я думал, мимо нас будут с ревом проноситься легковушки и грузовики, но ни одного автомобиля так и не появилось. Немного погодя до меня дошло, что дорога-то должна быть асфальтовая. Скверная дорога, с рытвинами и ухабами, но асфальтовая.

Она была грунтовой. Я высунулся из фургона и принялся высматривать следы шин, но увидел лишь следы лошадиных копыт и тележных колес вроде наших — деревянных колес с железными ободьями.

Тогда я заговорил с фермером. Мне следовало попытаться выяснить, что здесь произошло, но я говорил гораздо больше, чем слушал. Я рассказал мужчине много всего о монастыре, изо всех сил стараясь представить его реально существующим объектом. Поскольку я чувствовал, непонятно почему, что монастыря не окажется на месте, вернись я обратно. Когда я вышел за ворота, помахал рукой брату Игнасио и зашагал прочь по дороге, я положил конец чему-то. Тогда я не знал, чему именно, но знал, что это закончилось и пути назад нет — и не будет еще долго, а возможно, вообще никогда. Позже на «Санта-Чарите» я вознес Богу молитву с просьбой переменить Свое решение и вернуть меня в монастырь. Но едва я произнес «аминь», мне стало ясно: Он не сделает этого.

Так или иначе, фермер говорил мало, а когда говорил, я не узнавал ничего существенного. Камион? О да. Такой большой фургон, запряженный четверней. Он ходит в Матансу, места в нем платные. Гавана? Да, большой город. Очень большой. Много жителей.

Но когда мы добрались до Гаваны, она оказалась не столичным городом, а захолустным городком, причем маленьким. Там имелась каменная крепость, местами еще недостроенная, и несколько каменных церквей. Все прочие здания были деревянными, грубо сколоченными. Несколько улиц вымощены булыжником, но большинство просто грунтовые. Повсюду мусор, помои и конский навоз. В огромном количестве. Когда мы подъехали к рынку, я помог разгрузить фургон и распрощался с фермером.

От съестных прилавков на рынке распространялся аппетитнейший запах. Я отправился на поиски нашего дома, надеясь застать отца и обдумывая возможные способы проникнуть в жилище на тот случай, если он отсутствует. Мы обретались в восточном районе города, но когда я добрался дотуда, нашего дома там не оказалось. Там вообще не было никаких домов, только поля кукурузы и сахарного тростника. В полной уверенности, что сбился с дороги, я двинулся сначала на север и дошел до самого взморья, потом проделал немалый путь в южном направлении и так далее. Можете себе представить.

Но нашего дома я так и не нашел. Тогда я решил, что существуют две Гаваны. Или, возможно, столицу переименовали, а ее прежнее название отдали этому городишке.

К тому времени я умирал от голода. Я вернулся на рынок и обошел все прилавки, изъявляя готовность выполнить любую работу, если хозяин или хозяйка прилавка накормит меня. Мне везде ответили отказом.

В конце концов я украл маленькую буханку кубинского хлеба, все еще теплую: схватил с прилавка и помчался прочь со всех ног, развив изрядную скорость. Отыскав надежное укрытие в узком переулке, я съел добычу. В жизни не ел ничего вкуснее той маленькой буханки кубинского хлеба. Кубинский хлеб похож на наш итальянский, но слаще, и мне тогда представлялось, будто я нахожусь в аду и с небес вдруг упала свежеиспеченная буханка хлеба, и я ее поймал. В тот момент мне следовало бы всерьез подумать о святом причастии, но я этого не сделал.

Вместо этого я подумал о грехе. Я знал, что воровать грешно, а я украл хлеб, но я достаточно хорошо изучил нравственную теологию, чтобы понимать: когда голодный человек крадет пищу, это простительный грех. Я уже совершил несколько простительных грехов вроде лжи в сегодняшнем разговоре с аббатом и считал, что Бог в любом случае не отправит меня в ад за них. Ночь я провел в своем укрытии в переулке и остался не в восторге.

Следующий день мало чем отличался от предыдущего, только на сей раз я украл цыпленка. Одна женщина на рынке жарила их на вертеле, крохотных тощих цыплят, при виде которых мой учитель английского принялся бы отпускать шутки насчет монахов нищенствующего ордена. Напустив на себя безразличный вид, я украдкой внимательно наблюдал за ней, пока она жарила очередную тушку. Когда жаркое дошло до готовности, покупательница расстелила на прилавке тряпицу, и торговка положила на нее горячего цыпленка. Какое-то время — несколько секунд — он лежал там сам по себе. Потом покупательница завернула его в тряпицу, сунула в корзинку и расплатилась.

Я стал ждать следующую покупательницу, решив выхватить цыпленка у нее из корзинки. Но у следующей покупательницы корзинка оказалась с крышкой, и я понял, что осуществить задуманное не удастся. Она сунет туда жареную тушку, закроет крышку и начнет вопить дурным голосом, когда я полезу к ней в корзинку. Нет, мне надо схватить цыпленка, как только его положат на тряпицу.

Я попытался, но единственно схлопотал палкой по шее — палкой, которую я даже не заметил у торговки. Было страшно больно. Я испугался, что сейчас меня поймают, и дал деру.

Еще я здорово разозлился. Разозлился на женщину за то, что она ударила меня, и разозлился на себя самого за то, что не сумел стянуть цыпленка. Я понимал, что успешно осуществить вторую попытку будет гораздо труднее, а потому дождался, когда солнце спустилось к самому горизонту и прилавки начали закрываться один за другим. Народу заметно убавилось, и теперь мне стало легче следить с безопасного расстояния, не подойдет ли к моей торговке еще кто. В какой-то момент я испугался, что не подойдет.

Но наконец появился очередной покупатель, здоровенный такой парень. Думаю, он собирался съесть своего цыпленка прямо на месте: у него не было с собой ни корзинки, ни сумки. Женщина вытащила из деревянной клетки живого куренка и показала ему. Мужчина кивнул, и она ловко свернула птенцу шею, а затем ощипала и выпотрошила его с немыслимой скоростью.

Пока цыпленок жарился, я незаметно подобрался поближе. Как только торговка сняла жареную тушку с вертела, я выхватил ее у нее из руки. Она снова огрела меня палкой, очень больно, но я схватил палку свободной рукой, не дожидаясь следующего удара, и вырвал у женщины.

Она решила, что сейчас я нанесу ответный удар, но я не сделал этого. Я отшвырнул палку в сторону и пустился наутек с похищенным цыпленком.

Возможно, он был таким же вкусным, как украденный накануне хлеб. Я не знаю. Помню только, как дико я боялся, что меня схватят прежде, чем я успею все доесть. И помню, как страшно испугалась она, та низенькая толстуха, съежившаяся и прикрывшая голову руками в страхе, что сейчас я вышибу ей мозги ее же палкой. Когда я вспоминаю о ней сейчас, она видится мне в этой позе.

Умяв цыпленка и обсосав косточки (не сказать, чтобы я наелся досыта), я нашел другой ночлег, подальше от рынка и причалов. И когда я лежал там, думая о цыпленке и двух крепких ударах палкой, мне вдруг пришло в голову, что, если бы верзила, покупавший цыпленка, схватил меня сзади, все пропало бы. Меня бы посадили в тюрьму, подумал я тогда. Сейчас я думаю, что, скорее всего, меня бы просто привязали к столбу и избили до полусмерти, а потом прогнали бы прочь пинками. Так обычно наказывали людей там, где я находился тогда.

Потом я стал думать о монастыре. По-настоящему думать о нем, возможно, впервые за все время. Как тихо и спокойно там было и как все там старались присматривать друг за другом. Я тосковал по своей келье, по часовне и трапезной. Я тосковал по нескольким своим учителям и по брату Игнасио. Забавно, но больше всего я тосковал по нашим с ним хозяйственным работам — иногда мы помогали доить коров, пасли свиней, пропалывали сад. Собирали яйца в корзинку вроде той, из которой я надеялся украсть цыпленка сегодня, и относили брату повару. (Его звали Хосе, но все называли его «брат повар».)

Потом я снова стал думать о монастырских правилах и о том, что они значили. Нам не разрешалось заходить в чужие кельи, ни при каких обстоятельствах, и в кельях не имелось дверей. Мы ходили в баню по расписанию, по трое послушников зараз, и за нами там все время приглядывал один из монахов, обычно брат Фулгенсио — древний старец, превосходящий летами даже аббата.

Такие вот были правила в монастыре. В детстве я вообще о них не задумывался. Я принимал их как нечто само собой разумеющееся, как принимал правила в нашей школе в Штатах. Но когда я стал старше и мы узнали про гомосексуализм и тому подобное, я все понял. Монахи подозревали нас в склонности к гомосексуализму, но не беспокоились по данному поводу, покуда мы не вступали в греховную связь друг с другом. Когда я осознал, в чем дело, меня это стало страшно раздражать. Я не хотел провести жизнь, думая о девушках и зная, что все окружающие думают о мальчиках и считают, что я тоже о них думаю.

Именно последнее обстоятельство по-настоящему задело меня. Если бы не это, если бы я мог доказать раз и навсегда, что я не педик, возможно, я бы остался в монастыре.

Это заставило меня задуматься о жизни во внешнем мире. Мне казалось, что монастырь Девы Марии Вифлеемской вещь хорошая и что святому Доминику тысячу лет назад пришла в голову стоящая мысль: основать общину, куда люди, которые не хотят (или считают себя не вправе) влюбляться и вступать в брак, могут уйти и прожить там по-настоящему добродетельную жизнь.

Но мне также казалось, что мир за стенами монастыря должен быть примерно таким же — только там влюбляются и рожают детей, — то есть местом, где люди любят друг друга и помогают друг другу и где каждый занимается делом, к которому склонен.

Я по-прежнему так считаю. Прочитав мою историю до конца, вы мне не поверите, но я пишу чистую правду. Мы должны сделать наш мир таким, а это возможно только в том случае, если каждый человек решит жить в нем и менять его по мере сил. Той ночью я решил жить в нем, и, если я частенько совершал ошибки, видит Бог, я искренне сожалею о каждой из них.

Порой мне приходилось совершать ошибки. Это тоже следует сказать.

Глава 2 «САНТА-ЧАРИТА»

Я не стану подробно рассказывать вам о следующих нескольких днях. Они не имеют значения и в любом случае похожи один на другой. Я расспрашивал разных людей про другую Гавану, но все заявляли, что такого города нет. Я спрашивал про своего отца и его казино, но никто о таком не слышал. Я исходил все улицы в городишке до последней и поговорил со священниками в двух церквях. Оба посоветовали мне вернуться в монастырь Девы Марии Вифлеемской. Я не хотел возвращаться и вряд ли смог бы, если бы попытался. Надеюсь, сейчас дело обстоит иначе, но тогда я не сомневался, что вернуться обратно не смогу. Я искал работу и иногда находил пустяшную работенку за малую плату. Главным образом в порту.

Потом Сеньор услышал, как я спрашиваю насчет работы.

— Эй, мучачо, — сказал он. — У тебя есть где спать?

Я ответил отрицательно.

— Буэно. Тебе нужен ночлег и пища. Иди со мной. Ты будешь работать, причем в поте лица, но мы будем тебя кормить и дадим парусиновую койку да место, куда ее подвесить, а когда мы воротимся домой, ты получишь немного денег.

Так я оказался на «Санта-Чарите». Английские моряки рассказывают про подписание контрактов и все такое прочее, но я ничего не подписывал. Старший помощник, с которым я разговаривал, просто переговорил с капитаном, и тот занес мое имя в судовой журнал. Потом старший помощник велел мне поставить рядом крест вместо подписи, и я нацарапал свои инициалы, вот и все. Кажется, старшего помощника величали Гомес, но я знал множество людей с таким именем и могу ошибаться. Мы звали его Сеньором. Невысокого роста, широкоплечий мужчина, в прошлом он переболел оспой в тяжелейшей форме. Мне понадобилось два или три дня, чтобы привыкнуть к его изуродованному оспинами лицу.

Мне выдали койку в носовом кубрике, как и было обещано. Кормили неплохо, когда кормили, если вы понимаете, о чем я. Прежде я никогда не пил вина, если не считать маленького глотка «крови Христовой» на мессах, а потому не знал, какое оно водянистое и противное на вкус. Мы везли живой груз в Веракрус, великое множество свиней и кур в клетках, и на палубе была жуткая грязища. Мы мыли палубу с правого борта, потом с левого, потом снова с правого. Мы качали воду из залива и поливали палубу из шланга, а все остальное время стояли на помпах в трюме. Корабль протекал. Возможно, где-нибудь есть деревянные корабли, которые не протекают, но я на своем веку ни разу таких не видел.

В свободное от вахты время членам команды разрешалось сходить на берег. Я сходил вместе с остальными, но не смог бы напиться или купить шлюху, даже если бы хотел (а я не хотел). Испанские матросы не так падки до выпивки, как многие другие, которых мне довелось знать впоследствии, но до женщин они падки сильнее всех прочих. В ночь отплытия они тайно протащили на борт проститутку и спрятали. Когда мы подняли якорь и лоцман повел корабль из залива, капитан и старший помощник выволокли девицу из трюма и бросили за борт. К тому времени я уже навидался всяких сцен с ее участием и остался не в восторге, но я бы в жизни так не поступил. Тогда я впервые по-настоящему осознал, в каком месте я оказался.

Второе событие, подтвердившее худшие мои опасения, случилось через три или четыре дня. Когда мы сменились с вахты и спустились вниз, два парня схватили меня за руки, а третий стянул с меня джинсы. Я отчаянно сопротивлялся (во всяком случае, мне так казалось) и орал дурным голосом, пока кто-то не оглушил меня. Вы понимаете, что произошло потом. И я понял, когда очнулся. Одно было хорошо: мои старые джинсы, разорванные вдрызг, пришли в полную негодность, и я узнал, что новые штаны можно получить у боцмана. Он заведовал баталёркой. Боцман записал мне в долг непомерную сумму, и новые парусиновые штаны оказались мне велики, но я был так рад избавиться от тесных джинсов, что нисколько не расстроился.

В то время я уже начал подниматься на мачты, чтобы распускать и свертывать паруса. Васко и Симон сказали мне, что я перетрушу до смерти и наложу в новые штаны, но я заявил в ответ, что бояться нужно им, поскольку я схвачусь за них, коли стану падать, и увлеку с собой вниз. Я не шутил.

Погода была тихая, дул слабый ветерок, и стоять на футропе, держась одной рукой за рей, было совсем не страшно. Кроме того, сверху открывался чудесный вид. Я выполнял свою работу, но украдкой поглядывал по сторонам при каждой возможности. Вокруг — прекрасное синее море, над головой — прекрасное синее небо с несколькими крохотными белыми облачками, и Земля представлялась мне прекрасной женщиной, а небо — ее глазами, и я думал о том, что море и небо останутся неизменными, когда все люди с нашего корабля умрут и канут в забвение. Мысль понравилась мне, нравится и сейчас.

Когда мы спустились на палубу, я надеялся, что капитан прикажет взять риф на топселе, но он не сделал этого. Только тогда я узнал, что на ночь мы убираем все паруса и ложимся в дрейф. (Я решил, что так принято на всех кораблях.) А значит, я еще получу свой шанс до окончания вахты.

Здесь мне следует сказать, что я числился в вахте правого борта, которая находилась под командованием Сеньора и выполняла почти всю работу. В вахте левого борта насчитывалось гораздо меньше людей, и матросы из нее частенько дрыхли на палубе за неимением других занятий, а иногда играли в кости. Наш корабль являлся бригом, мы называли его бригантиной. Это означает, что у него было две мачты одинаковой высоты, обе оснащенные четырехугольными парусами. Тогда я ходил простым матросом. Впрочем, это не важно.

Пока я ввожу вас в курс дела, позвольте заметить также, что тогда я много лучше знал испанский морской жаргон, чем английский, хотя все остальные моряки знали гораздо больше слов и выражений, чем я. Они не объясняли мне их значений, а просто говорили, например, «кошачья лапка», или «китовый хрен», или что-нибудь в таком духе. Мне приходилось до всего доходить своим умом, и меня поднимали на смех, если я хоть немного ошибался.

Тогда я не знал еще одного: что наша маневренная бригантина относится к одному из трех типов кораблей, которым пираты отдают предпочтение перед всеми прочими. Два других — это бермудские шлюпы и ямайские шлюпы. Они крупнее большинства шлюпов и гораздо быстроходнее. Корпуса у них практически одинаковые, вся разница в парусном вооружении. О вкусах не спорят, но мне лично всегда нравились бермудские паруса.

Когда солнце спустилось к самому горизонту, мы снова взобрались на мачты и свернули паруса, сначала грот, потом топсель. На небе проступили первые звезды, ветер немного усилился, и, помню, я подумал тогда, что моряки — самые счастливые люди на свете.

Спустившись обратно на палубу, мы сразу получили приказ разойтись и сошли вниз. Там парни снова набросились на меня. На сей раз они не застали меня врасплох, и я дрался. Во всяком случае, если бы меня тогда спросили, я бы сказал, что именно дрался. Они били меня кулаками и ногами, пока я не лишился чувств, и затем получили что хотели. Тогда я еще не знал, что больше такого не повторится.

Сейчас я бы не сказал, что той ночью я по-настоящему дрался или по-настоящему спал позже. Порой я находился в сознании, порой погружался в забытье. Я молил Бога вернуть меня обратно в монастырь Девы Марии Вифлеемской. Пару раз меня вырвало, один раз на палубе. Матросы из вахты левого борта заставили меня подтереть блевотину, хотя мне было так плохо, что я два или три раза упал, пока пытался это сделать.

На следующий день капитан заметил мое плачевное состояние — оба глаза у меня заплыли так сильно, что едва открывались, и мне приходилось постоянно держаться за что-нибудь, чтобы не упасть, — и перевел меня в вахту левого борта. Он не попытался выяснить, кто меня избил, и даже не спросил у меня. (Думаю, я бы сказал.) Он просто сообщил, что отныне я числюсь в вахте левого борта до дальнейших его распоряжений, и отослал меня вниз. Теперь моей старой вахте пришлось выполнять прежний объем работы меньшими силами, то есть таким образом капитан наказал их. Когда на закате мы заступили на вахту, я решил, что тоже накажу своих обидчиков, когда немного оправлюсь.

(Сегодня все это вспоминается мне особенно живо из-за вчерашнего случая. Утихомирил я четырех мальчиков в Молодежном центре, и они дождались, когда я вышел на улицу в десять вечера. Ребята все рослые и крепкие. Думают, что крутые. Они толкались и мешали друг другу, а каждый мой удар и пинок достигал цели. В конце концов они все-таки повалили меня и крепко врезали под дых. Потом еще пару раз пнули и дали деру, волоча под руки Мигеля. Я догнал их через три-четыре квартала.)

Вахту левого борта не нагружали работой, и это было хорошо, поскольку я все еще иногда харкал кровью. Я просто отдыхал и спал при каждой возможности, а когда мы сменялись, я большую часть времени бодрствовал, тихо лежа в своей койке. Она легонько покачивалась, точно детская люлька, и я мечтал, как убью всех до единого на борту и заполучу корабль в полное свое распоряжение и никто больше не сотворит со мной ничего подобного. Я знал, что никогда не сделаю этого и что не сумел бы управлять кораблем один. Но думать об этом было приятно, и я думал. Впоследствии это помогло мне понять Хайме.

Во время ночной вахты я среди всего прочего выполнял обязанности впередсмотрящего. Они ничем не отличались от обязанностей впередсмотрящего дневной вахты, но раньше меня на такую работу не ставили. Назначили меня туда на третий день, когда опухоль вокруг глаз спала. Мне надлежало взобраться на фор-марса-рей и стоять там, держась за топ мачты. Нести дозор наверху никто не хотел, поскольку там приходилось стоять или сидеть на корточках часами, а качка на верхушке мачты гораздо сильнее.

Мне понравилось. Одна из самых больших удач в моей жизни — то, что иногда мне по-настоящему нравились занятия, которых все остальные терпеть не могли, и это было одно из них. Во-первых, я стоял там совсем один, и никто не доставал меня. Во-вторых, я мог смотреть на небо и далекий-далекий горизонт сколько душе угодно. Именно в этом и заключались мои обязанности. В первую ночь волны на море вообще не было, только легкая зыбь, и миллионы звезд смотрели на меня. Один раз я увидел Ангела Смерти (возможно, потом я расскажу об этом). Одеяние у него и вправду черное. Но оно все усыпано настоящими звездами, и при виде его я понял, что умирать не так страшно, как все думают. Я по-прежнему не хочу умирать, но знаю, что смерть не самое неприятное из событий, происходивших со мной на моем веку, и что после смерти мне уже никогда не придется беспокоиться об этом, никогда.

В тот день пала одна из свиней, и на ужин нам подали жареную свинину. Мы съедали всех животных, которые умирали. Погода стояла жаркая, как на Кубе, и потому мы постарались съесть свинину поскорее. Вероятно, мы бы в любом случае быстро с ней управились. Капитану и старшему помощнику достались лучшие куски, а остальным — все остальное. Кажется, кишки мы не ели, но желудок и голову точно слопали. А также сердце, печень и все такое прочее. Затем шумно потребовали добавки и осыпали проклятьями повара, ответившего нам отказом.

Поэтому меня малость клонило в сон там наверху, но, разумеется, спать было нельзя, и я бы сорвался вниз, если бы заснул. Иногда я закрывал глаза на минутку и чувствовал, как начинаю падать, и тогда хватался за мачту и просыпался. Проснувшись в третий или четвертый раз, я заметил некий объект по правому борту. Луны той ночью не было, но мне показалось, будто я вижу белое пятно над неясной черной тенью и темную вертикальную линию, похожую на мачту. Я заорал, что вижу судно без огней, и вахтенные матросы разбудили старшего помощника.

Я думал, он придет в ярость, и, возможно, он так и сделал. Он спросил, где именно находится судно, и, когда я показал, задал еще восемь или десять вопросов, ответить на которые я не смог. В конце концов они спустили на воду шлюпку и поплыли посмотреть, что там такое. Они вернулись спустя долгое время и по возвращении ничего мне не рассказали, даже когда мы сменились с вахты. Я все еще чувствовал себя неважно и к тому времени страшно устал, а потому просто подвесил свою койку и улегся спать.

Довольно скоро меня разбудило громыхание пушечных колес по настилу. Я встал и поднялся на палубу узнать, что там происходит. Дул слабый ветер, и мы шли со скоростью всего узла два. По приказу капитана матросы из вахты правого борта делали вид, будто заряжают пушки, а потом по-настоящему закатывали их в орудийные порты. Отсюда шум. Произведя воображаемый выстрел, они выкатывали пушки обратно (опять шум) и повторяли всё снова: прочищали ствол мокрым банником, закладывали воображаемый заряд пороха и воображаемое ядро, закатывали пушки в порты и подносили фитиль к запальному отверстию.

У нас стояло по пять пушек с каждого борта. Они были маленькие (четырехфунтовые, как я узнал впоследствии), и я никогда прежде не обращал на них внимания и никогда прежде не видел фитиля. Поэтому все происходящее показалось мне очень интересным.

Немного погодя от корабля отошла шлюпка с большим пустым ящиком на борту. Он неплохо держался на плаву, когда его сбросили: примерно на треть поднимался над водой, углом вверх. Потом все пушки зарядили по-настоящему, одну за другой, фитиль зажгли от камбузной печи, и каждый орудийный расчет с правого борта произвел выстрел по ящику.

Я наблюдал за происходящим, понимая, что мне в любом случае не удалось бы заснуть, и, когда шлюпка снова отошла от корабля с пустым бочонком на борту, призванным послужить следующей мишенью, я сидел на веслах.

Глава 3 ВЕРАКРУС

Я мог бы и раньше догадаться, как связаны замеченный мною темный корабль и пушечная пальба, но в конце концов все-таки понял. Ответ носился в воздухе, если вы понимаете, о чем я. До меня доносились разговоры матросов и все такое прочее. Все люди на том корабле были мертвы, и корабль дрейфовал. Может, Испания снова воевала с Англией. Может, еще что. Никто из нас не знал, но в Веракрусе наверняка знали.

Веракрус означает «истинный крест», как вам, полагаю, известно. Город оказался больше, чем я ожидал, и непригляднее, чем я ожидал. Когда мы выгрузили весь груз, капитан разрешил нам сойти на берег, коли мы хотим. Наш корабль стоял на приколе у пристани, и старший помощник остался на борту вместе с еще двумя членами команды. Перед тем как ступить на сходни, каждый из нас дал клятвенное обещание вернуться обратно к ночи. Все, кроме меня, хотели посидеть в таверне, потравить байки и небылицы, похлопать девиц по задницам и при случае потрахаться. Я же хотел уйти подальше, чтобы не видеть этих мерзких рож, размять ноги и осмотреть город.

Надо сказать, посмотреть там было на что. Там строились крепость для защиты входа в гавань и три церкви — работы велись на всех четырех объектах. Мы закончили разгрузку «Санта-Чариты» около полудня, когда началась самая жара, и сейчас почти все жители города предавались сиесте. Тем не менее большие каменные блоки продолжали движение: поднимались наверх один за другим, аккуратно разворачивались, укладывались на известковый раствор и тщательно выравнивались. Дело шло медленно, разумеется. Но не медленнее, чем всегда.

Каменные блоки перемещались усилиями рабов, которых надсмотрщики били кнутами, стоило им замешкаться. В каком-то смысле участь раба не особо отличалась от участи матроса. Нас тоже били, обычно толстой веревкой с узлом на конце, если мы работали недостаточно усердно. К тому времени я знал, что за серьезный проступок нас могут выпороть. Разница между нами и рабами заключалась в выражении лиц и глаз.

Мы поступили на корабль, поскольку хотели найти работу и нам обещали заплатить по возвращении в Испанию. Сейчас, в Веракрусе, мы были свободными людьми, и, если бы мы пожелали уйти, никто бы нас не остановил. (В тот момент я всерьез обдумывал такой вариант.) Рабы же трудились бесплатно и даже никогда не ели досыта. Они были скованы цепями в группы по несколько человек, ведь в противном случае каждый из них сбежал бы при первой же возможности, и все это знали. Стражники сидели в тени, положив мушкеты на колени, зевали, пытались почесываться под доспехами и время от времени переговаривались. Но они не спали. Они были солдатами, как я узнал впоследствии, и кроме мушкетов имели при себе длинные шпаги, которые называются билбо. Надсмотрщики являлись гражданскими лицами — парнями, сведущими (во всяком случае, так считалось) в строительстве каменных стен.

Рабы в большинстве своем были индейцами, то есть коренными американцами, если употребить английское выражение. Остальные были чернокожими. Так и хочется написать «афроамериканцами», но только позже в одной из церквей я попытался заговорить с одним таким чернокожим, и он не знал ни слова по-английски. Да и по-испански едва говорил.

Первым делом я пошел посмотреть на крепость, поскольку увидел ее еще с причала, когда мы разгружались. Затем отправился к церквям. Я заглянул на рынок в надежде украсть что-нибудь съестное, не стану скрывать. В скором времени я заметил мужчину, разгружавшего телегу, и помог ему, а когда мы закончили, попросил у него один из плодов манго, которые мы выгружали, и он не отказал. Я еще немного побродил по рынку, жуя манго и гадая, где же я, черт возьми, нахожусь и что со мной приключилось. Две церкви стояли прямо там, по одну и другую сторону от рынка, и я уселся в тени и стал наблюдать за рабами, достраивавшими колокольню.

Немного погодя из церкви вышел священник с водой для них. Он был тучным мужчиной сорока — пятидесяти лет, но он вышел на солнцепек и напоил всех по очереди водой из кувшина, а потом немного поговорил с ними. На груди у него висело деревянное распятие, довольно большое, и он указывал на него, когда говорил. Потом он вернулся в церковь и впоследствии еще несколько раз выходил с водой.

Священник обливался потом, и потому, когда до меня дошло, что он делает, я проследовал за ним в церковь. Он сидел во внутреннем дворике в тени, обмахиваясь широкополой шляпой.

— Падре, — сказал я по-испански, — может, вы немного отдохнете, а я поработаю за вас?

— Ты хочешь помочь, сын мой? Ты совершишь в высшей степени благородное, милосердное деяние.

— Конечно, — кивнул я и объяснил, что я матрос с «Санта-Чариты».

Тогда священник показал мне, как прицеплять кувшин к крюку колодезной веревки. Выпускать веревку следовало осторожно, поскольку сосуд будет плавать на поверхности, рискуя соскочить с крюка, пока в него не наберется порядочно воды.

Выйдя с кувшином наружу, я подобрал валявшийся на земле обрывок веревки, отнял от нее одну крученую прядь и положил в карман. Затем взобрался на помост, где находились рабы, укладывавшие каменные блоки на раствор. Я дал мужчинам напиться, а потом немного поговорил с ними и вернулся обратно в церковь. Когда я подошел к колодцу, священник поинтересовался, что я делаю, и я показал, как можно закрепить ручку сосуда на крюке с помощью двух «полуштыков». Он потряс крюком, проверяя, соскочит ли с него кувшин. Разумеется, кувшин не соскочил, так что мы спокойно опустили его в колодец и вытащили, когда он наполнился.

— Сын мой, — промолвил священник, — ты ангел Господень, но мне не следовало позволять тебе выполнять мою работу даже единожды. Мой долг — нести знание о Христе этим бедным людям.

— Ну, я тоже пытался сделать это, падре, — признался я. — Конечно, здесь я вряд ли могу тягаться с вами, но я сказал, что Бог в Своей безмерной любви к ним послал Иисуса, чтобы они снова примирились с Ним.

Мы сели в тени и немного побеседовали. Потом священник снова вышел с кувшином наружу. По возвращении он опять закрепил ручку сосуда на крюке. Он возился с узлами дольше меня, но у него все получилось. Пока кувшин наполнялся, мы присели и еще немного поговорили. Я сказал, что рабов надо освободить и что никто не должен быть рабом.

— Согласен, сын мой. Но какую пользу извлекут они из свободы, коли не знают Бога? Они не спасут свои души, ибо не смогут.

— Но может, они скорее найдут Бога, если получат свободу, чтобы искать Его, — возразил я. — Вдобавок тогда им не придется работать на износ, и они станут лучше питаться.

— Что непременно произойдет, сын мой, если они поработят других, как некогда порабощали их. Нынешние рабовладельцы обладают свободой, чтобы искать Бога. Ты считаешь, они нашли Его?

Я пожал плечами.

— Ответь мне, сын мой. Ты так считаешь?

Мне пришлось признать, что не похоже на то.

— Ты в силах освободить рабов, сын мой?

Я помотал головой:

— Для этого потребовался бы целый воз реалов, а у меня совсем нет денег.

— И я не в силах, сын мой. Но я могу показать надсмотрщикам, стражникам и самим рабам, как христианин должен относиться к ближним.

Потом священник рассказал про церковь, расположенную через несколько улиц, и я пошел посмотреть на нее. Я оказал там посильную помощь и валился с ног от усталости ко времени, когда вернулся на корабль.

Сеньор весь день оставался на борту с боцманом и Савалой, самым старым матросом из вахты левого борта. Они подозвали меня, усадили рядом и принялись подшучивать надо мной по поводу девушек и всего такого прочего. Я просто ухмылялся, мотал головой и говорил, что не встретил ни одной. Совершенно не кривя душой.

Убедившись, что разозлить меня не удастся, они заговорили на другие темы. Так я узнал, что Веракрус является «портом сокровищ». Скоро сюда придет галеон, чтобы отвезти сокровища в Испанию, и мы дождемся его и поплывем в Испанию с ним.

«Чтобы находиться под защитой пятидесяти пушек», — так сказал Сеньор. Я хотел узнать побольше про казначейство с сокровищами и выяснить, где оно находится. Я понимал, что мне никто ничего не скажет, коли я спрошу, а потому помалкивал и держал ушки на макушке.

Еще несколько матросов вернулись на корабль, все пьяные в стельку. Сеньор позволил им спать на палубе или в носовом кубрике, что вполне меня устраивало. Немного погодя я тоже улегся на палубе и заснул под их болтовню.

Вскоре боцман разбудил меня, тряхнув за плечо. Мне показалось, что я проспал недолго, но луна уже взошла и стояла высоко в небе. Капитан уже вернулся, на палубе сидели и болтали еще несколько матросов, и Сеньор, боцман, старый Савала и я получили приказ сойти на берег и собрать всех, кого найдем там.

Так что мне пришлось таскаться по тавернам и вдобавок разговаривать там с разными девушками, красотками и страхолюдинами. Все они подшучивали надо мной еще грубее и пошлее, чем Сеньор и боцман. «Возвращайся сюда один, и я покажу тебе штучки, каких ты никогда еще не видел». «Посиди со мной, и я выпрямлю твой кривой носишко». «Да! Он вытянется, выпрямится и гордо задерется». И так далее и тому подобное, вплоть до самых грязных сальностей. Итальянский отлично подходит для непристойных разговоров, но иногда мне кажется, что лучше испанского нет на всем белом свете. Девицы с великим удовольствием дразнили меня, смеялись надо мной и над каждым моим словом и так веселились, что в конце концов я сказал:

— Слушайте внимательно! Вы мои должницы, все вы, и в ближайшее время я приду собрать с вас долги.

На следующий день капитан перевел меня в вахту правого борта. Мы работали до наступления жары — мыли палубу, заменяли изношенные снасти и все такое прочее, — а потом снова сошли на берег. Теперь я знал, что большинство матросов, пообещавших вернуться к ночи, нагло соврали и не вернутся на корабль, пока кто-нибудь не придет за ними. Чего я лично не собирался больше делать.

Поначалу я хотел просто найти на берегу место, где можно поспать, — например, в церкви, где я познакомился со священником. Но потом решил, что мне надо всего лишь пробраться обратно на корабль незаметно для Сеньора. Тогда я смогу вернуться пораньше, подвесить свою койку в носовом кубрике, как обычно, и задать храпака. Это будет гораздо лучше, чем спать в каком-нибудь закутке в грязном переулке (до поступления на «Санта-Чариту» я часто так делал), и таким образом я не нарушу своего слова. Я не обещал доложиться Сеньору по возвращении, обещал только вернуться на корабль к ночи.

Однако первым делом я завязал разговор с каким-то человеком на рынке и выяснил, где находится казначейство. Оказалось, оно располагается за строящейся крепостью, неподалеку от места, где я накануне наблюдал за рабами.

Я отправился туда и стал болтаться там, разглядывая казначейство, а в скором времени мне по-настоящему повезло. На улице появились солдаты с мулами (с целой сотней, наверное), и большие двери открылись. Мулы везли серебряные слитки — каждый из них весил столько, что представлял собой изрядную ношу для взрослого мужчины, — и я стал наблюдать, как солдаты разгружают слитки и затаскивают внутрь.

Здание казначейства было не очень большим и не очень высоким — даже ниже нашей маленькой часовни в монастыре. Но оно имело толстые стены и массивные, окованные железом двери, а в верхней своей части напоминало крепостной замок, с парапетной стенкой с бойницами для ведения огня. Тогда я не думал о том, как бы заполучить серебро, и вообще не помышлял ни о чем подобном. Но я сразу понял, что любой, возымевший такое желание, должен захватить слитки, пока они еще на мулах.

Потом я вернулся к заливу, чтобы посмотреть на «Санта-Чариту» перед закатом. Там мне снова повезло. В порт заходил большой галеон, и я наблюдал за швартовкой от начала до конца. Он был раз в пять больше нашего корабля, с крестами на всех парусах, с украшенной затейливой резьбой и позолоченной кормой.

Галеон пришвартовался у другого причала, я пошел туда, чтобы рассмотреть все получше, и увидел людей, сходящих на берег. Зрелище было впечатляющим: звонко играли трубы, вышагивали солдаты в красных штанах и сверкающих доспехах, за ними — капитан. Я вытянулся в струнку и козырнул как положено, и никто не сказал мне ни слова.

Возвращаясь обратно к нашему причалу, я видел правый борт «Санта-Чариты», и в голову мне пришла мысль: если найти какое-нибудь плавсредство, на котором можно встать во весь рост, я смогу достать до нижнего края клюзового отверстия, подтянуться на руках и залезть внутрь через якорную трубу. Тогда я окажусь на полубаке возле кабестана, перед фок-мачтой и прямо над носовым кубриком. Сеньор и все, кто остался на корабле с ним, сейчас находятся на шкафуте, откуда видны сходни. Пригнувшись, я буду незаметно следить за ними с полубака, а когда они отвлекутся на что-нибудь, юркну в носовой кубрик. Мне оставалось только дождаться сумерек и позаимствовать где-нибудь лодку, чтобы с нее забраться на корабль. Я нашел удобное местечко в тени и проспал там пару часов.

* * *

Проснувшись, я отправился на поиски лодки — достаточно маленькой, чтобы управлять ею в одиночку, но достаточно большой, чтобы она не перевернулась, когда я встану во весь рост. Разумеется, я искал лодку, стоящую без присмотра. Забравшись в трубу якорного клюза, я оставлю лодку болтаться у корабля. Хозяин наверняка без труда ее найдет, если только отлив не унесет ее в море. Тем не менее он явно не пришел бы в восторг от моих намерений.

Задача была не из легких, и я едва успел крадучись двинуться в жаркой ночной тьме, когда заметил в гавани лодку с двумя мужчинами на веслах и одним на корме — казалось, они тоже что-то высматривали. Я решил, что это солдаты, или ночные сторожа, или кто-нибудь в таком роде, а потому зашагал с самым беспечным видом, когда они поглядели в мою сторону. Ближе к концу одного из причалов я наступил на какой-то предмет — вероятно, обломок багра, — который покатился под моей ногой. Я едва не упал в воду и громко выругался: «О черт!»

В следующий миг парень, сидевший на корме лодки, прокричал:

— Эй там! Ты говоришь по-английски?

Он говорил с британским акцентом, несколько затруднявшим понимание, но я помахал рукой и крикнул:

— Конечно!

Двое на веслах живо подгребли к причалу, и парень выпрыгнул из лодки. Ростом я выше большинства мужчин (отец как-то сказал, что запроектировал меня таким) и оказался выше его тоже, изрядно выше. В темноте было плохо видно, но мне показалось, что на лице у него гораздо больше растительности, чем у меня, хотя выглядел он немногим старше.

— Вот удача-то! Мы уже несколько часов пытаемся выяснить наше местоположение. Никто из нас не говорит на испанском, понимаешь ли. — Он протянул руку. — Меня зовут Брэм Берт. В прошлом гардемарин Берт с корабля его величества «Лайон», а ныне капитан «Масерера».

У него было крепкое рукопожатие. По тому, как он произнес название своего корабля, я понял, что оно французское, но не знал значения слова. Я представился, добавив почтительное обращение «сэр», и объяснил, что я простой матрос с «Санта-Чариты».

— У тебя легкий акцент. Ты даг… ты испанец?

— Я из Джерси, но говорю по-испански.

— А, тогда понятно. Тут хочешь не хочешь заговоришь, на испанском-то корабле. Parlez-vous français?

— Немного, — ответил я по-французски. Затем попытался рассказать ему про монастырь.

— Отставить. Слишком быстро для меня. Однако парень вроде тебя мне здорово пригодился бы. Половина моей чертовой команды — французы. Старый добрый «Масерер» стоит там, на внешнем рейде. Как думаешь, они здорово разозлятся, если мы войдем в порт сегодня ночью?

Я сказал, что в крепости уже установлены пушки и что я бы не стал рисковать, а потом объяснил Берту, где найти начальника порта утром.

— Как по-твоему, у нас есть шансы взять тут груз? Продали все в Порт-Рояле. Там груза для нас не нашлось, вот теперь ищем. «Санта-Чарите» повезло с этим?

Я пожал плечами:

— Говорят, мы завтра загружаемся, капитан, но я не знаю, чем именно.

— Интересно. — В темноте я толком не рассмотрел, но думаю, он подмигнул. — Золотые дублоны, спрятанные понадежней. В бочках с надписью «пиво», да? По слухам, испанскому королю возят золото тоннами.

Я помотал головой:

— Уверен, мы загрузимся не золотом, сэр.

— Дело в той большой посудине? — Он указал на галеон.

— Да, сэр, это «Санта-Люсия». Она повезет сокровища.

Он спросил, о каких сокровищах я говорю, и я рассказал про казначейство и серебряные слитки, которые сгружали с мулов.

— Интересно, провалиться мне на месте, но долг капитана — быть на корабле, верно? Мне пора возвращаться. Возможно, завтра осмотрю достопримечательности.

— В таком случае не могли бы вы подвезти меня к «Санта-Чарите»? Крюк здесь небольшой, а мне хотелось бы пробраться на корабль незаметно.

Он рассмеялся и похлопал меня по плечу:

— Улизнул втихаря, да? Я тоже пару раз так делал. Один раз был послан на топ мачты в наказание.

Я спрыгнул с причала в лодку и сел на носу, как велел капитан Берт. Когда мы оказались под клюзом «Санта-Чариты», он шепотом приказал одному из гребцов положить весла в лодку и перейти на корму. В результате нос лодки поднялся примерно на фут, и мне не составило труда забраться в якорную трубу, а потом незаметно юркнуть в носовой кубрик, как я планировал. На следующий день я поискал взглядом «Масерер» в гавани, но не нашел, а вскоре мы начали погрузку, и я напрочь забыл про капитана Берта.

Груз был разношерстным: большие тюки кожи, великое множество ящиков с сушеными фруктами, клети с керамической посудой. А также семь попугаев в клетках, частное капиталовложение Сеньора. Клетки надлежало выносить из трюма и оставлять на полубаке в хорошую погоду, а на ночь уносить обратно в трюм, чтобы птицы не простудились.

Все матросы ненавидели попугаев за шум, грязь и лишнюю работу по уходу за ними. Я же находил птиц красивыми и умными и старался с ними подружиться, разговаривая с ними и почесывая их по шее, как делал Сеньор. Когда один из попугаев умер, мне поручили кормить и поить шестерых оставшихся, чистить им клетки и вообще всячески о них заботиться.

Таким образом я сблизился с Сеньором, что в скором времени сослужило мне большую службу. Каждый день в полдень он выходил на палубу, чтобы взять высоту солнца, свериться с бортовым журналом и определить наши координаты. Капитан делал то же самое, а потом они сравнивали свои результаты и производили вычисления повторно, если результаты слишком сильно отличались. Ко времени, когда мы шли по Наветренному проливу, я начал расспрашивать Сеньора насчет определения координат и тому подобного.

Я усердно ухаживал за попугаями и разговаривал с Сеньором о них, и мы довольно крепко подружились. Он по-прежнему оставался для меня Сеньором, а я по-прежнему козырял и все такое прочее. Но я дал понять, что со мной можно расслабиться и держаться непринужденно, а когда он отдавал мне приказы, тут же кидался их выполнять. Поэтому Сеньор отвечал на мои вопросы, когда их было не слишком много, и учил меня обращаться с астролябией. Главным образом он измерял высоту солнца над горизонтом в полдень. Если вы знаете высоту и дату, то знаете широту. Чем севернее вы находитесь, тем южнее поднимается солнце и тем ниже оно стоит в полдень зимой. Если вам известна дата, вы определяете широту по таблице. Некоторые звезды можно использовать таким же образом.

Как вы понимаете, данный метод далеко не совершенен. Во-первых, точно снять показания прибора затруднительно, если вы не стоите на твердой земле. Когда море спокойно, вы снимаете показания трижды, а потом выводите среднее значение. Когда на море волнение, можно вообще забыть об этом деле.

Но это еще не все. В пасмурную погоду солнца не видно, а значит, измерений не произвести. Вдобавок ко всему ваш компас указывает не на истинный полюс, а на магнитный. Существуют таблицы магнитного отклонения, но чтобы ими пользоваться, вам необходимо знать свои координаты. Поэтому я обычно (я опять забегаю вперед) проверял показания компаса по Полярной звезде. Если это начинает казаться вам слишком сложным, вы понятия не имеете о настоящей сложности. Я затрагиваю лишь самые базовые моменты.

Когда вы установили свою широту, еще требуется определить долготу, и для нас единственным способом сделать это было измерить нашу скорость с помощью лага и записать ее в судовой журнал, что мы делали каждый час. Лаг представляет с собой доску треугольной формы с привязанной к ней веревкой, на которой через равные промежутки завязаны узлы. Вы бросаете доску за корму, смотрите на маленькие песочные часы и считаете узлы, прошедшие через вашу ладонь за определенный промежуток времени.

Конечно, если вы находитесь поблизости от суши, все делается иначе. Вы устанавливаете свои координаты по нанесенным на карту географическим объектам — если карта правильная и если вы не выбрали на ней остров, гору или любой другой ориентир ошибочно.

Ко времени, когда я узнал лишь половину всего этого, мы находились уже далеко, очень далеко от Веракруса. Засим спокойной ночи!

Глава 4 ИСПАНИЯ

Мы пересекли Атлантику с галеоном, а значит, должны были идти на одной с ним скорости. При слабом ветре он еле полз, и мы проводили по много дней кряду, бездельничая под зарифленными топселями. Когда ветер свистел в такелаже и брызги летели через борт, старая медлительная «Санта-Люсия» превращалась в резвую скаковую лошадь, поднимая паруса там, где у большинства кораблей никогда их и не было, и оставляя за собой вспененную кильватерную струю длиной в добрую милю. Мы отчаянно старались угнаться за ней, развернув все прямые паруса и так сильно кренясь то на один борт, то на другой, что передвигаться по палубе, не держась за что-нибудь, было невозможно. Не знаю, насколько близки мы были к тому, чтобы перевернуться, но я не хотел бы оказаться ни дюймом ближе, чем мы оказывались по дюжине раз на дню. Когда наконец наши пути разошлись — «Санта-Чарита» направилась на север, к Корунье, а «Санта-Люсия» на восток, к Кадису, — мы все восславили Бога и возблагодарили Пресвятую Деву. Тогда я в первый и последний раз увидел радостные улыбки на лицах у всех членов команды.

Мы разгрузились в Корунье и получили расчет, заходя по одному к капитану, который показывал и разъяснял нам записи в учетной книге, прежде чем выдать деньги. Именно тогда я узнал, что заработал за неделю сумму, равную стоимости двух рубашек и двух пар штанов.

Здесь я прервусь ненадолго и замечу, что у меня по-прежнему оставалась маленькая сумка, взятая из монастыря, но в ней хранились только штаны и рубаха из баталёрки. Сандалии я потерял в Гаване, когда скинул их, чтобы бежать быстрее, а износившуюся в клочья футболку выбросил. Что случилось с моими джинсами, вы знаете.

Все растолковав мне и выдав деньги, капитан сказал, что в следующий рейс «Санта-Чарита» выйдет недели через две. Он съездит повидаться с семьей, пока корабль стоит в сухом доке, где очистят днище и все такое прочее. Но он надеется, что ко времени, когда «Санта-Чарита» будет готова к плаванию, я вернусь и опять наймусь на судно. Мне было очень приятно. Я поблагодарил капитана, причем от всей души.

Когда я получил расчет, Сеньор попросил меня помочь отнести попугаев к торговцу птицами. Я с готовностью согласился, и мы с ним отправились в птичью лавку; он нес три клетки, и я три. Клетки были деревянные, сплетенные из толстых прутьев и обвязанные бечевкой, которую попугаи постоянно клевали своими большими крепкими клювами. Весили они всего ничего, и я уже много раз перетаскивал их с места на место прежде.

В птичьей лавке оказалось страшно интересно, и у меня было полно времени, чтобы осмотреть все хорошенько, пока лавочник и Сеньор торговались. Там уже имелись три попугая — такие серые, из Африки, которые умеют разговаривать и всячески стараются завладеть вашим вниманием. Они все надеялись, что их выпустят из клетки, но не могли сказать о таком своем желании. Тогда мне подумалось, что это практически единственная вещь, которой они не могут сказать, и я решил: если у меня когда-нибудь будет свой собственный попугай, я не стану держать его в клетке. Если он останется со мной — хорошо. Если улетит — тоже хорошо.

Потом пришла молодая знатная дама, желающая купить птицу. Она увидела наших попугаев и попросила Сеньора вынуть всех по очереди из клетки, чтобы разглядеть каждого получше. Лавочник все объяснял, что это новые птицы, — мол, они не привыкли к людям, могут вскоре умереть, не умеют разговаривать и так далее в таком духе. Я заставил одного из красноголовых зеленых попугаев выкрикнуть: «Кр-расот-ка! Кр-расотка!» — я частенько повторял это слово всем птицам. Тогда дама, ясное дело, решила купить именно его. Она спросила у Сеньора цену, и он назвал сумму много выше той, какую пытался получить с лавочника. Несколько минут все торговались — покупательница, сопровождавшая ее старуха в черном и Сеньор.

Пока велись споры, мы со служанкой дамы рассматривали друг друга. Я таращился на нее, а она бросала на меня быстрый взгляд, и я смущался и отводил глаза. Потом она отводила глаза, и я снова начинал пялиться. Девушка несла в руках три пакета и корзинку, когда вошла, но сейчас поставила всю свою ношу на прилавок, вынула веер и принялась обмахиваться, поглядывая на меня поверх него. Я все думал, хорошо бы мы с ней плыли по морю в нашей собственной лодке, направляясь в какую-нибудь далекую чудесную страну.

Наконец молодая дама купила понравившегося ей попугая, велела служанке взять клетку и сказала, что теперь они идут домой.

— О, сеньора Сабина, мне не унести все покупки да еще тяжелую клетку в придачу! Может, этот матросик пособит нам?

В конечном счете я взял клетку с попугаем и корзинку и пошел позади служанки. У нее были аппетитные округлости во всех нужных местах, приятное зрелище. Мы добрались до дома знатной дамы гораздо быстрее, чем хотелось бы, и она с улыбкой поблагодарила меня и дала немного денег. Служанка подмигнула мне, что понравилось мне гораздо больше.

Я вернулся в птичью лавку, думая о самых разных вещах, в том числе не вполне пристойных. Сеньор все еще находился там, и немного погодя мы с ним отправились в таверну, где поели и выпили вина. Я боялся, как бы он не велел мне заплатить за нас обоих. Не поймите меня неправильно. Я бы не стал платить. Но он был офицером, а я простым матросом, и я опасался, что он может устроить мне неприятности.

Оказалось, я знал Сеньора хуже, чем мне представлялось. Он заплатил за все по завершении трапезы. Он выпил бо́льшую часть бутылки, но и я выпил порядочно, а съел ровно столько же. В той таверне пекли оладьи, вкуснее которых я не пробовал ничего со времени, когда съел манго в Веракрусе.

Вероятно, мне следует сказать, что я сделал, когда мы с Сеньором расстались. Я вернулся к дому Сабины и довольно долго болтался там в надежде увидеть служанку. В конце концов я постучал в дверь, очень вежливо, и сказал слуге, открывшему мне, что ищу работу, любую работу, и что я сегодня днем подносил вещи для сеньоры. Он ответил, что у них нет работы для меня, и захлопнул дверь перед моим носом.

Здесь вы, наверное, скажете, что мне следовало сразу же уйти, но я поступил иначе: обошел дом и какое-то время околачивался в переулке за ним. Наконец я увидел служанку, выглянувшую из окна. Все окна в доме были забраны железными решетками и снабжены толстыми ставнями. Но тогда ставни были открыты, и девушка послала мне воздушный поцелуй сквозь прутья решетки. В ответ я тоже послал воздушный поцелуй, и потом она скрылась с глаз.

Я понял, что нынче вечером больше ее не увижу. На улице я столкнулся с Васко и Симоном и спросил, куда они направляются. Они рассказали про свою гостиницу — мол, она не шибко большая и довольно дешевая для приличной гостиницы и там хорошо кормят и подают неплохое вино. Я пошел с ними. Они снимали номер на двоих. Я сказал хозяину гостиницы, что хочу снять номер на одного, но дешевый. Самый дешевый из опрятных и чистых. Хозяин сказал «лады» и поселил меня в гардилье, крохотной мансарде с одним окном, высоко над улицей. В такой комнатушке мне не хотелось бы ночевать зимой, и к ней вели три длинных лестничных пролета. Но человеку, привыкшему забираться на мачту по четыре-пять раз за вахту, никакие лестницы не страшны. Там было тихо и прохладно. Мне доводилось жить и в лучших условиях, но после кубрика гостиничная гардилья казалась просто чудесной.

Утром я заметил маленькую церквушку по соседству с гостиницей: увидел из окна своей новой комнаты множество шпилей, совсем рядом. После завтрака я пошел туда и сел на скамью, пытаясь все хорошенько обдумать. Когда я наконец встал, то увидел испанского священника, сидящего позади.

— Тебе хочется поговорить с кем-нибудь, сын мой? — спросил он.

Я сел рядом с ним и сказал, что я с Кубы и что у меня такое чувство, будто я оставил Бога там.

— Это не так. Если бы оставил Бога там, ты не пришел бы сюда искать Его.

Я сказал, что для меня это лишено всякого смысла.

— Но не лишено смысла для Него, сын мой. В нашей глупости заключена Его мудрость — как в данном случае, так и во многих других.

Он не походил на мексиканского священника, нисколечко, но я сказал, что у меня сегодня мало дел и я могу поработать в церкви, коли он хочет.

Он покачал головой:

— Мне нечем заплатить тебе, сын мой.

— У меня есть деньги, падре. Немного, но есть.

Потом мы еще довольно долго разговаривали. Я рассказал, как был алтарным служкой, но не упомянул, что дело происходило в монастыре Девы Марии Вифлеемской. А он поинтересовался, учился ли я играть на органе.

— Конечно, — сказал я.

— Правда? Ты поиграешь для меня, сын мой, если я поставлю кого-нибудь качать органные меха?

Он велел своему слуге качать меха, и я, изо всех сил стараясь не спешить, сыграл три или четыре пьесы, которые знал наизусть. Потом священник показал мне сборник нот церковной музыки. Нотное письмо несколько отличалось от привычного, но он все толково объяснил мне, и я сыграл пару несложных пьес. Он пришел в восторг и взял с меня обещание играть у него на мессе завтра утром.

— Очень жаль, сын мой, что ты не умеешь играть и на струнных тоже. Тогда бы ты смог играть и петь под окном сеньориты, о которой рассказывал. Чаще всего именно так здесь завоевывают женщин.

Я сказал, что играть на гитаре умеет каждый, но вот голос у меня не очень. Это действительно так.

— Ты заблуждаешься, сын мой. Не многие играют на гитаре столь хорошо, как ты на органе. Возможно, ты недооцениваешь и свой голос.

Покинув церковь, я заглянул в несколько лавок в поисках гитары. Покупать дешевую я не хотел, но даже дешевые стоили немало. На хороший инструмент у меня не хватало денег, и если бы я купил гитару, у меня бы ничего не осталось на еду и оплату гостиничного номера. Позже вечером я вернулся в знакомый переулок за домом и проторчал там три или четыре часа в надежде увидеть девушку, которой помог поднести попугая. Она так и не показалась, и, когда все окна погасли, я вернулся в гостиницу.

На следующее утро я встал рано и пошел в церковь. Падре пел мессу, слуга качал меха, а я играл на органе, когда падре давал знак. После мессы он принял несколько исповедей, в том числе мою. Вы уже знаете все, в чем я признался. Наложив на меня епитимью (не строгую), падре попросил меня подождать, когда он закончит.

Разумеется, я подождал. Выслушав последнюю старую даму, он спросил, есть ли у меня гитара. Естественно, я ответил отрицательно.

— У меня есть отцовская гитара. Она мне очень дорога.

— Ясное дело, — сказал я. — Мне бы страшно хотелось иметь какую-нибудь вещь, прежде принадлежавшую отцу.

— Но у тебя такой вещи нет? У вас в семье много детей?

Я сказал «нет», но мне не хотелось разговаривать о моей семье. Я знал, что падре собирается спросить, умер ли мой отец, и не хотел отвечать, что он еще не родился, хотя к тому времени уже почти не сомневался в этом.

— Прекрасно, сын мой, больше я не стану задавать никаких вопросов. Ты поиграешь для меня на гитаре моего отца?

Гитара оказалась расстроенной, как я и ожидал, и мне пришлось настроить ее на слух. Но инструмент был хороший, с чистым, глубоким звучанием. Я сыграл несколько песен, которые были старыми еще в пору моего детства. Падре спел пару песен, которые в прошлом отец часто пел им с матерью. Мне не составило особого труда подобрать незатейливые мелодии.

Проходя мимо таверны вечером, я услышал, как кто-то играет на отличной гитаре. Я зашел, взял стакан вина, сел за стол и стал слушать. Гитарист играл песню, известную всем посетителям, и они пели хором. Многие из них пели здорово — лучше, чем я мог ожидать.

Потом гитарист пустил шляпу по столам, и почти все положили в нее по монетке. Он был цыганом и играл в цыганском стиле, но тогда я не знал этого.

На следующий день я снова играл на мессе и по окончании службы попросил падре одолжить мне гитару всего на один вечер, пообещав вернуть завтра утром. Он ответил отказом и даже не пожелал со мной разговаривать после этого, просто удалился в исповедальню и захлопнул за собой дверь.

Я довольно долго бродил по улицам, соображая, как бы мне выпросить у него гитару на время. На следующий день после мессы я подождал, когда он закончит принимать исповеди. Потом показал падре свои деньги — не все, но бо́льшую часть.

— Вот все, что у меня есть, — сказал я, не сильно погрешив против истины, и предложил ему взять деньги в залог за гитару, которую я верну завтра утром.

— Мне не нужно твое серебро, сын мой. Мне нужна отцовская гитара.

— Но деньги нужны мне, падре. Кроме них, у меня нет ничегошеньки.

Упрашивать пришлось долго, но в конце концов он согласился. Я чувствовал себя страшно виноватым, поскольку знал, что он весь изведется от тревоги. Но я все же взял гитару, прежде принадлежавшую его отцу, и стал играть на ней и петь в переулке за тем самым домом. Толстая кухарка выглянула из окна, а потом захлопнула ставни. Я продолжал играть и петь испанские и итальянские песни.

Наконец моя девушка выглянула из другого окна, на третьем этаже, улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй, а потом закрыла ставни. И я ушел, не чуя под собой ног от счастья.

Потом я зашел в три таверны, где никто не играл, и в каждой из них сыграл и спел. (Хотя главным образом я играл.) Я заработал не так много, как тот старый цыган, но достаточно, чтобы купить еды и заплатить за номер на следующий день. Выступал я, по моему разумению, весьма недурно, а заодно учился разным тонкостям исполнения: если я заходил в таверну, где уже играл какой-нибудь искусный гитарист, я просто сидел и слушал.

Назавтра, в воскресенье, я пошел на раннюю мессу, как прежде, и играл на органе. Но когда я попытался вернуть падре гитару, он просто попросил меня сыграть и на следующей мессе тоже. Я так и сделал.

В тот день падре служил четыре мессы, и я играл на всех них. Потом я сказал:

— Если вам нужна гитара вашего папы, падре, лучше заберите ее. А если не нужна, я возьму ее себе.

Он улыбнулся, но в глазах у него стояли слезы.

— И оставишь мне все свои деньги, сын мой?

Я пожал плечами:

— Я заработал еще денег. Немного, но все-таки.

Он указал на ящик для сбора подаяний.

— Положи туда самую мелкую монетку, и я верну тебе все твои деньги.

Я положил, и он вернул мне все деньги. Пересчитав монеты, я снова попытался вернуть падре гитару. Он не взял.

— Оставь гитару у себя, сын мой. Отец хотел, чтобы я передал ее своему сыну. Что я и делаю сейчас.

Тут я тоже едва не расплакался. Я поклялся, что верну падре инструмент сразу, как только заработаю денег на собственную гитару. На том мы и порешили.

Немного осталось рассказать о времени, проведенном в Испании, и говорить о том, чем там кончилось, мне неприятно. Каждое утро я играл на органе на утренней мессе и обычно приносил с собой в церковь гитару, чтобы падре видел, что с ней все в порядке. (Вдобавок я боялся оставить ее в гардилье — вдруг украдут?) Потом я возвращался в гостиницу и пару часов спал, поскольку каждый вечер допоздна играл в тавернах. Сразу после заката я играл для той самой девушки. В скором времени она начала разговаривать со мной через окно первого этажа, и мы держались за руки сквозь решетку. Я сказал ей, что я матрос и раньше жил в Гаване. Однажды вечером она вышла из дома поболтать со мной. Я играл на гитаре, а она танцевала (у нее получалось отлично), и мы целовались, обнимались и все такое прочее.

На следующий вечер в окно высунулась толстая кухарка.

— Господин поднял страшный шум из-за тебя и избил сеньору до полусмерти. И Эстрелиту тоже! Даже еще сильнее, она еле ходит. Убирайся вон!

Такие вот дела. Утром я вернул падре гитару и отправился в порт. «Санта-Чариту» уже вывели из сухого дока и снаряжали в плавание. Капитан зачислил меня в команду, как и обещал. Я был рад, потому как знал: если вернусь в свой номер в гостинице, то выброшусь из окна. А поскольку моя комната находится на четвертом этаже, а улица внизу вымощена булыжником, я наверняка разобьюсь до смерти. У меня уже давно возникла необходимость в ноже, и теперь на оставшиеся деньги я купил обычный матросский нож — такой большой складной, с прямым лезвием для разрезания тросов и выдвижной свайкой. Глядя на деревянную рукоять ножа, я всякий раз вспоминал гитару падре. Между ними не было ничего общего, но я все равно вспоминал. Я лишился ножа, когда меня заковали в цепи на «Уилде».

Нам потребовалось еще десять дней, чтобы закончить оснастку корабля и взять груз на борт. Груз состоял в основном из плотницкого и кузнечного инструмента, но там было также полно отличного товара: рулоны китайского шелка и добротная одежда.

И сама «Санта-Чарита» выглядела отлично: свежевыкрашенная, заново проконопаченная, с новенькими парусами и такелажем. Пару дней мы шли на всех парусах с целью убедиться, что все исправно работает. В приступе морской болезни я наблевал в кубрике, за что крепко получил по башке. Когда мне стало лучше, я разобрался со своим обидчиком. Я был моложе, проворнее и благодаря длинным рукам лучше вел бой на дистанции; я хотел убить его. Мой противник был сильнее и фунтов на сорок тяжелее, и он чуть не убил меня. В конце концов я повалил парня, и через минуту он запросил пощады. Тогда я его отпустил. Чтобы заставить матроса просить пощады, нужно очень постараться.

Глава 5 ПИРАТЫ!

На полпути через Атлантику мы попали в шторм. Некоторые парни говорили, что видали шторма и похуже, и думаю, они не врали. Мне тот шторм показался просто ужасным, и капитан боялся, что мы можем пойти ко дну. Три дня и три ночи «Санта-Чариту» швыряло на бушующих волнах как скорлупку. Однажды шкафут залило зеленой водой на три фута. Один матрос упал за борт, и за ним чуть не последовал еще один, а именно я. Никто на корабле не спал толком, мы просто вырубались, когда залезали в свои гамаки. На нас не было ни одной сухой нитки, впрочем, это не имело значения, поскольку с подволока на нас в любом случае лилась вода, протекавшая сквозь щели в палубном настиле полубака. Иногда мы спали час-другой, прежде чем раздавалась команда «свистать всех наверх!». А чаще минут пятнадцать, по ощущениям.

Мы шли с убранными парусами, но все равно снасти продолжали рваться или открепляться под яростными порывами ветра. Всякий раз, когда парус распускался, мы пытались снова его свернуть, пока его не изорвало в клочья. Иногда у нас получалось, иногда — нет. Все снасти стоячего такелажа промокли насквозь и оттого вытянулись. А значит, штаги ослабли, провисли, и мы могли потерять одну из мачт или сразу обе при сильном крене. Нам приходилось набивать все тросы, работая в темноте даже в дневное время, когда дождь хлестал в лицо и вспененные волны перекатывали через фальшборт. Не знаю, с какой скоростью дул ветер, но любой предмет, им подхваченный, исчезал из виду в мгновение ока.

Тогда я не молился из-за крайней занятости и смертельной усталости. Я бы позволил шторму убить себя, если бы не остальные члены экипажа. Большинство из них мне не нравились, а те немногие, кто нравился, нравились не очень. Но тогда времени думать об этом не было. Мы — одна команда, и, если наш корабль пойдет ко дну, мы все погибнем.

Когда наконец шторм стих и установилась ясная погода с чистым голубым небом и ярким солнцем, прошло добрых полдня, прежде чем мы собрались с силами, чтобы вынести из кубрика наши гамаки и одежду для просушки. Мы завалились спать на палубе. Вечером мы впервые за четыре дня поели горячей пищи. Кок постарался на славу: соорудил рагу из свежей говядины, соленой свинины, галет, репчатого лука и помидоров, щедро приправленное чесноком. Мы пили вино, и, помню, старый Савала широко ухмылялся мне, поднося кружку ко рту. У него не было половины зубов.

Наверное, между этим моментом и следующим, запечатлевшимся в моей памяти, произошло много событий, но они явно не имеют особого значения, поскольку в противном случае я бы их помнил. Мы усердно трудились каждую вахту, стараясь устранить полученные повреждения.

Однажды ночью незнакомый человек разбудил меня, грубо тряхнув за плечо, и проорал приказ подняться на палубу. С ним находился еще один мужчина, который держал в одной руке абордажную саблю, а в другой фонарь. Обоих я видел впервые и спросонья единственно задался вопросом, откуда они здесь взялись.

На палубе они велели всем нам построиться. Как уже сказал, я забыл много событий, произошедших со времени шторма до той ночи, но ту ночь я помню прекрасно. Небо затягивала облачная пелена, луна скрывалась за ней, и лишь две-три звезды проглядывали в разрывах облаков. Ленивая зыбь колебала поверхность моря, и «Санта-Чарита» чуть покачивалась на легкой волне. Горели пять, или шесть, или восемь, или десять фонарей — один на грот-мачте, один на поручне шканцев (казалось, он вот-вот соскользнет с него), а все остальные в руках у пиратов. Каждый из них держал в одной руке фонарь, а в другой абордажную саблю или пистолет.

Встав в строй, я первым делом увидел два тела на палубе. Одно принадлежало старому Савале. Я напряженно всматривался в другое, пытаясь понять, кто это такой. Труп лежал лицом от меня, и на нем не было ничего, кроме длинной рубахи.

Незнакомый голос приказал: «Принесите сюда еще фонарь», — и я вздрогнул. Поскольку мне показалось, что я должен знать этот голос, и поскольку фраза прозвучала на английском.

— Многие на моем месте просто перерезали бы вам глотки, — сказал мужчина, говоривший по-английски.

Потом другой мужчина повторил то же самое на испанском и погромче.

— Вам повезло. Крупно повезло. Вы попали в милосердные руки капитана Брэма Берта. Любой, кто ослушается моего приказа или солжет мне, будет убит без суда и следствия. Но все, кто будет выполнять мои приказы и говорить мне правду, останутся в живых, а иные даже получат шанс разбогатеть, пока они еще достаточно молоды, чтобы наслаждаться богатством.

Когда слова перевели на испанский, мы все переглянулись. Прежде я смотрел на него, пытаясь вспомнить, где же я видел это круглое лицо с длинными светлыми усами. Если вы дочитали досюда, то поняли это раньше меня.

Он указал на мертвеца в длинной рубахе:

— Это ваш капитан. Я знаю это, поскольку он вышел из капитанской каюты. Сколько еще офицеров на корабле? Вахтенных офицеров?

Сеньор сделал шаг вперед. Вид у него был страшно испуганный, но голос звучал смело, когда он сказал:

— Только я один.

Капитан Берт вынул из-за пояса пистолет, быстро взвел курок и направил ствол на Сеньора.

— Советую называть меня «капитан».

Сеньор козырнул:

— Si, капитан.

— Ты умеешь управлять судном?

— Si, капитан.

— Кто еще умеет?

Сеньор открыл рот, но не издал ни звука.

Я поднял руку и сказал по-английски:

— Я немного умею, сэр. Больше никто.

— En verdad, капитан. Nadie.

Капитан Берт смотрел на меня, не обращая внимания на Сеньора.

— Ты… опусти руку. — Он возвысил голос. — Теперь пусть поднимут руку все женатые мужчины. Не лгите мне. Все до единого женатые.

Когда приказ повторили на испанском, большинство мужчин подняли руку, в том числе Сеньор.

— Ясно. Женатые остаются на месте. Холостые идут к правому борту и садятся там.

Мы выполнили приказ. Нас было всего четверо. Два пирата охраняли нас там, казалось, целый час.

Пока мы сидели у правого борта, пираты спустили на воду шлюпку и посадили в нее женатых мужчин, снабдив бочонком воды и связкой луковиц. Мы не видели шлюпки, пока она не отошла от корабля. А когда отошла, увидели лишь черное пятно на темной поверхности моря, но я знал, что шлюпка битком набита и затонет при первом же волнении на море. На «Санта-Чарите» было шестнадцать человек в вахте правого борта и восемь в вахте левого борта плюс капитан и Сеньор, то есть всего двадцать шесть. Я знал наверное о двоих убитых, и, думаю, они были единственными. Мы четверо остались на борту. Следовательно, двадцать мужчин набилось в шлюпку, рассчитанную на дюжину человек максимум.

— Слушайте меня, — сказал капитан Берт, возвратившись к нам, — и слушайте внимательно. Вы можете вступить в мою команду, коли хотите. Если вы согласны, каждый из вас поклянется мне в верности и поплатится жизнью за измену. Дав клятву, вы получите право на долю добычи, как все прочие мои люди. Вы будете есть и пить с нами и считаться полноправными членами команды. Если вы не согласны, мы высадим вас на первом же необитаемом острове, которого достигнем. Теперь пусть встанут те, кто хочет присоединиться к нам.

Он пристально смотрел на меня, пока другой мужчина повторял слова капитана на испанском, но я не встал. Остальные встали, но я — нет.

Потом мне связали руки, и я сидел там несколько часов. Я спросил охранника, можно ли мне лечь. Он кивнул, и я уже собирался заснуть, когда меня подняли и отвели в капитанскую каюту.

Там находился капитан Берт. А также его матросский сундучок и все прочие вещи, которых было немало. В каюте стояли два кресла, и он велел мне сесть в свободное. Я подчинился.

— Ты джерсиец, с которым я разговаривал в Веракрусе, верно?

Я промямлил:

— Да, сэр.

— Я так и подумал. — Он вынул серебряную табакерку из кармана хорошо знакомого мне синего сюртука с медными пуговицами, взял понюшку и сказал: — Ты знаешь мое имя, но я твое забыл. Так как тебя зовут?

Я назвал свое имя, присовокупив обращение «капитан Берт».

— Точно. Ты хорошо говоришь по-испански.

Я кивнул.

— И по-французски тоже. Весьма неплохо.

Я ответил по-французски, что говорить-то говорю, но за француза не сойду.

— Ты знаешь навигацкое дело?

— Немного. Но не мастер, нет.

— Ты мне нужен, Крис. У меня уже есть трое ваших, но я бы с удовольствием обменял их на тебя. Что ты хочешь за свое согласие присоединиться к нам?

Я попытался сообразить, хочу ли я чего-нибудь.

— Свой собственный корабль? Ты будешь капитаном, подотчетным мне. Я буду брать капитанскую долю от любой твоей добычи, но все остальное — твое.

Я помотал головой:

— Это грабеж, капитан. Грабеж и убийство. Я не пойду на такое.

Берт вздохнул.

— Ты джентльмен, Крис, знаешь ты это или нет. Поклянись честью, что ты не попытаешься бежать, и я перережу эти веревки.

Я кивнул:

— Перережьте веревки, я не попытаюсь бежать, клянусь Богом.

— Поклянись честью.

— Хорошо. Клянусь честью.

Он извлек кортик из ножен и показал мне:

— Это мне матушка подарила, когда я вступил во флот его величества.

Я сказал, совершенно искренне, что с виду клинок отличный.

— Так и есть. — Он перерезал кортиком веревки, стягивавшие мои запястья. — Шеффилдская сталь, а рукоять из ивового корня. Ножны серебряные. Мы жили небогато, понимаешь? Папа у меня бакалейщик. Я знаю, моя старая матушка отдала за кортик все свои сбережения до последнего пенни.

Я растирал запястья.

— Как по-твоему, почему она сделала это?

— Она гордилась вами. — Мне было неприятно говорить это, но я сказал.

Капитан Берт кивнул:

— Верно. Она гордилась мной, поскольку я собирался сражаться за родину и короля. Англия и твоя родина тоже, Крис.

Я знал, что это не так, но почел за лучшее промолчать.

— Именно это я и делаю. Тебе доводилось работать за половину от ничего?

Я не понял, что он имеет в виду, но помотал головой.

— А мне доводилось. Гардемарин получает нищенское жалованье. Но ты вступаешь во флот не из-за жалованья, так ведь? А в расчете на денежное вознаграждение за успехи в службе, и если повезет, тебе могут отвалить кучу соверенов. Мой корабль вышел из строя, и меня перевели на половинное жалованье. Это и есть половина от ничего.

— И что вы сделали?

— Сам видишь. — Капитан Берт ухмыльнулся. — Я сделал это.

Он вскочил на ноги.

— Слушай, Крис. Испания ненавидит нас, а мы ненавидим Испанию. Мы не воюем с ними только потому, что еще недостаточно сильны для этого. Они не воюют с нами только потому, что тратят все силы на обуздание дикарей здесь. Мы с моими людьми грабим испанские корабли и города. Как по-твоему, сколько времени нам останется гулять на свободе, если его величество прикажет губернатору Ямайки заковать меня в кандалы?

Я не знал — и так и сказал.

— Год в лучшем случае. Ни днем больше, а возможно, гораздо меньше. Послушай меня, Крис. Еще задолго до Кромвеля Испания попыталась завоевать нас. Испанский король послал крупнейший в истории человечества флот, и мы лишь чудом отбились. Если бы все сложилось чуть иначе, если бы не Дрейк и некоторые другие, нам бы несдобровать.

Я и сейчас словно воочию вижу, как он стоит и пристально смотрит на меня, засунув большие пальцы за широкий ремень с прицепленными к нему двумя пистолетами. Будь он чуть выше ростом, ему пришлось бы пригибаться под бимсами, и он имел вид человека, в своей жизни не раз убивавшего людей, с которыми разговаривал и пил. (Возможно, у меня тоже такой вид, поскольку я поступал точно так же. Я не знаю.)

— Я отбираю у даго золото, которое они похищают у дикарей.

Я кивнул. Не хотел, но кивнул.

— Не знаю, чему тебя учили и веришь ли ты во все это. Но так устроен мир, Крис, и таким он останется всегда. Ей-богу, я могу играть в такие игры не хуже любого даго. Нет, лучше. Я это доказал. — Внезапно он улыбнулся. — Давай выпьем за это. У твоего капитана есть приличная мадера.

Он достал бутылку и налил по стакану нам обоим.

— Ты джентльмен, Крис. Я тоже джентльмен — и королевский офицер, верно? Даже если король во всеуслышание отречется от меня. Мы ведь можем оставаться друзьями и не соглашаясь друг с другом по всем на свете вопросам, правда?

— Да, истинная правда, — сказал я.

— Так выпей же. Хочешь примкнуть к нам? Нет, я вижу, не хочешь. Но возможно, позже ты передумаешь.

Он отпил вина, причмокнул губами и хихикнул.

— Хочешь знать, что происходит в Вестминстере? Посол испашек является к королю и жалуется на меня. Король и все министры принимают серьезный вид и обещают сурово наказать меня, как только меня схватят. Когда посол уходит, они от души смеются и выпивают еще по бокалу.

Он осушил свой стакан.

— Мы продадим груз с этого корабля в Порт-Рояле, и продадим дешево, поскольку до любого другого торгового города пришлось бы долго добираться. Там мои люди потратят свою долю от выручки — если не всю, то почти всю. Значительная часть этих денег в результате осядет в лондонской казне в виде налогов. Таким образом я помогаю Англии и наношу ущерб Испании. Как по-твоему, сколько бессонных ночей провел король, пытаясь придумать верный способ обуздать Брэма Берта?

— Думаю, нисколько, — ответил я.

— Совершенно верно.

Капитан Берт снова сел.

— Как я сказал, мои люди спускают свои деньги в Порт-Рояле. Чаще всего играют, пока не проигрываются подчистую. Я люблю женщин и вино не меньше любого мужчины, Крис, но никогда не играю на деньги, если не уверен в выигрыше. У меня на двух островах зарыто по сундуку с сокровищами, и в один прекрасный день я их вырою, добавлю к ним еще немного золота и вернусь в Англию богатым человеком. Сквайр Берт, а? Я со своими стариками поселюсь в доме с тридцатью комнатами и кучей слуг, и все девушки в Суррее будут вешаться на шею сквайру Берту, человеку, который привез домой целое состояние из Вест-Индии.

Я не знал, что сказать, и потому просто кивнул.

— Я не стану просить тебя присоединиться к нам, Крис. Я уже просил дважды, а я редко прошу хотя бы раз. Но если ты вдруг передумаешь, дай знать. Я немного подержу тебя на своем корабле, чтобы ты познакомился с нашими порядками, а потом мы попробуем раздобыть для тебя твой собственный корабль. У тебя есть гамак в кубрике? И вещевой мешок?

Я сказал, что есть, маленький.

— Отлично. Тащи сюда свои гамак и мешок. Ты мой пленник, а потому должен жить отдельно от команды. Но я не хочу заковывать тебя в цепи, поскольку знаю, что ты передумаешь. Держись рядом со мной, чтобы научиться уму-разуму, ясно? Держись рядом и смотри в оба.

— Есть, сэр, — сказал я.

— Ты будешь откликаться на команду «свистать всех наверх!», но нести вахту не будешь. Держи ушки на макушке, а рот на замке, коли не хочешь стать кормом для рыбы.

* * *

Так и продолжалось какое-то время. Капитан Берт спал на капитанской койке, а я в своем гамаке, подвешенном у противоположной стены каюты, небольшой по сухопутным меркам. Я таскался за ним по пятам, выполнял разные его поручения и пытался учиться уму-разуму. Пару раз я испытывал сильное искушение примкнуть к ним, но удержался.

Вот в чем дело. Одежда была другая, язык был другой, даже оружие и попойки были другие, но капитан Берт хотел сделать из меня бандита. Я мало чего знал о бандитах, да и сейчас знаю не много. Но даже тогда я знал достаточно, чтобы понимать: я не хочу быть бандитом. Мой отец, надо полагать, тоже не хотел этого, потому и отправил меня в монастырь Девы Марии Вифлеемской — во всяком случае, мне так кажется.

Через минуту я расскажу вам про пиратов, но в действительности между бандитами и пиратами нет большой разницы. Одни орудуют в городах, другие на море. Главным образом дело в деньгах, а деньги синоним свободы. Если у вас есть деньги, вы можете жить, как вашей душе угодно. (Не верите мне, так посмотрите на богатеев.) Вы едите, что хотите, и пьете, когда хотите. Можете спать сразу с двумя или тремя женщинами, если хотите. Можете валяться в постели допоздна, если хотите и вам не надо работать. Если угодно иметь пятнадцать костюмов, вот вам пятнадцать костюмов, не вопрос, и если хотите путешествовать — пожалуйста, сколько угодно. Если вам нравится какая-нибудь работа, можете заниматься любимым делом. Но никто не может вас заставить.

У пиратов и бандитов все не совсем так, но похоже. Вот почему они занимаются своим делом.

Возьмем пиратский корабль вроде «Уилда» — так переименовали «Санта-Чариту». Двадцать шесть членов команды выполняли там всю работу. Но когда мы покинули Порт-Рояль, на борту насчитывалась почти сотня человек. Как объяснил мне капитан Берт, ему нужно достаточно людей, чтобы управлялись с парусами и стояли у всех пушек одновременно. Конечно, он был прав: теперь у нас стало гораздо больше рабочих рук, а потому никому не приходилось трудиться в поте лица. На матроса, который работал медленно, могли наорать, но никогда не лупили веревкой и вообще не наказывали. Если он по-настоящему сачковал, ему могло крепко достаться от товарищей по команде — как случилось с парнем по имени Сэм Макнил, о нем я скоро расскажу, коли будет время, — но никто не стоял с веревкой наготове и не бил лодыря.

На корабле много пили, а один наш матрос вообще не просыхал. Но никто его не трогал. Сказали, что он пьет раз в год и закончит, когда закончится выпивка. После будет лежать пластом неделю, а затем станет хорошим матросом и одним из самых отчаянных смельчаков на борту. Все называли его Билл Бык, и, возможно, это было его настоящее имя. Мы все дурно пахли, но от него несло просто ужасно, и всякий раз, когда я испытываю искушение крепко напиться (что бывает нечасто), я вспоминаю Билла Быка и как от него воняло.

В Порт-Рояле, после продажи груза, деньги были поделены согласно правилам: все получили по одной доле от выручки, кроме меня. Дележ производил капитан Берт, и он взял себе десять долей, а если положил в свой карман немного денег сверх причитающихся, ничего удивительного. Мне всегда казалось, что он жадноват. Тем не менее каждый человек получил кучу денег и мог купить в Порт-Рояле все, что душе угодно.

В самом буквальном смысле — все, что душе угодно. Любой товар, продававшийся где-либо в мире, продавался в Порт-Рояле. Товар, который нигде больше в мире не продавался, тоже продавался там.

Про пиратов следует сказать еще одно. Вчера вечером я видел по телевизору фильм про нас, и там полно фактических ошибок. Самая главная ошибка — возраст. Все на пиратском корабле в фильме выглядели тридцатилетними мужчинами, а многие казались на десять или двадцать лет старше. Настоящие пираты не такие. Почти все они очень молоды. Многим из нас было по шестнадцать-семнадцать, и я не помню на «Уилде» ни одного тридцатилетнего мужчины.

Капитан Берт не стал ставить корабль в сухой док, но вызвал на борт плотников, парусников и прочих ремесленников и произвел на «Уилде» значительные перемены. Когда мы снова вышли в море, у нас на борту было больше пушек против прежнего, причем более тяжелых, и на грот-мачте стояли не прямые паруса, а косые. Это означало, что теперь судно будет идти в фордевинде не так быстро, как раньше, и менять галс будет сложнее. Но в целом оно станет легче в управлении и сможет держаться круче к ветру.

Я мог бы еще много чего рассказать сейчас, но думаю, лучше сделать это позже. С вашего позволения замечу, что за неимением денег я почти все время оставался на борту и пытался наводить там порядок по мере сил, и капитан Берт, оценив мои старания, поблагодарил меня. И что, когда мы снова вышли в море, на шканцах у нас стояли две карронады, а мы с капитаном Бертом делили каюту с длинноствольным девятифунтовиком.

Еще у нас вышла неприятная история с Макнилом, и когда вблизи от Ямайки мы подошли к крохотному островку, где росло несколько деревьев и никто не жил, мы просто высадили его там и оставили на произвол судьбы.

Глава 6 КАПИТАН КРИС

Когда я увидел, как поступили с Макнилом и как он умолял, но никто не внял мольбам, я исполнился уверенности, что со мной произойдет то же самое. Я знал, что, если меня оставят на маленьком островке с бутылкой рома, моим вещевым мешком и пистолетом, я наверняка умру. Не потому, что застрелюсь, как предположительно сделал Макнил — на такое я никогда не пошел бы, — а от голода и жажды. Я буду пытаться ловить рыбу и собирать моллюсков, если они там есть, выставлять раковины для сбора воды во время дождя и продержусь сколько получится. Но если меня не подберут в течение одной-двух недель, я умру.

«Ладно, пускай я умру, — сказал я себе. — Но я не стану умолять и не стану убивать». Это звучало хорошо, но я сомневался, что выдержу, особенно в части решения не умолять.

Потом мы заметили вдали корабль.

— Похоже на даго, — сказал капитан Берт.

И он приказал паре матросов достать сигнальные флажки и просигналить «осторожно: пираты рядом» на испанском. Я объяснил, как составить слова правильно.

После этого они захотели поговорить с нами. Капитан кричал нам в рупор, а мы орали в ответ: «No tan aprisa! Que? Mas despacio!»[1] — и так далее. Оказавшись у них на траверзе на расстоянии полкабельтова, мы выкатили орудия в порты и сказали, что пощадим их, коли они сдадутся.

Они бросились выкатывать свои орудия — три маленькие пушчонки с обращенного к нам борта, — и мы дали бортовой залп. Я не имею в виду, что помогал стрелять. Я оставался с фок-мачтовыми матросами, но я был членом команды, когда орудия пальнули. И я помогал капитану Берту с переводом на испанский.

Наш бортовой залп причинил кораблю значительные повреждения и убил большинство людей из орудийных расчетов. Они сдались, и мы встали борт к борту с испанцем. Капитан Берт велел мне следовать за ним. Я не хотел, но он меня заставил. Он просто отдал приказ, и я подчинился. Я не собираюсь лгать на сей счет — ни вам, ни себе самому.

Там жутко воняло. На корабле стоял тошнотворный запах. Я сказал что-то по этому поводу, и капитан Берт объяснил, что это невольничье судно, а на них на всех так воняет.

Узнав, что на борту находятся рабы, я спустился вниз. Там на длинных деревянных настилах, расположенных в паре футов один от другого, сидели рядами закованные в цепи мужчины. Они не могли сдвинуться с места. В трюме содержались женщины, без кандалов, некоторые из них с грудными младенцами. (Позже мы нашли Азуку, прятавшуюся в капитанской каюте.) Испражнения, моча, рвота и все прочее стекали в сточные желоба — частично. А частично оставались на палубном настиле.

Меня замутило, и я сблевал за борт, когда поднялся обратно на палубу. Потом я попытался рассказать капитану Берту о чудовищных условиях, в которых содержатся пленники, но он не пожелал меня слушать. А наоборот, приказал мне слушать, что говорит он. Он собирался обратиться к оставшимся в живых членам команды и хотел, чтобы я переводил его слова на испанский.

Я подчинился, и переводить пришлось не много. Капитан Берт сказал, что пощадил бы всех, если бы они сдались. («Спустили флаг» — так он выразился.) Они не сдались, а потому он убьет половину из них, а другую половину отпустит, чтобы они рассказали на суше, какая участь ожидает тех, кто не сдается нам, когда мы идем под черным флагом. Сперва он спросил, кто из них женат.

Женатых оказалось меньше, чем было на «Санта-Чарите», хотя руки подняли все, кроме двух. Капитан Берт разделил людей на группы и сказал холостым мужчинам, что они могут присоединиться к нам, коли пожелают. Никто из присоединившихся не будет убит. Один испанский матрос и один грометто изъявили согласие.

Затем капитан Берт разделил остальных на две группы по три человека в каждой, приказав выводить людей из строя по одному и связывать руки. Он выбрал троих пиратов, и каждый из них перерезал горло одному из парней со связанными руками. Тела убитых выбросили за борт, а остальные трое уплыли на судовой шлюпке.

К тому времени «Уилд» и невольничье судно сцепились бортами, и пираты на «Уилде» перебрасывали тросы товарищам, находившимся на захваченном корабле. Невольничье судно называлось «Дукесса де Корунья», но впоследствии я переименовал его в «Новый ковчег».

Ну вот, я опять забежал вперед. Тогда же произошло следующее: я задержал капитана Берта и сказал, что хочу поговорить с ним о рабах.

— Заткнись, — сказал он. — Сначала я поговорю с тобой о них. Выясни, где крепятся цепи, и выведи наверх самую многочисленную группу невольников, скованных одной цепью. Я хочу взглянуть на них. Об остальных поболтаем позже. Возьми с собой Лесажа.

Я начал что-то говорить, но он приказал мне пошевеливаться. Теперь я понимаю: он боялся, как бы поблизости не появился другой испанский корабль, пока «Уилд» и невольничье судно сцеплены бортами.

Мы с Лесажем схватили мужчин, примкнувших к нам, и спросили, как расковать рабов. Кандальные ключи хранились в капитанской каюте, и мы нашли их без особого труда, а также нашли невольницу, прятавшуюся там в платяном шкафу. Рабы на том корабле были скованы цепями в группы по восемь человек; мы расковали группу, сидевшую ближе всех к люку, и вывели мужчин на палубу. Они не пытались сопротивляться.

Мы сказали им по-английски, по-испански и по-французски, что на «Уилд» требуются четыре раба, с них снимут кандалы и будут лучше кормить. Трое из них, казалось, поняли нас, и мы их расковали и отправили на «Уилд», а потом вывели на палубу следующую группу. Капитан Берт выбрал мужчину, который казался покрепче и посмышленее прочих, и тоже отослал на «Уилд».

Потом он собрал на палубе пиратов с обоих кораблей и велел мне подняться на ют вместе с ним.

— Мы свободное морское братство, — сказал он, — и вольны выбирать капитанов по своему усмотрению. Я собираюсь отправить захваченную добычу в Порт-Рояль, причем спешно. Если вы знаете что-нибудь о работорговле, вам известно, что на невольничьем судне умирает по два-три раба ежедневно, а потому лучше двинуться туда прямым ходом и на всех парусах. Я назначаю Криса старшим здесь. Он знает навигацкое дело, и у него есть голова на плечах. Он не станет захватывать суда по пути, но пойдет прямиком в Порт-Рояль и продаст там рабов и корабль. Шестерых матросов хватит, чтобы управлять кораблем, а потому мне нужны шесть человек, готовых признать Криса своим капитаном. Кто хочет отправиться с ним?

Я не помню, сколько человек вышло вперед — дюжина или около того. Капитан Берт отобрал шестерых и сказал, что я их новый капитан. Потом корабли расцепились, и мы пошли полным ходом.

Перво-наперво я взял курс на Порт-Рояль. Затем приказал вывести на палубу женщин и детей, а также одну группу рабов, скованных общей цепью. Цепную команду, так это вроде бы называется. Таким образом мы получили возможность вымыть помост, где они сидели, морской водой из шланга, а также промыть сточные желоба. Разумеется, после этого грязную воду надлежало выкачать вместе с нечистотами. Работа была трудоемкой, и мои люди сказали, что на нее следует поставить рабов. Я согласился, и мы выбрали четырех рабов покрепче и поставили у помп.

Через час я отправил первую цепную команду вниз и приказал вывести на палубу вторую, потом третью и так далее в течение всего дня. Ближе к ночи некоторые мужчины начали недовольно поглядывать на меня, а потому я подошел к Маньяну и крепко ему врезал.

Он упал, но тут же вскочил на ноги и попытался выхватить свою абордажную саблю. Я опередил Маньяна, вырвал у него саблю и зашвырнул на ют. (Лесаж отошел от штурвала на минуту, чтобы подобрать саблю для меня, хотя тогда я не знал этого.)

Мы снова сцепились, и вскоре кто-то бросил Маньяну кинжал. Он полоснул меня пару раз, прежде чем я выхватил клинок у него из руки, положил его на обе лопатки и приставил острие к носу.

— Если ты еще хоть раз возникнешь, я вгоню кинжал тебе в глаз по самую рукоятку, ясно?

Потом я рассек Маньяну нос с одной стороны. Так иногда поступают с провинившимися рабами, только нос рассекают с двух сторон. Но тогда я не знал этого.

Когда я поднялся на ноги, из ран у меня хлестала кровь. Я сказал остальным четверым пиратам, что не стану выяснять, кто бросил Маньяну кинжал, но оставлю тот у себя. Я сказал, что они должны отдать мне и ножны тоже, иначе им несдобровать.

Затем я ушел в капитанскую каюту. Я видел там медицинские принадлежности, когда мы с Лесажем искали ключи. Я взял бинты и попытался перевязать порезы. Дезинфицирующего средства там не оказалось, но я нашел графин бренди и обильно поплескал из него на раны. Я уже наложил повязку на бок и пытался перевязать правую руку, когда в каюту постучали. Такой тихий, робкий стук, словно за дверью стоял страшно напуганный человек, и я понятия не имел, кто это может быть.

Открыв дверь, я увидел на пороге молодую рабыню, которую мы с Лесажем утром обнаружили в платяном шкафу. Она протянула мне ножны и сказала, что другие господа отдали ей это и велели постучать. Я говорю «сказала», но в действительности она объяснялась наполовину жестами. Она знала пару сотен испанских слов, и произношение у нее было таким скверным, что мне приходилось заставлять ее повторять некоторые слова по многу раз. Я спросил: «Как тебя зовут?» — и она ответила: «Сантьяга». Когда девушка закончила перевязывать мне правую руку, я сумел вытащить из нее настоящее имя — Азука.

Азука подошла к капитанской койке и приготовилась к тому, что, по ее разумению, должно было произойти дальше. Когда я велел ей уйти, она расплакалась. Другие женщины бьют ее, сказала она, и насмехаются над ней, поскольку мы убили ее мужчину. Думаю, главным образом над ней насмехались: я не видел никаких заметных следов побоев. Ни опухших глаз, ни разбитых губ, ничего такого. Так или иначе, я сказал, что меня это не касается и женщинам очень скоро надоест издеваться над ней.

Тогда она спросила, не возражаю ли я, если один из других господ станет ее новым мужчиной.

— Нисколько, — ответил я.

Как насчет того, который стоит у штурвала?

Я сказал, что ничего не имею против, только ей придется подождать, когда он сменится — то есть закончит свою работу.

Азука улыбнулась и вышла прочь.

Капитанская каюта располагалась прямо под ютом, как принято, и за кормовой переборкой проходили трубы якорных клюзов — поэтому я слышал почти весь разговор, состоявшийся наверху. Девушка не говорила по-французски, а Лесаж почти не говорил по-испански, но они поняли друг друга быстро, за считанные секунды, которые понадобились бы мне на шнуровку одного ботинка. Азука была голая, и, вероятно, это помогло делу.

Когда разговор закончился, я вложил свой новый кинжал в ножны, прицепил к поясу и внимательно осмотрел каюту. Оружейный рундук стоял под капитанской койкой, а ключ от него находился в связке, найденной нами ранее. Кроме четырех мушкетов, в рундуке ничего не было, пока я не положил туда оружие, подобранное на палубе после абордажа. Думаю, большинство абордажных сабель и пистолетов были выданы команде, как только корабль подошел к берегам Африки. На невольничьем судне всегда существует вероятность мятежа рабов.

Я много размышлял об этом по двум причинам. Во-первых, несколько членов команды заявили, что рабы попытаются напасть на нас, когда поднимутся на палубу. Я выводил наверх по шестнадцать невольников (то есть по две группы) зараз, поскольку боялся, что матросы правы. Я сказал: если шестнадцать безоружных мужчин, скованных между собой цепью, сумеют одержать верх над семью вооруженными мужчинами, значит, они заслуживают победы.

Во-вторых, я думал о том, чтобы как-нибудь ночью снять с них оковы и призвать к решительным действиям. По многим соображениям мне бы очень хотелось так поступить, но здесь существовали серьезные проблемы.

Целых пять!

Во-первых, на борту недостаточно пищи и воды, чтобы мы могли двинуться в обратный путь к Африке. Во-вторых, я не знаю их языка. И даже если бы знал, не факт, что они станут подчиняться мне. А так они даже не поймут моих приказов.

Дальше хуже: в-третьих, они не матросы. Если заштормит, мы не сумеем добраться до Африки и все на борту умрут.

Четвертая проблема совершенно обескуражила бы меня, не будь первые три достаточно серьезными. Команда признала меня капитаном. (Капитан Берт отправил со мной в плавание людей, проголосовавших за меня.) Если я освобожу рабов, все мои люди погибнут, не один только парень, которому я порезал нос, но также Лесаж и все остальные.

Вы наверняка уже догадались, в чем заключалась пятая проблема. Я окажусь в Африке без гроша в кармане, и, если капитан Берт когда-нибудь меня поймает, мне не сносить головы.

Значит — нет. Мысль хорошая, но такой вариант исключается.

Тем не менее я продолжал думать об этом. А если просто высадим рабов на побережье Мексики или Южной Америки и отпустим на волю? Во-первых, я сомневался, что сумею уговорить команду на такое дело. Они взбунтуются, как только поймут, о чем идет речь. Во-вторых, испанцы отловят всех освобожденных мной рабов, и они снова станут рабами. Следовательно, такой вариант тоже исключается. Мне придется доставить невольников в Порт-Рояль и продать там, поскольку ничего другого не остается.

Вознесенные к Богу молитвы не помогли, только заставили вспомнить священника в Веракрусе.

Обшарив глазами каюту, я увидел толедский кортик, добротный и острый. Я прицепил кортик к поясу — самое то, что надо. Также я нашел пару оселков, масло и еще всякую всячину.

Выйдя из каюты, я узнал, что один из ребятишек упал за борт. Если бы мы шли полным ходом, дело было бы плохо, но мы все еще еле ползли под топселями. Мы бросили в воду веревку, затащили мальца на палубу, а потом поставили внаклонку над пушкой и всыпали по первое число.

Затем я отправился на поиски Азуки. Лесаж прогнал девушку с юта, и найти ее оказалось весьма непросто. Я велел Азуке приказать матерям выстроить детей на палубе. Совместными усилиями мы объяснили, что любого, кто свалится за борт впредь, мы оставим на съеденье акулам. Вряд ли у меня хватило бы духа поступить так, но пираты точно не стали бы спасать тонущего. Не узнай я о случившемся своевременно, я бы уже ничем не смог помочь ребенку.

Скоро вахта закончилась, и Лесаж спросил, можно ли ему уединиться с Азукой в каюте старшего помощника. Конечно, сказал я, ведь он и является старшим помощником, покуда я не отдам иных распоряжений. Я сам встал у штурвала и приказал своей вахте — трем матросам — поднять паруса. Мы поочередно развернули паруса на фок-мачте, грот и бизани. Не сказать, что корабль после этого стремительно понесся, но скорость увеличилась с одного узла до трех. Я помню это, поскольку сам бросал лаг и делал запись в судовом журнале.

(Именно благодаря судовому журналу я понял, что произошло со мной после того, как я покинул монастырь. Все записи были датированы, разумеется, и год там значился не такой, как надо: он начинался не с двойки и нуля, а с других цифр.)

Лесаж делал то же самое: стопорил штурвал, бросал лаг и записывал показания в судовой журнал. Он также переворачивал песочные часы и бил в корабельный колокол, оповещая о конце вахты.

Данное обстоятельство и трудности, с которыми столкнулась моя вахта при поднятии парусов, заставили меня осознать, насколько нам необходимы дополнительные рабочие руки. Если начнется ураган, я отдам команду «свистать всех наверх!». Тогда у меня будет шесть человек. Иными словами, по два на каждую мачту, а я видел, как быстро налетают ураганы. Сухопутные люди считают, что ветер крепчает постепенно. Я это знаю, поскольку разговаривал с ними. Но они заблуждаются. Ураган налетает как девятиосный грузовик, и вам следовало принять меры еще десять минут назад.

Вскоре мужчины подошли к юту. От лица группы выступил Рыжий Джек, он подергал за козырек фуражки и сказал, что мы все товарищи по плаванию и он теперь старшина-рулевой, а по обычаю Берегового братства, они вправе открыто высказывать свое мнение, не опасаясь неприятностей.

— Держитесь вежливо, Джек, — сказал я, — и никаких неприятностей не выйдет.

— Капитан, мы не можем ни поставить, ни свернуть парус нормально столь малыми силами.

— Вы сделали все, что могли, Джек. Разве я орал на вас? Не орал. Я не сказал ни слова.

— Знаю, капитан, и мы вам признательны. Только мы просим вас поставить на работу всех рабов.

— Иначе мы свернем марс и грот и пойдем так, — сказал Бен Бенсон.

Я в любом случае хотел осмотреть рабов. Сделав это, я покачал головой.

— Мы потеряем слишком многих, а значит, выручим от продажи куда меньше. Надо доставить их в Порт-Рояль поскорее, пока у нас не кончились запасы воды.

Рыжий Джек кивнул. Маньян (парень, которому я порезал нос) за все время не произнес ни слова.

Я приказал отправить вниз рабов, находившихся на палубе, и вывести наверх следующую группу. Там был крупный мужчина, с виду сильный, и я велел Бену встать у штурвала, а сам попытался поговорить с сильным рабом. Он не знал никаких языков, но один раб в той же группе немного говорил по-французски. Я сказал последнему, что он может присоединиться к моей команде, если поклянется мне в верности. Он чуть не запрыгал от нетерпения, и я достал ключи и снял с него кандалы. Он опустился на колени и произнес клятву на своем родном языке (поклонившись мне раз двадцать, пока стоял на коленях), после чего я дал ему абордажную саблю. Звали мужчину Маху, но позже мы с Новией называли его Мануэлем.

Затем я вернулся к верзиле, которого выбрал первым, провел на палубном настиле черту острием кортика, указал на Маху и жестами объяснил, что прежде он находился по ту сторону линии, вместе с рабами, а теперь перешел на мою сторону. Верзила кивнул, показывая, что понял, и я спросил, не хочет ли он сделать то же самое.

Он энергично закивал и живо заговорил на своем родном языке, а Маху объяснил, что он согласен и готов выполнять все приказы капитана. С него тоже сняли оковы, он поклялся мне в верности и получил абордажную саблю. У него было труднопроизносимое имя, которое вылетело бы у меня из памяти через пять минут, а потому я сказал, что отныне он будет зваться Недом. Мы называли верзилу Большой Нед, под таким именем я и запомнил его. Обычно у него был такой вид, словно он страшно зол и готов убить кого-нибудь. Как ни странно, он вовсе не собирался никого убивать — просто такое у него было лицо. Он почти никогда не улыбался, но смеялся громким раскатистым смехом. Не хотел бы я драться с ним один на один.

Когда на палубу поднялась вахта левого борта, я собрал всю команду вместе и сказал, что теперь Большой Нед и Маху числятся в вахте правого борта, таким образом, у нас будет больше рабочих рук и всем на борту вменяется в обязанность обучить новичков морскому делу. Никто не возражал, и я сказал Рыжему Джеку, что он как старшина-рулевой назначается начальником вахты левого борта, а потом передал Лесажу командование своей вахтой.

Вы наверняка догадались, что произошло потом. Я тоже предвидел такой поворот. Вахта левого борта заявила, что у них еще меньше людей, чем было в вахте правого борта раньше, и попросила зачислить к ним пару рабов тоже. Я нахмурился и указал, что это ударит по нашему карману. Они ответили, что у нас на борту свыше двухсот невольников, не считая женщин и детей, и двумя больше, двумя меньше — не имеет значения. В конце концов я сказал, что завтра мы проведем собрание и проголосуем. Все это время я с великим трудом сохранял серьезное лицо, а потому по окончании разговора быстро удалился в свою каюту и захлопнул дверь, прежде чем довольно захихикать.

Дело виделось мне так: с шестью пиратами, отданными мне капитаном Бертом, у меня вполне могут выйти неприятности. Любые четверо из них могут голосованием сместить меня с капитанской должности — и первым среди них будет Маньян, который проголосует против меня как пить дать, Лесаж, скорее всего, проголосует за меня, если только остальные не решат выбрать капитаном его. Если они примут такое решение, значит, против меня будет уже двое. Еще двое — и они сместят меня. Каждый из них так же готов убить человека, как сесть с ним за стол, и если у кого-нибудь есть повод для недовольства и возможность его устранить — почему бы не сделать это?

Ладно. Но освобожденные мной рабы наверняка подумают, что, когда меня сместят, их, скорее всего, снова закуют в цепи — и в конечном счете отправят рубить сахарный тростник на чьей-нибудь плантации. Они косо посмотрят на любого, кто выступит против меня, и, если дело дойдет до голосования, за меня выскажутся четверо-пятеро моих грометто и я сам. Если нам удастся склонить на свою сторону одного из пиратов, мы окажемся в большинстве.

Минус же в том, что они могут попытаться освободить своих товарищей и захватить корабль, но на самом деле для меня это плюс. Пираты тоже сознают вероятность такого поворота событий и не могут не понимать, что у нас нет шансов выжить, если мы не будем держаться вместе.

Глава 7 ВИНДВОРД

Теперь, с двумя вахтенными офицерами на борту, я стал проводить часть времени в своей каюте, где помимо всего прочего осваивался с пистолями и мушкетами из оружейного рундука. У моего отца было два пистолета: большой, с которым он выходил из дома, и маленький, с которым никогда не расставался, даже если просто сидел у бассейна. У обоих были лазерные прицелы — ты сжимал рукоять, и лазерный луч показывал точку, в которую попадет пуля. Я знал про пистолеты, поскольку отец однажды показал их мне, но я тогда был совсем ребенком, и он запрещал мне до них дотрагиваться.

Пистоли и мушкеты в оружейном рундуке нисколько не походили на отцовские пушки. Они были без лазерных прицелов и все до единого однозарядные. В курке у них стоял кусочек кремня, а в специальной сумке хранились запасные куски кремня, вместе с ключом, которым разжимались щечки курка для замены старого кремня на новый. (Там также находились инструменты для раскалывания кремня, но тогда я не знал их назначения.) Ты взводил курок и стопорил предохранительной собачкой. Потом переворачивал оружие дулом вверх и засыпал в него порох из медной пороховницы. Большие пороховницы, содержавшие крупный заряд, предназначались для мушкетов, а пороховницы среднего размера — для пистолей. Потом ты закладывал в ствол пулю и забивал поглубже шомполом — деревянной палкой с медным наконечником, которая крепилась под стволом.

Забив пулю по возможности глубже, ты откидывал крышку полки и насыпал на нее мелкого пороха из маленькой пороховницы. Потом закрывал полку, снимал курок с предохранителя — и был готов стрелять.

Впоследствии я узнал, что опытный стрелок способен производить все эти действия с немыслимой скоростью, но тогда мне потребовалось минут десять, чтобы зарядить один мушкет. Я выстрелил из открытого окна каюты, и, разумеется, половина команды принялась барабанить в мою дверь.

Я ожидал, что мушкет сильно отдаст, но он был слишком тяжелым. Я так и не выяснил, сколько именно весило такое ружье, но будь оно хоть самую малость тяжелее, одному мужчине было бы не под силу постоянно таскать его с собой.

То же касалось и пистолей. Как я уже сказал, у моего отца был большой пистолет, но весил он раза в два — два с половиной меньше. Стволы у пистолей длинные — ближе к двум футам, чем к одному, — и поначалу я подумал, что лучше бы покороче. Позже я обнаружил, насколько полезными становятся такие стволы после того, как ты выстрелил единственной пулей. Я зарядил один из пистолей и засунул за пояс, но вскоре вытащил. По мне, он был слишком тяжелый, чтобы носить с собой весь день.

В конечном счете мы зачислили в команду четырех грометто, как я и планировал, и, таким образом, у нас оказалось достаточно рабочих рук, чтобы поставить люгерные паруса под бушпритом и брамсели — то есть все, что у нас имелось. У нас стояли брамсели на фок-мачте и грот-мачте. Старый «Новый ковчег» даже под всеми парусами развивал не ахти какую скорость, и нам приходилось брать рифы всякий раз, когда ветер хоть немного усиливался. Маху поначалу боялся залезать на мачты, но с нашей помощью преодолел страх.

Существовало два способа продать рабов в Порт-Рояле: либо продать всех сразу одному покупателю, либо ждать очередного аукциона и продать всех с молотка поочередно. Преимущество первого способа заключалось в том, что мы получим деньги быстро. Зато при продаже рабов с аукциона мы можем получить больше.

Первый вариант имел и свои минусы. Как только я продам всех невольников одному покупателю, команда потребует часть денег, а следовательно, ко времени, когда я попытаюсь продать корабль, команды со мной не будет. А команда мне понадобится, чтобы тщательно вымыть и привести в порядок «Новый ковчег», как мы сделали с «Санта-Чаритой» в Испании.

Вот почему я решил дождаться аукциона, который проводился всего через несколько дней. Команда недовольно заворчала, но я поставил всех на работу и заставил трудиться без передыху.

Ожидание имело еще одно непредвиденное преимущество: я мог вывести всех невольников на палубу и немного подкормить. (Я поштучно продал несколько вещей с корабля, чтобы купить продуктов.) После нескольких дней на свежем воздухе и сносной кормежки они стали выглядеть гораздо лучше. Еще один плюс заключался в том, что Лесаж изъявил желание купить Азуку. Я не хотел продавать девушку сразу, поскольку остальные члены команды сказали бы, что я запросил за нее недостаточно высокую цену. В любом случае мне пришлось бы продать ее в кредит, ибо деньги у Лесажа появятся только после аукциона. А тогда все остальные тоже захотели бы приобрести рабов в кредит.

Итак, мы стали ждать, и я купил фруктов на всех. Во фруктах много витаминов, а апельсины и лаймы стоили очень дешево. Мы опасались, что несколько женщин и детей могут спрыгнуть с корабля и вплавь добраться до берега, но никто не попытался бежать. Разумеется, невольников постоянно сторожили два человека с мушкетами. Эту необременительную обязанность я поручал тем, кто усерднее всех трудился.

Другая проблема, возникшая в связи с решением дождаться аукциона, состояла в том, что несколько рабов — пятеро мужчин и четверо мальчишек — не продались с первого раза. Однако я обратил данное обстоятельство нам на пользу. Я заплатил команде. (Они рвались поскорее спустить деньги на берегу и заели бы меня, если бы я не расплатился с ними.) Когда они сошли на берег, мы с Лесажем окончательно привели корабль в порядок с помощью оставшихся мужчин и детей.

Лесаж остался на борту, поскольку мы еще не продали Азуку. Я выставил девушку на торги на следующий день, и он предложил за нее цену и купил. Одного из мужчин Лесаж убил, но я выставил на торги остальных четырех и всех четырех мальчишек по минимальной цене и продал всех.

Затем я продал «Новый ковчег» человеку, который уже поднимался на борт и осматривал корабль. Я назвал цену, немного превосходящую последнюю, им предложенную, и он согласился.

В результате у меня на руках оказалась куча денег, поскольку за корабль мы выручили больше, чем за рабов. Чтобы невольничье судно окупилось, необходимо совершить два-три плавания. Но об этом позже, сначала я расскажу о дележе. Всю добычу надлежало разделить на равные доли. Каждый матрос получал по одной доле. Капитан (я) получал десять Долей. Старшина-рулевой (Рыжий Джек) — семь. Помощник капитана (Лесаж) — пять. Будь у нас в команде брадобрей-кровопускатель, он получил бы четыре доли. Боцман, плотник или парусник получили бы по две. Капитан Берт тоже получал десять долей.

Изначально команда состояла из четырех пиратов, не считая двух офицеров. Прибавляем к ним четырех грометто — итого восемь долей. Семь, пять, десять и десять дают в сумме тридцать два — значит, в общей сложности сорок. На сорок частей я и разделил все деньги, вырученные за рабов. Я отдал каждому причитающуюся ему сумму и купил денежный пояс из мягкой кожи, чтобы носить под одеждой и хранить в нем свои деньги и деньги капитана Берта. Только золото. Серебро и медь я просто положил к себе в карман, как делали все.

С деньгами, вырученными за корабль, дело обстояло иначе, поскольку мне пришлось купить для нас шлюп, снарядить его в плавание и обеспечить продовольствием. Он назывался «Виндворд», и я не стал менять имя[2]. У него был ямайский рангоут, то есть короткая мачта и длинный гик. Его я тоже не стал менять, но я видел в гавани бермудский рангоут и очень впечатлился.

Прежде чем продолжить, я должен сказать, что шлюпы всегда небольшого размера и всегда однопалубные. Гладко-палубные, так принято говорить. Шлюпы относятся к категории ботов, а не кораблей. Если у бота одна мачта, это шлюп. Если две, дело усложняется. Скажем, одна мачта короче другой. Если она располагается ближе к корме, судно называется кеч. Если ближе к носу, мы имеем дело с ялом. Все ясно? Если гладкопалубный бот имеет две одинаковые мачты с прямыми парусами, это бриг. То же верно и для корабля: две одинаковые мачты с прямыми парусами превращают его в бриг. («Санта-Чарита» являлась бригом, пока капитан Берт не установил на грот-мачте гафельный топсель. Тогда она стала бригантиной. Бригантина — это не маленький бриг, а бриг с косым гротом.)

Если первая мачта короче второй, она называется фок-мачта, как первая мачта брига. Такое судно мы называли шлюпом или двухмачтовым шлюпом, но в наше время оно называется шхуной. «Виндворд» имел одну мачту, а значит, являлся шлюпом.

Когда судно будет готово к плаванию, мне понадобится команда. Я убеждал остаться со мной каждого мужчину, являвшегося ко мне за своей долей денег, вырученных от продажи корабля. Большинство не хотели идти в плавание на шлюпе — теперь они были при деньгах и хотели все спустить на берегу. Лесаж единственный берег свои деньги, что наводило на мысль о свойствах натуры, которые я уже подозревал в нем. Он сказал, что останется со мной, если я разрешу взять на борт Азуку. Я сказал «конечно», и таким образом у меня появился человек, который приглядит за «Виндвордом» в мое отсутствие.

Как вы поняли, у меня самого было порядочно денег. Я сошел на берег, осмотрелся там хорошенько и купил кинжал — такой большой, с прочной гардой и рукояткой из слоновой кости. Я пялился во все глаза на девушек, и, по правде говоря, они понравились мне меньше, чем девушки в Веракрусе. Многие веракрусские девушки были особами, от которых жди неприятностей, и обычно ты это сразу видел. Мне кажется, в Порт-Рояле я не встретил ни одной англичанки, которая пришлась бы мне по душе, а вот иные чернокожие девушки производили вполне приятное впечатление. Не всех удавалось раскусить с первого взгляда, но стоило поговорить с любой из них несколько минут, и тебе становилось ясно: от нее жди неприятностей.

Помимо всего прочего, большинство из них я едва понимал. На английском я говорил с раннего детства. На испанском я говорю так хорошо, что кубинцы и мексиканцы принимают меня за соотечественника — конечно, у меня смуглая кожа и темные волосы, что способствует делу. Тем не менее английский остается моим родным языком. Капитан Берт говорил с британским акцентом, однако я прекрасно его понимал. Но некоторых девушек в Порт-Рояле я не мог понять, хоть убей.

Один за другим у нас набирались люди. Рыжий Джек и Бен Бенсон вернулись на борт, а также Большой Нед и Маху. На судно нанялись несколько новеньких. Когда нас стало восьмеро, не считая меня, мы снялись с якоря и вышли в море. Девять человек вряд ли сумели бы управлять «Новым ковчегом», но для «Виндворда» этого было более чем достаточно. Я нанял такое количество людей, поскольку капитан Берт велел мне, если получится, привезти обратно больше людей, чем я взял с собой. Взял я с собой шестерых, и я боялся, что он не пожелает принять Неда и Маху. Если он откажется от них, по крайней мере он ничего не потеряет.

Азука готовила для нас, убиралась и выполняла практически любую работу, когда мы просили. Теперь она ходила в одежде (и носила дешевые побрякушки), но все же из-за нее произошла драка. Лесаж не убил того парня, но избил чуть не до смерти. На маленьком шлюпе с девятью мужчинами и одной женщиной на борту нам приходилось буквально сидеть на головах друг у друга. Я занимал единственную каюту, размером с чулан.

Я уже говорил, как люблю море и небо, безмятежные и прекрасные, и ощущение близости к Богу, которое возникает, когда с упоением любуюсь ими. Сейчас я должен рассказать еще об одной вещи — определившей всю мою жизнь, как мне кажется сейчас. Было время первой вахты, и солнце стояло низко над горизонтом, оранжево-золотое за облаками. Лесаж, командовавший вахтой, поставил одного человека на помпу, а Бена за штурвал. Я сказал, что сам встану за штурвал и таким образом он получит еще одни рабочие руки.

Вскоре стало слишком темно для работы, и все, кроме меня, сели или легли отдыхать, а немного погодя заснули. Наконец я решил, что теперь бодрствуем только мы двое: «Виндворд» и я. Мы шли курсом на Тортугу, грот тянул неплохо, и море было таким спокойным, словно тоже спало. Я знал, что случиться может всякое. Люди могут заварить какую-нибудь кашу, мы можем затонуть во время шторма, капитан Берт может не добраться до Тортуги в ближайшие недели и так далее — в общем, произойти может столько самых разных неприятностей, сколько не доставят и десять веракрусских девушек. Но море было спокойным, погода стояла ясная, и шлюп отзывался на каждое движение моих рук, точно живое существо. Я чувствовал, что могу положиться на Лесажа, Рыжего Джека, Бена Бенсона, Большого Неда и Маху, — итого выходит пятеро против четверых, даже если все остальные взбунтуются. Мы пойдем туда, куда я прикажу, и любому, кому это не понравится, придется добираться до суши вплавь. Здесь нет ни наставника послушников, ни федералов, чтобы действовать с оглядкой на них. Почти все на свете закованы в цепи, даже если они не видят своих цепей, но я — нет. Я могу дышать свободно, как большинство людей не дышит никогда в жизни. Погруженный в такие размышления, я простоял у штурвала всю вахту, и это было неописуемо здорово.

На следующий день я снова встал за штурвал. Ветер начал крепчать, и я решил, что со мной в качестве штурвального вахта Лесажа сумеет справиться с парусами своими силами и мне не придется командовать «свистать всех наверх!». Было славно. Мы поставили шпринтовый парус, грот туго надулся, и мы пошли с хорошей скоростью.

Ветер пел в такелаже, и примерно через полчаса до меня дошло: он пытается что-то сказать мне. На уроках музыки я научился одной (практически единственной) по-настоящему важной вещи: умению слушать слова и ноты гимнов и хоралов и понимать, что они значат. Я на минуту закрыл глаза, и мне показалось, будто я слышу отца Луиса. Не слова, но голос. Я находился за дверью классной комнаты, а он читал лекцию у доски.

Открыв глаза, я увидел, что стою внутри одного из чертежей, какие отец Луис чертил на уроках геометрии. Мачта являлась прямой линией, грот — плоскостью, гик — еще одной линией, и держащие мачту ванты тоже были линиями.

И я мог изменить этот чертеж.

Я много думал о бермудском вооружении, которое видел в Порт-Рояле, и жалел, что у нас не такое, поскольку с ним мы наверняка шли бы быстрее. За неимением более высокой мачты я не мог переоснастить «Виндворд» бермудскими парусами. Я мог бы укоротить гик — у нас имелась пила и несколько других инструментов, — но мне требовалась новая мачта. Тогда я понял, что могу изменить кое-что другое.

Во время следующей вахты я начертил для себя несколько чертежей на чистой странице судового журнала. Во всех углах я поставил буквы, как мы делали на уроках геометрии. Бакштаг тянулся от точки «А» к точке «В», верхушке мачты, и так далее. Остальные детали я опущу, скажу лишь, что конец бушприта обозначался буквой «I».

Потом я показал чертеж Лесажу и Рыжему Джеку и пририсовал треугольный парус, установленный на форштаге, как на обычной мачте. Один угол крепился к верхушке мачты, второй — к концу бушприта, а третий — к крюйсову «J», который надлежало установить.

— Форштаг крепкий, как палка, поскольку натянут очень туго, — сказал я. — Так почему бы нам не сделать это?

Лесаж указал, что нам придется разрезать по диагонали прямоугольный кусок парусины и половина пропадет.

— Не пропадет, — сказал я. — Это будет запасной JIB-парус[3].

Лесаж сомневался, что мой JIB-парус будет работать, но Рыжий Джек хотел попробовать. Я тоже хотел, а я был капитаном. Парусного мастера у нас на шлюпе не было, но придуманный мной парус имел очень простую конструкцию, и пара матросов выкроила и подрубила его за одну вахту. Мы установили крюйсовы у каждого борта, чуть впереди шкафута, поставили наш новый парус, и он заработал так хорошо, что мы почти перестали пользоваться шпринтовым парусом.

* * *

Когда мы достигли Тортуги, «Уилд» уже находился там. Мы с Недом спустили на воду маленькую шлюпку, единственную на нашем судне, и Нед погреб к кораблю. Я велел ему оставаться в шлюпке до дальнейших моих распоряжений и поднялся на борт. В моей жизни есть вещи, объяснить которые я не в силах, и одна из них — почему отдельные моменты я помню ясно, тогда как многое другое начисто забыл. Один момент я помню очень, очень ясно: я говорю Неду, что вряд ли задержусь надолго, поворачиваюсь и хватаюсь за штормтрап. Больше я никогда не ступал на борт «Виндворда» — и не видел ни одного члена его команды.

Капитан Берт пожал мне руку, провел в свою каюту, налил стаканчик рома и велел доложить о проделанной работе. Я рассказал обо всех имевших место событиях. Под конец я задрал рубаху, снял денежный пояс и отсчитал причитающуюся капитану Берту долю денег, вырученных от продажи рабов и корабля.

Он поблагодарил меня и похлопал по спине:

— Теперь ты капитан, Крис, дружище.

— Знаю, — кивнул я.

— Парней вроде тебя я усиленно ищу повсюду и редко нахожу, ясно? Я рад, что нашел тебя. За время твоего отсутствия мы захватили несколько кораблей лучше «Дукессы». Гораздо лучше. Если добавить твой шлюп и твоих людей к тому, что у нас уже имеется, мы вполне можем попытаться захватить галеон. — Он умолк, ожидая моего ответа.

Я хорошенько подумал, прежде чем говорить. Я знал, что́ я должен сказать, но произнести слова было трудно, поскольку я хотел по возможности избежать неприятностей.

— Однажды вы сказали мне, что я вам нравлюсь, сэр. Вы мне тоже нравитесь, и я надеюсь, вам удастся осуществить все ваши планы. Люди, которых я привез, принадлежат вам, и «Виндворд» тоже. Но я не пойду с вами.

К моменту, когда я закончил, капитан Берт держал руку на рукояти своего пистоля. Однако он его не выхватил, и я навсегда запомнил это. Он сказал лишь одно:

— Я так и знал. Но все же я попытался.

После этого он три дня держал меня в трюме закованным в цепи. Иногда меня забывали покормить, но если кормили, то вполне прилично. На третий день мужчина, принесший пищу, сказал мне, что капитан собирается высадить меня на необитаемом острове. Я так и предполагал с самого начала.

Ошибался я насчет размеров острова. Я представлял маленький островок, какой можно обойти кругом за день, если повезет. Этот же с виду походил на материк: поднимающиеся из моря горы, сплошь заросшие самыми зелеными в мире деревьями. Мы с капитаном Бертом сидели на корме баркаса, и я успел все хорошенько рассмотреть, прежде чем тот пристал к берегу.

Мы вышли из баркаса, только капитан Берт и я. Он отомкнул мои цепи и бросил рулевому, а потом мы с ним двинулись по берегу. Я был босиком, в рубахе и штанах, выданных мне в баталёрке. Он был в синем сюртуке с медными пуговицами, которые никогда не застегивал, и нес на плече мушкет. Я подумал, что он взял оружие на случай, если я вдруг наброшусь на него.

— Умеешь пользоваться таким? — Он снял мушкет с плеча.

— Умею заряжать и стрелять, но стрелок из меня никудышный.

— Меткость дело наживное, Крис. Держи, теперь это твое. — Он вручил мне мушкет и с ним сумку.

Я поставил ружье прикладом на землю и открыл сумку. Там находилась большая пороховница, маленькая пороховница с затравочным порохом, полдюжины пуль, форма для литья пуль, кремни и еще несколько предметов вроде ключа, которым стягиваются щечки курка, и кусочка мягкой кожи, благодаря которой кремень лучше держится в курке.

Занятый разглядыванием острова, я не заметил, что к поясу у капитана Берта прицеплен мой кинжал. Сейчас он отцепил клинок и протянул мне:

— А это и так принадлежит тебе.

Я попытался поблагодарить его. Я знал, что он убийца и грабитель, и тогда это меня по-настоящему беспокоило, но все же попытался.

— И это тоже твое, верно? — Он поднял подол рубахи и снял с себя денежный пояс, купленный мной в Порт-Рояле. — Здесь вся твоя доля, до последнего фартинга. Пересчитай, коли хочешь.

Поскольку у меня не было оснований не доверять капитану Берту, я не стал пересчитывать деньги. Я просто снял рубашку и надел пояс. Он оставался при мне, пока меня не ограбили испанцы.

— Это Испаньола, — сказал он. — Здесь водится дикий скот — в большом количестве, судя по всему. И дикие французы тоже. Буканьеры, как выражаются лягушатники. Они стреляют скот, вялят мясо и продают кораблям, которые останавливаются здесь, чтобы пополнить запасы. — Он ухмыльнулся. — Из них выходят отличные пираты, из этих буканьеров. У меня в команде дюжина таких парней, и я найму еще дюжину при случае. Они скоро выйдут тебе наперерез, если ветер не переменится.

Он страшно удивил меня, когда протянул мне руку. Как только мы обменялись рукопожатием, он принял самый серьезный вид.

— Они опасные друзья, Крис, и дьявольски опасные враги. Подружись с ними, коли получится, но остерегайся подводных камней. Если они увидят твое золото, ты покойник.

Если бы я зарядил мушкет так быстро, как мог (я имею в виду, как мог тогда), возможно, мне бы удалось застрелить капитана Берта, пока он возвращался на баркасе к «Уилду». Такая мысль пришла мне в голову — но имело ли смысл убивать его? Когда твой единственный друг убийца и грабитель, начинаешь смотреть на подобные вещи проще.

Глава 8 КАК Я СТАЛ БУКАНЬЕРОМ

Насекомые ели поедом. Вот первое, что я должен сказать об Испаньоле, поскольку, если я не скажу этого с самого начала, Испаньола покажется вам истинным раем. Насекомые не давали житья. Там были кусачие мошки, такие маленькие, что и не разглядишь толком. И красные мухи, так и норовившие ужалить в лицо. Когда они налетали роем, приходилось отламывать ветку и махать ею у лица по несколько часов кряду. Сильнее всего докучали москиты. На Испаньоле было много всего хорошего, но я не провел там ни единого дня, когда бы не мечтал вернуться обратно в монастырь или на «Санта-Чариту».

Я не знал про насекомых, когда капитан оставил меня на берегу. Дул свежий ветер, а при ветре насекомых на взморье не было. Я знал только, что Испаньола обитаемый остров. Там постоянно жили люди, как на Кубе или Ямайке. Я решил, что для меня самое лучшее найти местных жителей и попробовать обратиться к ним за помощью. На «Новом ковчеге» были испанские карты, и я провел много времени, разглядывая их. Крупный город на Испаньоле назывался Санто-Доминго и располагался на южном побережье острова, ближе к восточной оконечности. Я не знал, нахожусь я ближе к восточной оконечности или к западной (оказалось, к западной), но по положению солнца в небе понял, что меня высадили на северном побережье.

Будь я умнее, я бы двинулся на восток вдоль берега. Вместо этого я попытался пересечь остров по диагонали, двигаясь на юго-восток с таким расчетом, чтобы выйти на южное побережье неподалеку от Санто-Доминго. Знай я про Испаньолу больше, я бы понимал, насколько дурацкая эта идея.

Я пустился в путь с надеждой встретить одного из животных, упомянутых капитаном Бертом. Я думал убить его и поджарить себе мяса. Примерно через час ходьбы я хотел лишь одного: спастись от насекомых. Наконец я нашел на горе место, свободное от мелкой летучей живности, — подобие широкого каменистого плато, открытого с трех сторон, кроме западной, — и там я переночевал. На следующее утро я нашел родник, напился воды от пуза и зашагал дальше. О размерах острова я имел самое смутное понятие и не знал, какое расстояние прохожу за день. Я полагал, что доберусь до противоположного побережья дня за три, а то и за два. Просто для вашего сведения: Испаньола имеет в поперечнике семьдесят пять миль, а по диагонали так и все сто. Для меня, ориентировавшегося по солнцу и шагавшего по сильно пересеченной местности, десять миль в день были хорошим результатом.

Просто для вашего сведения еще одно: впоследствии я никогда не разглядывал карты просто так. Я их внимательно изучал.

На «Магдалене» тоже были карты, подробные и точные, и ко времени, когда я разобрался с ними, я мог нарисовать любую из них по памяти.

Сейчас мне кажется, что я шел целую вечность, но вероятно, уже на второй или третий день пути я встретил Валентина. Я вышел из джунглей на полосу прерии и увидел голого парня на противоположной стороне. Я крикнул «Bonjour!», и он мгновенно скрылся за деревьями. Я подошел к месту, где он стоял прежде, и заговорил на французском, используя все слова, приходившие на ум. Сказал, что я заблудился, что я никому не желаю зла, что заплачу за помощь и так далее.

Немного погодя кто-то сказал: «Ты не француз». Он говорил по-французски, разумеется, и голос у него звучал испуганно.

— Да, — крикнул я. — Я просто немного говорю по-французски. Я американец.

— Испанец?

— Американец!

— Не испанец?

— Итальянец! Сицилиец!

— Ты не застрелишь меня?

Я хотел проорать: «Нет, черт возьми!» — но побоялся испортить дело. Поэтому я просто сказал: «Non, non, non!» — и положил мушкет на землю. Потом я поднял руки, предполагая, что он видит меня, хотя я его не вижу.

Мы еще долго переговаривались, прежде чем он наконец вышел. Он был примерно моего возраста, явно давно не брился и не стригся и прикрывал свою наготу лишь узким куском кожи спереди, который крепился к тонкому ремешку, завязанному на талии. На ремешке висел нож в самодельных ножнах. Я протянул руку и представился: «Крис». После минутного колебания он взял мою руку так неловко, словно обменивался рукопожатием впервые в жизни, и назвал свое имя. Немного погодя из леса выбежала собака. Ее звали Франсина. Франсина была славной псиной, но признавала только своего хозяина. Она никогда особо не доверяла мне.

С момента, когда я в последний раз ел на «Уилде», до момента встречи с Валентином я съел только пару диких апельсинов и был достаточно голоден, чтобы съесть Франсину. Я спросил Валентина, нет ли у него какой пищи, а он сказал, что у меня есть ружье и он покажет мне место, где водится дичь.

Мы прошли мили три, прежде чем Франсина спугнула дикую свинью. Я выстрелил и промахнулся, но Франсина обогнала свинью, выскочила наперерез и погнала обратно к нам. Свинья пронеслась мимо нас с поразительной скоростью (я и не думал, что эти животные так быстро бегают), но Валентин все же успел нанести удар ножом. Франсина побежала за свиньей, время от времени лаем давая нам знать о своем местонахождении, а мы прислушивались и старались идти по кровавому следу, оставленному раненым животным.

В скором времени Валентин остановил меня и указал пальцем: «Там». Он указывал на густые заросли тростника, но я с минуту напряженно прислушивался и удостоверился, что он прав. Я услышал рычание Франсины и какие-то щелкающие звуки, происхождения которых не понял. Когда я перезарядил ружье — забил в ствол пулю, насыпал на полку затравочного пороха и все такое прочее, — я снял курок с предохранителя и вошел в заросли, стараясь держать мушкет дулом вниз и продолжая повторять себе, что, если я случайно застрелю собаку, Валентин наверняка набросится на меня с ножом.

Франсина отвлекала свинью, уворачиваясь от коротких стремительных выпадов и пытаясь обойти ее сзади. В момент выстрела я находился так близко к свинье, что при желании мог бы, наверное, дотронуться до нее концом ствола.

Думаю, никогда впоследствии я не сознавал столь остро, что после нажатия спускового крючка выстрел происходит с некоторым опозданием. Речь идет всего лишь о доле секунды, но именно тогда я начал понимать, что этот крохотный промежуток времени является основным ключом к меткой стрельбе. Человек, считающий, что ружье выстрелит в момент нажатия спускового крючка, непременно промахнется. Довольно скоро я научился дожидаться, когда курок ударит по бойку, порох воспламенится и ружье выстрелит. Все это происходит очень быстро, разумеется. Но в течение этой четверти секунды человек, нажимающий на спусковой крючок, должен точно прицелиться в точку, куда хочет послать пулю. Когда я научился делать это каждый раз, я стал хорошим стрелком.

Тогда я стрелять еще не умел, но со свиньей мне повезло. Я пытался попасть ей в плечо, думая повредить какую-нибудь кость, чтобы животное не могло бежать. Я промазал мимо плеча, но пуля прошла рядом с сердцем, и свинья повалилась на землю. Она не умерла, но билась в конвульсиях, пока Валентин не всадил ей нож в горло.

Мы вытащили тушу из тростниковых зарослей и разделали. У меня был кинжал, но я не умел разделывать туши. Валентин умел и работал раз в пять быстрее меня. Мы выпотрошили свинью и отдали Франсине сердце и печень, а также всю прочую требуху, которую она пожелала съесть. Мы отрезали голову, все четыре ноги и содрали шкуру. Затем ремнями, нарезанными из свиной шкуры, привязали тушу к шесту, вырубленному из ствола молодого деревца, чтобы нести добычу на плечах. Я извлек пулю из убитого животного и, пока мы коптили мясо, положил ее на камень и обстукивал маленьким молоточком для колки кремня, пока она не приняла прежнюю круглую форму.

Но прежде мы развели костер. Валентин сказал, что самую большую сложность для человека, живущего в джунглях, представляет разжигание костра. Он делал это, ударяя тупой стороной ножа по камню нужной разновидности, чтобы высечь искры. Разведя костер, он пытался его поддерживать, но обычно безуспешно — ко времени, когда в костре снова возникала необходимость, от него оставались лишь угли да зола. Но с моим появлением все изменилось, и мы разожгли костер, насыпав немного затравочного пороха на кусок трута и спустив кремневый курок моего мушкета.

Мы поджарили мяса и поели, а потом Валентин показал мне, как натираться свиным салом в излюбленных москитами местах, чтобы отгонять кровососов. Ходить измазанным в сале было противно, и в скором времени оно начинало дурно пахнуть, но выбора не оставалось, ибо в противном случае москиты сожрали бы тебя заживо. Даже когда я обильно мазался салом, они все равно кусали меня, но гораздо меньше.

Потом Валентин показал, как соорудить из веток решетку, чтобы закоптить остальное мясо. (По-французски «коптить мясо» — «boucaner».) Нам пришлось следить за костром, не давая языкам пламени подниматься слишком высоко. Дело оказалось довольно трудным, поскольку растопленный жир постоянно стекал вниз и огонь разгорался сильнее. Мы то разгребали горящие головешки палками, то снова сгребали в кучу.

Тем не менее у нас нашлось время поговорить. Мы разговаривали на французском, и я не помню точных слов Валентина, но я спросил у него, как он здесь оказался.

— Я был слугой на большой ферме в Лангедоке. Я подписал бумагу, в которой давал согласие, чтобы компания отвезла меня за океан. Я должен был служить здесь три года, а потом получить свободу — в смысле, право на собственную землю и ферму. Здесь компания продала меня Лесажу, охотнику и жестокому человеку. Он сказал, что купил меня на пять лет. Я сказал: «Нет, на три», и он избил меня. После этого он часто меня бил. Он не кормил и не одевал меня, хотя в бумаге, которую я подписал, говорилось, что мой хозяин обязан обеспечивать меня пищей и одеждой. Моя одежда износилась в клочья, и я питался жалкими крохами, которые мне удавалось найти, когда Лесаж уходил на охоту, или своровать где-нибудь. Иногда другие охотники давали мне что-нибудь съестное. А иногда ничего не давали. У некоторых из них тоже были слуги. С иными слугами обращались плохо, но со всеми обращались лучше, чем со мной. Когда мы коптили мясо для наших хозяев, я тайком ел, когда мог. Если я попадался за этим делом, меня избивали. Однажды решетка прогорела насквозь, и несколько кусков мяса упали в огонь. Я знал, что хозяин изобьет меня до смерти за это. Я взял обгорелое мясо и нож, выданный мне для разрезания мяса, и убежал в джунгли. Франсина увязалась за мной. Она была одной из собак Лесажа. Возможно, она поступила так, поскольку я иногда ласкал ее, а возможно, просто потому, что у меня было мясо. С тех пор я живу в джунглях. Здесь не так хорошо, как дома, но лучше, чем у Лесажа, где тебя морят голодом и бьют. Здесь много съедобных диких фруктов, и я знаю все их. Я подбиваю птиц палкой — некоторые из них очень вкусные. Иногда охотники стреляют диких лошадей забавы ради и оставляют туши гнить. Я жду, когда они уйдут, а потом ем мясо. Конина, она вкусная. На берегу можно найти и другую пищу, но я редко хожу туда. Я боюсь, что Лесаж увидит меня и заберет обратно к себе.

Не помню, как долго мы с Валентином оставались вместе. Скорее всего, недели две, но возможно, и три или даже четыре. Заслышав поблизости выстрелы, мы убирались подальше оттуда. Кажется, такое случалось дважды. Мы обходили стороной места, где красные мухи и москиты свирепствовали особо сильно. Валентин сказал, что на юго-восточной оконечности острова, где местность более ровная, много ферм. Мы туда не совались.

На нашей оконечности острова тоже было несколько ферм. Там выращивали главным образом табак и держали мало домашнего скота. Валентин сказал, что на нашей стороне острова фермы французские, а на противоположной — испанские. Испанские фермеры иногда пытаются прогнать французов, сказал он. У них больше людей, но французы лучше дерутся.

Иногда мы охотились на птиц. У меня не было мелкой дроби для мушкета, только круглые пули диаметром с подушечку большого пальца, поэтому я стрелял птиц только на земле и на воде, стараясь испортить по возможности меньше мяса. Там водились утки, дикие гуси и крупные птицы, которых Валентин называл индейками, хотя это были не индейки. Эти крупные были самыми вкусными. Утки и дикие гуси были такими жирными, что казалось, они просто полностью растопятся на огне при жарке. Когда я стрелял их на воде, Франсина плыла за ними и приносила нам. Опасаться там было нечего, поскольку водяные птицы не садятся на воду в местах обитания крокодилов. Когда Валентин сказал мне, что крокодила из мушкета не застрелить, потому как пуля не пробьет крокодилью броню, я пару раз попробовал и убедился, что он прав. На Испаньоле хотелось постоянно держаться прозрачной воды, чтобы видеть крокодилов, если появятся.

Главным образом мы охотились на дикий скот и диких свиней. Свиньи опасные животные, порой они сами нападают на тебя и могут убить. Если их много, они чаше разбегаются в разные стороны, но иногда пытаются наброситься на тебя всем скопом. Если их лишь несколько, они всегда разбегаются, но какая-нибудь одна все равно может накинуться на тебя. У них есть клыки, которыми они щелкают в ярости, — именно этот звук я слышал, когда мы в первый раз убили свинью.

Поэтому безопаснее было охотиться на дикий скот, но завалить такое животное было весьма непросто. Приходилось долго выслеживать и подкрадываться, и в трех случаях из четырех ты возвращался с охоты с пустыми руками. За все время, пока я оставался с Валентином, я убил дикую лань, оленя и еще одну свинью. У нас всегда с избытком хватало еды, а также мяса для копчения.

А вот с хранением мяса возникали проблемы. Если оно намокало, то начинало гнить, как любое мясо, и вдобавок там водились дикие собаки, готовые сожрать любые наши съестные припасы, оставленные без присмотра. Поначалу мы прятали мясо в какой-нибудь сухой расселине, которую прикрывали плоским камнем, чтобы собаки не добрались. Позже Валентин сказал, что знает одну сухую пещеру, которую можно использовать в качестве хранилища.

Мы пошли взглянуть на нее, и там валялись кости — кости по меньшей мере сотни людей. Я спросил, кто они были такие, и Валентин сказал: «дикари» — другими словами, коренные американцы. Они прятались в той пещере, но их нашли и убили всех до единого. Мы сгребли кости в глубину пещеры и оставили там наше копченое мясо. Перед уходом мы заложили вход в пещеру камнями. Входное отверстие было небольшим, но сама пещера имела весьма значительные размеры. Я удивился, что там нет летучих мышей, но Валентин сказал, что для них у пещеры слишком низкий потолок, они любят спать гораздо выше. Я сказал, что для меня тоже потолок слишком низкий, поскольку я не мог там выпрямиться во весь рост, хотя Валентин мог.

На следующий день, насколько помню, я завалил дикого быка. Он загнал нас на скалы, и таким образом я получил возможность перезарядить мушкет и выстрелить еще раз. В общей сложности я выстрелил пять раз. Я знаю это, поскольку считал выстрелы. Когда мы разделывали тушу, я нашел всего три пули. То есть средний результат.

После этого я начал беспокоиться о том, что же будет, когда у меня иссякнут запасы пороха. Пули я мог вернуть обратно (иногда) и использовать снова. Но когда я израсходую весь порох, мне придется туго. Вдобавок рано или поздно я истрачу и последнюю пулю тоже. Я подумал, что надо бы изготовить луки и стрелы. Я почти не сомневался, что у нас получится, но я совершенно ничего не знал о стрельбе из лука. И если лук не хуже ружья, почему люди перестали пользоваться луками с появлением ружей?

И вот однажды, когда мы готовили обед, я снова принялся расспрашивать Валентина про охотников. Я сказал, что жизнь в Джунглях вполне меня устраивает, но охотники, вероятно, живут лучше. Во-первых, они могут покупать порох и пули у моряков, которым продают мясо.

— И еще ром, Кристоф. Швейные иглы и суровые нитки для парусного шитья, с помощью которых они шьют одежду. А когда они получают деньги за мясо, они отправляются на Тортугу, чтобы напиться и переспать с женщиной.

— Тогда почему бы нам не присоединиться к ним? Мы умеем охотиться.

— Они вернут меня Лесажу, и он забьет меня до смерти.

— Не вернут, если не узнают тебя. Здесь ведь наверняка много разных группок. Капитан, оставивший меня тут, сказал, что на острове полно буканьеров.

— О да.

— В таком случае мы можем присоединиться к каким-нибудь другим, а если Лесаж тебя увидит, я помогу тебе отделаться от него. Когда он видел тебя в последний раз?

Валентин пожал плечами:

— Год назад, наверное. Может, два.

— Думаю, тебе уже нечего опасаться. Ты тогда уже был такой заросший?

Он помотал головой.

— Отлично. Бороду сбривать не надо, просто подровняешь. Назовешься новым именем, а если кто-нибудь скажет, что ты беглый слуга Лесажа, говори, что он злонамеренно лжет и что ты видел, как он убил человека здесь, в джунглях. Это ж все детсадовские приемы, Валентин, — мой отец научил меня таким вещам, когда я был еще малым ребенком.

— Охотники не примут меня без мушкета. Для охоты нужен мушкет.

Именно тогда я понял, почему капитан Берт дал мне мушкет. Я немного подумал, а потом сказал:

— Ладно, вот как мы поступим. Я пойду один. На Тортуге можно купить мушкет?

— Наверное. Я там не был.

— Наверняка можно. Ружья у буканьеров изнашиваются, как любые вещи. До выпивки я не охоч, и вряд ли там найдется хоть одна девка, которую мне захотелось бы трахнуть. Поэтому я куплю тебе мушкет, когда раздобуду порох и пули для себя. — Тут мне в голову пришла новая мысль. — Еще я куплю ножницы и расческу, а также маленькое зеркало. Может, какую-нибудь одежду. Я оставлю все вещи в пещере, где мы храним копченое мясо. Ты найдешь их, когда заглянешь туда в следующий раз. И потом мы с тобой снова станем ходить парой, как сейчас.

— И я смогу вернуться домой…

— Верно! Если ты не будешь спускать все деньги на Тортуге, а сбережешь часть, ты сможешь оплатить дорогу домой, или, может, мы найдем для тебя какое-нибудь идущее во Францию судно, где требуются матросы.

На самом деле убеждать Валентина пришлось гораздо дольше, но в конце концов он признал мою идею дельной.

Если вы дочитали досюда, наверняка уже гадаете относительно Лесажа, и поверьте мне, я просто голову сломал. Я попросил Валентина описать своего хозяина, и он сказал, что Лесаж сильный мужчина, ростом пониже меня, но повыше его, с крупным носом и заурядным лицом. Под такое описание подходила не одна сотня парней. Мой Лесаж был пиратом, а Валентинов Лесаж — охотником, и мне представлялось, что Лесаж — довольно распространенное имя во Франции. В общем, я так ничего и не выяснил, и мне оставалось только гадать, не один ли и тот же это человек.

Потом мы отыскали лагерь буканьеров, и я вошел туда один. Я думал, что мне зададут кучу вопросов, и заранее продумал все ответы, по большей части лживые. Однако меня не стали допрашивать с пристрастием. Когда я сказал, что меня ссадили с корабля на берег, я ожидал, что они спросят, почему капитан решил избавиться от меня. Но они не спросили. Они поинтересовались, охотился ли я прежде. Я сказал, что убил двух свиней, лань и оленя, пока искал людей на острове, и накоптил мяса. (Я показал несколько кусков копченого мяса.) Вот и все. Я не был французом, и буканьеры наверняка это поняли, но последние две или три недели я много разговаривал с Валентином, а некоторые из них сами плохо говорили по-французски. В лагере жили пятеро охотников, свора псов и пара слуг. Слуги всю ночь поддерживали костры, чтобы отгонять москитов, а остальные спали.

На следующее утро мы отправились на охоту. Я выстрелил в оленя с близкого расстояния и промазал. К концу дня у нас было две лани, одна косуля и один олень — все не мои. Мы выпотрошили убитых животных и отнесли в лагерь, где слуги освежевали туши чуть ли не быстрее, чем я написал эту фразу, и начали нарезать мясо для копчения.

Я спросил, не оставим ли мы часть мяса на ужин, и парень, к которому я обратился, плюнул мне под ноги. Его звали Ганье. На башмак мне он не попал, да и не метил в него, полагаю, но мне такое поведение не понравилось. Потом мужчина по имени Мелин объяснил мне, что, по обычаю Берегового братства, никто не ест, пока охотничий отряд не убьет столько животных, сколько в нем людей. Ночью, когда все спали, я хотел съесть немного копченого мяса, которое принес с собой, но в последний момент удержался.

На следующий день мы добыли шесть животных, и я опять не убил ни одного. Когда мы вернулись в лагерь и слуги принялись готовить ужин для нас, Ганье попросил меня показать мой кинжал. Я вытащил клинок и отдал ему. Он с восхищением рассмотрел его и попросил показать ножны. Взяв у меня ножны, он вложил в них кинжал и засунул себе за пояс.

Когда я попросил отдать кинжал, он просто послал меня подальше. Тогда я сбил парня с ног, крепко пнул пару раз и отобрал у него клинок.

В следующий миг охотники схватили меня и сказали, что мы с Ганье должны драться на дуэли. Мелин объяснил, что это будет честная дуэль, на мушкетах.

Дальше произошло следующее. Мелин отмерил двадцать шагов неподалеку от лагеря. Мы с Ганье встали на этом расстоянии друг от друга и выстрелили из мушкетов в воздух, чтобы заново зарядить оружие для дуэли. Потом заложили в ствол пороховой заряд, забили шомполом пулю, насыпали затравочный порох на полку и так далее. Ганье управился гораздо быстрее меня и стоял, поставив мушкет прикладом на землю, пока я заканчивал. Мелин велел мне встать точно так же.

— Теперь я буду считать до трех, — сказал нам Мелин по-французски. — Насчет «три» стреляйте. Если вы оба промахнетесь, можете перезарядиться и снова выстрелить, коли пожелаете. Поединок ведется до первой крови.

Это означало, что я должен был одержать победу с первого выстрела, поскольку Ганье заряжал ружье гораздо быстрее меня. Я решил, что целится и стреляет он тоже гораздо быстрее. Поэтому я вот как придумал: выстрелить первым, очень быстро, бросить мушкет и дать деру. Уже сгущалась тьма, все здорово устали за день, и я рассудил, что у меня есть хорошие шансы убежать. Я попробую забрать обратно свой мушкет, когда все заснут. Если не получится, буду жить в джунглях, как Валентин, пока не подвернется еще какой-нибудь случай.

Мелин откашлялся. Я не смотрел на него. Ганье тоже. Мы смотрели друга на друга.

— Un.

Казалось, прошла целая вечность.

— Deux.

Я приготовился — мой противник тоже. Я видел ненависть в его глазах даже с расстояния двадцати шагов. Я знал, что я собираюсь сделать.

— Trois!

Я вскинул мушкет, прицелился в Ганье и выстрелил. Мушкет сильно дернулся вверх и назад, но я чудом удержал его в руках.

Пару секунд я не видел Ганье из-за дыма. А когда увидел, он стоял сложившись пополам. Мушкет он выронил, я мог лишь таращиться на него, не веря своим глазам. На его месте должен был быть я.

Мелин подошел к упавшему Ганье и присел на корточки. Спустя несколько мгновений он встал, сообщил, что Ганье мертв, и сказал, что теперь нам следует поужинать и лечь спать. Ганье был первым человеком, которого я убил, и той ночью я молился за него.

На следующее утро он по-прежнему лежал там, когда мы отправились на охоту. В тот день я завалил оленя одним выстрелом, хотя Жуару пришлось добить его выстрелом в голову в упор. Ко времени нашего возвращения в лагерь слуги убрали тело Ганье. Я так и не узнал, что они с ним сделали.

Я охотился с буканьерами пару месяцев. Иногда я стрелял метко, а иногда промахивался даже с близкого расстояния — если вы охотник, то знаете, как такое случается. Ко времени, когда мы отправились на Тортугу, я крепко подружился со всеми четырьмя парнями.

Там был захудалый городишко, сплошь лачуги, построенные из подручных материалов и крытые пальмовыми листьями. Ты мог купить там практически все, включая белых слуг вроде Валентина и чернокожих рабов. Мне сказали, что с рабами хозяева обычно обращаются лучше, чем со слугами. Это потому, что раба ты берешь на всю жизнь. Если покупаешь белого слугу на три года и он помирает через два года одиннадцать месяцев — какое тебе дело? Если подумать, ты только сэкономил на еде для него! Я посетил несколько аукционов с мыслью, что, если разница в ценах на Ямайке и Тортуге значительна, оборотливый делец может хорошо заработать на перепродаже. Цены были чуть ниже, возможно, но в целом такие же.

Я купил для Валентина мушкет и мушкетную сумку. А также штаны и рубаху. Мы ходили главным образом в кожаной одежде, но я решил, что Валентину нежелательно выглядеть человеком, проведшим на острове долгое время. Я хотел купить для него медную пороховницу вроде моей, но там продавались только роговые. На широком конце рога находилась крышка, которую ты откидывал, чтобы его наполнить, а на узком конце имелась заглушка, которую ты вытаскивал, чтобы засыпать порох в ствол. У всех буканьеров были только такие пороховницы. Недостаток пороховых рогов заключался в том, что тебе приходилось отмерять заряд на глаз или использовать отдельную мерную емкость.

Я спросил насчет затравочного пороха, и у лавочника имелись в продаже маленькие рога для него. Но он сказал, что для затравки можно использовать крупнозернистый порох, надо лишь растирать его пальцем прямо на полке. Никаких металлических предметов, чтобы случайно не высечь искру. Поэтому я купил только большой пороховой рог. В мушкетную сумку он не помещался. Его носили через плечо на шнуре.

Вы уже, наверное, поняли, что́ я чуть не забыл купить. Я спохватился только утром последнего дня нашего пребывания на Тортуге и бросился в ближайшую лавку, где приобрел зеркало, расческу и ножницы для Валентина.

Я смог купить все необходимое (и еще разную всячину для себя) на деньги, заработанные охотой. Денежный пояс я по-прежнему носил под рубахой. Я прятал его от посторонних глаз и никогда не прикасался к золоту. Незадолго до отъезда с Тортуги остальные охотники стали приходить ко мне один за другим с просьбой одолжить немного денег на разные необходимые покупки. Главным образом на порох и свинец для отливки пуль. Все деньги, заработанные за несколько месяцев охоты, они промотали за считанные дни — пропили, или проиграли, или потратили на женщин. Чаще — первое, второе и третье сразу. Желая покрепче подружиться с ними, я дал каждому в долг, но немного. Они пообещали вернуть деньги до нашей следующей поездки на Тортугу.

По правде сказать, я сомневался, что мне доведется побывать на Тортуге еще раз. Наверняка в скором времени какой-нибудь славный корабль, где требуются рабочие руки, придет на наш остров за копченым мясом. Так я тогда думал. Я постоянно вспоминал «Виндворд» и чудесные дни плавания на нем. К тому времени я был хорошим моряком и знал это.

Мы погребли обратно к Испаньоле — я с мыслью о хорошей должности на корабле, а мои товарищи с мыслью о дальнейшей охоте, насколько я понимаю. Несколько дней мы не охотились, но, прежде чем продолжить повествование, мне следует сказать, что у нас была пирога — большая лодка, выдолбленная из ствола дерева, какими пользуются коренные американцы. Пироги очень легки в управлении, хотя у них нет киля, позволяющего установить мачту и идти под парусом. В любом случае парус на них не станет хорошо тянуть, если команда не будет постоянно работать веслами, чтобы пирогу не сносило ветром слишком сильно.

В день нашего возвращения в лагерь я отправился в глубь острова и отыскал в горах пещеру, где мы с Валентином прятали наше копченое мясо. Я оставил там мушкет с мушкетной сумкой, зеркало и все прочее. Я оставил также свою большую медную пороховницу, поскольку к тому времени привык к пороховому рогу и не хотел с ним расставаться. Если бы меня спросили тогда, я бы с уверенностью сказал, что Валентин присоединится к нам через несколько дней. Он так и не появился, и в самом скором времени я порадовался этому. Сейчас я жалею, что он не пришел.

Уже на второй или третий день после нашего возвращения к острову подошли испанские военные корабли. Один имел на борту примерно шестьдесят пушек, второй — около сорока, а третий, гладкопалубный трехмачтовик, — двадцать. Поначалу мы решили, что испанцы хотят купить у нас мясо.

Офицер, высадившийся на берег, заговорил с нами на испанском с кастильским пришепетыванием. Я его понимал единственный из всех, но притворился дурачком. Тогда он перешел на французский, такой же скверный, как мой.

— Это остров его католического величества, — заявил он. — Вы находитесь здесь без разрешения, которого вы не получите. Вы должны немедленно покинуть остров. Иначе поплатитесь жизнью за неповиновение.

— И кто же убьет нас, месье? — спросил Мелин. — Вы?

Офицер помотал головой:

— Его католическое величество.

— Видать, он отличный стрелок, месье, раз собирается стрелять в нас аж из Мадрида.

Мы рассмеялись, но офицер нахмурился, а люди, доставившие его к берегу, всем своим видом выразили готовность убить нас. В баркасе я насчитал двадцать два гребца помимо рулевого. Похоже, каждый из мужчин имел при себе пистоль и абордажную саблю.

— У его католического величества длинные руки, — сказал офицер. — Возможно, вы в этом сами убедитесь. Однако он добрый и милостивый король. Вот почему он послал меня предупредить вас. Вы должны покинуть Испаньолу до захода солнца, все семеро. Вам запрещается переправляться отсюда на принадлежащий его католическому величеству остров Тортуга. И запрещается соваться в любое другое место во владениях нашего короля. А так можете отправляться, куда пожелаете. Покиньте остров — и вас никто не тронет. Останьтесь — и будете убиты или взяты в рабство, коли сдадитесь.

Мелин начал говорить, что мы никому не причиняем вреда и снабдили продовольствием много испанских кораблей, но офицер перебил его.

— Я не собираюсь спорить с тобой, поскольку это бессмысленно. Решение принял его католическое величество, а не я. Вы умрете или будете взяты в рабство, если останетесь здесь.

— Мы никуда не уйдем, — заявил Мелин, — и убьем каждого, кто попытается нас прогнать.

Настоящий француз пожал бы плечами. Испанский офицер развел руками. Разговор продолжался еще несколько минут, но я уже написал обо всем, что имело значение.

Как только офицер уселся в баркас, я начал пятиться к джунглям. Я знаком призвал остальных следовать за мной, но никто не сдвинулся с места.

Баркас подошел к большому галеону, и я наблюдал, как сначала офицер, а за ним гребцы забираются по штормтрапу на палубу и баркас поднимают на борт. Галеон развернулся и пушечные порты открылись.

Тогда я крикнул буканьерам разбегаться в стороны и падать на землю, но никто не пошевелился, пока орудия не выкатили в порты. Тогда Мелин крикнул всем отступать.

Никто не успел сделать и пары шагов, когда испанцы дали бортовой залп. Я находился на «Уилде», когда он дал бортовой залп по «Дукессе», но там было гораздо меньше пушек, причем далеко не таких мощных. Вдобавок тогда я стоял позади орудий, что сильно меняло дело. На несколько секунд показалось, будто на берег налетел яростный ураган. Валились деревья, ломались ветки, огромные столбы воды вырастали над нашей маленькой бухтой, и от грохота закладывало уши.

Потом вдруг снова воцарилась тишина.

Один буканьер погиб, и его слуга тоже. Имени буканьер я не помню, а слугу звали Харви. Ему оставалось работать по контракту всего три или четыре месяца, и он постоянно говорил о свиноводстве. Он знал о свиноводстве больше меня, а я знал много. Жуару оторвало руку. Мы сделали для него все, что могли, но он умер ночью.

Тяжелее всего я переживал из-за собак. У нас было около дюжины собак, и четыре из них погибли или получили столь тяжелые увечья, что нам пришлось их убить. Все они были отличными охотничьими собаками. Той ночью мы ушли глубоко в джунгли и похоронили Жуара на следующий день.

Потом мы снова стали охотиться, но держались подальше от берега и поставили второго слугу наблюдать за морем. Он должен был сообщить нам, если появится какой-нибудь корабль.

Но в действительности появились другие буканьеры, человек сорок — пятьдесят, которые плыли вдоль побережья в пирогах. Они сказали, что на остров высадилось испанское войско. Они вступили в бой и потерпели поражение — и теперь направлялись на Тортугу, чтобы отсидеться там, пока на Испаньоле не восстановится спокойствие. Они не смогли взять с собой свое копченое мясо и другие съестные припасы.

Мы накормили их, и все долго разговаривали тем вечером. Я сказал, что нам следует уйти в глубь острова и спрятаться в горах. Мелин сказал, что это не поможет. Индейцы пытались укрыться там — и посмотри, что с ними случилось. Возможно, мы продержимся какое-то время, но, когда у нас иссякнут запасы пороха, испанцы перебьют нас.

— Все равно, что стрелять лошадей забавы ради, — заметил я, но никто меня не понял.

Наконец мы улеглись спать, единогласно приняв решение отправиться на Тортугу завтра утром.

Глава 9 КАК Я СТАЛ ПИРАТОМ

Я проснулся среди ночи от звука, похожего на выстрел, и резко сел. Все собаки истошно лаяли. Раздался следующий выстрел, и я выкатился из палатки и схватил свой мушкет.

Пожалуй, то было самое яростное сражение из всех, в каких я участвовал, а мне доводилось участвовать в очень и очень жарких боях. Я услышал вопль, узнал голос Мелина и бросился к нему на помощь. Мы поочередно окликали по имени всех наших и стреляли в любого, кто не отзывался по-французски. Когда ночное небо посерело, мы стали стрелять пометче, прячась за стволами деревьев и выскакивая, чтобы быстро прицелиться и спустить курок. Казалось, противник превосходил нас по численности в шесть-семь раз, они теснили нас к морю и в конечном счете вынудили отступить на берег.

С одной стороны, это было плохо, поскольку здесь испанцы видели нас лучше, но с другой — хорошо, поскольку здесь мы могли укрываться за камнями и выброшенным на берег пла́вником, а они боялись последовать за нами на открытую местность. Один или два попытались, но угодили под наши пули, как только выступили из-за деревьев. Я думал, что скоро вернутся корабли и тогда всем нам крышка.

Но испанцы попросили о переговорах. Они поклялись, что не причинят вреда человеку, которого мы пошлем к ним, но не хотели присылать к нам своего представителя. Мы очень долго препирались по этому поводу, поскольку никто у них не говорил по-французски, а Мелин неважно говорил по-испански.

Вот тогда-то я и совершил один из глупейших поступков в своей жизни. Я сказал Мелину, что знаю испанский лучше, чем он, и стану переводить для него. Немного погодя мы с Мелином отдали товарищам свои мушкеты и ножи, поднялись по отлогому берегу и вошли в джунгли, чтобы поговорить с испанцами.

Там нас ждали двое, испанский офицер и испанский фермер. Насколько я понял, под командованием офицера находилось около десяти солдат, а под началом фермера примерно сотня других фермеров. Едва мы вступили под сень деревьев, они нас схватили и обыскали на предмет оружия — и, разумеется, нашли мой денежный пояс и забрали все золото себе. Мелин запротестовал, а я принялся орать дурным голосом, но все без толку. Они пообещали убить нас обоих, если мы не заткнемся.

Тогда я попытался напасть на них. Я выхватил нож из-за пояса у одного фермера, стоявшего поблизости, и бросился на испанского офицера. Я бы убил их всех прямо на месте, если бы мог; в жизни никого не ненавидел так, как ненавидел того парня. Это были мои деньги, заработанные тяжелым трудом и бессчетными треволнениями, помноженными на необходимость принимать сложные решения, и испанцы поклялись не причинять нам вреда, если мы придем к ним без оружия.

Я успел ткнуть офицера ножом в бок, прежде чем кто-то шарахнул меня по башке. Когда я очнулся (чувствуя себя как полураздавленное насекомое, отскобленное от подошвы башмака), руки у меня были связаны, и у Мелина тоже.

В конечном счете нам велели валить прочь — садиться в свои пироги и убираться с острова. Если мы подчинимся, сказали они, мы останемся живы и здоровы. Если мы откажемся, они будут удерживать нас здесь до прибытия их подкрепления. Они уже послали за ним, и оно придет завтра.

Мы сделали вид, будто не поверили, но на самом деле мы поверили. Я поверил, и наверняка Мелин тоже. Радость испанцев была явно непритворной. (Именно тогда я понял, как же невыносимо видеть радость людей, тебе ненавистных.) Последние несколько дней отряды солдат и фермеров прочесывали остров, и теперь, когда этот отряд нашел нас, к нему скоро присоединятся другие. Они разрешили нам похоронить наших мертвецов и наполнить водой фляги, а потом нам надлежало убраться прочь. Около полудня следующего дня мы покинули остров — двадцать или тридцать человек в четырех пирогах, — но тогда я еще толком не оправился и мало чего помню. Ночью мы устроили стоянку на побережье Испаньолы, а наутро двинулись к Тортуге.

Убогий городишко исчез с лица земли. Испанцы разнесли его огнем корабельной артиллерии, а руины подожгли. Тем не менее там осталось много людей. Они убежали в лес, когда испанские орудия открыли огонь. Вечером Мелин собрал группу мужчин и поговорил с ними.

Но предварительно он переговорил со мной. Я сказал Мелину правду. Со времени своего последнего разговора с капитаном Бертом в каюте на «Уилде» я впервые говорил правду — видимо, удар по голове сослужил мне хорошую службу. Я сказал, что раньше был пиратом, знаю навигацкое дело и вообще хороший моряк.

Я не помню всего, что сказал Мелин в своей речи. Кроме того, он говорил по-французски, и я не все разобрал. Насколько я понял, он сказал следующее:

— Друзья мои, нас загнали в угол. Если мы останемся здесь, испанцы снова придут и истребят нас. Если мы вернемся на Испаньолу, они поймают и перебьют нас, как скот. Можем ли мы вернуться во Францию на пирогах? Вы знаете, что нет. Каждый человек выбирает между жизнью и смертью. Я выбираю жизнь, и вот что я предлагаю сделать. С несколькими своими друзьями, с которыми уже все обговорил, я проследую вдоль побережья до Санто-Доминго. Ночью мы войдем в гавань на наших пирогах. Мы не зажжем ни единого фонаря, не произведем ни единого выстрела и поднимемся на борт подходящего судна, прежде чем трусливые псы успеют нас заметить. Бесшумно, как призрак, мы выйдем из гавани, а когда окажемся в открытом море… что ж, друзья мои, мне жаль любого, кто попытается встать на нашем пути. Те, кто хочет присоединиться к нам, должны быть готовы к утру. Некоторые не пожелают пойти с нами по той или иной причине. Мы желаем вам всего хорошего и просим лишь, чтобы вы выпили за наш успех, когда будете пить в следующий раз. На этом острове полно воды.

Когда наутро мы покинули Тортугу, у нас было в общей сложности семь пирог. Думаю, в каждой сидело по десять мужчин. Чтобы добраться до Санто-Доминго, нам потребовалось гораздо больше времени, чем я ожидал. Возможно, недели две, но мне кажется, ближе к трем. Во всех испанских селениях, встречавшихся по пути, мы грабили жителей. Нам приходилось делать это, чтобы не умереть с голоду. Некоторые испанцы оказывали вооруженное сопротивление, а многих наши люди убивали, невзирая на мольбы о пощаде. Мы старались по возможности не допускать убийств, но я не мог уследить за всеми, и Мелин не мог.

В одном отношении то время оказалось чрезвычайно полезным. Мы хорошо узнали друг друга и поняли, кто на что способен. Когда стало ясно, что мы достигнем Санто-Доминго на следующий день после заката, Мелин разделил нас на две команды: на бойцов и моряков. Я возглавлял команду моряков — полдюжины парней, не считая меня. Мелин руководил бойцами.

Они поднимутся на борт выбранного нами корабля и позаботятся об экипаже, убив всех, кто откажется сдаться. Моя команда взберется на палубу следом и в схватку ввязываться не будет, а постарается побыстрее увести корабль в море, перерезав якорный канат и подняв паруса. Я встану у штурвала и постараюсь вывести судно из незнакомой гавани в ночной тьме.

Вся затея жутко пугала меня (думаю, она всех пугала), но эта ее часть пугала сильнее всего. Я знал, что у нас есть все шансы сесть на мель, а коли такое случится, всем нам крышка. Если на судне имеется стоп-анкер, мы попытаемся сняться с мели с помощью верпования, прежде чем крепостные пушки разнесут корабль в щепы, — и милая, милая святая Барбара, пожалуйста, сделай так, чтобы славные канониры спали мертвецким сном.

Наутро мы тронулись в путь с сознанием того, что, вполне вероятно, видим восход солнца в последний раз. Двум своим людям я поручил перерезать якорные канаты, а остальным четырем — ставить паруса. Я сказал, чтобы они по возможности быстрее подняли грот, а обо всем остальном Мы позаботимся потом.

Иногда все идет по плану, иногда не по плану. У нас все пошло просто наперекосяк. Мы с Мелином собирались осмотреть все корабли в гавани и выбрать такой, который попроще захватить. Беда в том, что там находился всего один корабль, если не считать крохотных рыболовных суденышек.

Что хуже — я с первого взгляда узнал его, даже при слабом лунном свете. Это был небольшой гладкопалубный трехмачтовик, наименьший из кораблей испанского флота, приходивших в нашу бухту, чтобы передать нам приказ покинуть остров. Не знаю, узнал ли его Мелин. Возможно, узнал. Тем не менее он направился к нему.

Мы двинулись следом — семеро мужчин в самой маленькой пироге в нашей флотилии. Мы планировали дождаться, когда бойцы поднимутся на палубу и разберутся с командой, но в конечном счете ждать не стали. Мелин и его люди перелезли через планшир, раздались два-три выстрела, и мы взобрались на борт.

Двое парней, которым я поручил заняться якорными канатами, побежали на нос и перерезали там канат. Мне пришлось заняться кормовым канатом, и я дважды отвлекался от дела и вступал в схватку, прежде чем перепилил его. Кинжал у меня был острый, даже очень. Но попробуйте перерезать толстую просмоленную веревку хорошим острым ножом — и посмотрим, как у вас получится.

Что хуже всего — тогда царил такой штиль, что даже пламя свечи не колебалось бы в недвижном воздухе. Мои ребята поставили фок и грот, но ветра, чтобы наполнить паруса, не было.

Удалось ли нам осуществить задуманное? Удалось, черт возьми! Нас спасли два обстоятельства. Во-первых, судовая команда не была вооружена. Почему так случилось, мне впоследствии объяснил один парень, прежде служивший во французском флоте, а еще позже — капитан Берт, служивший в британском флоте. Офицеры обоих флотов так боялись собственных подчиненных, что держали все оружие под замком и выдавали только в случае необходимости.

Испанцы тоже боялись своих подчиненных — даже больше, чем нас. Почти все солдаты сошли на берег, и часть матросов тоже. Единственными на борту, кто имел при себе оружие, были офицеры и пара солдат. Как-то отец сказал мне, Что хороший адвокат — это такой адвокат, который тебя боится больше, чем полицейских, и мне кажется, что морскому офицеру, который боится своих подчиненных больше, чем врагов, следует вернуться на родину и поступить в юридический колледж. Испанские матросы яростно сражались, но лишь кофель-нагелями, ганшпугами и тому подобными предметами. А у нас были мушкеты и ножи.

Во-вторых, тогда по милости Божьей был отлив, и, как только я перерезал второй якорный канат, нас стало уносить из гавани в открытое море. Мы напрочь упустили из виду отлив, хотя о нем следовало подумать в первую очередь. Здесь нам помог святой Бертран, надежный парень.

Не обошлось и без грустных моментов. Мелин получил сильный удар по голове и не приходил в сознание. Мы усердно заботились о нем, пока он не испустил дух, что произошло через четыре или пять дней. А может, через неделю. Время тогда тянулось мучительно долго.

Я был правой рукой Мелина, и все это знали. Я принял на себя командование, как в свое время сделал на «Новом ковчеге», только теперь чувствовал себя гораздо увереннее. Моряков у нас было мало, и я единственный на борту знал навигацкое дело. Я взял курс на Гваделупский пролив, поскольку ветер благоприятствовал, и решил, что нам следует некоторое время держаться подальше от Испаньолы. Я также думал, что вот, теперь у нас есть испанский военный корабль, — так почему бы мне не вернуть часть своих денег?

Ибо у нас действительно был настоящий военный корабль, пусть и маленький. С нашими десятью пушками на борту мы ни в коем случае не собирались вступать в бой с каким-нибудь галеоном. Но за исключением галеона, мало какие суда смогли бы противостоять нам. Назывался наш трехмачтовик «Магдалена». Имя мне понравилось, и я не стал его менять.

Там находилось всего пять испанцев: четверо мужчин и один мальчишка. На рассвете следующего дня я приказал вывести пленных на палубу и обратился к ним на испанском. Я сказал примерно следующее:

— Нам не особо нравится испанский король и любые его подданные, и если бы я прислушался к своей команде, как мне следовало сделать, вы бы сейчас сладко спали на дне морском. Это было бы убийством, а я не нахожу большого удовольствия в убийствах, но и не слишком их порицаю. Я вижу одного раненого. Еще раненые есть?

Еще один мужчина медленно выступил вперед:

— Я, сеньор.

Он был ранен (вероятно, мушкетной пулей) в правую руку, которую перевязал лоскутом ткани и сейчас поддерживал левой рукой.

— Ладно, ты выходишь из игры. Как и второй раненый. Остаются трое. Если кто-нибудь из вас троих желает присоединиться к нам, мы вас возьмем. Желающие подойдите ко мне. Встаньте рядом.

Подошел один только мальчишка. Я сказал то, что сказал, поскольку знал: большинство моих людей сведущи в мореплавании не лучше священника, который разрешил мне пользоваться гитарой своего отца. Я надеялся заполучить двух настоящих матросов в команду, понимая, что они нам очень понадобятся.

— Хорошо, один есть. Присоединитесь к нам — и вы станете полноправными членами нашей команды. Никто не будет шпынять вас за то, что вы испанцы. Всю добычу — все добро, какое мы найдем на борту этого корабля, к примеру, — мы будем делить между собой по закону Берегового братства. Вы получите полную вашу долю, как вон тот парень, Клеман. Ну что, согласны?

Вид у них был испуганный, но они помотали головой, оба. Мальчишка прошептал:

— Мне надо поговорить с вами наедине.

Я чуть заметно кивнул, предположив, что на борту спрятаны сокровища и он знает, где именно.

— Ладно, — громко сказал я, — вы четверо возьмете судовую шлюпку. Испаньола находится там. — Я указал рукой на горизонт за кормой. — Налегайте на весла посильнее — и, возможно, вы доплывете до нее. А возможно, вас подберет какой-нибудь корабль.

Мы посадили всех четверых в шлюпку, и я велел мальчишке принести им немного галет, рассудив, что он наверняка знает, где они хранятся. Он принес также бутылку воды. Передавая мне галеты и бутылку, мальчишка прошептал:

— Мне надо поговорить с тобой, Крисофоро.

Я снова кивнул, приказал спустить шлюпку на воду и сказал четырем мужчинам, сидевшим в ней:

— Капитан Крис сохранил вам жизнь. Расскажете об этом своим соотечественникам, коли доберетесь до острова.

Глава 10 ОН ОКАЗАЛСЯ ЖЕНЩИНОЙ

Потом мы с мальчишкой прошли в капитанскую каюту взглянуть на Мелина. Я решил поговорить там с мальчишкой без свидетелей, а потом поручить ему ухаживать за Мелином. Прежде за ним ухаживал в основном я и в силу своей занятости не успевал делать все как следует. С этого я и начал.

— Я представился тем парням капитаном, но настоящий капитан — он, — сказал я. — Его ударили по голове, и с тех пор он не приходит в сознание. Я пытался напоить его, но не смог. Может, у тебя получится, попробуй. Не отходи от него, содержи его в тепле и чистоте. Больше ты ничего не можешь сделать. Откуда ты знаешь мое имя?

— Думаю, он умрет, — проговорил мальчик столь мягким, мелодичным голосом, что я сразу должен был догадаться.

Я не догадался, скажу вам честно. Я вообще не собираюсь лгать вам. Я много лгал в своей жизни, главным образом — по необходимости. Но никогда не находил в лжи удовольствия и лгать не привык. Я не раз встречал людей, для которых лгать так же естественно, как дышать. Может, это хорошо, по крайней мере для них. Но я никогда не хотел стать таким.

— Ты — капитан, — сказал мальчик.

Во всяком случае, тогда я по-прежнему считал, что разговариваю с мальчиком.

— Я исполняющий обязанности капитана, — сказал я. — А он — настоящий капитан, и мы при первой же возможности покажем его врачу.

— Мне так и казалось, что ты будешь капитаном, когда я тебя найду.

После этих слов я на минуту задумался, а потом спросил:

— Мы с тобой встречались в Порт-Рояле, верно? Иначе почему мы говорим по-испански?

Она рассмеялась, и у меня отвисла челюсть.

— Смех выдает меня, я знаю. Я смеюсь впервые со дня, когда надела мужское платье. Не хочешь снять с меня рубашку?

Я не ответил, просто подался вперед и стянул с нее матросскую шапку. Я ожидал, что по плечам у нее рассыплются густые длинные волосы, как в кино. Это был один из глупейших поступков в моей жизни. Ее длинные блестящие волосы были заплетены в косу — толстую черную косу, не достигавшую пояса. Многие моряки заплетают волосы в косу.

— Я не разденусь для тебя, пока не вымоюсь. Но разве ты забыл Корунью?

Полагаю, я задохнулся от удивления. Помню, мне потребовалась добрая минута, чтобы перевести дыхание.

— Эстрелита! Ты Эстрелита!

Она не ответила, просто поцеловала меня. Впоследствии я обычно называл ее Новия, что означает «любимая». Так я и буду называть ее здесь.

* * *

Когда мы закончили целоваться, я оставил Новию в каюте с Мелином и вышел на палубу. Приморские жители тратят многие галлоны пресной воды, чтобы целиком вымыться, литров двадцать или тридцать. На самом деле можно обойтись малым количеством воды, какого достаточно, чтобы дважды наполнить тазик, а в капитанской каюте было полно воды — и имелись мыло, губка и все такое прочее. Я показал Новии, где что находится, и услышал, как она закладывает засовом дверь за мной.

Как я уже говорил, у нас на борту было мало настоящих моряков. Кроме меня, морское дело хорошо знали всего трое — мужчины, сидевшие в моей пироге при захвате «Магдалены». Я собрал всех троих, спросил у каждого возраст и назначил самого старшего первым помощником капитана. Следующего по старшинству я назначил вторым помощником, а самого младшего — третьим. Мой второй помощник не умел ни читать, ни писать, и я приставил к нему подручного для ведения записей в судовом журнале во время вахты. Я сказал подручному и остальным троим, что теперь он старшина-рулевой и что второй помощник — парень по имени Жарден — научит его обращаться со штурвалом. Старшина-рулевой должен уметь обращаться со штурвалом.

Потом я велел всем сесть и сказал:

— Наш корабль гораздо тихоходнее, чем кажется с виду. Почему мы не развиваем приличную скорость?

Мы все сошлись во мнении, что, вероятно, у него заросло днище.

— Ладно. Как мне представляется, у нас есть два варианта действий. Мы можем направиться в Порт-Рояль или еще какой-нибудь портовый город, поставить корабль в сухой док и нанять рабочих, чтобы они очистили и заново просмолили днище. Но тут возникают две проблемы. Во-первых, у нас нет денег, а во-вторых, мы рискуем лишиться половины команды, пока «Магдалену» очищают и смолят. Кто-нибудь хочет возразить?

Никто не хотел — во всяком случае, не горел желанием.

— Мы можем привести «Магдалену» в порядок после того, как ограбим несколько испанских кораблей. Это было бы здорово. Заплатим команде кучу денег — и ребята будут весело гулять на берегу, не пытаясь наняться на другое судно. И мы сможем также заплатить за работы на корабле. Или захватим какой-нибудь приглянувшийся нам корабль с чистым днищем, хотя я не уверен, что у нас получится: ведь для того, чтобы захватить корабль, нужно сперва найти и догнать его, а следовательно, нам понадобится быстроходное судно.

— Мы можем сами очистить и просмолить днище, капитан, — подал голос Ромбо, мой старший помощник. — У нас полно людей.

Едва он сказал это, я понял, что не ошибся в выборе.

— Именно к этому я и клоню, — кивнул я. — Кто-нибудь из вас когда-нибудь занимался этим делом? Я — нет.

Все остальные тоже ответили отрицательно. Мы принялись обсуждать возможные способы очистки и просмолки днища и через час придумали толковый план.

* * *

Ночью мы с Новией оставались не совсем наедине; в каюте также находился Мелин, но он не мог видеть и слышать нас. Она открыла все окна, и легкий ветерок приносил аромат цветов с какого-то далекого острова. Я задул фонарь — света луны и звезд нам вполне хватало. Мы поцеловались, наверное, тысячу раз, но я почти не помню, о чем мы говорили. Помню, Новия сказала, что у меня, вероятно, было много женщин, и я сказал правду: что она у меня первая. Она назвала меня лжецом, но в шутку.

Она спала с мужчиной до меня, но только с одним.

— Когда-то я любила его. А сейчас ненавижу. Я бы убила его, Крисофоро, но я боялась. Я была страшной трусихой, когда уходила от него.

И еще она сказала:

— Мне не нужна одежда, когда я с тобой наедине.

Это было не совсем то, что говорила мне воображаемая девушка на воображаемой исповеди, но довольно близко.

* * *

Я не помню, сколько дней прошло — может, день, может, два или три. Помню только, что я стоял у кормового поручня и слушал наставления Жардена, обучавшего старшину-рулевого обращению со штурвалом, когда один из парней подошел ко мне и сказал, что мальчик в каюте хочет меня видеть. Я кивнул, спустился в каюту и узнал, что Мелин умер.

Мы похоронили его на закате, зашив в лишнюю парусиновую койку, утяжеленную ядром. Возможно, мне не стоит упоминать об этом здесь, но мы никогда никого не заставляли «ходить по доске». Я и не знал, что пираты так поступают, хотя был пиратом. Однако зашитого в парусиновую койку Мелина мы положили на доску и по окончании погребальной службы (команда пропела пару французских церковных гимнов, а я прочитал «Отче наш» и «Аве Мария» на латыни) шестеро мужчин подняли доску, один конец немного вынесли за борт, а другой приподняли — и Мелин соскользнул ногами вперед в Карибское море. Я никогда не забуду, как перегнулся через фальшборт и смотрел, как вода поглощает тело — сначала прозрачная, потом голубая, потом синяя, которая становилась все темнее и темнее, пока наконец Мелин не исчез из виду. Однажды я тоже умру, и тогда мне показалось, будто я наблюдаю за собственным погружением на дно морское. Есть могилы хуже той, что досталась бедному Мелину, и таких очень много.

Но могил лучше нет. Ни одной. Да покоится он с миром в ожидании Судного дня. Да обретет он вечный покой милостью Божьей, вот молитва его друга.

Мелин был нормандцем, высоким и сильным, почти белокурым. Немногим старше меня тогдашнего. Он улыбался обаятельной улыбкой, которую хотелось заслужить, и умел на разные лады менять голос, который порой звучал дружески и доверительно, а иногда зычно и грозно, словно громкоговорители на полицейских вертолетах. Он был метким стрелком и отличным охотником-следопытом и часто рассказывал о своих матери и сестре, когда мы, досыта наевшись и выпив немного вина, сидели у костра. Больше я ничего о нем не знаю. Даже не знаю его имени.

Когда погребальная служба закончилась, я сказал команде, что, по обычаю Берегового братства, мы выберем нового капитана голосованием. С выборами мы подождем до утра, чтобы все могли хорошенько подумать.

Как только я сказал это, голос подал парень по имени Янси. Он потребовал провести выборы прямо сейчас и хотел, чтобы все проголосовали за него. Нет, сказал я, так не пойдет. Сейчас мы должны думать о Мелине, и всем нам нужно немного времени, чтобы решить, кто лучше всех подходит на роль капитана.

Он начал спорить, но я велел ему заткнуться — или я сам заткну его.

Здесь мне трудно оставаться до конца честным. На самом деле я не хотел быть капитаном — во всяком случае, не рвался. Слишком большая ответственность. Если бы не одно обстоятельство, я бы легко уступил Янси или согласился провести голосование сегодня же, как он требовал.

Правда же такова: мне хотелось провести ночь наедине с Новией, которая рисовала на бумаге мои портреты, пока ждала меня в капитанской каюте. К тому времени мы уже не раз занимались любовью, но для меня это по-прежнему было внове, и мне не терпелось снова лечь с ней. А поскольку для этого нам нужна была капитанская каюта или каюта одного из помощников, рисковать сегодня я не хотел. Поэтому я сказал Янси, что до утра ждать недолго. Он меня, похоже, недолюбливал и уж точно остался недоволен таким моим решением. Тем не менее я настоял на своем.

Той ночью, когда мы с Новией лежали на широкой постели, устроенной на полу из двух одеял, я спросил:

— Как тебе удавалось скрывать от всех на корабле, что ты женщина?

Она ухмыльнулась.

— Моим главным страхом была порка. Мужчин раздевают по пояс перед поркой, и потому мне приходилось хорошо себя вести. Я надеялась, что, если дело дойдет до наказания, меня просто поставят внаклонку над пушкой и отстегают, как остальных мальчишек, не спуская с меня штанов. Но меня так ни разу и не наказали. А как ты стал капитаном, Крисофоро? Ведь ты был простым матросом, когда пел под окном в Корунье.

— Возможно, я снова стану матросом после завтрашнего голосования, — сказал я. — Я расскажу тебе обо всем позже. Ты искала меня?

— Конечно. Он запретил мне видеться с тобой, и ты уехал. Я хотела наняться матросом на твой корабль. Чтобы только ты один знал, кто я на самом деле, и никто больше. Когда он ослабил бдительность, я сбежала. Я купила матросскую одежду и переоделась в спальне у подруги. Твой корабль уже отплыл, но я узнала куда. Я нашла корабль, тоже идущий в Вест-Индию, и нанялась на него. Меня приняли за мальчика и поручали мне разные дурацкие дела, не требующие особого Умения. Когда мы вступали в бой, я подносила порох к орудиям. — Новия рассмеялась. — В пудре я хорошо разбираюсь, но я умолчала об этом[4]. Честное слово, Крисофоро, это было не трудно. Мы спали в одежде.

— Разумеется, — сказал я. — Все матросы спят в одежде. Ведь в любой момент могут скомандовать «свистать всех наверх!» — да и вахты продолжаются всего четыре часа.

— Иногда два. Я не смущалась и не краснела, говорила и ходила по-мальчишечьи, держалась особняком. Старалась больше помалкивать, вот почему сейчас для меня великое наслаждение свободно разговаривать с тобой. В носовом кубрике был всего один фонарь, старый и закопченный.

— Ну да. Мне доводилось спать в носовом кубрике.

— Значит, ты все знаешь. Мне всегда приходилось дожидаться поздней ночи, чтобы облегчиться, и это было трудно. Не будем говорить об этом.

— И все для того, чтобы найти меня.

Новия поцеловала меня.

— Сейчас я скажу тебе одну вещь. Я своевольная женщина. Безнравственная! Очень безнравственная.

— Я уже понял.

— Мне осточертело изображать мальчика. Я надену для тебя женское платье, как только найду его. Твоя команда — все до единого — узнает, что я женщина.

— Думаю, некоторые уже знают, — сказал я.

— Вот и славно! Не бойся за меня, Крисофоро. У меня есть нож. — Новия вскочила на ноги и показала мне его — складной испанский нож с тонким лезвием. — И я не буду выходить из каюты, кроме как с тобой. Мои руки снова станут мягкими и нежными для тебя. Я снова округлюсь, как положено женщине. Ты не боишься за себя?

Слова Новии порадовали меня, поскольку мне казалось, что лицо и губы у нее слишком тонкие.

— Нет, не боюсь, — сказал я. — Но вдруг утром я проиграю? Что мы с тобой тогда будем делать, Эстрелита?

— Мы покинем корабль в шлюпке, как остальные. Если нам не дадут шлюпку, мы возьмем ее силой.

Я восхитился отвагой Новии и не переставал восхищаться с тех пор. Я видел целые судовые команды, уступающие в силе духа этой маленькой хрупкой девушке, которую я мог легко поднять и подбросить в воздух.

* * *

На следующее утро я собрал команду на палубе, как и планировал. Я спросил, хочет ли кто стать капитаном, и Янси вскочил на ноги. Я сказал, что он должен объяснить присутствующим, почему он лучше всех подходит для этой работы, а потом сел и стал слушать.

Янси говорил долго, главным образом об обстоятельствах своей прошлой жизни: чем он занимался во Франции, почему приехал сюда и так далее. В конце концов ему велели заткнуться и сесть.

Я снова встал и спросил, есть ли еще претенденты на должность капитана. Таких не оказалось, и потому я сказал:

— Ладно, вам уже надоело слушать, поэтому буду краток. Я исполнял капитанские обязанности с момента, когда ранили Мелина. Вы знаете, какой из меня выйдет капитан. Мы все хотим вернуться во Францию.

Я не лгал. Я никогда не был во Франции и полагал, что побывать там было бы интересно.

— Но мы не хотим возвращаться туда нищими. Во всяком случае, я не хочу. Я хочу разбогатеть. Может, кто-нибудь из вас полагает, что люди, отправляющиеся в Вест-Индию с целью нажить состояние, возвращаются на родину с пустыми Руками? Так встаньте и говорите, хотелось бы послушать.

Никто не промолвил ни слова.

— Отлично. Мы все думаем одинаково. Испанцы сильно задолжали нам.

Многие выразили согласие, иные довольно громко.

— Если все выйдет по-моему, мы вернем себе то, что нам задолжали. Я был пиратом. Некоторые из вас уже знают это и знают, что я сведущ в пиратском промысле. Я собираюсь снова заняться им, если вы выберете меня. Испанский король снова услышит о нас… — Здесь мне пришлось повысить голос до крика. — И он будет проклинать тот день, когда впервые о нас услышал!

За Янси проголосовали трое, включая его самого. Все остальные проголосовали за меня. Примерно через час он потребовал решить спор поединком. Он был здоровенным, крепким парнем и явно рассчитывал убить меня.

В свое время Джексон на «Уилде» объяснил мне, что́ пираты делают в таких случаях, и именно так мы с Янси поступили. Я думал, мы будем драться на мушкетах, но, видимо, кто-то рассказал парню про Ганье, и он отказался стреляться. Я сделал вид, будто страшно расстроился, но в конце концов сдался.

— Ладно, — сказал я, — абордажные сабли.

Затем нам предстояло найти остров, где нам никто не помешает. На поиски ушло два дня, и таким образом я получил время вспомнить все, что рассказывал мне отец о ножевых драках. (На самом деле абордажная сабля представляет собой просто длинный тяжелый нож с большой гардой.) Я нашел немного денег в капитанской каюте, золото оставил Новии, а все остальное — медь и серебро — положил в карман.

Мы вместе сели в баркас, Янси на носу, я на корме, и гребная команда подвезла нас к берегу крохотного необитаемого островка.

Следуя моим указаниям, старшина-рулевой поставил нас на расстоянии десяти длинных шагов друг от друга.

— Когда мы отойдем от берега, парни, вы должны выяснить отношения. Только один из вас вернется на корабль. Мы будем оставаться в пределах слышимости. Когда победитель призовет нас криком, мы вернемся за ним.

Я кивнул, показывая, что все понял. Возможно, Янси тоже кивнул. Я не знаю.

Когда они оттолкнули баркас от берега и запрыгнули в него, я сказал:

— Слушай, Янси, я твой капитан, нравится тебе это или нет. Ты отличный боец, и мне не хотелось бы потерять тебя. Как ты смотришь на то, чтобы решить дело миром прямо сейчас? — Левой рукой я доставал деньги из кармана, пока говорил.

Гребная команда принялась табанить правыми веслами и загребать левыми, разворачивая баркас, и Янси бросился на меня. Я швырнул ему в лицо горсть монет и вонзил абордажную саблю в грудь. Во время захвата «Магдалены» я видел, как испанский офицер наносит такой удар мечом, сделав длинный выпад вперед правой ногой. У меня получилось не так здорово, как у него, но достаточно хорошо, и левой рукой я схватил Янси за кисть.

К моменту, когда баркас развернулся носом к кораблю и гребцы оказались лицом ко мне, Янси лежал мертвый на песке у моих ног. Я крикнул парням оставаться на месте: я дойду до баркаса вброд.

Вероятно, мне следовало помолиться о Янси той ночью, поскольку именно я убил его. Я собирался, но отвлекся на другие дела — поцелуи, шутливую возню и все такое прочее — и не помолился. Однако впоследствии я не раз молился о нем и сегодня отслужу обедню за упокой его души.

Он был примерно моего роста и фунтов на сотню тяжелее меня. Возможно, он действительно был хорошим бойцом — по крайней мере, считал себя хорошим. В своей жизни я участвовал во многих поединках, но не считаю себя по-настоящему хорошим бойцом — всего лишь неплохим. Тем не менее я на собственном опыте узнал две важные вещи, касающиеся поединков. Первое: если бросаешься на противника, ты должен делать это наверняка. Атаковать лучше всего в момент, когда противник не ожидает этого. Если он готов к твоей атаке, тебе лучше придумать что-нибудь другое.

Второе даже более важно. Если ты имеешь репутацию хорошего бойца, тебе не приходится драться часто. Парни, которые постоянно ищут поводы для драки, не любят проигрывать. А значит, каждая твоя схватка имеет больше значения, чем кажется. Ты хочешь победить и хочешь разорвать противника на куски, чтобы все знали, кто победил, и не питали никаких сомнений на сей счет. Никогда не слушайте парней, которые болтают о честной драке. Половину времени они просто пытаются заломить тебе руку за спину. Если ты боксируешь, дуешься в карты или мечешь кости, играть надо честно. Это всё игры. Но драка — не игра.

Время уже позднее, мне пора запирать Молодежный центр и возвращаться в приходской дом, поэтому я просто скажу, что говорил мне отец о ножевой драке. Побеждает тот, кто ловко применяет предмет, зажатый в другой руке. Это может быть практически все, что угодно: связка ключей, которые он швыряет в противника, как я швырнул горсть монет, или камень, или палка. Куртка. Все, что угодно. Он использует подручное средство, чтобы отвлечь внимание противника буквально на четверть секунды. Если ты умеешь наносить длинные удары ножом так, чтобы тебя самого не зацепило, ты победишь. Если умеешь глубоко вонзать нож, не ломая лезвия, — то же самое.

* * *

Я принимал исповеди. Люди здесь исповедуются гораздо реже, чем мы делали в монастыре, хотя у них гораздо больше поводов для покаяния, чем имелось у меня тогда. Я бы проводил исповеди чаще, будь моя воля, но я не пастор.

Разумеется, мы обязаны соблюдать тайну исповеди, но британский акцент, услышанный мной сегодня, заставил меня вспомнить капитана Берта. В Англии мало католиков, а в нашем приходе, состоящем в основном из представителей романских народов, мало англичан. Поэтому я слушал не только, что говорил мне этот человек, но и как он говорил.

Капитан Берт так и не вернулся в Суррей, как планировал, и я всегда думал, что он был счастливее меня, хотя умер раньше: ведь у меня не было Суррея, куда вернуться. Но сегодня я услышал, как девушка за дверью исповедальни засмеялась шутке какого-то парня в очереди, и именно тогда до меня вдруг дошло, что мне есть куда возвращаться. Только мой Суррей не географический объект, а человек. Я вернусь к ней во что бы то ни стало.

Здесь мне следует заметить, что через несколько дней после нашей встречи на корабле Новия обронила слова, которые должны были обеспокоить меня больше, чем обеспокоили тогда. Сейчас я просто упомянул об этом, а позже поговорю подробнее.

* * *

Опять вышла стычка у бильярдного стола, и мне пришлось доходчиво объяснить всем, что я не отец Фил, а отец Крис, и, если ты толкаешь меня, я могу толкнуть сильно. Я всегда прощаю мальчиков, но давно понял, что лучше сначала сбить их с ног, а простить потом, когда помогаешь им встать. Мальчиков необходимо хорошенько повалять по полу, чтобы они раскаялись.

Мальчишечьи драки у бильярдного стола не имеют никакого отношения к капитану Берту и Карибскому морю, поэтому здесь я остановлюсь и не стану ничего рассказывать о картах. Если вы когда-нибудь прочитаете это, возможно, вы зададитесь вопросом, что же случилось с монетами, которые я швырнул в лицо Янси, — подобрал ли я их. Нет, не подобрал. Правду сказать, тогда я и думать про них забыл. Я оставил Янси там на берегу, и монеты валялись вокруг него в луже крови и на песке.

Глава 11 ОСТРОВ И АУКЦИОН

В своей жизни я побывал на многих островах, чудесных и не очень. Остров, который мы выбрали, чтобы очистить днище корабля, не относится к числу моих любимых — остров и остров, ничего особенного. Тем не менее он носит название, лучше которого я не знаю: остров Толстой Пресвятой Девы. Мы никогда не представляем Богоматерь толстой, но вполне возможно, она растолстела, особенно в преклонные годы. Остров Толстой Пресвятой Девы призван напоминать нам, что толстухи могут быть — и зачастую являются — хорошими женщинами. Это знает Бог и должны знать мы.

Остров Толстой Пресвятой Девы принял нас гостеприимно. Мы нашли на восточном побережье чудесную маленькую бухту, в которую впадала речушка с прозрачной пресной водой. Местность казалась безлюдной — ни единого следа человеческого присутствия. Отлогий песчаный берег выглядел великолепно, и потому я сказал: «Вот то, что нам надо».

Труднее всего было спустить с корабля и вытащить на берег пушки. Они страшно тяжелые и неизменно оказываются значительно тяжелее, чем ты думаешь. Можно, конечно, снять орудие с лафета, но это мало облегчает дело, поскольку основной вес приходится на железный ствол. Даже наши легкие двенадцатифунтовики казались неподъемными. Порой нам требовалось целых два часа, чтобы просто погрузить одну из пушек в баркас. А потом ее еще надо было спустить с баркаса с помощью установленной там лебедки и протащить волоком вверх по отлогому берегу на значительное расстояние. На «Магдалене» было двадцать таких пушек и два длинноствольных девятифунтовика, один на носу, другой на корме. Длинноствольные девятифунтовики доставляли не столько хлопот, как двенадцатифунтовики, а гораздо больше.

Мы уже вытащили большинство пушек на берег, когда к нам подъехал фермер на лошади, чтобы посмотреть, чем мы тут занимаемся. Именно тогда я столкнулся с языковой проблемой. Он говорил по-голландски, а никто в команде не знал голландского. Судя по карте, остров принадлежал Британии, и потому я попытался по-английски объяснить мужчине, что мы английские каперы, рассчитывая в случае необходимости подделать каперское свидетельство. Про каперов он вряд ли понял, но выпил пару стаканчиков бренди со мной и Ромбо. А понял он, что нам нужно продовольствие и мы за него заплатим. Когда фермер уехал, мы для пущей безопасности подняли флаг с крестом святого Георга.

В скором времени он и еще один фермер доставили товар на продажу: пару кастрированных бычков, фрукты и тому подобное. (Вот тогда-то я пожалел, что не подобрал монеты, валявшиеся вокруг тела Янси.) Денег у нас было мало, и потому мы ожесточенно торговались, но в конечном счете купили обоих бычков и кучу апельсинов и лаймов. Позже мы купили ром и табак у тех же самых парней.

Когда мы переправили все пушки на берег, дело пошло веселее. Мы вылили всю питьевую воду и перевезли на берег пустые бочки. Затем перевезли бочонки со смолой, запасное рангоутное дерево и многое другое. Со всем остальным управляться было гораздо легче, чем с пушками.

Потом мы сняли реи, дождались прилива и волоком вытащили корабль на берег достаточно далеко, чтобы получить доступ ко всей подводной части судна с левого борта. Мы знали, что днище окажется заросшим, но действительность превзошла все наши ожидания — оно заросло гораздо сильнее, чем я предполагал, и Жарден сказал, что он тоже не ожидал такого. Мы тщательно очистили каждый дюйм днища и по возможности надежнее закрепили все поврежденные доски. Потом заново проконопатили и осмолили корабль, спустили его на воду во время прилива, развернули кругом с помощью баркаса и снова вытащили на берег, чтобы заняться правым бортом.

Именно тогда мы столкнулись с серьезной проблемой. Мы израсходовали уже более половины смолы и пакли. Можно было, рассучив старые снасти, использовать канатные пряди вместо пакли, но вот смолу заменить было нечем. А без смолы никак не обойтись, поскольку морские черви начнут точить доски обшивки, едва вы спустите корабль на воду.

Судя по нашим картам, на западном побережье острова находился городок под названием Спэниш-таун. Перспектива обходить остров кругом на баркасе меня не прельщала, но я отобрал самых надежных мужчин и взял с собой Жардена и старшину-рулевого, чтобы они приглядывали за остальными и за лодкой во время моего отсутствия.

Возникла проблема с Новией, и большая. Она не призналась, что боится оставаться на берегу без меня, но она боялась, и я нисколько ее не виню. Я с самого начала старался скрывать девушку от посторонних глаз (что было не так легко, как кажется), руководствуясь принципом «с глаз долой, из сердца вон». В баркасе такой возможности не имелось. К тому времени вся команда уже знала, что она женщина, и мужчины пристально разглядывали Новию, сидевшую на корме рядом со мной. Она всю дорогу держала на коленях раскрытый складной нож, но любой парень в лодке мог бы попытаться отнять его, и у большинства это получилось бы. Я взял Новию с собой — разумеется! — когда отправился в город за покупками.

Нам требовалось купить три разных сорта ткани, иголки, нитки и тому подобное, чтобы она могла сшить себе несколько платьев. А также бумагу, восковые карандаши и ручки, чтобы она могла рисовать. Все перечисленное мы купили в первую очередь и распорядились доставить на баркас.

Нам повезло: пока мы рассматривали в писчей лавке бумагу разных сортов и форматов, туда зашла одна милая англичанка и рассказала мне про человека по имени Вандерхорст, торгующего смолой и паклей.

Будь городок больше, нам не удалось бы разыскать Вандерхорста. Спэниш-таун был крохотным городком, застроенным домами, при виде которых сразу становилось ясно, что живут там в основном голландцы, но все равно на поиски Вандерхорста у нас ушло около часа.

Когда мы его нашли, повторилась та же история, что вышла у нас с фермерами. Я попытался заговорить на английском, но он помотал головой. И на испанский отреагировал так же.

Наконец я сказал:

— Эстрелита, если ты знаешь какой-нибудь язык, кроме испанского, попробуй заговорить на нем.

Она знала несколько слов по-итальянски (до итальянского мне самому следовало додуматься), но это не помогло. Каталанский тоже не сработал, хотя на нем она говорила гораздо лучше.

Наконец я не выдержал и заговорил на французском. Я не хотел выдавать свое знание французского, поскольку делал вид, будто мы англичане.

Вандерхорст опять не понял ни слова, но при звуках французской речи просветлел и знаками объяснил нам, что отвезет нас к человеку, который говорит так же.

Мы трое сели в телегу Вандерхорста и поехали к его дому, находившемуся в паре миль от городка. Едва усевшись в телегу, я пожалел, что не отправил баркас с гребной командой обратно к кораблю, но теперь уже ничего не мог поделать. Я нервничал из-за этого и много говорил: рассказывал Новии про монастырь и брата Игнасио — какой он хороший человек и как мы с ним иногда разговаривали на английском.

У Вандерхорста был славный дом, большой сад, обширные поля и три белокурых ребенка. Нас встретила его жена, дородная блондинка ростом выше мужа, говорившая только по-голландски. Она привела с кухни тоненькую чернокожую женщину с повязанными банданой волосами, в линялом платье и фартуке, о который она вытирала мокрые руки. Если бы не одежда, я бы узнал ее с первого взгляда.

Но я уставился на нее, она уставилась на меня, мы одновременно начали что-то говорить и умолкли. А в следующий миг хором прокричали имена друг друга, крепко обнялись, и она принялась тараторить на ломаном французском так быстро, что я не разбирал слов. Это была Азука, и я страшно обрадовался встрече.

Ну, по-французски она говорила немногим хуже меня, но вот по-голландски немногим лучше меня, а я не знал по-голландски ни слова. Однако в конце концов нам удалось объяснить: мы хотим купить смолу и паклю — и есть ли такой товар у Вандерхорста?

Да, на складе в городе. Может, я также хочу купить Азуку?

— Нет, — сказал я, — это предложение меня не интересует.

После этих моих слов на лице у нее появилось такое выражение, словно она вот-вот расплачется, и на душе у меня стало скверно. Но Новия крепче сжала мою руку, и мне малость полегчало.

Я хотел выяснить, что приключилось с Азукой — как она оказалась на острове Толстой Пресвятой Девы кухонной прислугой, — а потому продолжал говорить о ней, а она переводила мои слова Вандерхорсту. Я сказал, что у нас туго с деньгами, а такая замечательная девушка, как Азука, стоит немало и так далее.

Очень жаль, сказал Вандерхорст. У него есть три раба, одна рабыня и Азука; он собирается продать всех пятерых на аукционе в субботу, а тем временем они работают у него на ферме, и Азука помогает жене на кухне. Чтобы мы поняли слово «аукцион», он изобразил аукциониста с молотком. Он чуть не каждое слово переводил на язык жестов, но я не собираюсь все это описывать.

— У меня денег в обрез, — сказал я, — а нам нужно купить смолу и паклю. Тем не менее было бы любопытно понаблюдать за вашим аукционом. В каком часу он состоится?

После этих моих слов Азука широко улыбнулась, буквально озарив комнату улыбкой, а значит, сразу все поняла. Честно говоря, Вандерхорст наверняка тоже все понял. Я собирался купить Азуку, если у меня останется довольно денег после покупки всего необходимого.

Азука и хозяйка дома приготовили нам великолепный обед. На стол подали куриный паштет с хрустящей картофельной корочкой, какого я никогда еще не пробовал, жареные бананы, напомнившие мне о монастыре, домашние хлеб и масло, сыр трех сортов и еще много всякой вкуснятины. После обеда мы вернулись в город, где купили новую шлюпку и необходимое количество смолы и пакли. Старшина-рулевой настойчиво предлагал купить еще и про запас, но я твердо сказал «нет». Сбережения испанского капитана подошли к концу, а я чувствовал, что оставшиеся деньги понадобятся мне в субботу.

Когда мы вернулись к «Магдалене», мне пришлось рассказать Новии все про Азуку, ясное дело. Я объяснял снова и снова, что она принадлежала Лесажу и никто другой не мог до нее даже дотронуться, а мне в любом случае не хотелось. Новия пару раз полоснула меня, прежде чем я отобрал у нее нож. Потом я показал, что при желании могу легко сломать ей руку. Затем поцеловал ее, а как только мы остановили кровотечение, то продолжили с места, на котором прервались, и попробовали несколько новых позиций. Вряд ли она хотела сильно поранить меня — иначе я бы так легко не отделался. Просто таким образом Новия показала мне, что нисколько не шутит, когда говорит, что любит меня. В каком-то смысле она поступила правильно. До тех пор я не вполне ей верил. Не всем ее словам. Я имею в виду — ну кто полюбит парня вроде меня? Но после этого поверил.

* * *

Купив смолу и паклю, я надеялся подготовить корабль к отплытию до субботы, но потом вспомнил о том, что надо еще поставить на место пушки, и понял, что нам не успеть. Было бы здорово найти какой-нибудь способ отсрочить аукцион. Я обдумывал разные варианты, но все мои идеи казались дурацкими даже мне самому.

Все наши люди уже обзавелись мушкетами, и мы располагали изрядным количеством испанских абордажных сабель. Когда в субботу утром мы вернулись в город, на поясе у меня висела шпага испанского капитана — длинная, с узорчатой серебряной рукоятью, — а на ногах красовались его сапоги. С двумя парами носков и стелькой, вырезанной из куска толстого войлока, они пришлись мне впору. (Впоследствии я прицеплял к поясу шпагу и надевал сапоги почти всякий раз, когда мне требовалось произвести на людей впечатление.)

— Крисофоро, дорогой, ты только взгляни на это.

Новия показывала мне подарочную шкатулку, которую мы перевезли на берег вместе с прочими вещами из капитанской каюты. Там находились два маленьких медных пистоля, для правой и для левой руки. А также медные пороховницы, пули и все такое прочее. Я сам нашел шкатулку сразу после захвата корабля, но не обратил на нее особого внимания. У меня было два отличных железных пистоля — больших длинноствольных пистоля, действительно привлекающих внимание.

— Можно мне взять их, Крисофоро? Мне они нужны больше, чем тебе.

Я сказал «конечно» и показал, как они заряжаются. Потом я увел Новию на полмили от берега и дал ей выстрелить пару раз из каждого пистоля. Вероятно, из них стреляли впервые — они казались совсем новыми. Я проверил курковые кремни, и они находились в превосходном состоянии.

Пистоли были снабжены поясным крючком, и Новия прицепила их к поясу, когда мы отправились в город на аукцион. Я тоже взял пистоли, но у меня они висели в петлях парусиновых ремней, перекинутых через плечи. Все до единого мужчины в баркасе были вооружены мушкетами и абордажными саблями. В прошлый раз я оставил всю гребную команду в лодке, строго-настрого наказав никуда не уходить. Теперь я поступил иначе: приказал старшине-рулевому сторожить баркас, а всех прочих повел на городскую площадь. Мы промаршировали через маленький городок, точно армия, и ставни домов со стуком закрывались и запирались при нашем приближении. Когда мы добрались до площади, аукцион еще не начался, и я получил время построить своих людей и еще раз повторить приказы.

Это был далеко не Порт-Рояль. На аукционе продавались всего пять рабов — трое мужчин, одна женщина и Азука. Я подошел к аукционисту и велел выставить на торги Азуку первой. Он подчинился и объявил минимальную цену: одна гинея.

— Одна гинея! — крикнул я и выхватил пистоли.

В наступившей тишине я услышал лязг взводимых мушкетных курков. Других предложений цены не последовало.

Далее мне надлежало заплатить Вандерхорсту и получить письменное свидетельство, что я являюсь новым владельцем Азуки. Я признался, что у меня нет гинеи, и дал ему золотой испанский дублон. Вандерхорсту это не понравилось, но я напомнил, что он недавно выгадал от торговой сделки со мной, и пообещал купить у него что-нибудь во время следующего нашего визита на остров Толстой Пресвятой Девы.

Он продолжал упираться, и тогда я сказал:

— Подписывай бумагу. Живо. Таким образом ты предотвратишь кровопролитие.

Я говорил по-французски, но Азука перевела мои слова и выразительно чиркнула пальцем по горлу. Тогда Вандерхорст подписал бумагу.

Я взял у него ручку и по-французски написал внизу листа, что по праву нового владельца даю Азуке свободу. Я поставил подпись и прочитал это девушке.

— Я свободна?

— Конечно, — сказал я и вручил ей бумагу.

— Но куда мне податься, капитан? Что мне делать?

— Ты свободная женщина. Можешь делать, что хочешь, и идти, куда хочешь.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала Азука и взяла меня за руку.

— Эстрелита, не надо! — выкрикнул я, поскольку она вытащила из-за пояса один из маленьких медных пистолей.

Вряд ли мой крик остановил бы ее, но я успел выхватить у нее пистоль.

— И что ты теперь собираешься делать? — завопила она. — Выпороть меня?

Я поцеловал Новию и долго не отрывался от ее губ.

Вскоре мы двинулись обратно к баркасу. Я собрал всех парней и объяснил, что Азука была в моей прежней команде и теперь входит в нашу команду. Любые отношения, в которые она добровольно вступает с одним из них, не касаются никого, кроме них двоих. Я удостоверился, что все меня хорошо поняли, а потом добавил, что, если кто-нибудь изнасилует Азуку, все остальные горько, очень горько пожалеют об этом.

— Мы одна семья, — сказал я, — Береговое братство.

Все выразили согласие кивками и одобрительными возгласами.

— Мы братья, а я капо, глава семейства. Звание обязывает меня следить за тем, чтобы мои братья обращались друг с другом, как подобает братьям, чтобы никто никого не обманывал и не притеснял. Я намерен выполнять свои обязанности и советую всем вам помнить об этом. Речь идет не только о защите присутствующей здесь Азуки, но о защите каждого человека на борту нашего корабля.

Никаких возражений не последовало, но Гриз поинтересовался, чем она будет заниматься.

— Она будет работать с Эстрелитой, — сказал я. — Иными словами, они двое будут делать все, что я велю: сражаться, стряпать, шить паруса, ухаживать за ранеными. Все, что я велю.

Симоно сказал, что женщины не умеют сражаться, и оба маленьких медных пистоля нацелились на него гораздо быстрее, чем недавно один из них нацелился на меня.

— Отставить! — гаркнул я. — Только беспредела нам тут не хватало. Как только начнется беспредел, нам крышка. Вы знаете, как я дрался с Янси. Если вы двое хотите драться по правилам, мы найдем вам пустынный островок — в округе таких добрая сотня.

После этих моих слов Симоно пробормотал, что не дерется с женщинами, и отвернулся — на том дело и кончилось.

Как ни странно, две женщины подружились, но они всегда ревновали друг к другу. У мужчин тоже так бывает. Я знаю. Да, они дружат, но между ними существует известное соперничество. Думаю, Азука сожительствовала с несколькими нашими парнями, и я точно знаю, что у нее была связь с Жарденом, весьма привлекательным малым. Я также знаю, что Новия спала только со мной одним.

Во всяком случае, я так думаю.

Глава 12 НАШ ПЕРВЫЙ ЗАХВАЧЕННЫЙ КОРАБЛЬ

Воскресные вечера в Молодежном центре всегда тянутся медленно — возможно, потому, что ребята, не садившиеся за домашние задания все выходные, спешат наверстать упущенное. Вчера было воскресенье, и отец Фил предложил заменить меня. Таким образом я получил возможность порыться в библиотеке несколько часов. То, что я написал про Новию и Азуку в субботу, заставило меня задуматься о женщинах-пиратах, женщинах-моряках и так далее. Я подумал, может, мы были единственной в истории судовой командой, в состав которой входили женщины, и решил проверить.

Оказывается, таких женщин было довольно много. Самые известные из них — Мэри Рид и Анна Бонни, но были и другие. Капитан называл Мэри Энн Арнольд лучшим матросом на своем корабле. Грейс О’Малли и загадочная китаянка, известная под именем миссис Чжэн, обе являлись пиратскими капитанами. Некоторые пиратские команды имели особое правило — «НИКАКИХ ЖЕНЩИН!» — точно компания мальчишек, играющих в домике на дереве. Когда я прочитал это, мне захотелось воскликнуть: «Ох, да повзрослейте же наконец!»

У меня в команде было две женщины, как у Калико Джека Рэкхема. Я знал, каким образом Новия оказалась на борту, но меня, ясное дело, занимал вопрос насчет Азуки. Когда я спросил: «Лесаж продал тебя?» — она кивнула и расплакалась. Я подождал несколько дней, а потом снова попытался выяснить, что же произошло, и она опять расплакалась. То есть можно сказать, что я ничего толком не выяснил.

Но с другой стороны, все и так было ясно. Я хотел узнать, почему Лесаж продал Азуку, — потому ли, что она ему надоела, или потому, что нуждался в деньгах. Но скорее всего, место имели обе причины. Мужчина, который любит женщину, никогда не продаст ее, в каких бы стесненных обстоятельствах он ни оказался. А мужчина, которому надоедает женщина, являющаяся его собственностью, рано или поздно обнаружит, что нуждается в деньгах. Чаще — рано.

С тех пор как меня рукоположили в священники, я много общался с людьми, приходившими ко мне за советом. Навскидку я бы сказал, что из них процентов сорок составляли мужчины и мальчики, а шестьдесят — женщины и девочки. Даже если цифры не вполне точны, все равно и первых, и вторых было немало. Мужчина не вправе продать свою жену, а жена не вправе продать своего мужа. Но я разговаривал со многими мужьями и женами, которые охотно продали бы свою половину, когда бы могли. Девочки охотно покупали бы мальчиков, если бы могли. А мальчики охотно продавались бы — зачастую за канцелярскую скрепку и пластинку жевательной резинки. Они ничего такого не говорили, но я это понимал, стоило мне побеседовать с ними разок-другой.

Книжки про пиратов, найденные мной в библиотеке, оказались не так плохи, как я ожидал. В них многое представлено не так, как было на самом деле, но здесь нет ничьей вины, ибо авторы пишут о том, чего не знают. Я знаю, как все было у меня, потому и пишу свою историю. (Вам следует знать это, чтобы понять, почему я убил Мише.)

Фильмы, которые я видел по телевизору, не в пример хуже. В частности, я обратил внимание, что в них пиратские суда похожи на крупные военные корабли и ведут бой на тот же манер. Я не видел ни одного пиратского судна размером с испанский галеон, и мы ни разу не стреляли по испанским кораблям без необходимости. Когда начинается пушечная пальба, корабль сразу же получает серьезные повреждения и гибнет множество людей. Мы никогда не хотели разнести в щепы корабль, который пытались захватить: мы хотели отвести его в какой-нибудь порт и продать. А если бы наш собственный корабль пострадал от орудийного огня, было бы в десять раз хуже — особенно когда речь шла о «Магдалене», которая развивала бешеную скорость после очистки днища и имела оптимальные размеры.

Мы также не хотели смерти людей — ни своих, ни чужих. Всегда существовала вероятность, что на испанском корабле окажутся люди, которые нам пригодятся: плотник, врач или еще кто. Если они прячут свои деньги, у них всегда можно под страхом смерти выпытать местонахождение тайника — но только если они живы.

Возьмем «Розу», первый корабль, захваченный нами. Она была вооружена десятью легкими пушками, четырехфунтовиками. Мы шли под испанским флагом, и я просигналил приветствие по-испански. Когда наши корабли сблизились, мы выкатили наши орудия и подняли черный флаг. Я приказал «Розе» сдаваться, иначе мы ударим по ней бортовым залпом. Что мы незамедлительно сделали бы, если бы у нее открылись порты.

«Роза» сдалась, мы взяли судно на абордаж и перебрались на него. У меня было более пятидесяти человек, и каждый мужчина был вооружен мушкетом и абордажной саблей, как минимум. Большинство имели при себе большие разделочные ножи, какими мы пользовались на Испаньоле, а некоторые еще и пистоли. У меня самого было два пистоля и длинный испанский меч. Но все это оружие служило просто для устрашения — я знал, что нам не придется им воспользоваться. Разве могли они рассчитывать на победу, если бы вступили в бой с нами?

Я собрал команду «Розы» на палубе и сказал правду: мы буканьеры, и их король поступил с нами по-свински. Он лишил нас возможности зарабатывать на жизнь честным трудом, поэтому теперь мы занимаемся пиратским промыслом. Поскольку они сдались без боя, я позволю им взять шлюпки. Я даже разрешу взять пищу и воду, если они скажут, где деньги.

Они сказали, что у них нет денег и что мест в шлюпках на всех не хватит.

— В таком случае перегруженные шлюпки потонут, — сказал я. — Меня это не волнует, так как я не поплыву с вами. Остальные могут облегчить шлюпки, примкнув к нам. Есть желающие наняться на работу?

С минуту казалось, что желающих нет. Потом в задних рядах раздался голос:

— Капитан! Капитан!

Я решил, что парень обращается ко мне, но он имел в виду своего капитана. Это был среднего роста чернокожий мужчина, который выглядел так, словно в последнее время ему жилось очень и очень несладко.

— Моя оставаться на корабль, капитан? — спросил он. — Тогда в лодка на один меньше.

Испанский капитан сказал: «Нет».

Я спросил чернокожего: «Ты раб капитана?» — и он ответил: «Да». Я объяснил, что теперь он свободен. Мы захватили корабль, и потому теперь все имущество испанского капитана принадлежит нам. То есть парень стал нашим рабом, а мы его освобождаем. Он может присоединиться к нам, если хочет.

Испанский капитан посмотрел на меня так, словно хотел убить, но у него хватило ума промолчать.

— Твою шутить?

Я помотал головой.

— Ты хочешь стать пиратом? Отлично! — Я хлопнул чернокожего по спине. — Добро пожаловать в нашу команду. — Я вынул из ременной петли один из пистолей и протянул ему. — Теперь ты пират.

Он взял пистоль и повернулся. Видимо, он взвел курок, пока поворачивался, ибо все произошло очень быстро: бах! — и он убил испанского капитана, таким образом освободив еще одно место в шлюпке.

Когда остальные испанцы уплыли, мы устроили собрание и решили отвести захваченный корабль в Порт-Рояль, продать там и поделить вырученные деньги. Я назначил Жардена капитаном «Розы» и оставил на ней чернокожего, поскольку он знал ходовые особенности судна. Его звали Мцвилили, но мысленно, а порой и вслух я называл его Вилли. Многие парни выглядят более крепкими и выносливыми, чем они есть на самом деле. Вилли же был крепче и выносливее, чем казался, случай довольно редкий.

— Ты отослал Мцвилили прочь, поскольку испугался, что он станет спать со мной, — сказала Азука и надулась; она помогала Новии шить платье.

Я помотал головой:

— Это касается только вас двоих.

— Но между нами море. Много моря, и все из-за тебя.

— Ладно, я отправлю тебя вдогонку в шлюпке.

Новия рассмеялась и проткнула ткань иглой.

— Там не будет тебя, чтобы защищать меня, Крис.

— Вилли защитит тебя.

— Он новый человек. — Азука хихикнула. — Все будут против нас.

Я сел и ухмыльнулся:

— Вижу, ты здорово испугалась.

— Я ни капельки не испугалась, поскольку знаю, что ты меня никуда не отошлешь. Я могу доставлять тебе удовольствие каждый день. Эстрелите далеко до меня.

— На корабле хватит ножей для вас обоих, — промолвила Новия, не поднимая глаз от шитья.

— Ну разумеется, — сказал я. — У меня лично есть нож.

Она опустила шитье на колени:

— Чтобы зарезать вас, идиоты!

— Ну все, решено, — сказал я Азуке. — Завтра утром я отправлю тебя на «Розу». А теперь ступай прочь.

Утром «Розы» в пределах видимости не оказалось. Я поговорил с Ромбо и Дюбеком. Оба предположили, что она ушла вперед. Ромбо сказал, что Жарден парень горячий и, вероятно, ночью шел с большей скоростью, чем они с Дюбеком. Дюбек считал, что Жарден хочет добраться до Порт-Рояля первым, продать «Розу» и поделить деньги без нас. Оба сказали, что нам следует поднять все паруса и догнать корабль.

Я обдумал ситуацию и приказал убрать все паруса. Я поступил так по двум причинам, а я не раз убеждался: если ты находишь две веские причины сделать что-либо, так и следует поступить.

Во-первых, я хотел изготовить для «Магдалены» такой же кливер, какой стоял у нас на «Виндворде», только размером побольше. На «Виндворде» он отлично работал и позволял значительно увеличить скорость судна, и я не видел ни одной причины, почему бы он не смог работать на «Магдалене» с таким же успехом. Имея столь неопытную команду, я не хотел расстилать полотнища парусины на палубе и занимать половину матросов дневной вахты кройкой и шитьем, пока мы идем под парусами, — гораздо лучше изготовить и установить парус во время остановки.

Во-вторых, я знал, что даже без кливера «Магдалене» ничего не стоит нагнать «Розу». «Магдалена» относилась к разряду быстроходных судов, и теперь у нее было чистое днище. «Роза» являлась грузовым судном, рассчитанным на маленькую команду. Если «Роза» отстала, она нагонит нас часа через три, максимум — четыре. Если же она ушла вперед — что ж, до Порт-Рояля еще пара дней пути, а то и больше. Мы можем подождать до полудня — и все равно доберемся туда раньше «Розы».

На море был не полный штиль, насколько я помню, но заметить легкую волну удавалось, только если внимательно вглядываться. Я объяснил конструкцию кливера Ромбо, и он приказал своей вахте приступить к его изготовлению. Дюбек заметил, что у грот-мачты тоже есть штаг. Если кливер работает на форштаге фок-мачты, почему не установить второй такой же на форштаге грот-мачты? Я сказал, что мысль отличная (она действительно мне понравилась), и пообещал попробовать.

Как и следовало ожидать, в середине утра на горизонте показалась «Роза». Когда она подошла достаточно близко, Жарден окликнул нас и сказал, что у них на борту находится человек, с которым, возможно, мне захочется поговорить. Переправить его к нам?

— Нет, я сам переправлюсь к вам, — сказал я. — А вы лучше сверните паруса, чтобы не уйти вперед.

На сей раз у меня имелось четыре причины принять такое решение. Если вы дочитали досюда, то наверняка уже догадались, в чем заключалась первая. Я хотел перевезти Азуку на «Розу», покуда у них с Новией не вышла серьезная стычка.

Вторая причина: я хотел переговорить с Жарденом, чтобы он шел на одной скорости с нами, вывешивал на штагах зажженные фонари и так далее. Третья причина: я хотел дать людям время закончить работу над кливером.

Четвертая (и, вероятно, самая важная) причина: я хотел выяснить, в чем дело. Мы отдали испанской команде все шлюпки с «Розы» так как же Жарден собирается переправить к нам человека?

Поднявшись на борт, я увидел перевернутую вверх дном лодку на носовом люке. На юте с Жарденом находился парень, которого я никогда прежде не видел. Приземистый мужик с жесткой седой бородой, производивший впечатление человека, много повидавшего на своем веку.

— Это Антонио, — сказал Жарден. — Он говорит, что он не испанец, а португалец. Он хочет примкнуть к нам.

Я пожал плечами:

— Возможно, он нам пригодится. Где ты нашел его?

— Он находился в лодке, которую вы видели на палубе, капитан. Там было еще пятеро, все испанцы. У них кончилась вода. Я взял их на борт и дал напиться.

Я спросил Антонио, говорит ли он по-французски, и, когда он ответил «Un peu»[5], я велел сказать что-нибудь на португальском.

Он подчинился: сообщил, откуда он родом, из какой семьи и так далее. Я не знаю португальского, но Антонио говорил на языке, достаточно похожем на испанский, чтобы я почти все понял. И я нимало не усомнился, что это реальный язык, которым он хорошо владеет, а не какая-нибудь придуманная на ходу тарабарщина.

Поэтому я сказал:

— Да, это португальский, все в порядке. Теперь давай послушаем твой испанский.

По-испански он говорил лучше, чем по-французски, но сразу становилось ясно, что это не родной его язык. Затем я спросил Жардена, где остальные испанцы, и он ответил, что убил всех пятерых и сбросил за борт.

У меня стало паршиво на душе, и я до сих пор переживаю из-за тех испанцев. Едва я столкнулся с одной проблемой, как передо мной сразу же возникла вторая. Новая проблема заключалась в том, что мне хотелось наказать Жардена каким-нибудь мягким и благопристойным способом — ну там, три раза «Отче наш» и пять раз «Аве Мария». Я не мог сделать этого на его собственном юте, в присутствии Азуки и восьми — десяти его людей, находившихся в пределах слышимости.

Проблема же, возникшая пятью секундами раньше, состояла в следующем: мне хотелось обстоятельно поговорить с Антонио, но представлялось очевидным, что говорить с ним придется на испанском, коли я хочу узнать многое. Если Жарден услышит, как я болтаю на испанском, ничего страшного, но я не хотел, чтобы меня услышала его команда. Решив, будто на самом деле я испанец, они незамедлительно сообщат об этом моей команде. И тогда мне несдобровать.

Посему я сказал Жардену, что хочу поговорить с ним и с Антонио в капитанской каюте. Это оказалось одной из самых плохих идей, приходивших мне в голову когда-либо, но я поступил именно так. Если бы я поступил иначе… ну, я могу исписать кучу бумаги, строя различные предположения, но какой в этом толк?

Мы прошли в капитанскую каюту и сели — мы с Жарденом на стулья, а Антонио на койку. Азука тоже хотела войти, но я ее прогнал.

Я начал с Антонио, задавая вопросы по-французски и переходя на испанский, когда он не понимал. Описывать все это в подробностях не имеет смысла. Вот суть нашего разговора:

— Ты и еще несколько испанцев находились в одной лодке, когда капитан Жарден подобрал вас?

— Si, капитан.

— Что произошло? Как вы оказались в лодке?

— Нас захватили пираты, капитан. Они пощадили нас, посадили в шлюпку, но дали лишь маленький бочонок воды. Мы находились в море уже четыре дня и три ночи, когда капитан Жарден подобрал нас.

Я повернулся к Жардену:

— Почему ты поднял людей на борт, если собирался убить их? Ты наверняка знал, что они испанцы.

Он вздохнул.

— Мне требовались матросы, капитан. Моим людям нужно все показывать и объяснять. Я надеялся, что кто-нибудь примкнет к нам, как сделал Антонио.

— А остальные отказались?

Он кивнул.

— Они ничего не сказали тебе?

— Ничего важного.

— Кто-нибудь из них говорил по-французски? Как ты их допрашивал?

— С помощью Антонио. Я прямо сказал, что мы их убьем, если они не выдадут нам полезные сведения и не присоединятся к нам. Думаю, они мне не поверили.

— Зря ты их убил. Я мог бы выпытать у них что-нибудь. — Я снова обратился к Антонио: — Как по-твоему, они ему поверили?

Он помотал головой.

— А ты?

Он потеребил пальцами свою бороду, с виду жесткую, как щетка:

— Нет, капитан.

— Но тем не менее ты примкнул к нам?

— Я думал, он посадит их обратно в лодку, капитан. А я там уже вдоволь насиделся.

— Ты у них был за главного. — Это предположение основывалось на возрасте Антонио.

— Нет, капитан, не я. Капитан Лопес.

— Который мог бы много рассказать нам. Merda di cane!

Я глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула и сложил ладони домиком.

— Начнем сначала. Что ты делал на испанском корабле?

— Работал, капитан. — Он развел руками. — Собственного судна у меня нет, а на этом платили. Немного, но достаточно.

— Где ты сел на корабль?

— В Лишбоа, капитан. Это мой родной город. «Сан-Матео» выгружал там груз какао. Я пришел на корабль в поисках места, и мы сговорились.

Что-то в голосе Антонио навело меня на догадку:

— Ты был одним из помощников?

— Нет, капитан, шкипером.

О такой должности я никогда прежде не слышал, но слово мне понравилось.

— Что ты умеешь делать, шкипер?

— На корабле, капитан? Да все.

— Плотничаешь?

— Si, капитан. Если на борту нет плотника.

— Шьешь паруса?

— Если у вас нет парусного мастера, капитан.

— А раненых лечишь? — спросил Жарден.

Антонио покачал головой:

— Не лучше вас, капитан.

— В таком случае ты умеешь не все.

Антонио пожал плечами:

— Мне доводилось ухаживать за ранеными, но я встречал людей, более сведущих во врачевании ран.

— Ты знаешь навигацкое дело? — спросил я.

— Si, капитан, — улыбнулся он. — Я опытный штурман.

— Можешь научить нас прокладывать курс?

Он снова потеребил бороду.

— Я давно уже не занимался этим, капитан. Но да, могу, коли у вас есть необходимые приборы.

— Вы же сами умеете прокладывать курс, — сказал мне Жарден.

— Да, но Ромбо не умеет, и ты тоже, — ответил я. — Я могу научить вас всему, что знаю, но, возможно, Антонио знает больше меня. И безусловно, у него будет больше времени для занятий с вами, чем у меня.

— Мне следует находиться на палубе, — сказал Жарден. — Вы закончили?

— Почти. — Я махнул рукой в сторону двери. — Можешь идти, если хочешь.

На самом деле я хотел, чтобы он ушел: тогда я смог бы говорить на одном только испанском. Испанский я знал лучше французского и таким образом сэкономил бы уйму времени.

— В таком случае я подожду, когда вы закончите.

— Отлично. Антонио, ты предлагал свои услуги пиратам, захватившим «Сан-Матео»?

Он помотал головой.

— Почему? Ты ведь изъявил готовность вступить в команду капитана Жардена.

— Капитану Берту требовались только молодые люди, капитан, и он не хотел брать женатых. Я женат и немолод.

Я едва не пропустил мимо ушей второе слово.

— Постой! Ваш корабль захватил капитан Берт?

— Да, капитан. Он самый.

— Вы его знаете? — спросил Жарден.

— Он мой старый друг, — кивнул я. — Я бы хотел объединиться с ним.

В следующий миг на палубе раздались крики.

Глава 13 БЕГСТВО, УБИЙСТВО И ВОССОЕДИНЕНИЕ

Вы знаете шутку про черепаху, ограбленную двумя улитками? Когда полицейские спрашивают у нее, как выглядели улитки, она говорит: «Ну-у… не знаю… Все… произошло… так… быстро…»

Здесь было примерно то же самое. На самом деле, вероятно, все продолжалось минут пятнадцать — двадцать. Но Жарден, Антонио и я носились по палубе как сумасшедшие, орали на людей, отдавали приказы, и мне показалось, что все закончилось, не успев начаться.

Выбежав на палубу, мы увидели испанский галеон, идущий к нам на всех парусах полным бакштагом. Команда Жардена разрифливала паруса со всей возможной скоростью, то есть довольно медленно, и пыталась привести «Розу» в движение. Азука визжала дурным голосом, и первое, что я сделал, это заставил ее умолкнуть.

Второе немногим отличалось от первого. Впередсмотрящий, не заметивший испанца, покуда он не подошел к нам почти вплотную, по-прежнему истошно вопил с верхушки мачты. Я поднялся на марс и велел парню заткнуться к чертовой матери, спуститься вниз и заняться каким-нибудь делом. А потом помог разрифить грот.

«Магдалена» успела поднять больше парусов, чем мы, — у Ромбо было гораздо больше людей, — и уже стреляла из кормовой пушки. Носовые орудия испанца открыли ответный огонь, и пушечные расчеты на нем действовали быстрее наших. Я бы попытался ввести в бой кормовые орудия «Розы», если б они на ней были. Но таковых не имелось.

Мне бы хотелось сказать сейчас, что мы понеслись по ветру. «Магдалена» понеслась и вскоре оказалась за пределами дальности огня. Пошли Бог нам опытную команду и великую удачу, возможно, нам бы тоже удалось бежать. Но Он не даровал нам ни первой, ни второй. Под конец я просто надеялся, что испанец погонится за «Магдаленой» и оставит нас в покое.

Этого не случилось. Я стоял на юте, пытаясь сообщить о нашей готовности сдаться, когда испанец дал по «Розе» бортовой залп, которым убило двух или трех человек и снесло грот-мачту. Затем испанский капитан принял нашу капитуляцию. Я был готов расцеловать его. Можете смеяться надо мной, коли хотите, но всего секундой ранее я был уверен, что все мы погибнем через пять минут.

Было бы здорово, если бы меня привели к нему для некой остроумной беседы. Я видел такое по телевизору в одном фильме про пиратов. У нас дело обстояло иначе, и я даже не узнал имени испанского капитана. Добрая сотня испанцев взяла нас на абордаж, и нас крепко поколотили. Потом испанский офицер — молодой парень, вероятно, носивший низшее офицерское звание, — приказал связать нам руки за спиной.

Именно тогда Антонио завопил, что он не пират, мол, его взяли в плен на «Сан-Матео» и так далее. Я подобрался к испанскому офицеру достаточно близко, чтобы подтвердить правдивость этих слов. Я сказал, что я пиратский капитан, это мои люди, а Антонио наш пленник. Разумеется, я надеялся, что Антонио поможет нам, если его освободят. За лишнее беспокойство я получил удар в зубы, сбивший меня с ног, а Антонио бросили в трюм вместе со всеми остальными.

В моей жизни бывали моменты и хуже, но тот был достаточно скверным. Когда мы все спустились в трюм, испанцы задраили люк. Там стало темно, как в коровьем брюхе. Кто-то начал сыпать проклятьями по-французски. Ругался парень виртуозно, и прошло немало времени, прежде чем он начал повторяться. Наконец я велел ему заткнуться. У меня все еще болела челюсть, и я не особо любезничал.

— Ты больше не капитан! Ты висельник! Все мы здесь висельники!

— Верно, — сказал я. — Именно это я и надеюсь довести до твоего сознания. Если хочешь болтаться на рее, продолжай сквернословить, и я вздерну тебя при первой же возможности.

Он принялся обзывать меня поносными словами, но еще не успел разойтись, когда женский голос прошептал:

— Хочешь, я его прирежу, Крис? У меня твой нож.

— Азука?

— Кто же еще? — Она поцеловала меня. — Или я по-прежнему слишком черная? Даже здесь?

— Я никогда ничего не имел против черных. Разрежь веревки, будь добра.

Она пощекотала мне подбородок.

— Позволь мне сперва всадить в него нож. Я преподам ему хороший урок.

Видимо, Жарден услышал нас. Он рявкнул:

— Заткнись, Мише!

— Всем плевать на твои приказы, висельник!

— Пожалуйста, поцелуй его в щеку за меня, а потом нанеси там два пореза, — сказал я Азуке. — Глубокие царапины, не более того: он нам еще понадобится. В виде креста, хорошо? Не обязательно правильного. Можешь сделать это? Ноги у него свободны — не исключено, он попытается пнуть тебя.

Азука повысила голос:

— Если он меня пнет, я его прирежу, независимо от твоих распоряжений.

После этого в трюме воцарилась гробовая тишина. Конечно, на море была легкая зыбь. Возможно, потрескивали шпангоуты, и, вероятно, вы расслышали бы тихий плеск волн о борт корабля, если бы напрягли слух. Но казалось, все затаили дыхание, и густая тишина обволакивала подобием ватного одеяла.

— Я сделала, как ты велел. — Это вернулась Азука. Мне показалось, она отсутствовала целый час. — Правая щека.

— Он не пнул тебя?

— Я бы его убила. Он знает это.

— И не издал ни звука, когда ты его порезала? Я прислушивался, но ничего не услышал. Он не робкого десятка, этот Мише. Настоящий солдат. Теперь освободи меня.

К тому времени кисти у меня совсем онемели, но я почувствовал, как задвигались мои руки, когда Азука принялась перепиливать веревки.

— Я могла бы отрезать ему les couilles[6], если бы тебе от этого стало легче.

— Нет, они нам еще понадобятся.

Она остановилась.

— Азука спасает тебя, Крис. Ты на мне женишься?

— Режь моя веревка. Я жениться. — (Это был Вилли.)

— Я дело предлагаю. Ты должен ответить сейчас же. Ты женишься на мне, Крис?

— А как же Эстрелита? — Веревки ослабли, и я пытался высвободить руки.

— Женись и на ней тоже. Мужчины вроде тебя имеют много жен. Я не стану возражать.

— Освободи меня, Азука, — сказал Жарден, — и я женюсь на тебе и пристрелю этого мерзавца Мише.

— Мы будем очень счастливы вместе, Крис, дорогой, — на выдохе проговорила она и с явным наслаждением потерлась бедром о мою ногу.

Я уже понял, что вот-вот освобожусь от пут. Я чувствовал, как кровь приливает обратно к кистям. Было больно, но меня это радовало.

— Я желаю счастья вам обоим, — сказал я, — и подарю вам отличный подарок, когда состоится брачная церемония. Только Мише нам нужен, нам нужны все люди до единого.

Тут Мише принялся кричать Азуке, чтобы она его освободила сейчас же. Девушка не обратила на парня внимания, и я тоже. Я растирал затекшие руки и был всецело поглощен этим занятием.

Ко времени, когда пальцы у меня заработали нормально, Азука и Жарден горячо шептались между собой, что позволяло с легкостью установить местонахождение обоих в темноте. Я двинулся на звук, быстро скользнул ладонью вниз по руке Азуки и отобрал у нее свой кинжал.

— Ах ты… rital! — Полагаю, это слово она переняла у Лесажа, вместе со всем прочим своим французским лексиконом.

— «Rital» значит «итальяшка», — пояснил я. — Это мой кинжал, и я вернул себе свою собственность, вот и все. Можешь злиться на меня, но я на тебя не злюсь. Я премного тебе обязан, как и все здесь присутствующие.

Тут все остальные начали просить, чтобы их тоже освободили от пут.

Азука с минуту молчала, и я невольно задался вопросом, Нет ли у нее еще какого ножа.

— Дайте мне кинжал, — потребовал Жарден. — Я освобожу своих людей.

— Я сам все сделаю, — сказал я.

Я нашарил в темноте кого-то и принялся перерезать веревки. Это был не Мише, но я не знаю точно, кто это был. Луи или Бык, возможно.

— Ты собираешься драться с испанцами? — спросила Азука.

— Разумеется, — ответил я. — Как ты оказалась в трюме и откуда у тебя мой кинжал?

— Ты рассердишься, Крис.

— Давай проверим. Если бы не ты, я бы до сих пор сидел со связанными руками. Кинжал тебе дал один из испанцев?

— Я взяла его у тебя, когда ты не разрешил мне войти в каюту с вами. Я заметила, как некоторые мужчины пожирают меня глазами. Тебя со мной не было бы, и Поля тоже. Ножны я не тронула, а кинжал незаметно вытащила. Когда появились испанцы, ты ударил меня, чтобы я не кричала, и я спряталась в трюме.

— Извини, что ударил тебя, — сказал я.

— Когда-нибудь я тоже ударю тебя. Или твоего ребенка, которого я рожу. Как мы выберемся отсюда?

— Не знаю. Жарден, ты там развязываешь кого-нибудь?

— Да, капитан. Азука моя или ваша?

— Твоя, если она тебе нужна. Ты имеешь понятие, какой груз везет корабль?

— Цепи, насколько я понял. Я видел лишь мельком, как вы понимаете.

— Они в упаковочных клетях, капитан, — сказал кто-то.

— Мерные цепи?

— Я вскрыл одну клеть, — сказал Жарден. — Там цепи.

— Мы можем драться цепями, — прорычал кто-то.

— Надо вскрыть остальные клети, — подал голос еще один парень. — Там может оказаться что-нибудь другое.

— Согласен, — сказал я.

Я ощупью двинулся в направлении голоса и дотронулся до лица парня. Он повернулся ко мне спиной, и я принялся перепиливать веревки кинжалом. Лезвие было довольно острым, но с трудом брало толстые просмоленные веревки. Впоследствии многие говорили, что я помешан на заточке кинжалов и абордажных сабель. Возможно, они правы. А коли так, значит, я помешался, когда перепиливал якорный канат на «Магдалене» и чуть не сломался в трюме «Розы».

Легко было сказать, что нам надо вскрыть остальные клети. Но сделать это без инструментов было отнюдь не легко. Однако в третьей или четвертой по счету клети мы обнаружили плотницкий инструмент: пилы, молотки и даже пару топориков. А также крепежные скобы и такие железные штуковины со штырями, на которые насаживаются свечи. В общем, скобяной товар. Одни предметы оказались полезными, другие не пригодились.

Испанцы надежно задраили кормовой люк, но вот крышка носового люка оказалась плохо притянутой к раме. Трое мужчин приподняли ее достаточно высоко, чтобы мы смогли перепилить канаты пилами. Проблема заключалась в том, что на люке лежала лодка, и мы боялись произвести шум, поднимая крышку. Мы подняли ее очень медленно, с величайшей осторожностью, и испанцы нас не услышали, а если и услышали, то не обратили внимания на звуки. Ко времени, когда мы вылезли из люка и выбрались из-под лодки, уже сгустилась тьма, и я уверен, почти вся испанская команда спала.

Я так и не узнал, сколько испанцев находилось на галеоне, но они всяко превосходили нас численностью и были лучше вооружены. Все наши, кроме меня, сражались молотками и топориками. Я орудовал главным образом кинжалом, но ближе к концу боя разжился ганшпугом. Это такая длинная крепкая палка с железным наконечником, которая используется в качестве рычага. На многих кораблях ганшпуги имеют изгиб, как рукоять кабестана.

Когда сражение закончилось, я велел людям подойти по одному к нам с Жарденом. Я пожал руку каждому, похвалил за проявленную доблесть, поблагодарил за вклад в нашу победу, а потом велел Азуке промыть и перевязать все раны, полученные в бою.

Антонио подошел предпоследним, поскольку возился с парой раненых. Симоно и Ив по моему приказу светили ему фонарями. Я пожал Антонио руку, как всем прочим, и сказал, что теперь он полноправный член нашей команды, уважаемый человек.

— Если тебе что-нибудь понадобится, если у тебя возникнут какие-нибудь проблемы, ты обратишься ко мне, ясно? Я тебя внимательно выслушаю и обойдусь с тобой справедливо. — Я опирался на ганшпуг и, честно говоря, чувствовал такую усталость, что без него просто упал бы.

Мише подошел последним. На щеке у него темнели два запекшихся пореза в виде креста — они навсегда врезались мне в память. Я опасался, как бы парень не набросился на меня, но он уже заткнул свой молоток за пояс, вне досягаемости левой руки. Я обменялся с ним рукопожатием, как с остальными, но не отпустил его руку.

— Насчет уважения, — сказал я. — Я капитан, а капитана должно уважать.

После этих слов я левой рукой высоко поднял ганшпуг, и, мне кажется, Мише даже не понял, что происходит. Первый удар сбил его с ног, а второй, думаю, убил. Второй удар я нанес, держа ганшпуг уже обеими руками.

Потом Жарден взял тело за ноги, а я за плечи, и мы бросили его за борт. Парень был, прямо скажем, не из жирных и, отягощенный весом молотка, сразу ушел под воду и скрылся из виду в считанные секунды. Я бы охотно швырнул за борт и ганшпуг тоже. Им я убил Мише и испанского офицера, и мне казалось, для одного ганшпуга этого вполне достаточно. Но на корабле нельзя так просто выбрасывать предметы, которые еще могут пригодиться, и потому я не выбросил.

Переживаю ли я из-за убийства Мише? Да, переживаю, но не так сильно, как из-за некоторых других своих поступков. Во-первых, он был пиратом. Получасом позже испанцы предали бы его суду и повесили через пять минут после вынесения приговора — и они имели полное право поступить так. На море нет иного закона, помимо воли капитана. Конечно, Жарден являлся капитаном «Розы», но он подчинялся мне.

Я надеялся, что испанцы решат мою проблему с Мише. В бою мы потеряли двух или трех человек (точную цифру уже не помню), но Мише к ним не относился. Просто так легла карта — и в результате получилось, что он погиб в том же сражении. Ну так что ж тут плохого?

Но самое главное — я должен был убить Мише. У меня не оставалось иного выбора. Будь мы командой обычного грузового судна, я бы приказал выпороть парня, вот и вся недолга. Но на пиратском корабле простой поркой или любым другим подобным наказанием не обойтись. Я признался в убийстве Мише, и одному Богу ведомо, как бы мне хотелось избежать такой необходимости, но Он перенес меня из моего времени в прошлое, и, если бы я снова оказался на «Розе» и Мише подошел ко мне для рукопожатия, я бы поступил точно так же. Мне просто пришлось бы.

Мы с Жарденом бросили монету, кому идти спать, а кому держать вахту, и я выиграл. Я велел разбудить меня в случае чего, ушел в капитанскую каюту и завалился на койку, где недавно спал испанский офицер. Постель была еще теплой. Вероятно, данное обстоятельство должно было бы меня беспокоить, да и мысль о Мише — тоже. Может статься, они меня беспокоили, но наверное я знаю одно: я заснул мертвым сном, едва коснувшись головой подушки.

Жарден разбудил меня перед самой моей вахтой. Он сказал:

— Я не хотел тревожить вас, капитан, но по правому борту приближается крупный корабль.

— Испанский?

Он пожал плечами:

— Как знать?

Я поднялся на ют и посмотрел на корабль. Он уступал размерами нашему галеону и шел без огней. Последнего обстоятельства было достаточно, чтобы испугать меня и любого другого, и я начал нервничать при мысли, что у меня нет никакого оружия, помимо кинжала. Потом штурвальный сказал:

— Он приближается к нам с момента, когда я заступил на вахту, капитан.

Эти слова решили дело. Я схватил Сикатриса и велел найти все оружие, отобранное у нас испанцами.

— Мне нужна моя сабля, — сказал я, — и все лишние пистоли, какие отыщешь. Остальные верни владельцам.

Затем я послал людей на мачту распустить парус. На другом корабле сделали то же самое, причем так быстро, что стало ясно: вахтенные там не кемарили на палубе.

И на том корабле стояла тишина. Если бы кто-нибудь там орал на матросов, я бы услышал крик — приглушенный расстоянием, но вполне отчетливый. Но там не раздавалось ни звука. И это меня тоже встревожило. Я почесал затылок и протер глаза, но тревога не отпустила. Когда я приказал вахтенным зарядить пушки, мне доложили, что они уже заряжены. Похоже, испанская команда позаботилась об этом, прежде чем отойти ко сну, — зарядила орудия, но не выкатила в порты.

Я поставил людей с тлеющими фитилями у всех пушек по правому борту и сказал вахтенным, чтобы они приготовились выкатить орудия в любую минуту. У нас было пять маленьких четырехфунтовиков, а один парень нашел фальконет на вертлюжной установке и вставил вертлюг в паз на поручне юта. К тому времени неизвестный корабль вдвое сократил расстояние, разделявшее нас, когда я вышел на палубу.

Море было спокойным, ветра едва хватало, чтобы наполнять наши паруса. Поэтому я сам запрыгнул на поручень юта рядом с фальконетом и во все горло прокричал по-английски:

— Эй, на «Уилде»! Капитан Берт на палубе?

Глава 14 ТЫСЯЧИ МИЛЬ

— Испанцы перебили снарядом грот-мачту, — сказал я капитану Берту, когда мы сидели у него в каюте, — и спилили обломок, когда захватили судно. От нее остался один пенек. По моим оценкам, с фок-мачтой и бизань-мачтой «Роза» делает два узла. Если ветер усилится, возможно, она увеличит скорость до двух с половиной.

Капитан Берт правил свой кинжал, и он пару раз провел лезвием по оселку, прежде чем промолвил:

— Ну так установи временную мачту, а?

— С нынешней моей командой мы будем в Порт-Рояле раньше, чем закончим установку.

— У меня на борту сто девять человек. Что, если я дам тебе на время дюжину?

— Если они опытные моряки — почему бы нет?

— Когда-нибудь прежде устанавливал мачты?

Я помотал головой.

— Жаль. Я устанавливал, и по ходу дела могут возникнуть сложности. Впрочем, не отступай — и у тебя все получится. Так ты говоришь — Порт-Рояль?

— Да, там мы собирались продать «Розу».

— А второй твой корабль, «Магдалена»? Тоже направляется в Порт-Рояль?

Я на минуту задумался.

— Направлялся, капитан. Мы собирались продать «Розу» и заплатить людям. Но без «Розы»… Я не знаю. Понятия не имею, как может поступить Ромбо.

— А я тем более, Крис. Ты знаешь его, а я — нет. Он попытается снова захватить «Розу»?

Я обдумал вопрос.

— Вы знаете, вполне возможно. Он может сделать именно это, во всяком случае попробовать.

Капитан Берт протер клинок тряпицей и попробовал лезвие большим пальцем.

— Он верен тебе?

— Думаю, да. Конечно, если команда выберет его капитаном… Но они так или иначе захотят вернуть «Розу». Они рассчитывают получить за нее деньги. У некоторых на «Розе» остались друзья, я уверен.

— В таком случае они попытаются, вне всяких сомнений. Если Ромбо откажется, они выберут капитаном другого парня, готового пойти на это.

Капитан Берт встал и достал карту из шкафчика рядом. По сухопутным меркам капитанская каюта на «Уилде» была тесновата, но, с точки зрения моряка, вполне просторной: обшитая лакированным дубом комната с низким потолком и большими окнами. В фильмах пираты прикалывают карты к столу ножами, чтобы не сворачивались. Мы с капитаном Бертом придавили дальний край карты медной чернильницей.

— Вот тут мы находимся сейчас, Крис. Вот Ямайка, вот Испанский материк, вот Юкатанский пролив. Они подстерегают меня здесь.

— Испанцы?

— А кто еще? Я тут, э-э, порезвился на свой обычный манер. Залив Кампече. Именно здесь в наши дни денег немерено, можешь не сомневаться. Золото из Перу. Везут вверх вдоль тихоокеанского побережья, а потом доставляют по суше на монетный двор в Веракрусе. Золото берут на борт галеоны. Три, самое малое. Делят поровну. Золотая флотилия. Что тебя беспокоит?

Я указал пальцем.

— Взгляните на этот порт, капитан. Панама. Они могли бы выгружать золото здесь и переправлять на атлантическое побережье через этот узкий перешеек — так путь посуху гораздо короче.

Капитан Берт хихикнул.

— Могли бы, конечно, но вряд ли они настолько глупы. На атлантическое побережье, говоришь? Можешь разобрать эту надпись? Я дам тебе лупу.

Лупа мне не понадобилась.

— Москитовый залив.

— Видишь там какие-нибудь порты?

Я помотал головой:

— Нет, не вижу, капитан.

— Потому что там нет портов. Ни одного, ясно? Ближайший портовый город — Портобело, и это адская дыра. Если двинешься к западу оттуда, скоро попадешь в передрягу — ни одной безопасной якорной стоянки и самое гибельное малярийное побережье на свете. Не говоря уже о чертовых москитах. Поэтому корабли с сокровищами выходят из Кальяо и плывут на север к Панаме, не испытывая особых неудобств. В Панаме золото грузят на мулов и отправляют посуху в столицу Новой Испании, Мехико или прямиком в Веракрус.

Капитан Берт поднял на меня взгляд, выдержал паузу, а потом медленно и выразительно проговорил:

— Триста фунтов, Крис. Нормальный груз для испанского мула. Триста фунтов золота. Немалые деньги, а?

Я не мог представить такого количества золота. Полагаю, это отразилось на моем лице.

Капитан Берт порылся в кармане своего голубого сюртука и бросил на стол блестящую золотую монету.

— Это гинея. Видел такую когда-нибудь?

Я помотал головой.

— Весьма ценная монета. Швырни такую хозяину гостиницы, и с тобой будут обращаться как с джентльменом. Равна по стоимости двадцати одному серебряному шиллингу, а в Лондоне полно людей, которые не зарабатывают и шиллинга в день. Как по-твоему, сколько весит твоя гинея?

— Она не моя, — сказал я. — Она ваша, капитан.

— Дарю. Возьми ее и прикинь, сколько в ней веса? Я поблагодарил его и подбросил монету на ладони.

— Она легче мушкетной пули раза в два — два с половиной.

— Сколько? — повторил капитан Берт.

— Ну, мы отливаем пятнадцать пуль из фунта свинца, следовательно, каждая весит около унции. Значит, монета весит чуть меньше половины унции.

— Неплохо. — Капитан Берт улыбнулся и вернулся к своему точильному камню. — Я взвесил несколько гиней, каждая тянет на четверть унции или чуть больше. У нас в фунте шестнадцать унций, так? Не будем заморачиваться с тройской системой. Значит, из фунта золота получается шестьдесят четыре гинеи. Для ровного счета скажем шестьдесят.

Я считаю в уме не шибко здорово, но лучше многих.

— Шесть тысяч гиней из каждой сотни фунтов золота, то есть восемнадцать тысяч гиней из каждых трехсот фунтов, приходящихся на одного мула. А сколько мулов?

Он пожал плечами:

— По-разному. Иногда тридцать. Иногда сто. Выпьешь глоток бренди?

Я кивнул, и он принес графин и налил нам обоим.

— Надо будет заплатить команде, так? Обычай Берегового братства. Десять долей тебе, как капитану. Как по-твоему, десять долей составят шесть тысяч гиней?

Я на минуту задумался.

— Скажем, у нас всего сто долей, включая десять моих и дополнительные доли для помощников и так далее.

— И моих десять, Крис.

— Разумеется. Но в общей сложности сто долей. Если взять тридцать мулов, получается девять тысяч фунтов золота, капитан. Значит, одна доля составит девяносто фунтов золота…

— Продолжай.

Я еще не притронулся к бренди, но сглотнул.

— То есть пять тысяч четыреста гиней, капитан. Такую сумму составит одна доля.

— Достаточно, чтобы купить поместье в Англии, Крис. — Капитан Берт пригубил бренди. — Вкупе с приличными земельными владениями — и еще деньжата останутся. Собираешь ренту, свободные деньги вкладываешь в ценные бумаги. Под пять процентов годовых или больше. Обеспечен на всю жизнь, а?

Я кивнул.

— Это одна доля. А у тебя будет десять, Крис. И у меня тоже. Ты родом с Джерси? Ты как-то говорил мне про Джерси, если память не изменяет.

Я снова кивнул.

— Я так и думал. Джордж Картерет тоже из тех мест. Обосновался там в сороковых. Назвал ферму Нью-Джерси. За тысячу гиней можно приобрести всю колонию. Я бы не удивился.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Казалось, прошло несколько минут, прежде чем я смог выговорить:

— Вы были там?

— Да. Когда еще служил во флоте. Там нет ничего особенного — мелкие фермы, деревушки и все такое прочее. Теперь послушай меня, Крис. — Капитан Берт откинулся на спинку кресла и сложил ладони домиком. — Мне нужно это золото, тебе тоже. И есть три способа заполучить его, прежде чем оно окажется в Испании под надежной охраной. — Он поднял указательный палец. — Способ первый: захватить галеоны. Располагая достаточными силами, это можно сделать.

— Мне слабо, — сказал я. — Даже если я верну себе «Магдалену».

— И мне слабо, — признал капитан Берт. — У меня пять кораблей кроме «Уилда», и все же я не смогу захватить галеоны. И вдвоем мы не сможем.

Он поднял средний палец.

— Второй способ: захватить Веракрус. Там чеканят монеты, прежде чем отправить золото в Испанию, так? Оно и лучше. Мулы входят в город — под усиленной охраной, разумеется, — и золото помещается в казначейство. Отчеканенные монеты возвращаются туда же. В высшей степени надежное хранилище, так? Берешь несколько золотых слитков, чеканишь из них монеты и кладешь дублоны обратно в казначейство. Значит, надо захватить Веракрус, вломиться в казначейство и скрыться с золотом, прежде чем галеоны отойдут от берегов Испании.

— По-моему, план вполне осуществимый, — сказал я.

Капитан Берт кивнул.

— Я уже год над этим думаю, Крис. С пятью сотнями человек мы сумели бы провернуть дело, если бы застигли испанцев врасплох. Беда в том, что напасть внезапно у нас не получится. Они выслеживают меня. Укрепляют форты, ясно? Больше людей и больше орудий. Испанские военные корабли патрулируют залив Кампече. Так что — нет. Этот вариант исключается, по крайней мере в ближайшие несколько лет.

Он поднял безымянный палец — с толстым золотым кольцом.

— Третий способ: захватить корабли, когда они выйдут из Кальяо. Дрейк совершил кругосветное плавание, Крис. Почти сто лет назад, на галеоне «Золотая лань».

* * *

Времени у меня осталось мало, и я думал обо всем этом и пытался понять, зачем пишу свою историю. Вчера я ничего не написал, поскольку ходил на встречу с его преосвященством. Я видел его и прежде, но вот сидел и разговаривал с ним наедине впервые. Он выглядел старше, чем я помнил. Его кабинет почему-то казался пустым и мрачным, и мне потребовалось целых десять минут, если не больше, чтобы понять, в чем дело: там не было никаких предметов удобства. Лампы служат исключительно для чтения и письма. На полках стоят только такие книги, какие могут потребоваться епископу, — я не увидел ни романов, ни книг о путешествиях или биографий, если не считать жизнеописаний двух пап. Темные деревянные кресла без подушек, украшенные резным гербом епархии. Распятие на стене, но никаких картин.

Разумеется, мы обменялись рукопожатием задолго до того, как я погрузился в подобные размышления. Он поприветствовал меня, сел и предложил сесть мне.

— Я получаю только положительные отзывы о вас, отец.

— Благодарю вас, епископ Скалли, — сказал я. — Видимо, они сильно отличаются от моих собственных отчетов.

— Несомненно. В каком возрасте вас рукоположили?

— В моем классе было два священника старше меня, епископ Скалли. Гораздо старше. Мне было двадцать шесть. Сейчас мне двадцать восемь.

— Tempus fugit[7], отец. Ваши старшие однокашники были вдовцами, оба. Зрелыми мужами за пятьдесят, которые потеряли своих супруг и приняли благородное решение посвятить остаток жизни Богу. Но двадцатишестилетний мужчина в аналогичной ситуации — совсем другое дело, верно? Или двадцативосьмилетний.

— У меня нет подобного опыта, епископ Скалли, но мне кажется, вы правы.

— Вы тоже были женаты, отец. Ваша жена умерла?

Я кивнул и не стал говорить, что она умерла несколько веков назад.

— Все молодые мужчины подвержены плотским соблазнам, отец. Меня самого томили чувственные желания в вашем возрасте.

— Плотские соблазны имеют надо мной меньше силы, чем прочие, епископ Скалли.

Несколько мгновений мы пристально смотрели друг на друга, потом я отвел глаза.

— Существует семь смертных грехов, отец. — Епископ говорил почти шепотом. — Вожделение — один из тяжких грехов, но не самый страшный. Гордыня хуже, это самый тяжкий грех. Несомненно, вы подвержены гордыне.

Я пожал плечами:

— Наверняка, епископ Скалли. Я этого не сознаю, но, возможно, это свидетельствует о моей ослепленности гордыней.

— Вы высокий, сильный молодой мужчина, отец. Молодые люди в приходе Святой Терезы трепещут перед вами. Вы гордитесь этим?

— Сила хороша только в том случае, когда используется во благо, епископ Скалли. Физически сильные мужчины — а я знавал многих, превосходящих меня силой, — скоро понимают, сколь слабы они на самом деле. Что же касается моего роста, мне часто приходилось спать на полу или на кроватях, слишком коротких для меня. Я бы охотно стал покороче, если бы мог.

Он кивнул, поглаживая нижнюю губу большим и указательным пальцами.

— Приход Святой Терезы весьма велик, отец.

Я кивнул — да, мол, знаю.

— Большой приход и крайне трудный. Мне бы очень хотелось назначать лучших священников в лучшие приходы. От кадровой работы одна головная боль, и я в любом случае лишен такого удовольствия.

— Понимаю, — сказал я.

— Большой и трудный приход, но это не единственная причина, почему у отца Худека два помощника. Два? — Епископ покачал головой. — Два помощника, когда у нас так мало приходских священников? Когда во многих приходах вообще нет настоятеля? Надеюсь, вы учитесь на его примере, отец.

Я сказал, что стараюсь пользоваться каждой возможностью пополнить багаж своих знаний, какая мне представляется, — что-то в таком духе.

— Уверен, вы задумываетесь о своем поведении теперь, когда у вас есть свой собственный приход.

— Не так часто, как следовало бы, епископ Скалли. Мне кажется, я получу должность настоятеля еще не скоро.

Он улыбнулся, не разжимая губ.

— Подумайте поосновательнее, отец. Возможно, вас введут в должность раньше, чем вы ожидаете.

Мне еще надо написать столь многое, а времени, возможно, осталось совсем мало. Я теряю всякое терпение с этой ручкой и жалею, что не могу подгонять ее пинками и кнутом, как осла. Где кливера для шариковой ручки, рекламирующей бюро похоронных принадлежностей? Где лиселя для нее?

* * *

Ну ладно. Я оставил капитана Берта и вернулся на «Розу» с людьми, которых он мне дал. Ветер крепчал, и «Уилд», поначалу собиравшийся оставаться с нами до рассвета, быстро скрылся из виду. При сильном ветре корабли представляют опасность друг для друга, и вдобавок уже наступала ночь, а в темноте опасность столкновения возрастает.

Вот так все началось. Мы с капитаном Бертом сошлись во мнении, что Ромбо не появится, покуда «Уилд» остается в пределах видимости, — он походил на испанский корабль, поскольку изначально и был испанским. Капитан Берт выделил мне дюжину опытных моряков, которые все были англичанами, кроме О’Лири, а затем мы с ним обменялись рукопожатием и условились встретиться в конце сентября.

Ночью, когда «Розу» швыряло на волнах и шпангоуты трещали, я рассказал все, что счел нужным, Жардену и Антонио, а также Азуке, поскольку она пришла с Жарденом и я не хотел ее выгонять.

— Меня волнуют два вопроса, — сказал я. — Первый касается Ромбо. Капитан Берт полагает, что он вернется, как только «Уилд» уйдет. Я держусь того же мнения — во всяком случае, я думаю, что он попытается вернуться. Но Ромбо не знает навигацкого дела. Нам нужно днем и ночью зорко следить за морем и подходить к каждому замеченному судну достаточно близко, чтобы рассмотреть хорошенько.

Антонио потеребил бороду.

— А если судно окажется испанским военным кораблем, капитан?

— Мы пойдем под испанским флагом, — пояснил я. — Ромбо это не остановит — ничего другого он от нас и не ожидает.

— Нам будет не уйти от погони, даже с временной мачтой.

— Которую мы еще не установили, — добавил Жарден.

Я пожал плечами:

— Убегать мы не станем. Ты прилично говоришь по-испански, Антонио, и я неплохо знаю испанский. Мы «Санта-Роза» из Гаваны. Мы попали в беду, и нам требуется помощь.

— А если они предложат помощь, капитан?

— Мы ее примем, разумеется. И поблагодарим благодетелей со слезами на глазах. Но они не предложат. Чем хуже будет выглядеть наше положение и чем большей помощи мы попросим, тем сильнее они захотят убраться прочь.

Жарден потер ладони:

— Попросите воды, капитан. Каждый корабль нуждается в воде, и ни один не хочет делиться.

Антонио кивнул:

— И лекарства. Врача, коли они любезно согласятся прислать к нам такового.

— Точно, — сказал я. — Врача и лекарства, и мы поклянемся, что у нас на борту нет никакой заразы. Чем горячее мы будем клясться, тем подозрительней это покажется. Бо́льшая часть команды останется внизу — чем меньше людей они увидят на палубе, тем лучше.

— А что нам действительно нужно? — подала голос Азука. — Надо это и попросить.

— Непременно попрошу, — заверил я. — Вдруг дадут…

— Вас волновали два вопроса, — сказал Антонио. — Какой второй?

— Нам придется пройти вдоль побережья несколько тысяч миль и обогнуть мыс Горн. Что, если люди не захотят?

Все разом умолкли, но я не обратил на это внимания, поглощенный своими мыслями.

Наконец Жарден вымолвил:

— Я тоже не умею прокладывать курс и давно ломаю голову, как бы я поступил на месте Ромбо. Желаете выслушать меня, капитан?

— Конечно. Говори.

— Отлично. Я — Ромбо. Я не умею прокладывать курс, но я умею читать. У меня есть судовой журнал. В судовом журнале записаны наши последние координаты. Вы, капитан, обычно вычисляете координаты утром и вечером каждого дня. Таким образом я, Ромбо, знаю координаты места, где мой корабль расстался с «Розой».

Азука казалась озадаченной. Антонио сказал:

— Он мог бы просто определить направление ветра: восточное или северо-восточное. Зная это и зная направление, в котором он бежал от испанца, он смог бы выбрать правильный курс. Во всяком случае, он посчитал бы, что может сделать это.

— Оно, конечно, так, — согласился Жарден, — но я не знал бы, где остановиться.

— Верно.

— Я захвачу испанский корабль, — сказал Жарден. — Если повезет — крупный, но сойдет любое судно больше пироги. Там наверняка окажется человек, знающий навигацкое дело, — если только он не погибнет в сражении. Возможно, всех остальных я посажу в шлюпки, а возможно — убью. Но его я оставлю. «Ты должен провести меня вот к этому месту, — скажу я ему. — А оттуда должен взять курс на Испанию. Если мы найдем “Розу”, я освобожу тебя. Если не найдем, ты поплатишься жизнью».

— А запись в твоем журнале будет такая же, как в другом журнале, chéri? — спросила Азука.

Жарден покачал головой:

— Последняя запись будет сделана еще до захвата корабля, но координаты будут отличаться не сильно.

— Я помню свою последнюю запись, — сказал я. — Лучше ориентироваться на нее. Мы направимся обратно туда.

— Ваш Ромбо пойдет малым ходом, если он человек благоразумный, — заметил Антонио.

— Верно, — согласился я. — Либо он повернет и пройдет обратным курсом половину пути.

— А людям мы скажем? — поинтересовалась Азука.

— Что именно? — спросил Жарден. — Что мы надеемся найти «Магдалену»? Да, конечно.

— Про капитана Берта и золотую флотилию из Перу, — сказал я. — Меня как раз и беспокоил вопрос, говорить им или нет. Я понимаю, что ты имеешь в виду, Азука.

— Ты должен раздразнить их аппетит, Крис. Сначала скажи про золото. Про галеоны. Позже про Веракрус. А еще позже про мулов и Панаму. Мы идем на юг вдоль побережья, чтобы разбогатеть. Не говори сразу, куда именно.

Я согласился, и именно так мы поступили — во всяком случае, попытались.

Глава 15 ПРЯЧУЩАЯСЯ ЖЕНЩИНА

Отца Худека здесь любят, но каждое воскресенье на мессу приходит все меньше народу. Такое у меня впечатление. Люди любят его, но не приходят. Нынче утром я служил десятичасовую мессу. До сегодняшнего дня я старался по возможности меньше излагать свои собственные взгляды и ограничивался тем, что произносил короткую проповедь и обсуждал зачитанный отрывок из Евангелия. Сегодня я тоже был краток, но говорил о браке, о священном характере супружеского союза и необходимости раскаяния. Без раскаяния не может быть прощения.

Если нет раскаяния, прощение равнозначно снятию запретов. Надеюсь, я сказал это.

Сердце человеческое сродни птице, сказал я. Оно порхает с места на место — и нередко возвращается к отправной точке. Поэты говорят, что мы должны следовать зову сердца. Почитайте их биографии, и вы скоро увидите, куда это ведет и чем заканчивается.

Когда месса закончилась, люди не улыбались. Я, по обыкновению, пожал всем по очереди руку, стоя за дверью в лучах благословенного зимнего солнца. Терпеть не могу жать руки, но это моя обязанность, и я стараюсь выполнять ее добросовестно. Обычно кто-нибудь говорит, что у меня очень сильная рука. Сегодня никто этого не сказал.

Возможно, было бы лучше, если бы они улыбались.

* * *

Скоро, уже очень скоро коммунистическое правительство падет. И тогда я начну долгий обратный путь к ней.

* * *

Чтобы вернуться к месту прежнего нашего нахождения, нам пришлось идти против ветра, что для корабля без мачты означало необходимость идти галсами, то есть лавировать. Я бы солгал, если бы сказал, что мы продвигались вперед с каждым поворотом оверштаг. Довольно часто мы не продвигались ни на дюйм, а иногда нас вообще относило назад ветром. Половина вахты занималась установкой временной мачты — самого длинного бруса из имевшихся в нашем распоряжении, который тем не менее в качестве мачты производил впечатление убогого обрубка. Вести галсами корабль с прямыми парусами трудно, поэтому мы поставили на временную мачту гафельный парус. Лавировать значит идти зигзагами, Держась по возможности круче к ветру, и всегда хочется взять курс ближе к линии бейдевинда. Еще на румб, на полрумба. Я молился об этих самых румбах и полурумбах.

Мы шли длинными галсами — час одним, два часа другим. С нашей командой иначе было нельзя, и Антонио раз и навсегда доказал свою полезность. Жарден и старшина-рулевой хотели выбросить за борт половину груза. Думаю, это принесло бы больше вреда, чем пользы. Глубокая осадка увеличивает устойчивость судна.

В первый день мы никого не встретили, но к вечеру временная мачта стояла на месте, ветер наполнял новый гафельный парус, и у нас была более опытная команда по сравнению с той, которая ела завтрак утром. Один из плюсов гафельного паруса в том, что можно поднять конец гафеля выше мачты. При короткой мачте вроде нашей это большое преимущество. У гафельного паруса есть и недостатки, но тогда, в силу этого своего достоинства, он вполне меня устраивал.

Со спальными местами возникла проблема. Жарден хотел отдать мне капитанскую каюту. Я бы чувствовал себя захватчиком, если бы занял ее, а если бы согласился делить каюту с ним, он отдал бы мне койку, а сам спал бы на полу с Азукой. В конечном счете я устроился на ночь на юте ближе к ахтерштевню, объяснив это следующим образом: мол, я тревожусь, что временная мачта может не выдержать напора ветра и что в темноте мы проскочим мимо «Магдалены». Я говорил неправду, хотя слова насчет «Магдалены» едва не сбылись.

То, что я тогда лег спать на палубе, с одной стороны, хорошо, но с другой — плохо. Когда я наконец растянулся на сложенной в несколько раз парусине, я думать не думал, что начинается ночь, которая врежется мне в память навеки. Каждый вечер в приходском доме, когда я, почистив зубы и надев пижаму, укладываюсь в постель, я невольно вспоминаю ту ночь. Второй такой в моей жизни не было. Позвольте мне начать с хорошего.

Ночное небо было кристально чистым и безлунным. Я смотрел в бескрайнюю даль Вселенной, приветствуя далекие солнца и скопления солнц, наблюдая за медленным движением планет между ними — кроваво-красного Марса и лучезарной Венеры в облачной мантии. Впервые в жизни я по-настоящему осознал, что нахожусь на такой же планете, что Земля со мной вместе несется сквозь черные космические просторы, даже когда мы улыбаемся при ярком солнечном свете. Прежде я всегда представлял рай некой таинственной страной далеко за пределами Вселенной, страной, где Бог восседает на золотом троне. Той ночью я понял: рай не где-то далеко — рай везде, где пребывает Бог, а Бог пребывает повсюду. Каждая человеческая душа является Его тронным залом.

Ад — он тоже здесь.

Средневековые художники писали аллегорические картины, говорим мы. На самом деле они просто обладали более острым зрением и изображали то, что видели, — ангелов и чертей, зверей и полулюдей-полуживотных вроде меня.

Сколько времени я пролежал там, созерцая звезды? Надо полагать, не один час, ибо я отчетливо помню движение планет по небесному своду. Тогда я знал наверное, что блаженные мертвецы зрят Бога лицом к лицу, и чувствовал, что я тоже увидел малую частицу того, что видят они. Мой бедный язык не в силах описать все великолепие зрелища, явившегося моему взору той ночью. В конце концов я уснул.

Когда я проснулся, меня ласкала женщина, и я был обнажен ниже пояса — во всяком случае, так мне показалось. Я решил, что ошибался и на самом деле Новия не осталась на «Магдалене», а находится вместе со мной здесь, на «Розе». Как я мог впасть в столь глупую ошибку? Или мне приснилось, что она осталась там? Она поцеловала меня, легла сверху, плотно прижавшись ко мне всем своим нагим телом, и дальше последовало то, что мне не пристало описывать здесь или еще где-либо. Это было замечательно. Я бы солгал, если бы сказал иначе. В этом была чистая страсть — и любовь. Настоящая любовь.

Здесь, в Молодежном центре, я слышал разговоры ребят о том, что есть хороший секс и плохой секс, но даже плохой секс вещь хорошая. У меня случался плохой секс, и мальчики заблуждаются. Они так говорят, полагая, что это звучит круто. Они переменят свое мнение, когда повзрослеют. Я сказал, что у меня случался плохой секс, но это не относится к той ночи.

Наконец, полностью проснувшись, я сел — и тут же снова лег.

— Азука, — прошептал я, — ты чего добиваешься? Жарден убьет нас.

Она хихикнула.

— Он спит, Крис. Я измотала его сильно-сильно.

— Меня тоже.

— Но не так сильно, как Жардена. И он не убьет тебя. Я знаю, кто из вас сильнее. Он не сможет тебя убить, даже не попытается. Мцвилили ничего не сделает. Он благородный.

Значит, нас было трое. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переварить это.

— Только не говори Новии. Она разозлится на меня. Или расскажи во всех подробностях, если тебе угодно. — Азука снова хихикнула. — Ты переспал со мной, чтобы она ревновала. Так Новия подумает. Я должна находиться рядом, когда ты будешь рассказывать ей, Крис. — Она поцеловала меня. — Я хочу все слышать.

— Не будь я таким слабаком, я бы сбросил тебя за борт.

Я начал подниматься на ноги и обнаружил, что спущенные штаны по-прежнему болтаются у меня на одной щиколотке.

— Ты этого не сделаешь.

Я знал, что Азука права. Она мне слишком нравилась.

Ну ладно, я любил ее. Кроме того, она спасла нас от повешения. Я заставил Азуку вернуться к Жардену и взял с нее обещание молчать о случившемся.

— Я не стану его будить, — прошептала она. — У меня не осталось сил после тебя, Крис.

Потом я пошел на нос облегчиться. Вахтенные храпели, лежа вповалку на палубе, словно мертвецы. Вернувшись на ют, я обстоятельно поговорил со штурвальным. Убедившись, что он будет держать рот на замке, я снова лег и спал крепким сном, пока меня не разбудило солнце.

* * *

Полагаю, здесь мне следовало бы сказать, что на следующее утро мы увидели поблизости «Магдалену», но на самом деле в тот день она так и не показалась на горизонте. Возможно, это произошло днем позже, но точно я не помню.

Когда мы наконец увидели «Магдалену», она шла с захваченным испанским судном. Оно называлось «Кастильо бланко», но гамбургерами на нем не торговали[8]. Если говорить серьезно, «Кастильо бланко» был галерой и, возможно, красивейшим кораблем из всех, виденных мной в жизни: низкобортный, с изящными обводами, с двумя мачтами и косым парусным вооружением, с длинным бушпритом, оснащенным двумя прямыми парусами. Прежде чем продолжить, я должен сказать, что это было не такого рода судно, какое представляется современным людям при слове «галера», то есть плавучая тюрьма с галерными рабами, прикованными к веслам. По бортам у нее имелись уключины и длинные весла, но сидели на них не рабы, а члены команды, причем далеко не на всех, хотя в мертвый штиль галера могла бы развить очень и очень приличную скорость, задействовав все весла. Я уже полюбил «Магдалену». Вероятно, вы успели понять это, если дочитали досюда. С «Кастильо бланко» дело обстояло иначе. «Магдалена» не вызывала у меня особо сильных чувств, пока мы не очистили днище и не установили кливер. В «Кастильо бланко» я влюбился с первого взгляда.

Жарден спустил на воду шлюпку, в которой приплыл Антонио, и мы направились к «Магдалене». Азука осталась на «Розе». Ромбо и Новия встречали меня, когда я поднялся на палубу «Магдалены». Мы взяли курс на Порт-Рояль, и я приказал Жардену следовать за нами. У меня было такое ощущение, будто я вернулся домой.

* * *

Я знаю, это глупо, но все же я это сделаю. Последние два дня я пытался побороть желание рассказать, что говорил Ромбо, что говорил я, что говорила Новия и как мы обнимались, целовались и держались за руки. Я пытался, но не смог. Эти вещи слишком важны для меня. Если я не стану писать о вещах, для меня важных, я вообще не смогу писать.

Погода стояла великолепная. Дул легкий освежающий ветерок, и солнце висело низко над западным горизонтом. Закат обещал ясную погоду на завтра. Близился штормовой сезон, но шторма еще не начались. А если и начались, то где-то далеко от нас. Я приказал одному из матросов принести кресло для Новии. Остальные стояли или сидели на планшире.

Но прежде чем продолжить, скажу еще одно: вся команда обрадовалась при виде меня, и я никогда не забуду этого. Они все столпились вокруг меня, когда я поднялся на палубу, и мы обменивались рукопожатиями, обнимались и все такое прочее. Я никогда не старался запомнить имена своих людей, но тут обнаружил, что знаю практически все. По большей части — фамилии, ведь чаще всего мы обращались друг к другу по фамилии, а порой — имена или прозвища. Но я почти всех мог назвать либо по фамилии, либо по имени, либо по прозвищу.

Потом Новия протолкалась ко мне, и мы обнялись и целовались чуть не целый год, и она улыбнулась мне своей чудесной улыбкой. Спустя долгое время Ромбо отвел меня на корму и приказал Дюбеку разогнать людей по рабочим местам, хотя бизань-мачтовые матросы находились в пределах слышимости, а штурвальный наверняка слышал каждое наше слово.

— Ты взял на борт человека, знающего навигацкое дело, — сказал я, — кого-то с этой прекрасной белой галеры. Кто он?

У Ромбо удивленно округлились глаза — что доставило мне удовольствие, признаюсь.

— Откуда вы знаете, капитан?

— Рассуждаю логически, вот и все. Я бы тоже так поступил. Так кто он такой?

— Капитан судна. Он и его корабль — вот вся наша добыча, но мы действительно заполучили парня, умеющего прокладывать курс. Его зовут Охеда. — Ромбо сделал паузу. — Поначалу он отказывался. Мне удалось уговорить его. Он… все пленники находятся внизу, в цепях. Вы хотите поговорить с ним?

Я хотел, и мы велели одному из людей Дюбека привести Охеду. Он оказался ниже ростом, чем я ожидал, и держался очень прямо. Его борода и усы наверняка выглядели классно, когда он стоял на собственном маленьком юте. Но сейчас, на юте «Магдалены», они представляли собой плачевное зрелище.

Мне показалось разумным утаить от него, что я говорю по-испански. Ромбо, несомненно, разговаривал с ним по-французски, и потому я тоже обратился к нему по-французски.

— Вы были капитаном «Кастильо бланко»? Почему вы здесь?

Охеда кивнул. По-французски он говорил прескверно и часто прибегал к помощи жестов. Не стану описывать все это.

— Мы не могли оказать сопротивление, — сказал он. — У меня шесть маленьких пушек. Он поклялся сохранить наша жизнь.

— Ясно. Он сдержал обещание? Вы все остались в живых?

Он кивнул.

— Сколько вас?

— Владелец судна с жена. Плохо обращались с нами, очень плохо. Альварес. Три матроса.

Когда Охеда произнес последние слова, Ромбо дотронулся до моей руки, и я понял: здесь что-то неладно.

— Кто такой Альварес?

Охеда замялся, силясь подобрать нужные слова. Наконец он сказал:

— Моя служитель, сеньор. Он помогать мне.

— Ваш помощник.

Он с облегчением кивнул:

— Si.

— Для такого прекрасного судна команда маловата.

Он пожал плечами, что означало: «Я не владелец».

Ромбо держал пленников в трюме. Я позвал Ментона и приказал ему отвести Охеду на нос и посторожить там.

— Не бей его, покуда он не доставляет тебе неприятностей, — сказал я. — Не разговаривай с ним и не позволяй ему ни с кем разговаривать.

Когда они ушли, Ромбо хихикнул.

— Они не могут сговориться, капитан. Ментон не говорит по-испански, а Охеда не знает французского.

— Не знает или притворяется, что не знает? — спросил я.

Ответа на этот вопрос у Ромбо не было, и потому он переменил тему:

— На «Кастильо бланко» прячется какая-то женщина. Он не сказал вам? Я разобрал не все, что он говорил.

— Он сказал «владелец судна с женой», но я так понял, что жена находится здесь в трюме.

— Другая женщина. Возможно, еще один мужчина.

— Вы не смогли найти их?

Ромбо помотал головой:

— Пока нет.

— Там только женщина, Крисофоро, — сказала Новия. — Никакого мужчины.

— На корабле довольно трудно спрятаться, — заметил я. — А галера значительно меньше нашей «Магдалены».

— Тем не менее она там прячется, — упорствовал Ромбо.

Естественно, я посмеялся над ними, и в конечном счете выяснилось следующее: на «Кастильо бланко» были две уютные каюты, и Охеда не занимал ни одну из них. В одной жили владелец судна с женой. А в другой жила женщина. Там повсюду валялись предметы женской одежды, разные украшения и тому подобное. Раскрытые коробочки с пудрой и румянами. Нашлись там и мужские вещи, но все они были аккуратно убраны.

Я спросил Новию, почему она сказала, что на «Кастильо бланко» прячется только одна женщина.

— Потому что Охеда защищает ее. Он солжет. Он скажет, что там нет никакой женщины. Лгать для него очень опасно, любимый мой, и он это знает. Но он солжет, поскольку женщину некому защитить. Ты не испанец, и Ромбо не испанец, поэтому вы не понимаете. Я испанка и хорошо понимаю Охеду. На его корабле прячется женщина, одна. Во всяком случае, он так думает.

Глава 16 ПРОКЛЯТАЯ ГАЛЕРА

Нам нужно было поговорить с владельцем судна и его женой, но с каждым по отдельности. Встал вопрос, кого допросить первым. У нас вышел небольшой спор: мы с Ромбо говорили — владельца судна, Новия говорила — жену. Новия оказалась в меньшинстве, и я приказал одному из матросов привести на палубу хозяина галеры.

На руках у него были кандалы, на ногах тоже. Тем не менее он поклонился. Поклон получился довольно изящным, а без кандалов, вероятно, был бы в высшей степени изысканным.

— Я дон Хосе де Сантьяго, месье. Насколько я понимаю, вы капитан третьего корабля, недавно присоединившегося к нам?

Я помотал головой:

— Я капитан этого корабля. Присутствующий здесь Ромбо — мой старший помощник. Вы разговаривали с ним?

— Увы, капитан, лишь коротко. Я горю желанием служить ему, но он не дает мне такой возможности.

— Он умный человек, — заметил я.

Ромбо хихикнул.

— У вас на корабле спрятаны деньги, дон Хосе, — сказал я. — Возможно, еще какие-нибудь ценности. Вы должны показать нам тайник. Если не покажете… — Я выразительно пожал плечами.

— Нам обещали сохранить жизнь, месье. Разве вы не человек чести?

— Я человек чести. Позвольте мне объяснить вам ситуацию. Во-первых, обещание дал вам не я, а Ромбо. Несомненно, он сдержит свое слово. Но я ничего вам не обещал, и у меня развязаны руки.

— Месье…

— Во-вторых, у моих собственных глаз есть веки. — Я поморгал, показывая, что́ имею в виду. — Я не знаю, что испытывает человек, лишенный век, но мне кажется, любой предпочел бы умереть, чем остаться без них.

Для пущей выразительности я сделал паузу.

— Вы получите возможность прояснить этот вопрос для нас, дон Хосе. И в-третьих…

Я вытащил пистоль и ударил пленника по голове длинным железным стволом. Сильно, но не настолько, чтобы убить.

— С чего ты взял, что он прячет деньги в тайнике? — спросила Новия.

— Я это знаю, — сказал я. — Надеюсь, он не приходится тебе родственником.

— Я впервые его вижу, Крисофоро, и даже будь он моим братом, это не имело бы значения. Но откуда ты знаешь про деньги?

Я повернулся к Ромбо:

— Что он здесь делал? Он сказал? Почему он покинул Испанию?

— Потому же, почему и мы. — Ромбо чуть печально улыбнулся. — Говорит, что хочет разбогатеть. Он знаком с губернатором.

— Он владеет этим белым судном — и хочет разбогатеть?

— Хочет умножить свое состояние. Так он говорит.

— Улыбаясь и кланяясь? — спросила Новия. — С трудом верится.

— Я передаю вам, что он говорит, — заявил Ромбо. — Я не сказал, что верю ему.

— Как-то мне пришлось болтаться без дела в Веракрусе, — сказал я, — и там я узнал кой-чего. Богатые люди довольно часто подаются в Новую Испанию. Земля там дешевле грязи, и они покупают обширные участки. Они строят большой дом, и люди, прежде владевшие землей, работают на них.

Я пнул испанца:

— Поднимайтесь, дон Хосе. Хватит притворяться. Вставайте.

Он подчинился, и я сказал:

— Если вы отдадите нам деньги, у нас не будет причины причинять вам вред, ясно? Мы высадим вас на берег где-нибудь, а сами уплывем, и с вами будет все в порядке.

— Сейчас я беден, сеньор. Все, что у меня было, забрал этот человек.

— Вы хотите стравить меня и Ромбо. Умный ход, но ничего не выйдет.

Уже сгущалась тьма, и я думал, что неплохо бы развести огонь в каком-нибудь котле, чтобы раскалить на нем железное тавро. Брат Игнасио в монастыре клеймил телят, и я знал, как впечатляюще выглядит докрасна раскаленное тавро после вечерни.

— Кто находился на вашем корабле, когда вы тронулись в путь, месье де Сантьяго? — спросила Новия. — Нам нужны имена.

Услышав ее французский, он сразу же перешел на испанский и поклонился ей. К тому времени на голове у него наверняка выросла порядочная шишка, а кандалы на руках не позволяли до нее дотянуться. Тем не менее он поклонился. Я невольно задумался, хватило ли бы у меня духу держаться так же в аду. Может, и хватило бы на первых порах, решил я.

— Вы меня знаете, сеньора. Если вы удостоите меня…

— Не удостою, — отрезала Новия. — Имена!

— Как вам угодно. — (Он сказал нам про свою жену, но я не помню ее имени полностью. Мы звали ее просто Пилар.) — Капитан моего корабля — Охеда. Карлос Охеда. Наши матросы… — он благовоспитанно хмыкнул, — не имеют значения. Спросите капитана Охеду. Он вам скажет, я уверен.

Я перевел все вышесказанное Ромбо и велел Сантьяго говорить по-французски.

— У вас на борту было также два пассажира, мужчина и женщина, — сказал Ромбо. — Они занимали хорошую каюту. Я туда заходил.

Де Сантьяго вздохнул.

— Ну ладно. Вы меня уличили. Их семьи… понимаете, будет лучше, если их семьи не будут знать. Гораздо лучше.

Новия встала и прошептала мне на ухо:

— Сейчас он снова солжет.

Я едва заметно кивнул.

— Со мной должен был путешествовать мой друг сеньор Гусман. Вместе со своей женой…

Я почувствовал, как Новия напряглась всем телом и сразу расслабилась, и все остальное пропустил мимо ушей.

— Они находились на борту, когда вы вышли в море?

Де Сантьяго печально кивнул:

— Да, месье.

— В таком случае вы солгали нам. — Ромбо говорил сердитым голосом, и я думаю, он не притворялся.

— Да, солгал, ради их семей. Видите ли, месье, мой старый друг Хайме разорился. Вы решите, что он прогорел, вложив деньги в рискованное предприятие, и будете правы. Он владел на паях дюжиной кораблей. Продав свои паи, он снарядил в плавание собственный корабль, поистине превосходный. Он нанял опытного капитана, многочисленную команду, поручил своему брату вести за него торговые дела и отправил судно в Вруней, чтобы торговать на островах короля Филиппа. Его превосходный корабль так и не вернулся. — Де Сантьяго вздохнул. — Это разорило Хайме дочиста. Его дом и все прочее имущество пошли в уплату долгов. Я убедил его присоединиться ко мне. В Новой Испании, сказал я, ты сможешь снова сколотить состояние. Многие менее способные люди возвращались оттуда богатыми. И он согласился.

— Продолжайте, — сказала Новия. — Вы отнимаете у нас время своими россказнями.

— Будь вы мужчиной, — промолвил де Сантьяго, — я бы скрестил с вами шпаги. Но так, сеньора… — Он улыбнулся. — Столь очаровательная госпожа может говорить все, что ей вздумается. Попирая мое достоинство своими башмачками, вы уже делаете мне честь. Этот человек с пистолями ваш муж?

— Да, — ответила Новия. (Мы собирались пожениться, так что она, считай, не солгала.)

Де Сантьяго повернулся ко мне и поклонился:

— Вы готовы защищать честь вашей жены, сеньор?

— Разумеется, — сказал я.

— В какое-нибудь более удобное время мои секунданты встретятся с вашими.

Я помотал головой.

— Нет. Здесь и сейчас. Эй, Чин! Приведи сюда Охеду.

Чтобы снять с де Сантьяго кандалы, потребовалось несколько минут. Я же тем временем позаимствовал у одного из своих людей абордажную саблю для него и объяснил Охеде, что мы с его начальником условились драться, а он присутствует здесь в качестве свидетеля.

— Вы не лжете, — сказала Новия, обращаясь к де Сантьяго. (Я видел, чего это ей стоило.) — Это я лгунья. Я очень, очень много лгу. Простите меня! Я вас умоляю!

Он улыбнулся обаятельной улыбкой, которая подняла бы мертвую женщину из могилы.

— Вы любите своего мужа, сеньора.

— Я его обожаю, — сказала Новия, указывая на меня.

Даже сейчас мне приятно вспоминать это.

— Поэтому вы должны заботиться о чести вашего мужа, как я забочусь о своей. Наша честь была запятнана женским языком. Не стану уточнять, чьим именно. Мы оба смоем пятно со своей чести.

К тому времени уже стало совсем темно, и я не замечал, что Новия плачет, пока не услышал всхлипы.

— Эти люди… — Голос у нее дрожал. — Пираты… Они любят его. Все до единого. Если вы его убьете, они убьют вас.

— Мой отец хотел умереть с клинком в руке, — сказал де Сантьяго. — Святой Мартин, безусловно, ходатайствовал за него перед Богом, как он просил, но Господь прибрал его в глубокой старости. То, в чем было отказано отцу, даровано сыну сегодня ночью. Или ваши пираты считают нас трусами, сеньора? Они убедятся в обратном.

Если вы дочитали досюда, то уже наверняка поняли, как я хотел поступить. Я хотел бросить что-нибудь в лицо де Сантьяго, как сделал в случае с Янси. Хотеть-то я хотел, но тем вечером мне помешали два обстоятельства. Во-первых, у меня под рукой не имелось подходящего предмета. Во-вторых, я не знал, как отнесутся к такому приему Ромбо и команда. К тому времени все уже наблюдали за нами. Ромбо и Дюбек отгоняли тех, кто пытался подойти слишком близко, но парни висели на вантах и толпились на корме. Мне бы хотелось сказать, что я прошептал молитву и решил положиться на удачу, но на самом деле у меня на это не осталось времени.

Де Сантьяго лучше меня знал толк в фехтовании. Если честно, любой человек, хоть немного сведущий в фехтовании, знал и умел больше, чем я. Но я лучше де Сантьяго знал толк в простых драках, я был моложе и, вероятно, сильнее его, и руки у меня были длиннее.

Я вполне могу упомянуть еще об одном соображении, внушавшем мне надежду. Скорее всего, прошло уже много лет с тех пор, как де Сантьяго в последний раз дрался на мечах или хотя бы упражнялся в фехтовании, и он привык к более длинным мечам с прямыми лезвиями. Вдобавок в такой темноте ни один из нас не видел отчетливо клинка противника. Возможно, у меня ночное зрение было немного лучше. Я не знаю.

Следует отметить еще одно: фехтовальные поединки никогда не продолжаются так долго, как показывают в фильмах по телевизору. Никто не запрыгивает на стол, не перелетает с места на место, держась за веревку, и вообще не делает ничего подобного. Де Сантьяго попытался нанести мне прямой колющий удар в грудь, каким я убил Янси. Я увернулся и полоснул его по руке. Это я помню. Очень скоро мы сошлись вплотную. Свободной рукой он схватил лезвие моей сабли, не ожидая, что оно окажется таким острым. Я изо всех сил ударил противника в живот левым кулаком, стараясь пробить насквозь.

Думаю, я бил с расстояния шести-восьми дюймов, не больше, но де Сантьяго сложился пополам. Я треснул его по затылку медной гардой своей сабли. Он все не падал, поэтому я сделал ему подсечку.

Именно тогда Ромбо удивил меня. Он вырвал саблю из руки де Сантьяго, и, когда де Сантьяго попытался встать, в лицо ему были нацелены два острия.

— Вам лучше сдаться, дон Хосе. — Я говорил по-испански и самым учтивым тоном, на какой был способен. — Мне бы очень не хотелось убивать столь смелого человека, так что признайте свое поражение, и я велю кому-нибудь перевязать вам руку.

Секунду спустя он кивнул:

— Я сдаюсь, сеньор капитан. Чего вы потребуете от меня?

— Сказать нам, где женщина, — отозвалась Новия, и я поддержал ее.

Он двигался с трудом, но все же сумел подняться на ноги.

— В море. Теперь вы выслушаете меня, сеньора?

Новия не ответила, а Ромбо в тот момент орал, чтобы кто-нибудь подошел и остановил кровотечение, — поэтому я велел де Сантьяго продолжать.

— Мы имели обыкновение завтракать вместе, сеньор и сеньора Гусман, моя жена и я. В хорошую погоду из нашей каюты выносили маленький столик и ставили на палубе. Понимаете, я ничего не опасался. Однажды утром мы хватились сеньора Гусмана. Я приказал обыскать корабль. Он…

— Этот корабль часто обыскивают, — пробормотала Новия.

Де Сантьяго снова поклонился ей.

— Совершенно верно, сеньора. Обыскивают, но ничего не находят. Это произошло примерно через десять дней пути от Коруньи. Он бросился в море. Другого объяснения нет. — Де Сантьяго вздохнул. — Его жена последовала за ним два дня назад. Я скрыл это от своей собственной жены. Самоубийство сеньора Гусмана стало для нее страшным ударом. Она была глубоко угнетена. Еще одно самоубийство… — Он не договорил фразу. — Я позволил ей думать, что сеньора Гусман не выходит из каюты по причине недомогания. Уверен, вы меня понимаете.

Я понимал одно: что свалял большого дурака, когда приказал Ментону привести Охеду. Я хотел, чтобы капитан видел, что поединок честный. Теперь он услышал историю своего начальника и, вероятно, принял ее за чистую монету. Мы снова надели кандалы на де Сантьяго, и я приказал Ментону отвести обоих обратно на нос.

Насколько я помню, тогда сменилась вахта. Тогда или чуть раньше. Тем не менее мы стояли и обсуждали услышанное — Ромбо, Новия и я. Ромбо был склонен верить де Сантьяго. Новия считала, что в истории нет ни капли правды и на корабле вообще никогда не было мистера и миссис Гусман — а каюту занимала какая-то другая женщина, которая в данную минуту прячется на «Кастильо бланко».

— Кто бы она ни была, — сказал Ромбо, — он предпочел умереть, чем выдать ее.

Я заметил, что де Сантьяго не умер.

— Но он думал, что умрет, капитан.

Новия потрясла головой:

— Он рассчитывал убить Крисофоро. А потом — кто знает, как все сложилось бы?

— Его ты тоже понимаешь.

— Понимаю, будь уверен, — сказала Новия Ромбо. — Чего я не понимаю, так это почему он отказывается выдать женщину. Он не из таких, как Охеда. Почему он так поступает?

Тут меня осенило, но я сделал вид, будто знал все с самого начала, и, по-моему, мне удалось провести обоих.

— Дело в тайном укрытии женщины. Он знает, где она прячется, — и именно там он спрятал свои деньги.

Они посмотрели на меня, как святой Иоанн смотрел на ангела на острове Патмос, и мне стало страшно приятно. Я хотел сказать, что я тоже просто слуга Божий. Это было бы правдой, но я промолчал.

Наконец Ромбо сказал:

— Я не умею видеть сквозь стены. Хорошо, что среди нас есть человек, обладающий такой способностью.

Новия дотронулась до моей руки:

— Ты понимаешь, что все это значит, mi corazón?[9]

— Думаю, да.

— Он прячет деньги в этом тайнике, но женщина знает о нем, поскольку сама там прячется?

— В какой-нибудь крохотной комнатушке, — сказал я. — Где едва хватает места, чтобы лечь двум людям.

Ромбо сплюнул.

— Я по-прежнему ничего не понимаю, капитан.

— А я понимаю, — сказала Новия. Она рассмеялась, йот одного ее смеха меня снова захлестнула волна блаженства. — Ее муж умер. Он утешает вдову.

— Но ведь на борту находится его жена. — Ромбо потер подбородок. — Я болван.

— Думаю, ты никогда не был женат. Крисофоро, не пойти ли нам обыскать белый корабль?

— Сейчас темно, — сказал я. — Найти ее будет гораздо проще при свете дня. А также перебраться с нашего корабля на «Кастильо бланко». Давайте посмотрим, что известно жене де Сантьяго.

Мы приказали привести Пилар. Она плакала и продолжала плакать, даже когда у нее с рук сняли кандалы. Я велел Новии обнять женщину и все такое прочее, но она успокоилась далеко не сразу.

— Ваш муж жив, — сказала Новия. — Клянусь вам. И вы живы. Если вы честно ответите на все наши вопросы, настанет день, когда вы благополучно вернетесь и расскажете своим друзьям, как попали в плен к пиратам.

Пилар кивнула и попыталась улыбнуться. К тому времени стало совсем темно, но кто-то зажег кормовые фонари, и я видел женщину достаточно хорошо. Она была не первой молодости и явно претерпела много страданий. Но даже делая поправку на возраст и прочее, я видел, что она никогда не блистала красотой. Если де Сантьяго женился на ней из-за денег, я надеялся, что он не прогадал.

— На корабле вашего мужа находилась еще одна женщина кроме вас, — начала Новия. — Как ее имя?

Пилар кивнула:

— Сеньора Гусман.

— По словам вашего мужа, она моложе вас. — Новия улыбнулась. — Несомненно, она обращалась к вам за разумными советами.

— О да. — Пилар энергично кивнула.

— Мне странно, когда женщина пускается в столь долгое путешествие одна.

— Вы очень добры, сеньора, но она была не одна. Когда мы тронулись в путь, ее сопровождал сеньор Гусман.

Это один из мужчин, сидящих в трюме? — спросил я. — Может, мне стоит поговорить с ним?

— Он умер, сеньор. Многие умерли.

Ромбо тронул меня за локоть, и я перевел для него слова Пилар. Он попросил меня спросить, не было ли у них на борту какой болезни, и я так и сделал.

Услышав вопрос, Пилар снова залилась слезами. Наконец она прошептала что-то Новии, а Новия сказала по-французски:

— Людей на «Кастильо бланко» убивает некая смертоносная сила. Проклятье.

Женщины снова пошептались, и Новия сказала:

— Я пообещала, что она и ее муж пока останутся на нашем корабле.

Порой я бываю страшно туп, особенно когда дело касается женщин. Но я наконец додумался сказать Ромбо, что нам нужны еще одно кресло, бутылка вина и бокал. Усевшись в кресло рядом с Новией, ласково похлопывающей ее по плечу, и выпив стакан сносного вина, Пилар вытерла слезы и стала довольно словоохотливой. Сеньор Гусман умер первым, вскоре после отплытия из Испании. Она не помнит, когда именно. Через несколько дней. Остальные были матросами. Одни просто исчезли, как сеньор Гусман. Других нашли мертвыми. Муж не разрешил ей взглянуть на тела, и она не знает, погибли они от пули или от ножа.

Пилар доверительно наклонилась к Новии:

— Они были напуганы до смерти, сеньора. Так я думаю. Одни умерли от страха, другие прыгнули за борт, чтобы только не видеть призрака. Лица у них было ужасно искажены.

Естественно, я поинтересовался, откуда она это знает, если муж не разрешил ей взглянуть на трупы.

— Он сказал мне, сеньор Хосе. На лицах у них были страшные гримасы, сказал он.

— Но не у сеньора Гусмана, верно? Ведь его он не видел?

— Нет, сеньор. Он не видел никого из тех, кто прыгнул за борт. Только тех, чьи тела мы нашли.

— Вероятно, ваш муж очень переживал из-за сеньора Гусмана? Сеньор Гусман был его близким другом?

— Нет-нет! Всего лишь другом одного знакомого. Я впервые увидела сеньора Гусмана и его жену только за день до отплытия. Он был высокий привлекательный мужчина, сеньор. Очень сильный. Muy macho. Но даже он испугался до смерти. Можете представить, как боялась призрака я.

— Меня удивляет, что дон Хосе взял на свой корабль сеньора Гусмана с женой — нищую пару, которую он едва знал, — заметил Ромбо.

Когда Новия перевела эти слова, Пилар воскликнула:

— О нет, сеньор! Гусманы не были нищими. Ничего подобного! Они везли с собой кучу золота. Мой муж хотел основать совместную компанию с сеньором Гусманом в Новой Испании.

Ромбо навострил уши, когда Новия перевела это.

Я уже давно навострил уши. Мы поинтересовались, у кого сейчас находится золото.

— У сеньоры Гусман, разумеется. Муж погиб, значит, теперь золото принадлежит ей.

Мы дали Пилар еще один бокал вина, потом снова надели кандалы ей на руки и отправили на нос к двум мужчинам. Я плюхнулся в освободившееся кресло и переглянулся с Новией и Ромбо.

— Владелец корабля соврал нам, что Гусман разорился, — сказал Ромбо. — Он за это поплатится.

— Да, — кивнул я, — соврал и поплатится. Тем не менее он парень не робкого десятка, надо отдать ему должное. Он хотел прибрать к рукам золото Гусмана вдобавок к своему и был готов драться за него.

— Он уже потерял все золото, Крисофоро. — Новия так напряженно размышляла, что, казалось, говорила сама с собой, а не со мной.

— Он так не считает. Ромбо пообещал сохранить пленникам жизнь. Де Сантьяго предполагает, что в конечном счете мы их отпустим. Высадим на берег где-нибудь или отправим в шлюпке на все четыре стороны. Потом мы, вероятно, продадим «Кастильо бланко» — во всяком случае, он так думает. У него есть друзья и связи в торговых кругах, и он сможет найти и купить свой корабль прежде, чем новый владелец обнаружит тайник с деньгами.

— Или женщина сбережет золото для него. — Новия подошла к гакаборту и посмотрела на белую галеру, стоящую в четверти мили от нас и сияющую в лунном свете. — Ты не продашь «Кастильо бланко»?

— Не знаю. Я хочу осмотреть корабль и найти деньги.

Я тоже подошел к гакаборту и встал там, обняв Новию за талию — тонкую, как у ребенка. Добрая дюжина мыслей теснилась в моем мозгу, и я не смог бы внятно изложить их здесь даже при большом желании.

Новия легко прижалась ко мне. Она была в одном из ситцевых платьев, которые сшила с помощью Азуки, и волосы у нее источали тонкий аромат духов.

— Не продавай его, Крисофоро, — прошептала она.

— Не продам, — пообещал я. — Даже если он вдвое тихоходнее, чем кажется на вид.

Полагаю, тогда ни один из нас не думал об упомянутом Пилар призраке, чудовище или что там это было.

Глава 17 БОГ НАКАЗАЛ МЕНЯ

Мы с отцом Филом пошли прогуляться сегодня утром. Это была наша первая совместная прогулка и, вероятно, последняя. По крайней мере один священник должен находиться в приходском доме в любой час дня и ночи на случай, если кому-нибудь понадобится причаститься перед смертью или срочно исповедоваться. Отец Худек обычно отсутствует, так что нам с отцом Филом редко представляется возможность выйти из дома вместе.

Сегодня, однако, мы получили такую возможность, поскольку отец Эд Коул приехал за денежными пожертвованиями для миссий. Он сказал, что собирается провести остаток утра за чтением, и потому мы, два молодых священника, отправились на прогулку солнечным утром понедельника.

Мы беседовали на самые разные темы. Отец Фил страстно мечтает о своем собственном приходе, но думает, что мечте не суждено сбыться еще много лет. Я знаю, что могу получить приход уже через несколько недель, и нисколько не стремлюсь к этому — о чем, впрочем, я не сказал отцу Филу.

Среди всего прочего мы обсуждали вопрос, что значит быть священником (возможно, единственный по-настоящему важный вопрос, затронутый нами в сегодняшней беседе). Отец Фил видит в священнике в первую очередь главу маленькой общины верующих. Он хочет быть именно духовным лидером, хотя он выразился иначе. Я же придаю больше значения священной природе призвания.

— В конце концов, — сказал я, — священник, живущий один на далеком пустынном острове, остается священником. Разве он падает в глазах Бога, если оставляет мир ради служения Богу?

— Правильнее сказать «мир людей», — заметил отец Фил.

Я сказал «по-настоящему важный вопрос», но на самом деле все это было совершенно не важно. То есть сама тема, безусловно, важная, но мы не могли сказать ничего существенного. И мы оба были правы — и готовы признать, что оба правы. Будь с нами отец Худек, он наверняка высказал бы еще какое-нибудь мнение по данному вопросу, уж не знаю, какое именно. Сказал бы, например, что предназначение священника состоит в сборе средств для строительства новых школ, или в приобщении верующих святым тайнам, или в любой из дюжины других обязанностей.

Сейчас, когда я получил время хорошенько поразмыслить над нашим разговором, я уверен в одном: что́ ты считаешь самым важным в предназначении священника, зависит от его местонахождения. Мой священник — на необитаемом острове, не в приходе. А приходский священник отца Фила — не на необитаемом острове. Отец Луи находится еще где-то и так далее.

Я начал писать об этом с целью рассказать, чем закончилось дело. Отец Фил говорил вещи, которые следовало бы говорить мне, и испытывал чувства, которые следовало бы испытывать мне. Мы оба играли не свои роли (как выразился бы актер). Но жизнь — не телесериал, и наш разговор стал полезным напоминанием об этом.

На обратном пути к приходскому дому отец Фил остановился и указал на церковный шпиль, возносящий к чистому голубому небу сверкающий золотой крест:

— Гляньте, Крис, — правда, вдохновляющее зрелище? Всякий раз, когда я вижу его, мне хочется громко восславить Господа.

Я не испытывал подобных чувств, хотя знал, что должен бы испытывать. И все же слова отца Фила пробудили во мне смутные воспоминания: однажды в прошлом что-то возбуждало во мне подобные чувства. Мне потребовался не один час, чтобы вспомнить, что именно. В конце концов я осознал: слова отца Фила произвели на меня столь сильное впечатление, поскольку я сейчас подошел к описанному ниже эпизоду своей частной и, вероятно, бесполезной хроники — правдивой истории своей жизни, которую я рассказываю сам себе каждый вечер, когда почти все ребята расходятся по домам после занятий в Молодежном центре и мы собираемся закрываться. Тогда это значило для меня очень много и по-прежнему значит. Однако словами этого не выразить, и я прекрасно понимаю, что никакие мои слова не заставят никого — даже человека в черном, пишущего сии строки, — испытать чувства, которые владели мной тогда.

Когда мы с Новией поднялись на борт «Кастильо бланко», мы не бросились сразу же на поиски тайного укрытия женщины или спрятанного там золота. В первую очередь меня интересовал сам корабль — легко ли Бутон управляется с ним, и легок ли он в управлении.

Бутон очень хвалил галеру, но не команду, которую дал ему Ромбо.

— Вы без оружия, — заметил я.

— Мои пистоли в каюте, капитан. Я решил, что пистоль мне не нужен.

— Вы правы. Вам нужны два. Два по меньшей мере. Ступайте в каюту и возьмите пистоли. Три было бы лучше.

Когда он удалился, Новия сказала: «Мои пистоли при мне, Крисофоро», — а я выразил надежду, что ей не придется ими воспользоваться.

— Перво-наперво мы объясним людям положение дел, — сказал я Бутону, когда он возвратился с оружием. — Если мы растолкуем все доходчиво, нам не придется опасаться, что они набросятся на нас всем скопом. Если вы увидите, что кто-нибудь удирает, тресните его плашмя саблей по заднице. Если кто-нибудь ударит вас или вытащит нож — или хотя бы попытается, — убейте его. Я буду рядом с вами, и, надеюсь, вы будете рядом со мной. Мы быстро убиваем парня, швыряем за борт — и возвращаемся к нашим баранам. Все ясно? Мы не даем людям времени обсудить произошедшее.

Бутон собрал всю вахту на юте и выстроил у гакаборта. Я сказал примерно следующее, только на своем посредственном французском:

— Друзья, мы идем в Порт-Рояль, чтобы продать там «Розу» и груз, находящийся у нее на борту. Когда мы все продадим, каждый получит кучу денег.

Раздались ликующие возгласы.

— Однако мы не станем продавать этот корабль. Он быстроходный, и мы сделаем его еще быстроходнее. Если использовать его правильно, он принесет нам в десять раз больше денег, чем мы выручили бы за него на аукционе. Дело в том, что его нужно правильно использовать. Мы не можем пойти на нем на захват испанского галеона, даже если «Магдалена» проведет бо́льшую часть боевых действий. Значит, нам нужны только скорость и маневренность. Кто-нибудь хочет возразить?

Никто не хотел.

— Отлично. Мы проведем небольшие учения. Я и Бутон будем носиться по палубе, выкрикивая команды зверским голосом, пытаясь заставить вас делать все лучше и быстрее. Если вам это не нравится, я вас не виню. На меня часто орали, и мне это никогда не нравилось. Но офицеры, оравшие на меня, хотели спасти меня от смерти. Если корабль не действует быстро и четко, вся команда идет ко дну. Это справедливо и для «Кастильо бланко». Мы правильно управляемся с ним — или все мы идем ко дну. Либо болтаемся на виселице. Я пират, а потому живу с петлей на шее. И вы тоже живете с петлей на шее, все до единого. Чувствуете?.. А теперь все по местам! Живо!

Затем мы шли галсами, делали повороты через фордевинд и так далее. Мы сворачивали паруса и распускали паруса. Поначалу мы с Бутоном приказывали людям спускаться с мачт, когда корабль давал крен при повороте, но они освоились наверху быстрее, чем я ожидал. Мы продолжали в таком духе до окончания вахты, а потом проделали все то же самое с другой вахтой, в то время как освободившиеся матросы стояли в сторонке и насмехались над товарищами. Хорошо, что нам не пришлось никого убивать.

Еще хорошо было то, что последний час второй вахты Я стоял у штурвала. Я хотел проверить, как судно слушается руля, и оно оказалось легким в управлении, как спортивный автомобиль. Какой корабль! Я выкрикивал команды: «По местам!», «Приготовиться к повороту оверштаг!» и так далее. Наконец я крикнул:

— Мистер Бутон! Поднять черный флаг!

Несмотря на свои внушительные габариты, он взлетел на ют и запрыгнул в сигнальную будку с проворством мальчишки, и не успел я глазом моргнуть, как флаг уже поднимался на фале. К тому времени задул крепкий ветер, и я стоял у штурвала, глядя на хлопающий у верхушки мачты флаг, и вся команда дружно кричала «ура!». Тогда я был счастлив как никогда в жизни.

Мы пообедали в восемь склянок — Бутон, Новия и я сидели за маленьким столиком, о котором говорил дон Хосе. Пища была гораздо лучше той, какой мы с Новией питались обычно, и мы поели с великим удовольствием. Ничто не возбуждает аппетит лучше, чем теплое солнце, соленый воздух да свежий ветер.

Глядя на вкусные блюда, я вдруг вспомнил толстую кухарку в Испании, прогнавшую меня от дома. Я спросил у Новии, хорошо ли она стряпала и легко ли с ней работалось. Новия ответила отрицательно, но не пожелала разговаривать о ней. Я бы не стал упоминать здесь об этом, если бы не события той ночи.

После обеда мы с Бутоном спустились в трюм и заглянул в парусную кладовую. Там хранились лиселя для всех парусов на корабле, парусный инструмент и много запасной парусины. Все было совсем новым. Как я уже говорил, я влюбился в «Кастильо бланко» с первого взгляда, и мне доставляло удовольствие просто смотреть на корабельное имущество в его кладовой. Поднявшись обратно на палубу, я приказал двум мужчинам приступить к работе над кливером для одного из форштагов.

Наверное, здесь мне следует объяснить, что обе мачты имели наклон: фок-мачта — к носу, а грот-мачта — к корме. Как следствие, расстояние между их верхушками превышало расстояние между их основаниями. Когда мачты установлены с наклоном, каждая из них может нести больше парусов, и грот-мачта меньше загораживает ветер для фок-мачты на фордевинде. Но при наклонных мачтах требуется больше такелажа, причем более сложного, а значит, повышается вероятность того, что с ним возникнут проблемы. Наша фок-мачта имела два штага, один из которых тянулся к верхней оконечности грот-мачты, а другой к верхушке стеньги. Мы установили первый кливер на фор-стеньга-штаге.

Потом я взял ключи от кают и предоставил Бутону муштровать пушечные расчеты, пока мы обыскиваем корабль. В первую очередь мы заглянули в каюты, которые занимали чета де Сантьяго и Гусман с женой. Мне казалось, что, скорее всего, они спрятали бы деньги там, чтобы иметь возможность приглядывать за ними.

Я уже упоминал о малых размерах корабельных кают. Эти каюты оказались еще меньше. Многие стенные шкафы в богатых домах превосходят размерами те крохотные каморки под ютом. Мне там приходилось сильно пригибаться. Новия могла стоять в полный рост, но мне казалось, что гребенка у нее в волосах вот-вот зацепится за один из бимсов.

Несколькими ступенями ниже главной палубы находились две запертые двери, очень узкие и низкие. Одна вела прямо в крохотную каюту, принадлежавшую Гусманам, а другая — в коридор длиной в три-четыре шага и столь тесный, что я задевал плечами стены. Он вел в заднюю каюту, которую занимали де Сантьяго. Она была чуть больше, и в ней имелось два окна. (В каюте Гусманов было только одно.) Едва зайдя в нее, Новия твердо заявила:

— Здесь мы будем спать, Крисофоро.

— Да, конечно, — сказал я и сел, с наслаждением расправляя плечи после утомительной ходьбы внаклонку.

В каюте находился маленький стол, два кресла, несколько сундуков, комод и две узкие койки. Вся обстановка в каюте Гусманов состояла из двух коек, такого же комода и четырех сундуков, и то там было не развернуться.

— Когда прибудем в Порт-Рояль, — сказал я Новии, — я прикажу снести эту перегородку, чтобы у нас была одна большая каюта.

— И про дверь не забудь, Крисофоро.

— Точно. Надо сделать одну дверь вдвое шире, чем каждая из двух этих. Представляю, как они озвереют, вытаскивая отсюда этот стол.

— Он складывается.

Новия показала мне как и, пока я пробовал сам сложить стол, принялась шарить между бимсами. Я спросил, что она ищет.

— Шкатулку. Деревянную шкатулку для хранения денег, которая встает впритирку между бимсами. В промежутках между ними темным-темно, так? Темная шкатулка, высотой меньше толщины бимсов. Открываешь крышку и подставляешь сумку, чтобы монеты не рассыпались по полу. Я бы так поступила.

— Хорошо, — сказал я, — но сеньора Гусман не может там прятаться.

— Мы считаем, что на корабле находится женщина. Я тоже так считаю. Но вдруг мы ошибаемся? Что, если здесь нет никакой женщины?

— А что, если здесь нет никакой шкатулки, Новия?

— От тебя никакого проку. Если здесь нет шкатулки, значит, деньги спрятаны в другом месте. Надо подпалить дону Хосе ноги. — Она встала на цыпочки, чтобы пошарить в углу. — Ты говоришь, что женщина прячется там же, где спрятаны деньги. Зачем делать такой большой тайник?

— Чтобы там можно было много всего спрятать, полагаю. Серебряные слитки, например. Или серебряную и золотую посуду. Что-нибудь такое.

Новия поцеловала меня.

— Я тебя люблю, mi corazón, но ты ошибаешься. Подобные вещи он хранил бы в сундуке.

— Тогда давай заглянем в сундуки, — предложил я.

Мы так и сделали и нашли кучу одежды и немного драгоценных украшений. Потом заглянули в выдвижные ящики коек. К межкаютной перегородке был пристроен шкаф, высокий и широкий, но неглубокий — туда можно было повесить несколько костюмов и, возможно, поставить пару туфель.

— Сеньора Гусман оставила свое на виду. — Новия показывала мне ожерелье. — Так нам сказали. Ты его видел?

Я помотал головой.

— И я не видела. Вероятно, его взял один из твоих буканьеров.

Я пообещал спросить у Бутона.

Если я начну перечислять все места на корабле, которые мы обшарили, наверняка забуду упомянуть о нескольких. Поэтому просто скажу, что мы обыскали все места, какие только пришли нам в голову, причем многие из них — дважды. Мы не нашли ни женщины, ни денег.

Ни призрака, ни чудовища мы тоже не нашли.

Ближе к вечеру ветер стих, и мы провели собрание в капитанской каюте «Магдалены» — Бутон, Ромбо, Новия и я. Мы не станем продавать «Кастильо бланко», сообщил я, а оснастим его в Порт-Рояле дополнительными орудиями потяжелее, ну и еще кое-что поменяем. Я назначил Ромбо капитаном «Магдалены», а Бутона — старшим помощником на «Кастильо бланко». Я собирался быть капитаном «Кастильо бланко» — по крайней мере до тех пор, покуда мы не найдем женщину и деньги, а возможно, и дольше.

Уладив все вопросы, мы поужинали, выпили вина и стали рассказывать разные истории. Новия преподала Ромбо и Бутону небольшой урок испанского, и мы научили их испанской песенке.

Уже сгустилась ночная тьма, когда мы с ней взяли свои матросские сундучки, снова сели в тендер и двинулись обратно к «Кастильо бланко». К тому времени море стало зеркальным, и казалось, до звезд можно дотянуться багром. Бутон сидел за румпелем, а мы с Новией — в обнимку напротив него.

Поднявшись на палубу «Кастильо бланко», мы поприветствовали Буше, который исполнял обязанности вахтенного офицера, и спустились в нашу каюту, чтобы нацеловаться вволю. Мы уже раздевались, когда я вдруг застыл на месте, осененный внезапной догадкой.

— В чем дело, Крисофоро? Тебе что-то пришло в голову?

Возможно, мне следовало все сказать Новии тогда же, но у меня еще оставались сомнения, верна ли моя догадка. Я сказал лишь:

— Да. Я хотел спросить Бутона насчет побрякушек, которые сеньора Гусман оставила в каюте. Но забыл.

— Он уже спит, наверное.

— Да. Но Буше может знать.

Я снова натянул штаны, велел Новии надеть платье и высунулся из окна.

— Буше! Спуститесь сюда при первой же возможности. Прихватите фонарь.

Я едва успел пригладить волосы и стереть с лица следы помады, когда раздался стук в дверь. Я открыл, ожидая увидеть Буше, но на пороге стоял Бутон.

— Кто-то должен находиться на юте, — сказал он. — Я услышал ваш приказ и решил прийти сам.

Я сказал, что он поступил правильно (так оно и было) и мне желательнее поговорить именно с ним, а потом задал вопрос насчет драгоценностей.

— Я их не брал.

— Хорошо. Я вам верю. Вы знаете, кто взял?

Он помотал головой.

— Нам было запрещено притрагиваться к ним, хотя некоторые повертели побрякушки в руках. Ромбо отдал такой приказ. Он был уверен, что в каютах спрятано что-то ценное, что мы не нашли, и запер их до последующего тщательного обыска.

— Ясно.

— Позже он сам обыскал каюты, но ничего не нашел и снова запер двери. Я отдал вам ключи, капитан. Каюты были заперты, когда вы пришли?

— Oui, но драгоценностей там не было, — сказала Новия, зажигая свечи от фонарной свечи.

— Значит, мы столкнулись еще с одной тайной, — сказал я, переходя на испанский. — Но я позвал Бутона главным образом потому, что хочу, чтобы ты опробовала свои маленькие медные пистоли. Ты зарядила их довольно давно, и, возможно, порох отсырел. Морские брызги и все такое прочее. — Я снова перешел на французский. — Вы ведь знаете, как это бывает, мсье Бутон?

Мсье Бутон казался озадаченным, но кивнул.

— И я знаю. Свои пистоли я заряжал не так давно, но, возможно, они тоже не сработают. Мы будем стрелять по межкаютной перегородке — на вид она достаточно прочная. Потом мы все выпьем еще немного вина. Подите скажите Буше, чтобы он не тревожился, когда услышит несколько выстрелов. Потом возвращайтесь сюда. Вы выпьете с нами и поможете нам проверить оружие.

Когда он ушел, я перевел для Новии на испанский то, что сказал Бутону по-французски, хотя она наверняка поняла почти все. Я говорил довольно громко, но, закончив, придвинулся к ней вплотную и прошептал по-французски:

— Когда я выйду, сосчитай до десяти, а потом стреляй.

— Как скажешь, Крисофоро. — Она казалась такой же озадаченной, как Бутон.

Когда Бутон вернулся, я велел Новии вынуть из-за пояса один из маленьких пистолей. Она начала взводить курок, и я заставил ее повернуться и направить ствол в сторону открытого окна. Затем я вышел. Я уже снял обувь и старался ступать по возможности бесшумно. Я вставил ключ в замок второй двери еще прежде, чем маленький пистоль выстрелил.

Темноту в каюте рассеивал лишь свет звезд, проникавший в окно. Тем не менее я разглядел во мраке неясную фигуру значительно ниже меня ростом. Я мгновенно схватил таинственного незнакомца, предположив, что у него может быть пистоль или нож, которыми он воспользуется, коли я не помешаю.

Едва обхватив его руками, я понял, что это женщина, как и говорила сеньора де Сантьяго, причем молодая. Волоча ее по узкому коридорчику в нашу каюту, я сгорал от желания поскорее объяснить Новии и Бутону, какой я умный.

Потом Новия взвизгнула, а женщина, которую я втолкнул в каюту, залилась слезами. Ноги под ней подкосились, и она бессильно осела на пол перед Новией, жалобно стеная и всхлипывая.

Прежде я уже ошибся и тогда снова допустил оплошность. Новия, уже вытащившая из-за пояса второй пистоль, взвела курок и выстрелила, прежде чем я успел помешать ей. Однако я ударил ее по руке, и пуля прошла мимо цели. Треск выстрела заставил девушку, в которую целилась Новия, вскинуть голову, и я увидел ее лицо в свете свечей.

Мне потребовалась целая минута или больше, чтобы переварить увиденное. Это была Эстрелита.

Несколько опомнившись, я откупорил бутылку и налил себе вина. Но потом отдал бокал Эстрелите и велел Бутону (к тому времени он стоял между женщинами) усадить ее в кресло. Он так и сделал, а я усадил Новию в другое кресло, с гораздо большим трудом.

Задыхаясь от рыданий, Эстрелита проговорила:

— Простите меня, сеньора. Я глубоко, глубоко сожалею. Бог наказал меня.

— А я еще даже не начала! — Я совсем забыл про большой складной нож Новии, но он был у нее в руке.

Я велел обеим замолчать.

— Думаю, теперь я все понимаю, — сказал я женщинам. — Возможно, даже больше, чем вы обе. Посмотрим.

Я перешел на французский и сказал Бутону:

— Вы ничего не понимаете. Просто не можете понять.

Он пожал плечами, как умеют только французы:

— Сердечные дела? Ну, я пойду.

— Вы останетесь, — сказал я. — Я не уверен, что сумею справиться с ними обеими в одиночку, а вы уже видели многое. Вы намерены трепать языком?

Он энергично помотал головой:

— Ни в коем случае, капитан.

— Отлично. Мы всё объясним вам. Так будет лучше.

Новия неплохо знала французский и понимала разговорную речь, хотя иногда изъяснялась на французском с великим трудом. Но Эстрелита не знала по-французски ни слова, и потому мне приходилось переводить для нее, пока я не заставил делать это Новию. Все слова Эстрелиты мне приходилось переводить на французский. Подробности перевода с одного языка на другой быстро прискучили бы читателю, поэтому я опущу подобные детали, когда вернусь к описанию нашего разговора.

Глава 18 УЖАСНЫЙ КОРАБЛЬ

Не помню точно, сделал я это незамедлительно или немного погодя, но я заставил Эстрелиту показать нам секретную защелку в стенном шкафу. Это хитроумное устройство по внешнему виду представляло собой деревянный колышек (такого же цвета, как все остальное дерево), служивший вешалкой для одежды, но если надавить на него сбоку, он сдвигался на полдюйма. Когда колышек оказывался в таком положении, плоский стенной шкаф поворачивался на петлях, как огромная дверь, открывая доступ в тайное помещение. Там находились деньги в двух увесистых кожаных мешках, а также сушеные фрукты, вино, пара бокалов, постельные принадлежности и ночной горшок.

Я сказал Эстрелите, что у меня в уме не укладывается, как она успела перенести все это в тайник, прежде чем Ромбо со своими людьми вошел в каюту, и она ответила, что съестные припасы и вино уже находились там. Вот почему тайник имел столь значительные размеры — дон Хосе изначально планировал хранить там вино и продукты, чтобы члены команды ничего не украли.

На одном из мешков была вышита буква «Г».

Я перенес мешки в другую каюту, и мы с Бутоном высыпали содержимое на стол. Восхитительное зрелище: я никогда в жизни не видел столько золота.

— Это принадлежит всем нам, — сказал я Бутону, — всем нашим людям на трех кораблях. Мы поделим деньги в Порт-Рояле.

Он кивнул, но мне показалось, он не слышал моих слов, совершенно зачарованный видом золотых монет. Новия указала на мешок с буквой «Г»:

— Это мой!

— Боюсь, нет, — сказал я. — Будь я сейчас так зол на тебя, как мне следовало бы, я бы отдал тебе мешок и вышвырнул тебя за дверь. Парни снаружи отняли бы у тебя золото, не дав пройти и трех шагов по палубе, а потом изнасиловали бы тебя все по очереди. Но я не собираюсь делать этого, сеньора Гусман. Не ты захватила этот корабль и два других. Все корабли захватили мы, и золото — часть нашей добычи. Тебе положена одна доля.

Новия ошеломленно уставилась на меня:

— Ты догадался!

— После того как ты заявила, что мешок принадлежит тебе? Да, черт возьми. Любой догадался бы. Сядь.

Я уже сидел на одной из коек, и Бутон усадил Новию в кресло. Когда мы сложили золото обратно в мешки, я сказал:

— Ладно, начнем с тебя, поскольку ты первая сбежала из дома. Как твое настоящее имя?

— Ты знаешь. — Новия держала голову высоко, и я знал, Что она с огромным удовольствием перезарядила бы свои маленькие пистоли. — Ты уже назвал его.

— Сеньора Гусман. Конечно. Но меня интересует не фамилия. Как твое имя?

Она не промолвила ни слова, но Эстрелита прошептала:

— Сабина.

Новия посмотрела на нее испепеляющим взглядом.

— Отлично. Как мне называть тебя — Новия или Сабина? Нужно выбрать одно из двух.

— Мне все равно, как вы называете меня, капитан.

Я почувствовал себя уязвленным. Мне и сейчас больно вспоминать об этом. Я постарался не выдать своих чувств.

— Хорошо. Пусть будет Сабина, коли тебе угодно. Ты — та самая госпожа, которая осматривала попугаев в птичьей лавке, а потом приказала служанке нести клетку с купленной птицей. Присутствующая здесь Эстрелита и есть упомянутая служанка. Продолжай с этого места.

Она лишь помотала головой.

— Вы вернулись, чтобы играть для меня на гитаре, — промолвила Эстрелита. — Мы держались за руки, и один раз я вышла, чтобы потанцевать под вашу музыку. За это меня избили. О, ужасно избили!

— Меня тоже, — пробормотала Новия.

— Именно так мне и сказала кухарка, — кивнул я. — Твой муж избил вас обеих. Почему он избил тебя?

Она не ответила, и Бутон предложил развязать ей язык. Не надо, сказал я.

— Как звали твоего мужа?

По-прежнему молчание.

Я повернулся к Эстрелите:

— Как его имя? Как звали мужа Сабины?

— Хайме, сеньор капитан. — Голос у нее дрожал.

— Это он привел тебя на корабль?

— Да, сеньор. На этот ужасный корабль. Мой муж.

Нам пришлось оттаскивать от нее Новию. На это ушло несколько секунд, и она успела легко поранить Эстрелиту. Я отнял у нее нож и выбросил в окно.

Теперь требовалось срочно перевязать Эстрелиту, чтобы остановить кровотечение. К сожалению, я не мог поручить это дело Новии, а если бы за перевязку взялся Бутон, все закончилось бы известно чем. Ничего не оставалось, как самому наложить бинт, что у меня не могло получиться достаточно хорошо. Я отвел Эстрелиту в другую каюту и сходил за двумя свечами.

— Меня не волнует, что ты видишь мою наготу, я тебя всегда любила. Сколько бессонных ночей я провела, рисуя в своем бедном смятенном воображении твой образ, чтобы бережно хранить в своем сердце, mi marinero![10]

Я велел ей замолчать и не шевелиться.

— Ты не поцелуешь мою рану? Для меня!

Вернувшись с Эстрелитой в каюту, где находились Новия и Бутон, я снова сел. К тому времени я уже валился с ног от усталости и старался не показывать этого.

— Итак, Бутон, произошло следующее, — сказал я. — Если я в чем-то ошибусь, они меня поправят. Только им лучше говорить правду, иначе мы сами до нее докопаемся. Хайме Гусман избил обеих. Не стану спрашивать у них, что тогда случилось или что вообразил Гусман. Или что там творилось раньше. Он сделал то, что сделал. Сабина не пожелала мириться с этим. Она сбежала.

— Он избил меня, потому что я полюбила тебя. — Сабина говорила так тихо, что я едва разбирал слова. — Я хорошо рисую. Ты ведь видел мои рисунки, Крисофоро. Я научилась рисовать в отцовском доме. В своей гардеробной комнате в Корунье я рисовала твой портрет снова и снова. Много портретов. Он нашел рисунки.

— Понятно, — сказал я, гадая, можно ли ей верить. Я повернулся к Бутону: — Она сбежала. Не знаю, почему она не отправилась к своему отцу, но могу предположить, что он отвез бы ее обратно к мужу. Она боялась, что муж найдет ее…

— Я искала тебя!

— Да, — кивнул я. — Так ты сказала, когда назвалась Эстрелитой. Если ты солгала в одном случае, ты вполне можешь лгать в сотне других.

— Они все лгут, капитан, — сказал Бутон. — В жизни не встречал женщины, которая не лгала бы. Даже моя мать лгала.

— Я не могла признаться в своих чувствах! — выкрикнула Новия, вскочив на ноги. — Я была замужней женщиной! Ты был простым матросом!

Я попытался сказать «ну ладно» или что-то вроде, но она продолжала визжать:

— Я следила из окна каждый вечер! Ты положил глаз на мою служанку! Никого не видел, кроме нее! Я следила за вами и завидовала ей! Господи, завидовала!

Я толкнул Новию обратно в кресло, и она наконец умолкла.

— Она купила матросскую одежду, — сказал я Бутону. — Она стройная и узкогрудая. Перетянула груди полосой ткани, чтобы не выдавались, и сошла за мальчика. При первой нашей встрече она сказала одну вещь, которая должна была обеспокоить меня гораздо больше, чем обеспокоила. Она сказала, что будет моей женой, будет носить платья и безвылазно сидеть в моей каюте. И скоро ее руки снова станут мягкими и нежными.

Я подался вперед, взял руку Эстрелиты, ощупал и отпустил.

— Только у Эстрелиты руки не были мягкими и нежными. Мы с ней держались за руки, и ладони у нее были почти такие же мозолистые, как у меня. Сейчас они мягкие, поскольку она давно не занималась работой, какую выполняла в бытность свою простой служанкой в доме Гусманов, то есть подметанием полов, мытьем посуды и так далее.

Эстрелита вскинула голову:

— У меня самой были служанки! Две! Одна для работы по хозяйству, другая моя собственная.

— Понятно. Уродливые девицы, могу поспорить. Хотелось бы взглянуть на них. Ты спала с Хайме.

— Он меня изнасиловал!

Новия рассмеялась:

— За один реал. «Как я могла отказать ему, матушка? Он дал мне реал».

— Он меня изнасиловал! Защити меня, Крис!

Я велел обеим заткнуться.

— Значит, вы сожительствовали как муж и жена, только ты не могла стать законной женой. Ты не могла выйти за него, поскольку все знали, что у Гусмана уже есть жена. Она сбежала, но он все равно оставался женатым мужчиной.

— Прелюбодейка! — прошипела Эстрелита. По-испански это слово особо не прошипишь, но она все-таки прошипела.

— Да, она совершила прелюбодеяние, — сказал я, — только сейчас он мертв. Вы двое не могли пожениться в Корунье. Да и в любом другом городе в Испании. Все равно там он нигде не смог бы чувствовать себя в безопасности. Рано или поздно кто-нибудь непременно признал бы в тебе бывшую служанку, и тогда вышли бы неприятности. Вероятно, Гусман мог бы найти другую девушку, но он все равно не смог бы жениться на ней. Поэтому вы решили отправиться в Новую Испанию, где ты смогла бы изображать знатную даму, а он смог бы выдавать тебя за свою жену.

Когда я перевел свои слова Бутону, он рассмеялся:

— Я бы на месте Гусмана просто послал всех к черту.

— Я бы тоже, но эти «все» были его деловыми знакомыми — во всяком случае, многие из них. Вдобавок, для него было лучше уехать. Он бы купил большой земельный участок, построил дом для Эстрелиты и стал бы разводить скот да выращивать маис. Нанял бы охрану из вакерос[11]. Все местные жители в радиусе сотни миль снимали бы шляпу при виде Хайме Гусмана. Де Сантьяго соврал нам, что Гусман потерял деньги. Нет, денег у него было полно. Потерял он свою жену. Если бы он действительно разорился, вряд ли де Сантьяго согласился бы перевезти его через Атлантику.

— Вы сказали, что он мертв, капитан. Его убили мы?

Я покачал головой:

— Он покончил с собой — по крайней мере, так все говорят. Через неделю пути от Коруньи он исчез с корабля.

— Он проклят, этот ужасный корабль! — выпалила Эстрелита. — Ты заберешь меня отсюда?

— Да, конечно. — Я снова повернулся к Бутону. — У меня есть две гипотезы. Я изложу обе. Первая: он действительно совершил самоубийство, как все утверждают. Он избил жену, и она сбежала от него. Он оставил свой дом, своих друзей, свою страну. И оставил все ради девушки, которая уже изменяла ему.

— Это неправда!

Я велел Эстрелите сесть.

— Как бы не так. Ты изменяла Гусману с де Сантьяго.

— С нашим де Сантьяго? — спросил Бутон по-французски.

— Да. Когда я увидел тайное убежище, то поначалу подумал, что они оба знали о нем. Но по здравом размышлении понял, что такого быть не могло. Во-первых, де Сантьяго не настолько доверял Гусману. Если бы Гусман знал о тайнике, он мог бы открыть стенной шкаф со своей стороны и взять деньги де Сантьяго. Однако он этого не сделал.

Бутон поскреб подбородок.

— Но он отдал де Сантьяго свои деньги, чтобы тот положил их туда.

— Нет, конечно. Он держал деньги в своей каюте, под замком. Или, возможно, прятал еще где-нибудь, хотя на корабле не так много укромных мест, корабль маленький. Я спросил Эстрелиту, как она успела перенести в тайник продукты, вино и все прочее, когда вы с Ромбо поднялись на борт, и она сказала, что ничего не переносила. Все это уже находилось там. Но на самом деле, когда она бросилась в тайное убежище то прихватила с собой только золото — деньги, которые стала считать своими после смерти Гусмана.

— Умная девушка.

Новия рассмеялась.

— Она дура. Даже мне это известно. Я знаю ее гораздо лучше, чем вы.

— Безусловно, она поступила глупо, когда начала изменять Гусману во время путешествия, — сказал я, — так что твои слова не лишены смысла. Вдобавок в суматохе у нее не хватило ума сообразить, что она оставила свои драгоценности на крышке сундука. А когда обстановка успокоилась, она сдуру вышла из укрытия и забрала украшения.

— Боже правый! — Бутон наконец понял, в чем дело.

— Все дело в драгоценностях. Вот что с самого начала навело меня на подозрения. Мы с Новией обшарили весь корабль, пытаясь найти пропавшую женщину. Когда мы прекратили поиски, меня вдруг осенило: вдобавок к женщине теперь пропали еще и украшения, хотя они находились в запертой каюте. Напрашивалось простое объяснение — она вышла из своего укрытия и забрала их. Следовательно, она пряталась в каюте, как и следовало ожидать, — ведь она плохо знала корабль.

— В лучшем мире ты был бы адмиралом, Крисофоро, — сказала Новия.

Мне показалось, она говорила серьезно.

— Спасибо, Сабина, — поблагодарил я.

— Но она не знала бы про тайник, если бы владелец корабля не показал ей его, — сказал Бутон. — Все ясно.

Вы правильно поняли. В тайной комнате находятся одеяла и подушки. Два бокала, а не один.

— Этого ты мог бы и не говорить, Крис, — прошептала Эстрелита.

Тогда я чувствовал себя паршиво. В жизни я частенько Испытывал крайне неприятные эмоции, но всегда справлялся с ними.

— Я мог бы не говорить этого Бутону и, уж конечно, мог бы не говорить Сабине, — сказал я. — Но я должен был сказать это сам себе. Мне нужно понять, что ждало бы меня, если бы мы с тобой стали жить вместе, как я хотел однажды, а единственный способ понять это — проговорить все вслух, И проговорить не раз.

— Я расскажу тебе всю правду, — сказала Эстрелита. — Хосе застиг меня врасплох в темноте. Я спала. Хайме все еще оставался на палубе, но я решила, что он вернулся в каюту. Мы целовались и занимались любовью. Потом он открылся. Он не Хайме, он Хосе. Теперь я должна выполнять все его требования, иначе он расскажет Хайме.

Новия издала звук, выражавший такие же чувства, какие владели мной.

— Ну конечно, — сказал я. — Для тебя все мужчины в темноте одинаковы. Я понял.

Я перевел все Бутону, а потом сказал:

— Значит, пока Хайме болтался на палубе, они уединялись в каморке между каютами. Бедняжку просто с души воротило, но она спала там с доном Хосе, пила вино и закусывала сушеными фруктами каждые два-три дня. Потом Хайме бросился в море — догадываюсь почему, — и у них отпала необходимость прятаться в тайном укрытии. Теперь обманывать приходилось одну только Пилар, а значит, они могли пользоваться каютой Гусманов и…

— Ты сказал «две гипотезы», Крисофоро, — перебила меня Новия. — Какая вторая?

— Это совершенно очевидно, так ведь? Хайме не бросился в море. Де Сантьяго убил его. Он хотел заполучить золото и Эстрелиту. Хайме владел и первым, и второй.

— Он ведь не стал бы избавляться от своей жены, правда, капитан? — спросил Бутон.

Я помотал головой.

— Возможно, он хотел бы, но вряд ли пошел бы на такое. Он бы поселил Эстрелиту в каком-нибудь милом маленькое домике и обеспечивал средствами для сравнительно безбедной жизни. Хосе завладел всем состоянием Хайме, и он сказал бы любовнице, что хранит деньги для нее, и выдавал бы ей ничтожные суммы время от времени. Она бы надеялась в конечном счете получить все и прекрасно понимала, что не получит больше ни реала, коли бросит Хосе. Вы мало общались с доном Хосе и Пилар, но мы с Сабиной имели возможность составить мнение о них. Он справляется с женой с такой же легкостью, с какой вы справлялись бы с юнгой.

Мы еще долго разговаривали, но описывать здесь все не имеет смысла. Затем возникла проблема со спальными местами. Новия и Эстрелита желали спать со мной, хотя Новия из гордости не призналась в этом. Эстрелита же чуть не умоляла меня.

Я не хотел спать ни с одной из них — но и не хотел, чтобы их изнасиловали. Вдобавок ко всему я опасался, как бы Новия не сказала и не сделала чего лишнего, коли останется с кем-нибудь вроде Ромбо или Жардена. Она была красивой девушкой и, как я уже знал, очень умной. В конце концов я связал Эстрелите руки и приказал Ромбо отвести ее к остальным пленникам, а Новию запер в каюте Гусманов. Мне не составило труда заклинить изнутри секретную защелку в стенном шкафу, чтобы Новия не смогла пробраться ко мне в каюту. И больше я ее не расклинивал. Той ночью я выпил почти всю бутылку вина, пытаясь заснуть. В конечном счете вино подействовало.

А по прибытии в Порт-Рояль я приказал снести стенные шкафы вместе со всей ложной перегородкой. Не могу вам сказать, как я возненавидел всю эту деревянную конструкцию к тому времени.

Прежде чем отправиться ко сну, должен добавить еще одно. На следующий день я стоял на юте, пытаясь не обращать внимания на головную боль, и это было все равно что не обращать внимания на откушенный минуту назад палец. Ко мне подошел Буше и сообщил, что ночью один из наших парней увидел нечто странное.

Речь шла о мужчине. Всего-навсего о мужчине. Только парню показалось, что он никогда прежде не видел его на корабле. Он громко окликнул незнакомца, и тот мгновенно скрылся в темноте.

Буше предположил, что парень увидел собственную тень, а Бутон считал, что у него были галлюцинации. Я сказал людям примерно то же самое, рассудив, что они в любом случае все выяснят, и велел смотреть в оба. Думаю, это произошло за день до нашего прибытия в Порт-Рояль.

Глава 19 НОВИЯ, ЭСТРЕЛИТА И ДРУГИЕ

Вчера я разговаривал с дамой, приехавшей в США с Ямайки. Я спросил, не в Порт-Рояле ли она жила, и она со смехом ответила, что родилась и выросла в Кингстоне. Я сказал, что несколько веков назад Порт-Рояль был скверным городишкой. От него не осталось и следа, сказала женщина. Старый город был разрушен землетрясением, и поблизости построили новый Порт-Рояль.

Однако я знаю: старый город никуда не делся. Он по-прежнему находится там, где осталась она, где дуют ураганы и голодные свирепые корабли кружат вокруг Испанского материка, точно волки вокруг овчарни.

Перед сном я провел час-полтора, изучая карты. Когда я ходил в море, то был помешан на картах. Дайте мне карту — и мне не нужны никакие книги. Я знал, что многие географические объекты нанесены на карты неправильно или по крайней мере неточно. Тем не менее я старательно запоминал все до единого, понимая, что лучше их знать, чем не знать, но ясно сознавая также, что действовать необходимо всегда с осмотрительностью.

Именно так я действовал по прибытии в Порт-Рояль, где продал «Розу» по наивысшей предложенной цене и удостоверился, что плотники, нанятые мной для переделки «Кастильо бланко», хорошо знают свое дело.

В первую очередь, однако, я позаботился о наших пленниках и о Новии. Охеду и его команду я просто отпустил, дав Охеде немного денег, обменявшись с ним рукопожатием и пожелав удачи. Тогда я думал, что вижу его в последний раз.

Я позволил дону Хосе написать три письма, в которых он объяснял свою прискорбную ситуацию и просил друзей и родственников заплатить за него выкуп. Я прочитал письма, прежде чем отправить, и убедился: каждому из своих адресатов он сообщил, что деньги надлежит прислать мне на имя некоего судового поставщика в Порт-Рояле, у которого мы покупали продовольствие. Тот пообещал позаботиться о наших денежных делах за десять процентов от суммы. Другие предлагали сделать это дешевле — один за семь процентов, другой за пять, — но я сомневался в их честности. Этот мужик возьмет свои десять процентов, а остальное отдаст нам — и никакой головной боли.

Уладив все эти вопросы, я постучал в каюту Новии и сказал, что мне нужно с ней поговорить. Через полчаса она вошла в мою каюту, немало удивив меня своим видом: на сей раз никаких ситцевых платьев и никакой косметики. Она была одета как при первой нашей встрече на «Магдалене»: матросские парусиновые штаны, грудь перетянута и спрятана под широкой голубой рубахой, волосы заплетены в длинную косу.

Я сказал, что собираюсь дать ей денег на обратную дорогу в Испанию.

— Мне придется ходить без сопровождения в этом твоем Порт-Рояле. Ты говорил, это скверный город.

Я кивнул.

— Я хочу попросить тебя об одном одолжении, Крисофоро. Знаю, ты мне ничего не должен. Ты и так оказываешь мне великую милость, давая деньги на дорогу домой. Можно, я перезаряжу свои пистоли? Можно, если я поклянусь не стрелять в тебя? Ну пожалуйста!

Я сказал «конечно» и вручил Новии шкатулку с пороховницами и всем прочим. Как раз тогда на корабль пришли плотники, чтобы снести межкаютную перегородку с тайной каморкой и прорубить новые пушечные порты в планшире. Я пошел дать им необходимые указания, а когда вернулся в каюту, Новия уже ушла. Красивая деревянная шкатулка из-под пистолей стояла на столе — с шомполом, мешочком с пулями и остальными принадлежностями. Но Новия исчезла вместе с маленькими медными пистолями. Иногда бывает трудно сдержать слезы. Я редко плачу, но иногда со мной такое случается. В тот раз я крепился изо всех сил, но не преуспел в своих стараниях.

И я до сих пор не решил, что делать с Эстрелитой. Здесь существовал ряд сложностей. По роду своей деятельности я должен давать людям советы относительно их проблем, и почти у всех ситуация осложняется рядом моментов. Так что перечислю-ка я здесь свои сложности. Не хочется, конечно, — но это пойдет мне на пользу, и я никогда не исполнял достаточно тяжелой епитимьи.

1. У Эстрелиты нет денег, и о ней некому позаботиться, кроме дона Хосе и Пилар, а они получат свободу еще не скоро. Если мы оставим девушку на корабле до того времени, когда они будут в состоянии о ней позаботиться, возможно, придется держать ее на борту целый год. Нам хватит головной боли и с двумя пленниками.

2. Она изменяла Гусману с доном Хосе. Если я отдам Эстрелиту дону Хосе, то стану сообщником и подстрекателем. Я познакомился с Пилар, и мне не хочется делать этого.

3. Рано или поздно он отпустит Эстрелиту — вероятно, с пустыми руками. Возможно, тогда она окажется в еще худшем положении, чем сейчас. На самом деле, скорее всего, именно так оно и будет.

4. Дон Хосе может сотворить что-нибудь с Пилар, дабы беспрепятственно сожительствовать с Эстрелитой. Я считаю вполне вероятным, что он убил Хайме Гусмана. Если дон Хосе захочет устранить Пилар, с ней может приключиться какой-нибудь несчастный случай. Мой отец сказал бы: «Этого следовало ожидать».

5. Я долго желал Эстрелиту больше всего на свете. Теперь она выглядит как старая тряпичная кукла, притащенная котом с помойки: грязная, закованная в кандалы, со свалявшимися волосами и красными от слез глазами. Скоро она станет выглядеть еще хуже, и я вполне могу не выдержать и расковать ее, сытно накормить, позволить вымыться, а потом так далее и тому подобное. Судя по всему, что я успел узнать о ней и услышать от нее с момента, когда схватил ее в темноте, это было бы большой ошибкой.

* * *

Не знаю, сколько времени я терзался мыслями об Эстрелите, расхаживая взад-вперед по маленькому юту «Кастильо бланко» и наблюдая за плотниками. Ко времени, когда они собрались уходить, я принял решение. Я оставил Антонио присматривать за кораблем и сошел на берег.

Я думал, найти Охеду будет трудно, но это оказалось легко. Отыскать Вандерхорста на острове Вирджин-Горда было гораздо труднее. Испанцы крайне редко появляются в Порт-Рояле, и все обращают на них внимание. Охеда и Альварес снимали одну комнату на двоих в частном доме и, по-моему, платили за нее бешеную цену.

— Мне нужна ваша помощь, капитан, и я готов заплатить за нее. — Я вынул из кармана пару дублонов и показал Охеде. — Вы скоро уезжаете в Испанию?

— Si.

Борода и усы у него сейчас находились в полном порядке, и по его лицу я понял, что он хочет получить деньги, но изо всех сил постарается не говорить лишнего.

— Вы уже нашли корабль, на котором поплывете?

— В Испанию? — Он помотал головой.

— Значит, в Новую Испанию.

— Отсюда корабли не ходят, капитан. Надо переправиться на ваш еретический остров. Туда иногда заходят наши торговые корабли. — Он не сводил глаз с дублонов.

— Дорогостоящее путешествие, несомненно. — Я постарался принять сочувственный вид. — А если вы согласитесь выполнить мою просьбу, оно обойдется вам еще дороже. Посему предлагаю вам это. — Я легонько позвенел монетами в ладони. На свете нет звука приятнее мелодичного звона золота. — Вероятно, вы помните сеньору Гусман?

Он кивнул с совершенно непроницаемым лицом.

— Я держу в плену де Сантьяго с женой. Деловой интерес. Парень должен остаться в живых.

— Я понимаю. У него есть богатые друзья, капитан.

— Но сеньора Гусман? — Я пожал плечами. — Что мне делать с ней? Ее муж разорился, и теперь он мертв. У нее нет ни гроша. Я мог бы убить ее, но Ромбо возражает. Для него это вопрос чести. Ну, вы понимаете.

— Si.

— Вы можете помочь мне, капитан. Можете отвезти сеньору Гусман обратно в Испанию. Этих денег с лихвой хватит на покрытие всех расходов.

Охеда не расцеловал меня, но я видел, что он готов броситься мне на шею. Мы вернулись на «Магдалену» вместе, я расковал Эстрелиту и передал ее на попечение Охеды. Они взялись за руки еще прежде, чем скрылись из виду.

Мог ли я уладить дело, не выплачивая двух дублонов? Да черт возьми. Охеда сам заплатил бы мне за Эстрелиту, поставь я вопрос таким образом. Но так я получал гораздо больше удовольствия от своих денег, чем парни, тратящие свои средства на то, чтобы напиваться до потери сознания или покупать девок, на которых ни один нормальный человек не позарится. Кроме того, я все еще питал слабость к Эстрелите. Небольшую, но питал. Я не хотел связываться с ней, но и не хотел, чтобы она страдала. С двумя дублонами они с Охедой наверняка смогут добраться до Испании через Ямайку, а я хотел именно этого. Я остался доволен найденным решением. И по-прежнему доволен.

Затем я обсудил ряд вопросов с Дюбеком. Он провел на «Магдалене» больше времени, чем я, и меня интересовало его мнение о мореходных качествах судна. Дюбек считал нужным поместить чуть больше груза в кормовой части. Он сказал об этом Ромбо, и они решили попробовать. Мы планировали купить значительное количество боеприпасов для больших орудий — ядра, картечь, шрапнель, возможно, даже книппели. Они погрузят все боеприпасы на корму и посмотрят, как поведет себя корабль.

Он полагал, что большинство людей вернутся на борт. Несколько человек, сказал Дюбек, намеревались взять деньги, уже выплаченные мной, — главным образом, деньги де Сантьяго и Гусмана — и отправиться домой во Францию. Я спросил насчет Нового Орлеана, поскольку знал, что он принадлежал Франции, прежде чем Америка захватила его. Дюбек никогда не слышал о таком городе. Дальше на север, сказал он, есть провинция под названием Акади, но вряд ли кто-нибудь из наших парней направится туда. Я поначалу подумал, что, возможно, Акади — другое название Луизианы, но, если послушать Дюбека, складывалось впечатление, что данная провинция расположена севернее Северного полюса.

Слова Дюбека заставили меня обеспокоиться по поводу укомплектования моих кораблей личным составом (кадрового обеспечения, как выразился бы епископ Скалли), хотя здесь я мало чего мог поделать. Теперь у нас будет не три корабля, а два, следовательно, Жарден, Антонио и несколько других парней с «Розы» перейдут на «Магдалену» или «Кастильо бланко». Это хорошо. Но мы потеряем людей в Порт-Рояле, причем не только тех, кто отправится домой. Мы неминуемо потеряем здесь людей, и я ни черта не могу сделать, кроме как выплатить всем доли, причитающиеся от продажи «Розы», и сказать каждому лично, как он мне нужен.

Я обдумывал все это, пока болтал с Дюбеком, и позже, когда мы с Антонио проверяли вновь вырубленные порты и прочие работы, выполненные плотниками. Я рассказал Антонио про межкаютную перегородку, которую хотел снести, и крохотную потайную каморку, и мы с ним прошли в бывшую каюту Гусманов, чтобы взглянуть на нее. Плотники уже сняли двери обеих кают и начали сооружать новую раму для одной большой двери, следуя моим указаниям. Я стоял там, глядя на нее, и спрашивал себя, зачем я это делаю, если Новия покинула корабль. Мне одному вполне хватило бы места в задней каюте, а вторую я мог бы отдать Бутону. Я говорил себе, что когда-нибудь заведу другую женщину, — легко представить все, что я говорил себе тогда. Но я сам себе не верил, сколько бы раз ни повторял мысленно одно и то же.

У меня будет большая каюта с тремя окнами, чудесная каюта со слишком низким для меня потолком, и здесь я буду спать ночью, растянувшись на двух расстеленных на полу одеялах, если только не решу ночевать на палубе. Однако я знал: сегодня ночью мне будет трудно заснуть, где бы я ни лег.

Чтобы переменить тему, я сказал:

— Мы возвращаемся обратно на Испаньолу, Антонио. Ты был там когда-нибудь?

— Нет, капитан. Там есть золото?

«Только то, которое отняли у меня», — подумал я, но вслух не сказал.

— Там могут быть люди, буканьеры. Испанцы прогнала часть буканьеров с острова, возможно — всех. Только мне думается, несколько человек там все же остались, и они мне нужны. Они меткие стрелки, но не моряки. Кому-нибудь придется обучить их морскому делу, и на «Магдалене» они… Ты хочешь что-то сказать?

— Думаю, мы сумеем набрать людей и здесь, капитан. Возможно, недостаточно, но двое уже приходили, пока вы отсутствовали. — Он потер подбородок.

— Хотели наняться на судно? Жаль, что ты не взял их. Они нам пригодились бы.

— Я пытался, капитан. Но мы плохо понимали друг друга, коротышка и я. А верзила понимал еще меньше. Так мне показалось.

— Ладно, может, они еще вернутся. Как у Жардена успехи с навигацким делом?

Антонио сказал, что настолько хорошо, насколько можно было ожидать: старшина-рулевой учит Жардена арифметике, и он уже умеет пользоваться квадрантом, но еще плоховато читает карты.

— Он умеет обращаться с лотом?

— О да, капитан. Уже научился. Он знает порядковый счет, видите ли. И еще умеет складывать и вычитать простые числа, что меня удивило. Его надо обучить письменному счету. Сейчас мы занимаемся также с капитаном Ромбо. С ним полегче, он умеет умножать и делить, а равно читать и писать.

— Как насчет старшины-рулевого? — спросил я. — Он тоже должен учиться.

— Он учится, капитан. Курс прокладывать уже умеет. Еще не очень хорошо, но лучше…

Тут кто-то прокричал:

— Эй там, на белом судне! Капитан Крис на борту?

Кричали по-английски, и я едва не свернул шею, поворачивая голову.

На причале стояли двое мужчин, оба размахивали руками. Мне они показались примерно одного телосложения — среднего роста дюжие ребята, — но я сказал Антонио:

— А вот и парни, о которых ты говорил.

Он помотал головой, но я не обратил внимания. Я проорал:

— Я — Крис! Поднимайтесь на борт!

На палубе уже горел один фонарь, и Антонио зажег от него второй, пока парни поднимались по сходням. Тем не менее мне потребовалась пара секунд, чтобы признать в них Бена Бенсона и Рыжего Джека. Мы радостно завопили, бросились жать друг другу руки и так далее. Я представил им Антонио. Они не могли перекинуться с ним парой слов, поскольку он не знал английского, а они говорили только по-английски, но мы все заулыбались и снова обменялись рукопожатиями. Будь они французами, мы бы обнялись. Но они не были французами. Сейчас, когда я иногда обнимаю мальчиков здесь в Молодежном центре, я сожалею об этом.

Капитан Берт назначил Лесажа капитаном «Виндворда», сказали они. Они недолюбливали Лесажа и решили наняться на другое судно. Я спросил, стоит ли «Виндворд» в порту сейчас, поскольку хотел еще раз взглянуть на корабль и при возможности поговорить с Лесажем о Валентине. Они сказали, что он ушел с неделю назад. Я решил, что на самом деле Бен Бенсон и Рыжий Джек просто замотали отплытие — возможно, по пьяному делу, а возможно, потому, что еще не спустили все деньги. Тем не менее я с радостью взял обоих в команду. Они были моряками, причем хорошими.

Я показал парням «Кастильо бланко» — все, кроме двух маленьких кают под ютом. Однако я ни словом не обмолвился об Эстрелите — это дело их не касалось — и даже не вспомнил про проклятие. Может быть, если бы я упомянул о нем тогда, впоследствии все сложилось бы иначе. Может быть, но вряд ли.

Пока я водил ребят по кораблю, Антонио сгонял на «Магдалену» и вернулся с бутылкой рома. Мы четверо принялись выпивать, и я немного рассказал о своих планах: из Порт-Рояля мы направимся на Испаньолу, если не укомплектуем здесь команды полностью, а потом двинемся на юг вдоль побережья Испанского материка в поисках добычи. Португальцев мы не станем трогать, сказал я. Дальше на юг живут испанцы, в серебряной стране, но я сомневаюсь, что мы доберемся дотуда. После этих моих слов на лицах парней отразилось легкое разочарование, чего я и добивался.

Потом нам оставалось только отправиться на боковую. Рыжий и Бен пошли в носовой кубрик, чтобы подвесить там свои койки. Мы с Антонио пожелали друг другу доброй ночи, и он вернулся на «Магдалену». Когда явился Бутон, чтобы принять вахту, я коротко проинструктировал его и удалился в капитанскую каюту — не такой твердой поступью, как мне хотелось бы.

Моя постель уже была постлана на полу. Я не помнил, чтобы стелил ее перед тем, как покинуть каюту, но решил, что, видимо, все-таки постелил. Когда я скользнул под покрывало, там меня ждала Новия, голая и полная страсти.

Потом я заснул первым, как случалось почти всегда. Однако той ночью я проснулся, когда били две склянки. Новия продолжала спать, а я лежал, размышляя над словами Бутона, что все женщины лгут. Конечно, он был прав. Они лгут. Все мужчины тоже лгут. А я больше очень и очень многих, хотя изо всех сил стараюсь не лгать здесь. Сабина-Новия солгала, поскольку любила меня и хотела взаимности. Я бы лежал в постели со лживым человеком, даже если бы лег один. Есть ли на свете женщины лучше ее? Я не мог такого представить.

Глава 20 ГЛАС ГОСПОДЕНЬ И «САНТА-ЛЮСИЯ»

Выйдя из Порт-Рояля, мы обогнули мыс Морант и двинулись на север к Наветренному проливу с намерением проверить, как обстоят дела на французской части острова. Но прежде чем продолжить повествование, я должен упомянуть о нескольких обстоятельствах.

Все переделки, которые я хотел произвести на «Кастильо бланко», были выполнены. Мне не понравилась новая дверь капитанской каюты, и я приказал плотникам поставить другую — потолще, с порогом повыше, чтобы вода не затекала, с замком понадежнее и так далее. Все остальное меня абсолютно устраивало — на первых порах.

Я поставил в капитанскую каюту кормовое орудие, длинноствольный девятифунтовик, который мог вести огонь из заднего окна, находившегося прямо над рулем. Я хотел обеспечить корабль носовым и кормовым орудиями такого же калибра, как бортовые пушки, и так и поступил. Мы начали с трех четырехфунтовиков по каждому борту. Потом мы их продали и купили десять девятифунтовиков по пять на каждый борт. Большее количество пушек неизменно вредит мореходным качествам судна, поскольку вес слишком велик, но если оно не перегружено орудиями, мореходные качества не особо страдают. С двенадцатью девятифунтовиками на борту «Кастильо бланко» не был перегружен.

К слову о моем кормовом орудии: когда мы устанавливали его в каюте, я осознал один очевидный факт, над которым никогда прежде не задумывался. Судно, идущее с бушпритными парусами, не может выстрелить из носового орудия, если только капитан не хочет разнести свои бушпритные паруса в клочья. Это заставило меня еще больше полюбить кливера. Мы сняли оба бушпритных паруса и отнесли в трюм. Никто в них не нуждался.

Еще до отплытия Рыжий Джек привел на корабль двух парней, о которых говорил Антонио, и это оказались Большой Нед и Маху. Маху болтал без умолку, а Большой Нед почти не раскрывал рта, но, боже, как же я обрадовался своим старым знакомым! К тому времени «Магдалена» стояла на якоре поодаль от берега, но Азука заметила троих мужчин и вместе с Вилли сплавала за ними на шлюпке. Все перезнакомились друг с другом, и мы закатили пирушку.

Между службой на пиратском корабле и службой на торговом судне есть три большие разницы, которые объясняют, почему столь многие моряки становятся пиратами. Во-первых, у нас люди имеют бо́льшую свободу действий. Если команда недовольна капитаном, она может сместить его голосованием. Капитан обязан поддерживать дисциплину, и команда знает это, но он не вправе поступать несправедливо — иначе лишится своего поста. Я бы и с собакой не стал обращаться так, как некоторые капитаны торгового флота обращаются со своими подчиненными.

Во-вторых, у нас каждому человеку приходится работать меньше — главным образом потому, что численность команд столь велика. Если кто-то не выполняет своих обязанностей, обычно никто его не заставляет. Это опасный признак, о чем большинство людей знает. Когда старшина прекращает попытки привлечь халявщика к работе, последний понимает, что долго на борту не задержится. Иногда он совершает над собой усилие и начинает работать усерднее всех остальных, но такого рода человек редко трудится в полную силу дольше нескольких дней и в скором времени снова начинает относиться к делу наплевательски. Тогда нерадивца высаживают на каком-нибудь острове, и, если там нет пресной воды, ему крышка. Изредка такого человека высаживают на берег материка. В девяти случаях из десяти его хватают испанцы, и он кончает жизнь на виселице.

В-третьих, как все уже поняли, у нас заработки лучше. Конечно, пират рискует жизнью за них, но обычный матрос тоже рискует. Что, если пираты захватят его корабль? В каждом втором случае они всех убивают. Вы хотите быть на победившей стороне или на проигравшей? На стороне, где люди хорошо зарабатывают, или на стороне, где за тяжкий труд платят сущие гроши?

Я полазал в интернете и нашел кое-какие сведения о пиратах. Вдобавок связался с парнем, неплохо знающим предмет, и мы с ним обменялись электронными письмами. Одно из его заблуждений (которое разделяют авторы многих книг) состоит в следующем: он считает, что на военном корабле дисциплина была строже, чем на торговом. Я никогда не служил на военном корабле, но разговаривал с капитаном Бертом при каждой возможности и с несколькими другими людьми, ходившими на них. В частности, с Рыжим Джеком и Новией. Судя по их словам, в плане дисциплины военное судно представляет собой нечто среднее между торговым и пиратским кораблями.

В наши дни люди с трудом допускают мысль о суровом наказании даже за самые непотребные поступки. Мальчик может убить свою мать, и если он пустит слезу и попросит прощения многим захочется отпустить его с миром. (Отец Фил из таких.) Во времена, когда я был капитаном Крисом, за самую малую провинность избивали до полусмерти, и никто особо не задумывался на сей счет. Но на военном корабле офицеры знали, что во время сражения они будут находиться в первых рядах, а за ними будут следовать остальные члены команды, вооруженные абордажными саблями и пистолями. Это сильно меняло дело.

Кроме того, на военных судах люди больше зарабатывали, по крайней мере во время войны. Если они захватывали вражеский корабль, добыча делилась примерно по таким же правилам, как у нас. (Будь мы каперами, нам пришлось бы делиться еще и с короной.) Главное отличие состоит в том, что нам, пиратам, была не нужна война.

Здесь мне следует добавить, что среди пиратов встречались и испанцы. Их было не так много, поскольку английских, французских и голландских кораблей ходило по морям значительно меньше, чем испанских. Но испанцы тоже пиратствовали, и они имели больше портов, из которых совершали вылазки.

Должен заметить, что все пираты порой нападали на своих соотечественников. Мы не всегда щадили английский или французский корабль, особенно если позарез нуждались в чем-либо. Испанские пираты тоже не всегда щадили испанские суда. Дело в том, что пиратские команды обычно были многонациональными. Мы набирали главным образом французов, голландцев и так далее, а также, разумеется, шотландцев, ирландцев, валлийцев и парней из Африки. Испанские пираты тоже набирали чернокожих, причем в большом количестве. (И они нередко нанимали на судно дюжину коренных американцев, интереса ради.) Вот так обстояло дело. Довольно забавный расклад, если подумать.

* * *

Я только что вернулся из поездки. Отец Уол удаляется от дел и останется в приходе своего рода заслуженным пастором в отставке. Я стану новым пастором, значит, нас будет двое, покуда он жив. (Долгих ему лет жизни!) Потом останусь я один.

Однако долгожданный день близится, и, когда он наступит, я уйду. Я не сказал этого отцу Уолу. И вообще никому не сказал. Если мне суждено предать одну из эпох, я скорее предам нынешнюю.

В субботу в приходе состоится праздничный обед. Я должен прибыть в два часа в сопровождении отца Уола. Мы будем есть, пить и общаться, больше мне ничего не известно. В конце концов я распакую свои вещи в новой спальне. Я отслужу мессу в семь вечера в субботу, а также в семь и девять утра в воскресенье. Отец Уол отслужит свою последнюю мессу в одиннадцать. Я молюсь о том, чтобы быть хорошим священником все время, покуда остаюсь здесь.

* * *

А вдруг я не успею закончить свою историю здесь? Должен ли буду я продолжить дело в монастыре Девы Марии Вифлеемской? Ни в коем случае! Мне надо писать больше и лучше — и торопиться.

Я назначил Бена Бенсона боцманом. Звучит смешно, но он хотел быть именно боцманом. Мы нашли его тело у двери парусной кладовой. Он был задушен. Один парень из нашей команды говорил, что какое-то время работал вешателем, и я приказал ему осмотреть Бена.

— Мы всегда стараемся ломать шеи, капитан. Если человек достаточно тяжелый и падает с изрядной высоты, шея ломается. Но не всегда. Тогда я подпрыгивал, хватал парня за ноги и висел на нем, пока он не помрет. Удавленники выглядели в точности, как он, когда я снимал с них капюшон — так у нас называется мешок, который надевается на голову, чтобы никто не видел лица. Но я его потом снимал, чтобы использовать еще раз. Тогда я видел лицо. Он задушен, но не веревкой. Я вижу отпечатки пальцев на шее.

Мы с Питом вынесли тело Бена на палубу: я подумал, что при лунном свете мы увидим следы веревки, которых не разглядели в темноте. Следов веревки мы не обнаружили, но увидели отпечатки пальцев. Бена задушил человек с большими, сильными руками.

Мы погребли его в море, зашив в парусиновую койку, утяжеленную ядром девятифунтовика. Потом я допросил членов команды, внимательно разглядывая их руки и пытаясь выяснить, были ли у боцмана враги. Почти у всех руки были крупнее, чем у меня, но я не нашел ни одного человека, который не любил бы Бена. Большинство не знали его до того, как он вступил в команду. Рыжий Джек был его другом. Большой Нед и Маху тоже были его друзьями — не такими близкими, как Рыжий Джек, но друзьями. Все трое заявили, что хотят убить убийцу Бена, и, похоже, они говорили серьезно.

Я доходчиво объяснил всем, что на моем корабле честный поединок — одно дело, а убийство — совсем другое. Скажите мне — и я высажу вас на берег с абордажными саблями. Во всех прочих случаях я желаю знать, кто убил и почему. Все со мной согласились, но это ничего мне не дало. Кто-то убил Бена. Явно не Маху и не Новия — и уж точно не я. Все прочие оставались под подозрением.

Допросив почти всех и ровным счетом ничего не выяснив, я удалился в свою каюту, закрыл дверь и стал молиться. Новия рисовала на палубе; полагаю, она поняла, что я хочу остаться один.

Вначале я помолился о душе Бена. Потом помолился о своей душе. Я сказал Богу, что знаю: я пират и ничем не лучше Бена. Любое наказание, которое Он мне определит, будет справедливым. Я знал это, о чем и сказал Ему. Возможно, я буду вопить, рыдать, умолять и стенать, но я никогда не скажу, что Он поступил со мной несправедливо. Я пообещал никогда не творить зла без необходимости и умолял Бога простить мне все прегрешения, которые я совершил и совершу впредь.

Тогда единственный раз в жизни я услышал глас Господень. Бог ответил мне — не в уме моем, не в сердце моем и не в душе моей. Он заговорил вслух, и голос Его был невыразимо прекрасен. Он сказал: «Люби Меня, Крис, а все остальное приложится».

Когда я снова вышел на палубу, все разговаривали о шуме, раздавшемся минуту назад. Хотя на небе не виднелось ни облачка, Новия утверждала, что прогремел гром. Нет, возражал Бутон, это выстрелили пушки. «Магдалена» тогда стояла к северо-северо-востоку от нас, на расстоянии двух — двух с половиной миль. Бутон считал, что она дала залп из орудий левого борта. Я сказал всем, что знаю, каково происхождение странного шума, но это касается только меня одного, и они могут не беспокоиться.

Прежде чем приступить к рассказу о галеоне, я должен прояснить еще одно обстоятельство — на самом деле мне следовало сделать это раньше. Как вы уже знаете, когда я передал Эстрелиту на попечение капитана Охеды и вернулся в свою каюту, там меня ждала Новия. Разумеется, было темно, и она лежала под одеялом в постели, постланной мной на полу каюты (на палубном настиле, если точно). Мы занялись любовью и почти не разговаривали, если не считать фраз типа «сейчас я кончу» или «давай повторим».

Мы и утром не разговаривали. Мы оба боялись сказать что-нибудь такое, что снова внесет разлад в наши отношения, и потому больше молчали. Поднявшись с постели, Новия надела все те же матросские штаны с голубой рубахой, и я испугался, что она опять покинет корабль.

Она осталась. Но впоследствии гораздо чаще ходила в мужском платье, чем в женском. Поначалу я думал, что она просто хочет быть готова в любую минуту уйти, если вдруг снова вспыхнет ссора, но она продолжала одеваться по-мужски и после того, как мы вышли в море. Иногда она носила свои платья. Но чаще одевалась как все остальные на борту.

Отчасти дело было в фигуре. При первой нашей встрече Новия сказала мне, что хочет снова округлиться, стать женственной. Теперь она работала гораздо меньше, чем раньше, и питалась лучше — особенно когда мы стояли в каком-нибудь порту. Несколько платьев, сшитых ею и Азукой, вообще не налезали на нее, а все прочие были тесноваты.

Но отчасти дело было в другом. Мне кажется, я знаю в чем, хотя не уверен, что сумею объяснить толком. Когда Новия постоянно носила платья и почти все время проводила в моей крохотной каюте, она не была одной из нас в подлинном смысле слова. Когда я велел ей убираться прочь, она — в гордости своей, ибо Новия всегда была очень, очень гордой, — ушла, а вернулась уже другим человеком. Я был пиратом, и Новия решила тоже стать пиратом. Когда мы спасались бегством от «Санта-Люсии», я вдруг осознал одну вещь, над которой никогда прежде не задумывался.

Бутон числился старшим помощником, но в действительности вторым человеком на корабле была Новия. Если бы один из залпов с «Санта-Люсии» убил меня, Новия стала бы капитаном, а Бутон остался бы в должности старшего помощника. Много страниц назад я упомянул, что читал о женщинах, командовавших пиратскими кораблями. Большинство людей наверняка изумились бы такому раскладу — но не я. Такая ситуация вполне могла сложиться на «Кастильо бланко».

Мы двинулись по Ямайскому проливу при юго-юго-восточном ветре, наиблагоприятнейшем из всех ветров при данном курсе. Обогнув мыс Святой Марии, мы увидели испанский корабль. Галеон не мог держаться достаточно круто к ветру, чтобы направиться прямо к нам, но он в любом случае не собирался этого делать. Он пошел нам наперерез, подняв все прямые паруса.

Когда я сейчас говорю, что мы пошли галсами на восток, у вас, ясное дело, создается впечатление, будто я решил совершить самоубийство. На самом деле ничего подобного, и через минуту объясню, почему я так поступил. Мы шли галсами, и я просигналил Ромбо на «Магдалене»: РАСХОДИМСЯ. ВСТРЕЧАЕМСЯ НА ТОРТУГЕ.

Он ответил: ВАС ПОНЯЛ — и взял курс на север, чего я и хотел.

Я рассуждал следующим образом: во-первых, взяв курс на восток, я двигался прямо к галеону. Я хотел пройти между галеоном и северным побережьем полуострова Тибурон. Конечно, это означало, что мне придется пройти вдоль борта корабля, в зоне обстрела бортовых орудий. Но судно шло с небольшим креном, и я видел, что там не собираются заряжать орудия с того борта. Во-вторых, в Порт-Рояле я слышал, что данная оконечность острова по-прежнему принадлежала французам. Я рассудил, что испанский галеон не захочет приближаться к берегу. В-третьих, если мы будем держаться вплотную к береговой линии, расстояние между нами и испанцем будет велико. И у нас быстроходный корабль.

Как легко понять из всего вышесказанного, я предполагал, Что галеон погонится за «Магдаленой». Во-первых, он уже взял курс на нее, а во вторых, «Магдалена» была больше «Кастильо бланко». Я собирался обойти галеон сзади и пройти у него за кормой. Конечно, в таком случае мы окажемся под огнем кормовых орудий — предположительно двенадцатифунтовиков, которых там два (хотя может быть и четыре). Но пока они будут стрелять в нас — вероятно, успеют сделать по одному выстрелу из каждой пушки, — мы дадим бортовой залп по корме испанца. Если нам не удастся таким образом вывести из строя руль, значит, все снаряды прошли мимо цели, и мы повторим попытку.

Я вхожу в такие подробности, поскольку по-прежнему считаю, что я выбрал логичную и хорошую тактику. Проблема заключалась в том, что испанский капитан держался иного мнения. Галеон развернулся против ветра гораздо быстрее и проворнее, чем я ожидал от корабля столь значительных размеров, и погнался за нами. Ясное дело, он хотел оказаться с нами борт о борт. Со своими тридцатью орудиями по каждому борту он разнес бы «Кастильо бланко» в щепы. Мы хотели только одного: удрать от испанца.

Корабль у нас был быстроходным, что радовало. Но через пять — десять минут гонки, когда мы немного оторвались от преследователя, до меня вдруг дошло, что на самом деле мы несемся в «подмышечную впадину» Испаньолы, где береговая линия круто поворачивает на северо-запад. Там находился город Порт-о-Пренс и наверняка имелись береговые батареи. Если нам повезет, они прикроют нас огнем. Если не повезет — потопят.

Несомненным представлялось одно: оказавшись под прикрытием береговых батарей, мы уже не покинем порт, покуда нас не погонят, если такое вообще произойдет. Дело может решить хорошая мзда — такая, после выплаты которой мы останемся без гроша.

Однако нам не обязательно заходить в порт, если мы не хотим. Можно повернуть на север и попробовать проскочить мимо галеона. По моей оценке у нас был один шанс из десяти.

Впереди я видел остров Большой Кайемит, узкий мелкий пролив между ним и берегом Испаньолы, и длинный узкий мыс чуть дальше, который вынудит нас повернуть на север. Я решил устремиться в пролив. Если галеон последует за нами, он будет вынужден отступить и, вполне возможно, двинется в обход Кайемита. Я надеялся, что именно так и будет. На случай, если испанец станет огибать Кайемит с севера (как он и поступил), у меня имелся другой план.

На корабле нет тормозов, как на моем любимом спортивном автомобиле, но существуют способы остановиться довольно быстро, и мы использовали два из них. Как только галеон скрылся из виду, загороженный от нас Большим Кайемитом, мы ослабили шкоты, обезветривая паруса, и круто повернули руль.

Думаю, почти вся команда решила, что я рехнулся, но мы сделали именно это.

Будь «Кастильо бланко» быстроходным катером с мощным двигателем, я бы сделал поворот на сто восемьдесят градусов и вышел бы из пролива тем же путем, каким вошел в него. Но при таком направлении ветра это не представлялось возможным. Нам пришлось бы идти галсами — два шага вперед, один назад. Мы двигались бы слишком медленно, и в любом случае ширина пролива не позволяла лавировать.

Вместо этого мы пошли восточным курсом, как прежде, а потом сделали крутой поворот фордевинд и направились строго на север, чтобы оказаться позади галеона, который удалился от берега, огибая упомянутый узкий мыс. Беда в том, что мы прошли за кормой испанца не перпендикулярно его курсу, как я планировал, а по косой, и потому наши снаряды ушли в сторону, не причинив кораблю значительных повреждений, да и стреляли мы с расстояния примерно пятисот ярдов.

В результате из пяти снарядов три попало в цель, а два пролетели мимо, и руль галеона не пострадал. Противник ответил нам бортовым залпом, пока мы шли северным курсом, но ко времени, когда капитан развернул галеон бортом к нам, расстояние между нами значительно увеличилось. Если какие-то снаряды и преодолели разделявшее нас расстояние, они все равно не достигли цели. Мы увидели огромные столбы брызг, и мне кажется, ни один снаряд не упал в непосредственной близости от «Кастильо бланко».

Я разглядывал галеон в подзорную трубу — выискивая следы попадания наших ядер, как вы догадываетесь. Вернее, молясь о том, чтобы таковые там оказались. Я увидел три попадания, как написал выше. Я также увидел позолоту и резьбу на корме и опознал в корабле «Санта-Люсию» — тот самый галеон, который пересекал с нами Атлантику, когда я служил на «Санта-Чарите».

Потом мы помчались, спасаясь от преследования, вдоль западного побережья Испаньолы. «Санта-Люсия» имела на борту два носовых орудия и выстрелила из обоих. Думаю, это были длинноствольные двенадцатифунтовики или пушки примерно такого толка. Всецело поглощенный стараниями хоть немного увеличить скорость, я вспомнил про наше кормовое орудие, только когда оно пальнуло в первый раз. В ожидании очередных выстрелов я навел подзорную трубу на нос «Санта-Люсии», и второй выпущенный снаряд попал в него прямо над ватерлинией. Следующий разорвался на баке — я видел брызнувшие в стороны щепки.

Мы стреляли отлично, и мне захотелось сбежать вниз и похлопать по плечу парней из пушечного расчета. Я спустился в каюту — и угадайте, кто наводил орудие на цель и подносил фитиль к запальному отверстию?

Новия! Именно тогда я вдруг осознал: случись что со мной, она станет новым капитаном. Мужчины прочистили ствол банником, засыпали порох, забили ядро и снова выкатили пушку. Она навела орудие на цель и выстрелила. Я не видел, куда попал снаряд, но парни радостно завопили, а она выкрикнула:

— Так держать, мои храбрецы!

Когда они принялись прочищать пушечный ствол перед следующим выстрелом, я пятясь вышел из каюты и снова поднялся на ют. Новия управлялась с орудием не хуже, чем управлялся бы я, а то и лучше. Любые мои слова или действия скорее навредили бы делу, чем помогли.

По законам жанра здесь должен состояться ожесточенный морской бой: «Кастильо бланко» сбрасывает скорость и сходится дулом к дулу с «Санта-Люсией», а горстка отчаянных смельчаков во главе со мной переходит с нашего тонущего гамбургерного ларька на испанский галеон. В зубах у меня зажат нож, но тем не менее я выкрикиваю что-нибудь залихватское.

Что ж, прощу прощения. Я здесь пишу правду, и ничего подобного не происходило. Двигаясь северным курсом, мы полным ходом вошли в пролив Гонав, и галеон мчался за нами по пятам. «Санта-Люсия» потеряла бушприт, а когда одним из произведенных Новией выстрелов у нее снесло грот-мачту, испанцы оставили попытки догнать нас. Ромбо стал разворачиваться по широкой дуге, предполагая зайти галеону сзади и отрезать путь к отступлению, но ко времени, когда «Магдалена» показалась в пределах видимости, все уже было кончено.

Здесь мне следует сказать несколько слов о стрельбе из тяжелых орудий на море. Стрелять диких животных из мушкета гораздо легче. На суше вы обычно надежно устанавливаете мушкет на ветке дерева или на камне либо кладете ствол в развилку рогатины, которую носите с собой. На море зафиксировать в одном положении тяжелую пушку не представляется возможным.

Что равно плохо, вы не можете смотреть в прицел, когда производите выстрел. Откат орудия убьет вас.

Делать нужно следующее. Сначала вы оцениваете среднюю амплитуду бортовой или килевой качки своего корабля. (На крупном судне с этим можно изрядно ошибиться.) Потом наводите орудие на цель. Лучше всего целиться в основание мачты вражеского судна, видимое через прицел в наивысшей точке амплитуды бортовой или килевой качки. Затем отпрыгиваете в сторону и хватаете фитиль. Подносите горящий конец фитиля к запальному отверстию, выбрав момент, когда дуло находится на высоте, близкой к нужной вам. Орудие выстрелит примерно через четверть секунды после того, как вы подожжете порох.

Здесь многое зависит от удачи. Но многое зависит от мастерства, особенно от точной оценки амплитуды качки и промежутка времени между запаливанием пороха и непосредственно выстрелом. Даже самый неудачный выстрел порой поражает цель. Такое обязательно случается время от времени. Но в конечном счете хороший выстрел всегда лучше плохого.

Я лично всегда начинал читать «Аве Марию», когда корабль находился в низшей точке амплитуды бортовой или килевой качки, и отмечал, на каком слове он достигает наивысшей точки, а потом подносил фитиль к запальному отверстию за одно слово до нужного момента. Я не знаю, что делала Новия. Знаю только, что у нее все получалось.

Глава 21 ПРОЩАЙ, ДРУЖИЩЕ

В последний раз я видел Тортугу, когда сидел на веслах пироги. Теперь я был капитаном красивейшего на свете пиратского корабля и имел в своем распоряжении еще один, крупнее и тоже красивый, капитан которого подчинялся мне. Мое новое положение многое изменило для меня: капитан «Кастильо бланко» был гораздо больше обеспокоен и имел гораздо больше поводов для беспокойства, чем паренек, в недавнем прошлом сидевший на веслах пироги.

— Это Черепаший остров, — сказал я Новии. — Видишь, какой он формы?

Она кивнула, продолжая разглядывать остров в мою подзорную трубу, а потом посмотрела на бело-золотой французский флаг, под которым мы шли.

— Они не станут стрелять в нас?

— Молодчина, — сказал я, — ты заметила батареи. Я тоже заметил. Мы не подойдем на расстояние дальности огня. Мы с Ромбо поплывем к берегу на шлюпке.

— Ты такой же француз, как я, Крисофоро. Пошли Бутона.

Я сказал, что могу сойти за француза и хочу взглянуть на батареи.

Когда мы с Мелином покидали Тортугу, там не было береговых батарей и город лежал в руинах, разрушенный испанским обстрелом. К настоящему времени город восстановили, он состоял главным образом из лачуг, но теперь имел более широкие и прямые улицы, застроенные не одними только лачугами.

Береговая батарея, к которой подошли мы с Ромбо, состояла из пяти длинноствольных орудий — вероятно, двенадцатифунтовиков — и печи для раскаливания ядер. Каменная стена защищала пушечные расчеты от огня с моря. Мы поприветствовали дежурного офицера и представились законопослушными торговцами, желающими зайти в бухту по своим торговым делам.

Он подмигнул и спросил, уж не пушками ли мы торгуем — он заметил орудийные порты на нашем судне. Я объяснил, что пушки нам нужны, чтобы отстреливаться от проклятых испанцев, и выразил уверенность, что с каждого корабля, заходящего в бухту, взимается небольшая пошлина. Мы охотно заплатим. Сколько? Затем мы с Ромбо принялись торговаться с офицером и в конечном счете сбили первоначально названную цену почти вдвое.

Едва мы успели пришвартоваться к причалу, как явился солдат с письмом, в котором говорилось, что губернатор острова желает побеседовать с обоими капитанами сегодня во второй половине дня.

Месье Бертран д’Ожерон был одним из самых здоровенных мужчин, каких я видел в жизни. Он был толстым, конечно, но и высоким тоже, и под слоем жира скрывались мощные мускулы. Странно, но он — со своим широким толстым лицом и маленькими носом и ртом — производил впечатление глупого человека. Вдобавок он имел обыкновение широко распахивать глаза и в такие моменты становился похож на полного идиота. Когда он сделал это в третий раз, до меня дошло: он надеялся, что мы сболтнем какую-нибудь глупость, на которой он сможет подловить нас, если мы продолжим прикидываться честными торговцами. Сам же д’Ожерон в скорости и точности реакций не уступал барометру.

— У вас ведь на борту есть вино, да? Хорошее вино из Франции? Я бы хотел купить крупную партию.

Нет, сказали мы, у нас нет вина.

— Жаль, мсье. Очень жаль! Здесь невозможно достать хорошее вино. Один ром. Ром — это вам не вино. — Он потряс головой с таким видом, словно вот-вот расплачется.

Мы согласились с ним и сказали, что хотим закупить здесь припасы и, возможно, нанять на судно нескольких моряков, нуждающихся в работе.

— Значит, вина нет?

— Нет. — Мы с Ромбо оба помотали головой.

— Дома моя матушка — ах, моя бедная матушка! — подавала мне лучшую пищу в Провансе и лучшее вино. — Он испустил тяжелый вздох, способный наполнить грот. — Говорят, она умерла. Я не верю. Моя бедная матушка, моя бедная старая матушка. Умерла. Она? Быть такого не может! Вы думаете, она умерла, мсье?

Мы сказали, что это представляется маловероятным, и снова завели речь про моряков.

— Честные моряки, мсье? Вы забыли добавить слово «честные». — Тут он снова уставился на нас своим идиотическим взглядом. — Вы забыли упомянуть про честность, но ведь вам не нужны люди, нечистые на руку. Нет-нет, не нужны!

— Мы столь остро нуждаемся в людях, что возьмем любых, ваше превосходительство, — сказал я.

— А пираты? Вы же не возьмете в команду пиратов, правда?

Возможно, они захотят исправиться, ваше превосходительство. Мы крайне нуждаемся в людях. — Я пожал плечами. — Уверен, вы нас понимаете.

— Французские пираты. — Он кивнул с довольным видом. — Честные французы, как мы с вами.

— Любые, — сказал Ромбо. — Я живо обучу их языку.

— Видите ли, нам позарез нужны люди, — добавил я.

— Еще раз. — Он приставил ладонь к уху. — Повторите еще раз. Я вас не понял.

Я повторил свои слова.

— Ага, ага. Все очень просто, верно? Вам нужны люди. Теперь я понял. Вам нужны люди. И различные припасы. Продукты? Ром? Парусина? Канаты?

Мы кивнули.

— Ясно. — Он взял со стола красивый фарфоровый чернильный прибор и уставился на него так, словно видел впервые. — Вы только посмотрите! Здесь башня с кучей крыш. Каждый раз крыш становится больше!

Писчее перо упало на пол, и он, кряхтя, наклонился за ним. Я решил, что сейчас он прольет чернила, но он не пролил. Выпрямившись, он заложил перо за ухо.

— Мсье, у меня для вас печальная, печальная новость. — Он посмотрел на нас идиотическим взглядом. — Вы держите путь в Китай? На торговле с Китаем ежегодно сколачиваются огромные состояния.

Мы ответили отрицательно.

— Шелк для дам. А чай? Десятки других товаров. Вам надо отправиться в Китай! Но здесь нет честных моряков — ни одного! Я сам никогда не посещал Китая. Ни разу там не был! Я всего лишь бедный человек — изгнанный с родины и разлученный со своей бедной старой матушкой, мсье.

— Мы тоже люди бедные, ваше превосходительство, — сказал я. — Беднее вас, я уверен.

— Английские моряки? Вы же не возьмете английских моряков. Они свиньи, эти англичане.

— Нам все равно, ваше превосходительство Мы быстро научим их французскому, как говорит капитан Ромбо.

Месье д’Ожерон покачал головой.

— Им нельзя доверять. Вы француз, мсье?

Я ответил утвердительно.

— Странно. Странно. Так-так-так! Каждый раз, когда вы говорите… ладно, это не имеет значения, правда? — Он уставился в пустоту, кивая своим мыслям. — Разве все мы не сыны Адамовы, мсье? Я сын Адамов, я знаю. Моя бедная матушка часто объясняла мне это. Я сам, мсье, я сам — деловой партнер английского торговца.

Он снова покивал, вынул перо из-за уха, обвиняюще уставился на него, словно оно его пощекотало, а потом бросил на пол.

— Надеюсь, ваше сотрудничество приносит вам выгоду, ваше превосходительство, — сказал я.

Он вздохнул. Если бы перо лежало на столе, думаю, он бы его сдул прочь.

— Корабль принадлежит не мне, мсье. А моему партнеру, и он меня обманывает. Гнусно обманывает! И все же… И все же время от времени он привозит мне немного золота.

— Это хорошо, — заметил я.

— Да, мсье. Возможно, вы его знаете, поскольку сами англичанин?

— Несомненно, я знал бы его, будь я англичанином, ваше превосходительство.

— Капитан… — Он снова уставился на меня и смотрел так долго, что мне стоило большого труда сохранить молчание. — Берт? Мой деловой партнер и добрый друг капитан Берт?

Я улыбнулся.

— Да, ваше превосходительство. Случилось так, что я имею честь быть знакомым с капитаном Бертом. Честный человек и хороший моряк, прямо как я.

— Ясно. — Д’Ожерон почесал в затылке. — Я вечно все роняю, мсье. Ну там… карандаш. Перо. У вас нет такой проблемы, мсье?

— Есть, — сказал я. — Только сегодня утром я уронил два пистоля.

Пистолем называется испанская золотая монета, и я решил, что д’Ожерон знает это.

— Счастье, что они не были заряжены, — улыбнулся он. — Бог мой! Они же могли вас убить!

— Да, ваше превосходительство, — сказал Ромбо. — Или еще кого-нибудь.

— На вашем корабле есть испанцы, мсье?

Ромбо посмотрел на меня, и я понял, что он думает о доне Хосе и Пилар.

— Всего несколько, ваше превосходительство, — сказал я.

— Это хорошо, но следует иметь больше, чтобы выставлять вперед в качестве заслона от пуль.

— О, я не желаю зла испанцам, ваше превосходительство, — сказал я. — Мы намерены торговать на Испанском материке, к югу от Маракайбо.

Д’Ожерон снова улыбнулся.

— Желаю вам удачи, мсье. Но следует соблюдать осторожность, чтобы они не причинили вам зла, таким безрассудно смелым молодым капитанам. В страхе есть своя польза! Так любила говаривать моя покойная матушка. Чем смелее мыши, тем жирнее коты. Вы не коты? Un chat regarde bien un évêque[12].

— Лишь изредка, ваше превосходительство, — сказал Ромбо.

По-моему, он не понял, о чем шла речь, и перед самым нашим уходом попытался обратить мое внимание на маленький кожаный мешочек, который я уронил на пол. Мне пришлось схватить Ромбо за руку и силком увести прочь.

* * *

Сегодня вечером состоится бейсбольный матч. Отец Фил не интересуется бейсболом и потому подменил меня в Молодежном центре. Отец Худек будет смотреть матч не в одиночестве. В город приехала питсбургская команда, и я болел за нее, а отец Худек за наших.

Мы заключили пари — выигравший отслужит семичасовую мессу завтра утром. Питсбург победил с перевесом в одно очко за перебежку, как и следовало ожидать.

— Une série vaut bien une messe[13],— сказал я отцу Худеку.

Вероятно, он решил, что я совсем спятил.

* * *

В Тортуге мы купили порох и снаряды, снова забив пороховую камеру до отказа. Пополнили запасы воды, разумеется, и приобрели много всего другого. С торговцами проблем не возникло, и перед отплытием я выяснил, что человек д’Ожерона обошел всех с наказом не драть с нас втридорога. Д’Ожерон был честным политиком — если ты его подкупал, он блюл твои интересы.

Один приказчик, взяв с меня обещание молчать, рассказал мне, как губернатор угрожал торговцам. Кто пострадал бы, выйди дело наружу, я не представляю. Но я поклялся хранить молчание и держал свое слово до сей минуты.

Когда мы купили все необходимое по списку, я приобрел еще одну вещь: пирогу. На борту у нас имелись баркас (поменьше, чем на «Магдалене») и четырехвесельная шлюпка, но у меня было ощущение, что нам может понадобиться еще что-нибудь. Говорили, капитан Берт иногда брал на борт рыбацкие лодки. Возможно, я тоже мог бы поступить так, но меня бы еще долго грызли сомнения. Пирогу мы засунули под баркас.

На Тортуге я узнал, что испанцев прогнали с острова и восточная часть Испаньолы снова перешла к французам. Мне сказали, что здесь выгодно сбывать рабов, поскольку количество слуг-контрактников неуклонно сокращается. Полагаю, многие из них возвращались во Францию и рассказывали, как несладко здесь живется. Про рабов я запомнил — на случай, если мы снова захватим испанское невольничье судно. Но этого не произошло.

Немного пройдя вдоль северного побережья острова, мы заметили на берегу буканьеров, которые размахивали палками с привязанными к ним лоскутами и хотели продать нам вяленое мясо. Мы, оба корабля, остановились и купили все, что у них было.

Когда я расплатился с ними и между нами установились славные теплые отношения, я сказал:

— В свое время я знавал одного человека, занимавшегося вашим промыслом. Он был метким стрелком, и я бы хотел уговорить его присоединиться к нам. Его звали Валентин. Кто-нибудь из вас знаком с ним?

Все они рассмеялись, а один сказал:

— Вы хотите получить награду, капитан. Кто не хочет? У нас Валентина нет, а если бы был, вы бы не выманили его у нас так просто.

Разумеется, я сказал, что ничего не знаю про награду — и какую сумму она составляет? Не д’Ожерон ли ее назначил?

— Сотня монет, капитан, за живого или мертвого. Награду предложил нам один капитан — неплохое предложение, как вы, думаю, согласитесь.

Он забыл имя капитана, но другой парень вспомнил: капитан Лесаж. Я поинтересовался, не шлюпом ли «Виндворд» командует этот Лесаж. Нет, сказали они, трехмачтовиком «Бретань».

Потом я взял с собой Жалибера и Пата-Крысу и отправился в глубь острова на поиски Валентина. Я знал, где он любил охотиться и где любил проводить время, и мы наведались во все эти места. Валентина там не оказалось, и мы не обнаружили никаких следов того, что он был там недавно. Мы нашли золу в месте, где он обычно коптил мясо, но холодную и размытую дождем — скорее всего, не одним.

Через три дня я решил подняться в горы, к пещере. По крайней мере узнаю, забрал ли он мушкет и прочие вещи, которые там для него оставлял, а потом мы вернемся на корабль.

В пещере-то я и нашел Валентина, и Франсину тоже. Мертвых. Они еще не обратились в скелеты, как все коренные американцы, убитые там, но трупы сильно высохли. Оба они были убиты одним выстрелом, он — выстрелом в голову. Мушкет, принесенный мной для него, находился там, разряженный. Возможно, Валентин убил Франсину и застрелился сам. Возможно. Я не знаю. Не исключено также, что кто-то нашел их там и застрелил обоих. Такое могли сделать два человека или один человек с мушкетом и пистолетом.

Я не стал трогать тела, и мы завалили вход в пещеру камнями. Не знаю, была ли она найдена впоследствии. Надеюсь — нет.

Завтра я отправляюсь в приход Святого Семейства. Отец Уол заедет за мной. Я уже упаковал все вещи. Новые люди и новые обязанности, фермы и домашний скот — я знаю, все они мне понравятся. Однако сегодня я не в состоянии думать ни о чем, кроме Валентина, Франсины и днях, проведенных с ними на Испаньоле.

Валентин и Франсина — мертвые в пещере.

За время нашего отсутствия Бутон нанял на судно трех буканьеров и премного гордился собой. Я поздравил его, как надлежало сделать. Потом я удалился в свою каюту и сидел там, уставившись невидящим взглядом в окно. Когда Новия попыталась заговорить со мной, я велел оставить меня в покое, и в скором времени корабль вышел в море без моих приказов.

Думаю, я сидел там и пил ром почти всю ночь. Не хлебал, а потягивал время от времени. Компанию мне составлял один только длинноствольный девятифунтовик, и никакого другого общества мне не требовалось. Выпив полбутылки, я выбросил оставшийся ром в море и завалился спать. Сегодня ночью я не сделаю ничего подобного, хотя многие священники крепко пьют и отец Худек время от времени прикладывается к бутылке.

Но мне хочется напиться.

Ближе ли от прихода Святого Семейства до моей цели? Надеюсь, да. Я уже составил план. Продумал до последней детали. Скоро — в течение года, думаю, — правительство сменится.

Глава 22 ВИНСЕНТ

Пока нам еще не настало время встречаться с капитаном Бертом, и потому я сказал Ромбо, что сейчас мы разойдемся в разные стороны и встретимся на Иль-а-Ваш (Коровьем острове). Я слышал, там удобно кренговать корабли, а я хотел осмотреть обшивку «Кастильо бланко», поскольку один раз мы слегка проехались днищем по каменистой отмели, когда спасались бегством от «Санта-Люсии». Один торговец в Тортуге сказал мне, что там легко пополнить команду новыми людьми. Там немало буканьеров, а почти всех животных на острове истребили, и потому теперь охотничьим промыслом не прожить.

Мы с Ромбо бросили монету, кто пойдет с попутным ветром, и он выиграл. Он двинется на запад и обойдет занятую испанцами часть острова в поисках добычи. Я направлюсь на восток и проверю восточное побережье Кубы, прежде чем направиться к Иль-а-Ваш. Честно говоря, я обрадовался своему проигрышу, поскольку хотел снова увидеть Кубу. Я бы с удовольствием наведался в Гавану, но она находилась слишком далеко.

Плавание проходило приятно, хотя оказалось не из удачных. Несколько раз мы останавливали рыболовные суда — главным образом с целью выяснить какие-нибудь сведения, но я неизменно покупал у них часть улова, если он имелся на борту, дабы войти в доверие и показать, что мы не собираемся никого грабить. Они продавали нам превосходную рыбу, крабов и черепах. Я в жизни не ел ничего вкуснее зеленой черепахи. Английские моряки вроде Рыжего Джека не ели рыбы, но французы обнаруживали больше здравого смысла в данном отношении, а наша команда состояла в основном из французов. Я назначил Маху коком, и они с Недом взялись за дело с азартом прирожденных кулинаров. Маху сказал, что на свете нет ничего вкуснее мяса гиппопотамов, но я заставил его признать, что мясо зеленой черепахи ничуть не хуже.

Я начал писать про еду по двум причинам. Во-первых, теперь я пастор прихода Святого Семейства, а здесь все поголовно или выращивают пищевые культуры, или разводят мясной скот и птицу, либо первое и второе сразу, и потому все постоянно говорят о еде — поросятах, ветчине, домашнем беконе, цыплятах, помидорах, консервах и тому подобном. Люди приносят в приходской дом пироги и прочую выпечку. Очень мило с их стороны, но нам столько не съесть. Мы с отцом Уолом хотели бы найти способ делиться пищей с бедными семьями.

Во-вторых, именно после одного роскошного обеда мы обнаружили второе тело. Я почти уверен, что это произошло в день, когда мы купили на встретившемся нам рыболовном судне лангустов. Маху сварил их живыми, как положено, и мы сами раскалывали панцири и поливали нежное мясо соленым маслом и лаймовым соком.

Мы уже заканчивали, когда парень, спустившийся в трюм за добавочной порцией масла, бегом вернулся обратно. Мертвый мужчина был французом, больше я ничего о нем не помню. Видимо, он был из числа людей, нанявшихся на судно в Порт-Рояле. Я почти уверен в этом.

Дело было после заката, а потому поднимать тело на палубу не имело смысла. Я велел взять еще несколько фонарей и приказал Питу сойти вниз осмотреть труп. Новия тоже спустилась с нами. Пит сказал, что покойник был задушен, как и предыдущий.

— У него тоже сломана шея. Чистая работа, ничего не скажешь. Надеюсь, мой убийца справится с делом так же мастерски.

— Как он это сделал, Пит? — спросила Новия.

— Свернул шею, и все. Точно так же, как сворачивают шею цыпленку. Хотел убедиться, что парень мертв.

— Должно быть, он сильный, — заметил я.

— Вы правы, сэр. Не многим под силу такое, хотя я смог бы.

Пока я соображал, как бы получше сформулировать следующий вопрос, Новия осведомилась:

— Откуда ты знаешь, что смог бы, Пит?

— Так ведь я делал это, мэм. При повешении шея не всегда ломается. Коли человек падает с малой высоты или весит недостаточно много, она не ломается. Поэтому иногда мне приходилось самому сворачивать шею висельникам. Я не из тех, кому нравится наблюдать за мучениями без всякой надобности. С животными то же самое. Я убиваю их и ем, как вы понимаете. Но я никогда не убиваю животных забавы ради, если не считать крыс.

Новия бросила на меня взгляд и покачала головой. Я чуть заметно кивнул. Если обоих мужчин убил Пит, он лучший в мире актер и нам в жизни его не разоблачить.

Я допросил всех, но безрезультатно. Подробно писать об этом нет смысла. В момент убийства почти вся команда обедала на палубе. Каждый сидел в обществе нескольких своих товарищей, и все клялись, что ни один из них не отлучался. Будь случившееся эпизодом одного из детективных сериалов, убийцей оказался бы я, или Новия, либо Бутон, или Пит. Но убийство произошло не в сериале, а в действительности, и никто из нас не имел к нему отношения.

Управившись с первым лангустом, я встал у руля, чтобы штурвальный смог перекусить. Новия поднялась на ют вместе со мной, и она в любом случае не смогла бы задушить мужчину. У нее не хватило бы сил.

Бутон сменил меня у штурвала, и он все время сидел рядом со мной, пока я не встал у руля. Группа, в которой мы с ним обедали, располагалась прямо перед нашим крохотным ютом. Ну ладно, возможно, кому-нибудь удалось незаметно отлучиться на несколько минут — ближе к концу обеда уже начинало темнеть, — но я был готов поклясться, что ни один из нас не спускался вниз. Новия разделяла мою уверенность.

В результате получалось, что никто — то есть никто из нашей команды — не был внизу, кроме Маху и Неда, находившихся в камбузе. Убитый покинул группу, с которой обедал, и сошел в трюм за бутылкой масла, но он отсутствовал недостаточно долго, чтобы кто-нибудь встревожился.

Той ночью я долго размышлял об обстоятельствах убийства и пришел к выводу, что существует только одно возможное объяснение случившегося.

* * *

Накануне вечером состоялось общее собрание духовенства. Мы с отцом Уолом приехали в город, чтобы на нем присутствовать. Обсуждался вопрос о сексуальных домогательствах по отношению к «детям» со стороны священнослужителей. Епископ Скалли старался не показывать своих чувств на сей счет, но у него плохо получалось.

— Такие случаи имели место, — сказал он нам, — причем имели место здесь, в нашей епархии. Далеко не один пастор впадал в подобный грех. Что хуже — священники, покаявшиеся и получившие прощение, снова грешили. Вы все должны объединиться со мной в противостоянии этому греху и сообщать мне о каждом подобном случае. Поверьте, вы оказываете своему брату плохую услугу, покрывая его грех.

Потом он подробно рассказал о четырех случаях сексуального домогательства, назвав имена провинившихся священников. Когда он поинтересовался, имеются ли у нас вопросы, прозвучали вопросы самые очевидные. «Допустимо ли нарушать тайну исповеди, сообщая о грехе нашего брата?», «Не следует ли ставить полицию в известность о подобных случаях?», «Каким образом улаживать такого рода ситуации?», «Не следует провинившихся священников не только наставлять на путь истинный, но и наказывать?», «Не возведут ли на некоторых священников ложное обвинение?».

Наконец я встал и сказал:

— Когда вы начали, ваше преосвященство, я приготовился услышать про маленьких девочек, изнасилованных священниками, девочек детсадовского или младшего школьного возраста. Вот чего я ожидал. Прежде я заведовал Молодежным центром при приходе Святой Терезы. Все жертвы, упомянутые вами, были мальчиками, судя по всему подростками. Я не привык считать подростков детьми и потому не сразу понял, о чем на самом деле идет речь. Разве мы не обязаны объяснять мальчикам, что им не следует допускать подобные посягательства? Я не верю, что найдется много священников, которые не оставят свои попытки, если мальчик закричит и пустит в ход кулаки.

Тут все набросились на меня — ну, если честно, не все, но ощущение было, что все. Я, мол, обвиняю жертву — это во-первых. И оба священника, так считавшие, сильно сгустили краски в своей обличительной речи.

Во-вторых, я, мол, поощряю насилие, какового мнения держалось большинство. Меня столь яростно обвиняли в подстрекательстве к насилию, что мне показалось: еще немного — и меня линчуют. Я так и не получил возможности выступить в свою защиту на собрании, посему делаю это здесь. Я не обвинял мальчиков. Я обвинял взрослых, которые учат мальчиков быть жертвами.

Если вы учите девочку быть безропотной овцой, то здорово ей вредите. Но если учите тому же самому мальчика, вы вредите гораздо больше. Коли девочке повезет, рядом с ней всегда найдутся мальчики, готовые ее защитить. Но они должны быть настоящими мальчиками, не овцами. Мальчик, которого научили быть овцой, не в состоянии защитить ни себя, ни кого-либо другого. Если он подвергается сексуальному домогательству и не оказывает сопротивления, людей, научивших его быть безропотной овцой, следует винить не меньше, чем насильника. Возможно, больше.

Что касается подстрекательства к насилию, я невольно задаюсь вопросом, сколько священников, вступавших в половую связь с мальчиками, думали, что мальчики хотят этого и получают от этого удовольствие, пусть и не говорят этого. Многие из них — возможно, все они — наверняка считали, что мальчик стал бы кричать и сопротивляться, если бы ему это не нравилось. Я не спорю, совращенные мальчики являлись жертвами священников. Но священники в свою очередь являлись жертвами людей, которые научили мальчиков, что даже самое незначительное насилие есть худшее в мире зло. У священника-совратителя только одна жертва — во всяком случае, мне так кажется. А у таких вот людей — две жертвы, поскольку второй является сам священник. Крутые ребята, посещавшие Молодежный центр в приходе Святой Терезы, отметелили бы любого, кто попытался бы сотворить с ними что-либо подобное.

* * *

Насколько я помню, со дня обнаружения второго мертвеца прошла неделя, когда мы нагнали «Сан-Винсент де Сарагоса». Это был превосходный крупный корабль, оснащенный более тяжелыми орудиями и в большем количестве, чем обычно обнаруживаешь на торговом судне. При виде их я сразу решил не рисковать. Если бы мы подошли близко, выкатили наши пушки, подняли черный флаг и потребовали сдаться, вполне вероятно, «Винсент» принял бы бой и нам бы пришлось плохо.

Вместо этого мы остались на значительном расстоянии от него и в целом действовали так, словно подозревали в нем пиратское судно. Это был один из моментов, когда мои люди удивили меня, причем приятно. Я опасался, как бы они не начали орать, что нам нельзя упускать «купца» и надо прямиком двинуться к нему. Они не сделали этого. Они моментально поняли, что я что-то задумал, и для виду убрали паруса, обмениваясь догадками относительно моих намерений.

Мой план не отличался оригинальностью: я собирался поступить так же, как поступил Мелин, когда мы захватывали «Магдалену». Я знал: если «Винсент» — торговое судно, он ляжет на ночь в дрейф. Если же он не сделает этого, значит, на самом деле он испанский военный корабль или такое же пиратское судно, как мы. В море стояла легкая зыбь, и для столь небольшого корабля, как наш, у нас было вдоволь людей. Солнце зашло, и «Винсент» лег в дрейф, как я и ожидал. После этого произошло нечто такое, чего я не ожидал: он выкатил свои орудия в порты. В темноте мы не видели пушек, но до нас донесся недвусмысленный грохот пушечных колес.

Туман сыграл бы нам на руку, но погода стояла ясная. Однако я решил дождаться захода луны и атаковать в любом случае. Я оставил с Буше на борту малочисленную команду и усадил максимально возможное количество людей в баркас, пирогу и шлюпку. Я командовал баркасом, Бутон — пирогой, а Рыжий Джек — шлюпкой.

Мы отплыли во время ночной вахты, и я молил Бога, чтобы большинство испанских моряков спали. Я сказал людям, что самое главное — это подойти к кораблю на всех трех лодках одновременно и всем до единого вопить зверскими голосами, когда начнется сражение. Я управлял рулем, а Новия сидела рядом на корме, обняв меня одной рукой, но я взял с нее обещание, что она останется там и присмотрит за баркасом. Разумеется, она не сдержала своего слова, но об этом я расскажу позже.

Пирога и шлюпка подошли к ближнему, левому борту, а мы — к правому. Я собирался выстрелом из пистоля дать сигнал к атаке.

На деле все произошло не совсем так. С корабля раздался крик, и я увидел на фоне звездного неба силуэт перегнувшегося через планшир человека, который указывал рукой и орал. Я выстрелил в него, и в следующий миг грохнуло одно из орудий правого борта. Не знаю, куда они целились, если вообще целились, но орудие пальнуло. Возможно, они прости хотели разбудить всю команду.

Несколько наших парней, вооруженных мушкетами, открыли огонь, целясь в порты. Это было хорошо, но я не представлял, как истолкуют выстрелы Бутон и Рыжий Джек. Как только мы подошли достаточно близко, я бросил кошку, рассчитывая подняться на борт первым.

Новия опередила меня, вскарабкавшись по тросу с обезьяньим проворством, едва лишь кошка зацепилась за планшир. В жизни не испытывал такого страха, как тогда. Я бросился за ней следом со всей возможной скоростью, но она уже перебралась через планшир, когда я только схватился за трос и полез наверх. Я услышал выстрелы и решил, что Новия убита. Это был один из самых ужасных моментов в моей жизни.

Я поднимался в полной уверенности, что сейчас увижу ее мертвое тело, но когда я добрался до верха планшира, у меня уже не оставалось времени смотреть по сторонам. Все испанские матросы были вооружены и полны боевого задора, и на палубу выскакивали голые и полуодетые мужчины, тоже настроенные воинственно. Наши парни перелезали через планшир левого борта, грозно вопя и стреляя; пули влетали в пушечные порты, ударяясь в железные стволы орудий, и свистели в воздухе повсюду вокруг. Едва спрыгнув на палубу, я выстрелил в голого мужика, вооруженного длинным мечом. Когда дым рассеялся, я сжимал в одной руке абордажную саблю, а в другой разряженный пистоль, которыми и сражался далее.

Мы победили, но бой был ожесточенным. Я не сильно погрешу против истины, сказав, что все обстоятельства были против нас. Во-первых, на «Винсенте» оказалась более многочисленная команда, чем на большинстве торговых судов, и все они уже высыпали на палубу с оружием ко времени, когда мы перебрались через планшир, — судя по всему, испанский капитан опасался нас даже больше, чем мы его. Во-вторых, на борту судна находились пассажиры, в основном молодые идальго, направлявшиеся в Новую Испанию с целью повысить семейное благосостояние. Каждый из них имел при себе меч, а большинство и другое оружие: походные пистоли, фузеи, охотничьи ружья, лезоручные кинжалы-даги и тому подобное. Некоторые путешествовали со слугами, и слуги тоже сражались. Один из них стрелял из мушкета с двумя короткими стволами (мой отец назвал бы такой люпарой), двумя курками и двумя спусковыми крючками. Я забрал двуствольный мушкет себе и именно им впоследствии пользовался в сражении при Портобело и прочих боях.

Единственное наше преимущество заключалось в том, что испанцы не заметили нас, покуда мы не подошли к ним вплотную. Заметь они нас раньше, они бы открыли по нам огонь из пушек. Один меткий канонир при капле везения разнес бы наш баркас в щепки. Произведи испанцы такой выстрел — и победили бы они, а не мы.

Новия получила сильный удар по голове твердым предметом — возможно, сабельной гардой. Она не знала, а я мог лишь догадываться по виду огромного синяка. Она не представляла, сколько времени провела в беспамятстве, и не помнила толком, что делала, прежде чем лишилась чувств от удара. Я опустился рядом с ней на колени и говорил какие-то слова, покуда она не нашла в себе силы подняться на ноги. Новия лежала на длинном кинжале, который купила в Порт-Рояле, и он был обагрен кровью по самый эфес. Позже Рыжий Джек с несколькими своими ребятами обыскал палубу и нашел ее медные пистоли, оба разряженные.

Я сам отделался синяками да шишками, касательным пулевым ранением и прочими царапинами, многие наши парни пострадали значительно сильнее. Если не ошибаюсь, мы потеряли трех человек убитыми. Испанцы потеряли гораздо больше — человек пятнадцать — двадцать.

Сразу по окончании боя мне следовало крепко отругать Новию за то, что она взобралась на судно.

— Ты пообещала оставаться в лодке, — сказал я.

А она ответила:

— Тогда мы не думали, что нас заметят, Крисофоро. Но они нас заметили, и кто-то должен был в считанные секунды подняться на палубу. Это сделала я.

Как я сказал, мне следовало крепко, по-настоящему крепко отругать Новию, но она была ранена, я тоже, и потому я сказал только:

— Ты доиграешься: когда-нибудь тебя убьют.

Мы собрали пленных на палубе, и я произнес обычную речь о нашей готовности принять добровольцев. Любой желающий примкнуть к нам станет полноправным членом команды и разбогатеет. Никто не изъявил желания.

— Хорошо, — сказал я, — тогда слушайте внимательно. Вы ожесточенно сражались. Обычно мы убиваем всех, кто оказывает нам сопротивление, ясно? Любое сопротивление. Моим ребятам не терпится расправиться с вами, но я попытаюсь спасти ваши шкуры. Ведите себя смирно — я затолкаю всех вас в баркас и отправлю к Кубе. Попробуйте рыпнуться — и вы покойники.

Я извлек саблю из ножен и сделал паузу, давая пленникам возможность переварить услышанное.

— Хорошо, на борту есть врач. Он мне нужен. Сию же минуту!

Я почти не сомневался, что среди пленных есть врач, поскольку заметил в задних рядах толпы парня, перевязывавшего кому-то руку, и он производил впечатление человека, знающего толк в этом деле. Когда врача выпихнули вперед, я схватил его и велел заняться нашими ранеными, причем прямо здесь и сейчас, иначе будет плохо, а затем подтолкнул в спину.

— Теперь плотник. Я знаю, что среди вас есть плотник. Давайте взглянем на него.

Он выступил вперед — думаю, потому только, что понимал: если он не выйдет сам, его заставят силой.

— Помощник плотника! Давайте взглянем и на него тоже.

Три или четыре матроса сказали, что он убит, и вызвались показать мне тело. Я велел плотнику найти своего помощника, и тот действительно оказался мертвым.

— Еще один — и я отпущу вас. Парусный мастер! Выйди вперед.

Товарищам по команде пришлось подталкивать его в спину, но он вышел.

Мы спустили на воду баркас и посадили в него всех остальных. В трюме находилось вино в бутылях. После того как все раненые пираты, а также Новия и врач выпили по глотку, две бутылки опустели. Мы наполнили их водой и отдали людям в баркасе вместе с двумя буханками корабельного хлеба. Они отплыли, и уже через несколько минут я увидел, как на маленьком суденышке установили мачту, подняли и развернули к ветру гафель. Среди них были отличные моряки.

Я сказал трем задержанным мужчинам, что никто не собирается вынуждать их становиться пиратами.

— Мы направляемся к Коровьему острову, — сказал я. — Выполняйте свою работу и помалкивайте — и я высажу вас на берег целыми и невредимыми, с изъявлениями благодарности. Вас трое, так что у каждого будет два свидетеля, которые покажут под присягой, что его удерживали на пиратском корабле насильно. Попытаетесь заварить кашу — и вы покойники. Мы не станем цацкаться с вами. Убьем — и все ясно? Пока что вы двое являетесь помощниками доктора. Выполняйте все его распоряжения.

Я бы мог еще много чего рассказать: как мы выбросили убитых испанцев за борт, как погребли в море наших мертвецов да кто они были такие и так далее и тому подобное. Но время поджимает.

Вернувшись на «Кастильо бланко», я сделал то, что собирался сделать, прежде чем мы заметили «Винсент»: поставил нескольких раненых охранять кладовые с запасами продовольствия и воды. Выше я говорил, что у нас было людей вдоволь, но после того, как я оставил на «Винсенте» Бутона с командой, достаточной для управления судном, у нас едва хватало здоровых матросов, чтобы управлять «Кастильо бланко». Посему при желании вы можете сказать, что я неразумно использовал людей. Но дело в том, что от раненых все равно было бы мало толку при работе с парусами, однако они вполне могли сидеть у двери с пистолями на коленях. Таким образом, у них появилось занятие, и я думал, что в скором времени данная мера предосторожности спасет жизнь нескольким из нас.

Глава 23 ХАЙМЕ

На сей счет я ошибся. Я пытался заставить себя пропустить эту часть истории, но это было бы своего рода ложью. За день до того, как мы заметили вдали «Магдалену», мы обнаружили одного из моих раненых часовых мертвым. Обыск корабля ничего не дал, и впоследствии охрану несли два человека одновременно.

А когда мы встретились с «Магдаленой» у Иль-а-Ваш, я совершил один из глупейших поступков в жизни. Честность обязывает меня написать о нем, но поскольку мне это крайне неприятно, я буду по возможности краток.

Я велел Ромбо привести ко мне дона Хосе. Он был связан по рукам и ногам, и я мог бы подвергнуть его пыткам тогда и там, но не сделал этого. Трудно сказать, хватило бы у меня духу на такое или нет, но точно знаю одно: я не хотел пытать пленника. Я заявил дону Хосе, что давно нашел одно тайное помещение на корабле и знаю наверное о существовании второго. Я спросил, где оно находится, мол, если он не скажет, мы станем жечь его каленым железом — лицо, подошвы и прочие чувствительные места, чтобы развязать ему язык.

— Можете жечь меня, сеньор, — промолвил он. — Можете оторвать мне руки, как вы грозитесь. Я не в силах помешать вам, но я никак не могу предъявить второго тайника, коли такового здесь не имеется.

И что же я сделал? Я легонько поколотил пленника, привязал к шпангоуту в трюме и сказал, что он проведет там остаток дня и всю ночь без воды и пищи за раздумьями об участи, ожидающей его утром. А потом удалился прочь.

К утру дон Хосе был мертв — задушен, как Бен и остальные. Вот и все, что я хотел написать об этом.

* * *

Мы провернули кучу работы на Коровьем острове, и я не намерен описывать все в подробностях. В первую очередь мы перетряхнули судовые команды: я увеличил численность своей, забрав часть людей у Ромбо. Затем мы взялись за дело по-настоящему и под конец кренговали все три корабля. Мы начали с «Кастильо бланко», поскольку меня беспокоило состояние его днища. Потом мы проделали то же самое с «Винсентом». От такого превосходного судна не стоило отказываться, и я знал (хотя большинство людей еще не знали), что мы пойдем вокруг мыса Горн с капитаном Бертом. Перед столь долгим плаванием всегда хочется привести корабли в идеальное состояние.

Под конец мы снова кренговали «Магдалену» — главным образом потому, что уже навострились в этом деле. Она уступала размерами «Винсенту», но несла на борту больше орудий, причем более тяжелых, и должен сказать, с ней нам пришлось труднее, чем с остальными двумя кораблями.

На Коровьем острове мы взяли нескольких человек — всего четырех, кажется. Желающих наняться на судно там было мало, и все они изъявили такое желание только после окончания работ по кренгованию, не раньше. Подобные люди мне были не нужны, о чем я и сообщил им. Если они не хотят работать, мне плевать, готовы они сражаться или нет. Теперь у меня стало больше людей (плюс Азука, которая вместе с Вилли вернулась на «Кастильо бланко», когда мы перетряхнули команды), и потому я сказал Ромбо, что он может взять этих парней, если хочет. Вряд ли он взял хотя бы одного из них.

Мне следует сказать еще одну вещь. Ну ладно, две. Первое: Ромбо не захватил никакой добычи. Второе: едва мы бросили якорь, я сразу же отпустил врача и остальных двоих, как и обещал. Ко времени, когда мы вытащили «Кастильо бланко» на берег, они вернулись, все трое. Во-первых, они обнаружили, что испанцев на острове не очень любят. Во-вторых, они не нашли способа добраться до испанской части Испаньолы. Они попросили меня доставить их туда, чего я, разумеется, не собирался делать. Через день-другой они решили доплыть с нами до Ямайки. Таким образом, на борту «Кастильо бланко» остался плотник, что в конечном счете оказалось большой удачей для нас.

Путь оттуда до Ямайки недолог, но мы попали в штиль, и потому плавание затянулось. Мы ползли черепашьим шагом два или три дня, кажется, когда один из раненых часовых прибежал ко мне с сообщением, что его напарник задушен. Он отлучился с поста в гальюн, а по возвращении обнаружил тело. Я спустился вниз взглянуть на убитого, и это оказался Пит Вешатель. Я снова обыскал весь корабль с помощью Новии, Бутона и еще нескольких парней. Безрезультатно.

На следующий день рано утром ко мне явился Рыжий Джек с петицией и делегацией от команды. Корабль проклят, сказали они. Они любят меня и все такое. Они понимают, как трудно быть хорошим капитаном, а я хороший капитан. Но либо я продаю «Кастильо бланко» в Порт-Рояле, либо они смещают меня с должности голосованием и выбирают другого капитана, который избавится от корабля.

Я сказал, что в целом согласен с ними, но не собираюсь продавать нашу проблему, обрекая на смерть других людей. Если я останусь капитаном, мы перегрузим все, что представляет для нас ценность, на «Винсент» и покинем «Кастильо бланко» с тяготеющим над ним проклятием. (Я сказал «проклятие», поскольку они употребили такое слово. К тому времени я знал, что повинен во всем некий безбилетный пассажир, и догадывался, кто он такой. Но мы бы не обобрались неприятностей, если бы я сказал это ребятам тогда.)

Они поинтересовались, имею ли я в виду «прямо сейчас». Я ответил утвердительно: прямо сейчас, istantáneamente.

— Сегодня? — Они хотели удостовериться.

— Давайте начнем грузить баркас, — сказал я. — Мы попусту тратим время на разговоры.

Они были напуганы — и я тоже, немного. Если мы поведем «Кастильо бланко» в Порт-Рояль, на борту нам быть еще три-четыре дня, а возможно, и неделю. Я предлагал покинуть корабль немедленно, и я выиграл.

— А что, если мы унесем проклятие с собой в вещах, взятых с корабля, Крисофоро? — Казалось, Новия говорила совершенно серьезно.

— На «Кастильо бланко» есть еще одно тайное помещение, — сказал я. — Я не могу его найти, но я точно знаю, что оно существует и он прячется там в данную минуту. Понимает он, что мы делаем, или не понимает, ему в любом случае придется остаться здесь. Он не может спрятаться в одной из шлюпок при свете дня, и он не настолько худой и мелкорослый, чтобы спрятаться в пушечном стволе или в бочке. Мы покинем корабль и оставим его на борту.

Мы так и поступили. С орудиями пришлось попотеть, как всегда. Но мы подошли к «Винсенту» на галерных веслах и перегрузили на него пушки с помощью тросов, спускавшихся с грот-мачты «Кастильо бланко» и грота-рея «Винсента». Тогда стоял мертвый штиль, что здорово помогло делу.

Я покинул «Кастильо бланко» последним — вечером, когда задул легкий ветерок. Предварительно я обошел весь корабль, держа в одной руке пистоль со взведенным курком, а в другой кинжал. Слова, которые я прокричал безбилетному пассажиру, я повторил три или четыре раза в разных местах. Я кричал по-испански примерно следующее:

— Хайме! Ты победил! Мы уходим, и я забираю твою жену. Если ты хочешь, чтобы мы остались, или хочешь уйти с нами, выйди — и мы обсудим ситуацию. Это маленький корабль, но вряд ли ты сумеешь управлять им в одиночку. — Затем я ждал три-четыре минуты. — Мы не в обиде, если ты решишь попытать счастья. Бери курс на северо-запад, если сумеешь. Так ты дойдешь до Кубы или Новой Испании. Путь на восток легче. Первая земля, которую ты увидишь, будет французской частью Испаньолы. Мы оставляем тебе бочонок воды и полбочки соленой свинины. Удачи тебе!

Я надеялся, что он выйдет и пожмет мне руку. Я знал, что Новия — ну ладно, соблюдем здесь формальность: я знал, что сеньора Сабина Гусман не намерена возвращаться к нему. Она останется со мной, мы высадим Хайме где-нибудь и таким образом избавимся от него.

В то же время я боялся, что он набросится на меня. Тогда я бы пристрелил его. Или убил любым другим способом.

Ни первого, ни второго не произошло. Мы с Новией покидали корабль последними. Она плакала, и у меня тоже на душе скребли кошки. «Кастильо бланко» был прекрасным маленьким кораблем, о котором можно только мечтать, быстроходным и маневренным. В наши дни такое судно назвали бы шхуной, но мы называли его двухмачтовым шлюпом. Думая о нем сейчас, я всегда вспоминаю один из двух моментов. Первый — когда «Кастильо бланко» спасался бегством от «Люсии», лавируя между скал Южного пролива и половину времени двигаясь в полосе бурунов. О втором моменте я расскажу ниже.

Мы с Новией стояли на юте «Винсента», глядя на «Кастильо бланко». Он служил для нас своего рода курортным отелем. Я чуть не сказал «медовомесячным» отелем, и, наверное, так и следовало сказать. Мы оба знали, что никогда не забудем его. Мы держались за руки и жалели, что все сложилось так, а не иначе, когда увидели первые языки пламени, вырвавшиеся из-под крышки люка.

Новия взглянула на меня и проговорила:

— Крисофоро?..

— Нет, — сказал я. — Конечно нет. Это твоя работа?

Она молча помотала головой. Позже она предположила, что корабль поджег один из членов команды, прежде чем сесть в баркас.

Огонь разгорался, и внезапно на юте «Кастильо бланко» появился человек. Новия пронзительно вскрикнула и указала на него.

— Это он? — спросил я.

Она несколько секунд напряженно вглядывалась, а потом попросила подзорную трубу.

Новия смотрела в нее, наверное, целую минуту, если не больше. Наконец она опустила трубу, сложила и вернула мне. Я не промолвил ни слова, но вопрос по-прежнему висел в воздухе, если вы понимаете, о чем я.

Наконец она промолвила: «Да». В глазах у нее стояли слезы.

Подошел Ромбо и спросил, кто это там такой, но никто из нас не ответил. Мы наблюдали за Хайме. Я думал, он вот-вот прыгнет за борт и поплывет к нам, но он не прыгнул. Он не взялся за штурвал, не полез вверх по вантам, спасаясь от огня, и вообще не сделал ровным счетом ничего. Он просто стоял там. Огромные языки пламени взметнулись вверх с ревом, хорошо слышным на «Винсенте», а когда они опали, Хайме исчез. Я почти наверное знаю, что случилось: огонь прожег палубный настил юта, вот почему пламя столь мощно полыхнуло с оглушительным ревом. Когда это произошло, Хайме провалился вниз — надо полагать, это было все равно что упасть в топку плавильной печи.

— Теперь я вдова, — сказала Новия и спустилась с юта.

Я понял, что она хочет остаться одна, и решил допоздна не заходить в каюту.

Перебравшись с «Кастильо бланко» на «Винсент», я перво-наперво объяснил Бутону положение дел.

— Я твердо уверен всего в двух-трех вещах, — сказал я. — Все остальное — только предположения. Если у вас есть предположения получше, я бы хотел их услышать.

Бутон кивнул.

— Вы услышите, капитан, коли они покажутся убедительными мне самому.

— На «Кастильо бланко» было тайное помещение. Я показывал его вам той ночью, когда мы хитростью выманили оттуда Эстрелиту. Там имелся еще один тайник, который мы так и не нашли. Который мне не удалось найти, хотя я специально искал тайное помещение.

— Для чего оно предназначалось?

Я пожал плечами.

— Возможно, для контрабандных грузов. У вас есть другие предположения?

— У меня вообще нет никаких предположений на сей счет, капитан. И что за грузы такие?

— Золото, серебро, любые ценности, которые можно выгодно продать. Золото и серебро, добываемые на рудниках, принадлежат Короне, поскольку рудниками владеет король. Слитки нельзя сбыть, покуда из них не начеканят монету. Допустим, некий испанец сумел прибрать к рукам какое-то количество драгоценного металла. Как бы он поступил?

Бутон облокотился о поручень и задумчиво подергал себя за нос.

— Вернее, как бы мы поступили.

Я покачал головой.

— Мы бы отвезли слитки в Порт-Рояль либо в какую-нибудь французскую, голландскую или датскую колонию и продали бы там по любой предложенной цене. Если бы испанец направился в одно из подобных мест, разве он не привлек бы внимания испанских властей?

— Привлек бы, если бы они узнали.

— Они непременно узнали бы, поскольку его матросы стали бы трепать языками по возвращении в Новую Испанию.

Бутон вдруг расхохотался во все горло. Когда он наконец успокоился, я спросил, что именно так развеселило его.

— Да они бы не добрались дотуда, капитан. До Порт-Рояля уж точно не добрались бы. Много ли у испанского корабля там шансов?

Здесь он был прав, и я сказал:

— Совершенно верно, но это просто другая сторона вопроса. Так или иначе, представьте ситуацию. Богатый человек, крупный землевладелец, хозяин превосходного маленького корабля, который он использует для увеселительных путешествий и тому подобного. Он теряет жену. На свете много разных болезней, да и вообще всякое может случиться. Он женится вторично и на своем корабле везет молодую жену в Испанию, а потом совершает чудесный круиз в Италию и Францию. Возможно, по всему Средиземному морю. Что здесь плохого?

Бутон потер подбородок.

— Да ничего, полагаю, если он сумеет избежать встречи с корсарами.

— Они останавливаются в Неаполе или любом другом порту, и он отпускает всю команду на берег, за исключением двух или трех надежных людей — капитана и старшего помощника, например. Ко времени, когда они выходят из Неаполитанского залива, корабль становится чуть легче. Но кто это заметит?

— У самого днища, — сказал Бутон. — Секретное помещение находится где-то рядом с килем.

— Я тоже так считаю, — кивнул я. — Но чтобы его найти, мне пришлось бы разобрать корабль на доски. А вот Хайме нашел тайник. Возможно, дон Хосе показал ему, не знаю. Когда он обнаружил, что Эстрелита изменяет ему с доном Хосе, он спустился туда. Думаю, он просто хотел побыть один и хорошенько обдумать ситуацию. Он все обдумал и в результате малость повредился рассудком. Сабина была его женой. Я знаю, вам это известно.

— Да, я понял.

— Хайме избил ее, когда решил, что она влюбилась в меня. Он и прежде ее поколачивал, но на сей раз избил по-настоящему, а через несколько дней снова набросился на нее с кулаками. Однажды по возвращении домой он не застал там жены, и она так и не вернулась. Видимо, это здорово уязвило Хайме.

— Да любого мужика уязвило бы такое, капитан.

Бутон был совсем не хорош собой. Глядя на него в тусклом свете фонаря, поднятого кем-то на бизань-мачту, я задумался, любила ли его когда-нибудь хоть одна женщина или полюбит ли впредь.

— Поэтому Хайме стал сожительствовать со своей служанкой Эстрелитой. Обвинить ее проще простого, но я воздержусь. Останься она честной и порядочной девушкой, она бы в конечном счете вышла замуж за второго сына какого-нибудь бакалейщика. Хайме был высоким, сильным и богатым мужчиной. Многие женщины совершали поступки и хуже.

Бутон кивнул.

— Только вот дон Хосе был богаче и гораздо привлекательнее. Вероятно, Эстрелита думала, что Хайме бросит ее по прибытии в Новую Испанию и что хорошо бы иметь надежного покровителя. Только Хайме все узнал, а когда узнал, малость повредился рассудком.

— Однако он не утопился, как говорил дон Хосе, — вставил Бутон.

Верно. Мне кажется, дон Хосе действительно думал, Что он утопился, — по крайней мере поначалу. Секретное помещение в трюме не может быть большим. Оно размером с гроб, полагаю. Вероятно, дон Хосе посчитал, что Хайме туда не поместится. Позже он понял, что ошибался.

— Его команда тоже пострадала, капитан. Не только наша.

— Вот именно. Как бы ты поступил на месте дона Хосе?

Бутон выразительно чиркнул пальцем по горлу.

— Разумеется. Убить Хайме не составило бы труда. Скажем, он мог выстрелить сквозь переборку в тайник. Потом он вытаскивает тело на палубу. Вахтенный офицер и штурвальный всегда бодрствуют, даже если вся остальная команда спит.

— Выстрелы разбудили бы многих, — заметил Бутон.

— Я тоже так считаю. Они прибывают в Новую Испанию, кто-нибудь пробалтывается, и дона Хосе арестовывают.

— Согласен, — сказал Бутон. — Так он не станет поступать. Он возьмет с собой капитана и, возможно, еще одного человека. Они откроют тайник. Если Хайме окажет сопротивление, они его убьют.

— Отлично. Только теперь Охеда и еще один человек знают, где находится тайник и как он открывается. Вдобавок — что, если они не убьют Хайме? Предположим, он просто сдается без сопротивления. Или дон Хосе стреляет в него, но тот не умирает. Он являлся деловым партнером дона Хосе. Думаю, изначально предполагалось, что он будет отвечать за торговлю с Испанией. Он наверняка не стал бы молчать. — Я потряс головой. — Дон Хосе поступил умно. Он оставил Хайме в покое. Существовала вероятность, что его убьет один из членов команды, на которого он попытается напасть. Также существовала высокая вероятность, что он попытается напасть на дона Хосе. Но дон Хосе будет готов к нападению. Он будет вооружен — возможно, ножом и парой карманных пистолей, — и все назовут его героем. Разумеется, он должен все сделать до прибытия в Новую Испанию. Но до той поры разумнее всего смотреть в оба, выжидать и надеяться на лучшее. Так он и поступил.

С минуту мы молчали, а потом Бутон сказал:

— Он убил его, капитан. Этот Хайме, который был мужем сеньоры Сабины. Он задушил дона Хосе вскоре после того, как мы бросили якорь у берега Иль-а-Ваш, — разве нет?

— Верно. Дон Хосе пошел на слишком большой риск. Он надеялся, что Хайме придет к нему, когда мы оставили его одного в трюме. Он всегда мог уговорить Хайме практически на все — и на сей раз уговорит освободить его. Они двое незаметно поднимутся на палубу, спрыгнут за борт и вплавь доберутся до берега. При известном везении они смогли бы скрываться на острове, покуда мы не уйдем. Только план не сработал…

Тут на ют поднялась Новия и спросила, когда я пойду спать.

Глава 24 НАША ПИРАТСКАЯ ФЛОТИЛИЯ

Сегодня вечером по телевизору выступала государственный секретарь. Она уверенно сказала, что Коммунистическая партия Кубы сдает позиции. Невозможно выразить словами радость, переполняющую меня.

Скоро я снова увижусь с моей Новией — или погибну при попытке увидеться с ней. Я сведу счеты… нет, не стоит. Я прощу его, коли смогу. Да простит ему Бог жестокость и вероломство!

* * *

Вчера вечером я испытал радостное потрясение, услышав слова государственного секретаря. Сегодня я весь день ходил веселый и довольный, насвистывая и напевая себе под нос. Старые-старые матросские песни, которые мы затягивали во время работы на кабестане, и песни, которые я нередко исполнял по просьбе людей после того, как мы нашли на «Кастильо бланко» гитару: «Высоко на реях», «Ritorno-Me», «Sott’er Cielo de Roma», «Mon Petit Bateau» и тому подобное.

«Кармела», «La Golondrina», «El Cefiro» и «Flor de Limón». Старинные испанские песни, которым научили меня священник в Корунье и Новия. Незатейливые гимны, которые мы исполняли на занятиях музыкой в монастыре. Я с трудом удерживался, чтобы не напевать тихонько, когда служил мессу. Я проповедовал о милости Господней собранию старых дам. И на самом деле проповедовал себе самому, а заодно и хору.

Дальнейшие события излагаются кратко, иначе нельзя. На большее у меня не хватит времени.

* * *

На борту у нас находился испанский плотник. Кажется, я упоминал об этом. Я поручил ему прорубить дополнительные порты, и к моменту, когда мы взяли курс на Порт-Рояль, все пушки с «Кастильо бланко» стояли на местах в полной боевой готовности. Теперь у нас было по пятнадцать орудий на каждом борту плюс носовое и кормовое орудия с «Кастильо бланко». С пятью двенадцатифунтовиками и пятью девятифунтовиками по каждому борту мы могли противостоять любому кораблю, кроме галеона.

В Порт-Рояле, где большой кран на барже облегчил нам дело, мы произвели перестановку орудий: перенесли двенадцатифунтовики на нижнюю палубу, а девятифунтовики — на верхнюю, где прежде находились двенадцатифунтовики. Я считал, что это улучшит мореходные качества судна, и оказался прав.

Мы также перекрасили «Винсент». А когда работы по перекраске подходили к концу, еще и переименовали корабль в «Санта-Сабина де Рома».

Вдобавок мы покрыли позолотой значительную часть кормы, чтобы придать «Сабине» сходство с малым испанским галеоном. Новия хотела вышить на гроте крест. На это ушла бы целая вечность, но мы с ней расстелили грот на палубе и нарисовали крест углем, а ближе к вечеру раскрасили краской.

Порт-Рояль был очень интересным городом, если не напиваться и внимательно смотреть по сторонам. Вдоль берега там повсюду стояли баржи с водой, поскольку в городе не было колодцев. Воду приходилось возить с Медной реки. Там ты мог купить белую женщину — служанку-контрактницу — точно так же, как рабыню. Однажды мы с Новией наблюдали за торгами, и самая привлекательная женщина (блондинка, по виду немка или голландка) ушла за сорок дублонов.

В действительности там можно было купить практически все. Цены были выше некуда, но на любой товар находился покупатель.

В число прочих дел, имевшихся у меня в Порт-Рояле, входила встреча с торговцем по имени Боуэн, который собирался передать нам выкуп за дона Хосе и Пилар. Мне пришлось сказать ему, что дон Хосе умер.

— А как насчет женщины, жены де Сантьяго, капитан? Она по-прежнему у вас?

Я ответил утвердительно.

— Отлично. — Он потер ладони. — Вы отдадите ее мне? Я позабочусь о том, чтобы она благополучно добралась до своих родственников.

— Конечно, — сказал я. — Вы окажете мне большую услугу.

— И себе самому, капитан. Выкуп-то собрали за двоих. Мы вернем половину без… дайте подумать… без двадцати процентов. Я пожалуюсь, что из-за задержек с выплатой незначительного выкупа, запрошенного вами, дон Хосе умер в плену. Не желаете ли сигару?

Я отказался, и Боуэн зажег себе сигару от маленькой спиртовки.

— Поскольку выкуп предназначался за обоих, мы имеем полное право вернуть женщину родным и близким и оставить себе половину суммы. Я возьму десять процентов комиссионных. Двадцать процентов оставшейся суммы мы удержим за наши хлопоты и на покрытие расходов по столь длительному содержанию двух пленников, по написанию и отправке писем и так далее. Из них половину возьму я, а половину — вы. Ну как, согласны?

Я мог бы заявить, что он имеет право на десять процентов, а не на пятьдесят. Но тогда Боуэн напомнил бы мне, что дон Хосе погиб по моей вине. Как оно и было на самом деле.

Мог ли я забрать себе девяносто процентов? Конечно. Я мог бы взвести курок пистоля, разораться и получить все до последнего дублона — после чего он никогда впредь не имел бы со мной никаких дел. Вместо этого я сказал, что половина от двадцати процентов меня вполне устраивает, и удалился со всей причитавшейся мне суммой, выданной золотой монетой. Произведя нехитрые математические действия, вы увидите, что в результате я получил свыше пятидесяти пяти процентов от суммы, на которую рассчитывал при первом разговоре с торговцем. Я шел к нему, не надеясь получить вообще ничего. Джон Боуэн мог бы забрать у меня Пилар и оставить все деньги себе. Он этого не сделал, и тогда я понял, почему мне его рекомендовали как надежного партнера.

* * *

Миссис Тейлор спросила, собираюсь ли я принимать исповеди и если да, то по каким дням. Я испытал острое чувство вины, какое испытываю нечасто. Отец Худек по-настоящему не верит в исповеди, и отец Фил тоже. Они не говорят этого но это видно по их поведению. Разговор с миссис Тейлор вставил меня вспомнить священников в монастыре Девы Марии Вифлеемской и как они по меньшей мере раз в неделю ездили в Гавану принимать исповеди. У нас в часовне исповеди принимались каждый вечер. Ходить на них было необязательно, но ты всегда имел такую возможность.

Я сказал миссис Тейлор, что буду принимать исповеди каждую субботу с двух до четырех часов, пока служу в приходе Святого Семейства. В отсутствие желающих исповедоваться я все равно буду ждать положенные два часа — это даст мне прекрасную возможность помолиться.

Это также избавит меня от искушения съездить в Нью-Джерси в субботу, которое неуклонно усиливалось в последние несколько недель. Я убеждаю себя, что, если не поговорю ни с одним из них, ничего и не испорчу. Возможно, так оно и есть, но вот сумею ли я побороть желание поговорить с ними при встрече? А если они заговорят со мной?

Проблем-то никаких. Отец Уол с удовольствием отслужил бы мессу за меня. Я бы купил билет на монорельсовый поезд, сделал пересадку в городе и добрался до места часа за четыре. Вечером я бы попросился на ночлег в каком-нибудь приходском доме. А утром вернулся бы.

Ничего сложного — но так я могу все испортить. Что, если мой отец решит не ехать на Кубу, а управлять казино поставят кого-нибудь другого? Что, если он не отдаст меня в монастырскую школу, поскольку я («тот высокий священник с видавшим виды лицом», как он часто называл меня) случайно скажу ему что-то не то? Тогда я навсегда потеряю Новию. Я все потеряю. Я не проживу той своей жизни.

Я молю Бога избавить меня от этого искушения.

* * *

Написал ли я о Порт-Рояле все самое важное? Вроде да — и не самое важное тоже написал. Приведя корабли в порядок и пополнив экипажи, мы двинулись вокруг острова к бухте Лонг-Бей — Ромбо на «Магдалене», мы с Новией на «Сабине».

Там мы встретили шлюп, идущий под черным флагом. Капитан — маленький и подвижный, как его корабль, — попросил разрешения подняться к нам на борт. После короткой беседы с ним я вызвал на «Сабину» Ромбо и устроил совещание.

— Он говорит, что капитан Берт направился в Портобело, а не в Маракайбо, — сказал я всем. — У меня есть вопросы» и, уверен, у вас тоже. Давайте выслушаем их.

Ромбо ухмыльнулся. Ухмылка придавала ему сходство с голодной акулой — возможно, я уже упоминал об этом.

— Откуда нам знать, что вы говорите от имени капитана Берта? Докажите это, и я вам поверю.

Харкер вытащил из кармана сложенный в несколько раз лист бумаги:

— Вы читаете по-английски?

Ромбо помотал головой.

— Тогда я ничего не могу доказать вам. А вы читаете, капитан?

Я ответил утвердительно и взял бумагу. Дословно записку я не помню, но она гласила примерно следующее:


Податель сего — капитан Хэл Харкер, командующий моим шлюпом «Принцесса». Он скажет тебе, куда я направился и почему. Нам подвернулся чертовски счастливый шанс: коли удача улыбнется нам, все мы разбогатеем. Нагоняй меня со всей скоростью, какую позволят развить ветер и погода, и бери с собой только здоровых и крепких парней.

Твой товарищ и командир

Абрахам Берт, капитан.

Подписано

на борту моего корабля «Уилд» сегодня,

12 сентября.


Я прочитал текст вслух по-английски, потом по-французски и наконец по-испански — из любезности к Новии, хотя знал, что она все поняла с первых двух раз.

Ромбо облизал губы.

— Вы верите этому, капитан?

Я пожал плечами и спросил Харкера:

— Он писал записку при вас?

— Да, капитан. Я видел, как он пишет, посыпает чернила песком и складывает бумагу. Потом он отдал послание мне. Все приказы я получил от него еще прежде.

— Он макнул перо в чернильницу семь раз, — сказал я. — По записке видно. Вы наблюдали за ним, капитан Харкер. Как выглядела его чернильница?

Харкер недоуменно уставился на меня. Новия хихикнула.

— Я дам вам время вспомнить, но вы должны были видеть чернильницу.

— Так точно, сэр. Я видел, капитан. Такая медная, не из больших. Вся медная, вроде бы никакого дерева. На ней еще ракушки, капитан. Я имею в виду — медные, а не настоящие. Двустворчатые ракушки, капитан.

Я повернулся к Ромбо:

— Я ему верю. А вы?

— Он правильно описал чернильницу?

Я кивнул.

— Он говорит, что капитан Берт направился к Маракайбо, — промолвила Новия. — Мы должны встретиться с ним там. Вам известно, почему он переменил свои планы, капитан?

— Да, мадам. Капитан Гослинг захватил испанский корабль «Нуэстра сеньора де лас ниевес». По-моему, это означает «Снежная дама», хотя вы можете поправить меня, буду только рад. Корабль шел в Маракайбо, и на борту находилось несколько писем. Гослинг вскрыл и прочитал их.

— Он читает по-испански, капитан Харкер?

Харкер кивнул:

— Он три года провел в плену у испанцев, мадам. Начальник тюрьмы хорошо относился к нему и давал читать свои книги. Гослинг говорит, он не знал и десяти слов, когда попал в плен, но ко времени, когда его обменяли, читал по-испански не хуже, чем по-английски.

Ромбо нахмурился, и Харкер сказал:

— Не хочу никого обидеть, джентльмены. Сам я не читаю по-испански, да и по-французски тоже.

Далее последовал небольшой спор, который я опущу. Я положил ему конец, спросив о содержании писем.

— Насколько я понимаю, там говорилось, что мы собираемся напасть на Маракайбо. Кто-то проболтался, и слухи дошли до какого-то испанца в Веракрусе. Гослинг сообщил об этом капитану Берту при встрече, и капитан Берт собрал всех нас — я имею в виду, всех, находившихся там. Он рассказал нам про письма и спросил, кто из нас готов довершить начатое дело. Я был готов. — Харкер пожал плечами. — Остальные — нет. Сейчас испанцы перевозят на кораблях серебро из Портобело — серебряные слитки, поскольку монетный двор в Мехико не успевает перечеканивать все в монету. Люди хотели захватить серебро, и капитан Кокс подружился с одним племенем на побережье. Они проведут нас к городу со стороны суши, говорит он, поскольку залив охраняется крепостью.

— И капитан Берт решил напасть на Портобело? — спросила Новия.

На лице Харкера отразилось сомнение.

— Да за него всё решили, если вы понимаете, о чем я, мадам. Добкин и я приняли его сторону, присутствующих здесь капитанов там не было и капитана Лесажа тоже. Остальные выступили против, все до единого. Если бы он настаивал на своем плане, они бы отправились в Портобело самостоятельно, а у него не хватило бы людей для налета на Маракайбо.

— Понятно, — кивнула Новия.

— Поэтому он послал меня сюда, — продолжил Харкер. — Я должен поговорить с вами и капитаном Ромбо, а также с капитаном Лесажем и отправить вас к Портобело — вернее к Жемчужным островам, где мы встречаемся.

— На другой стороне Москитового залива?

— Так точно, капитан. Вы должны отправиться туда безотлагательно, коли вам это удобно. Мне надлежит ждать здесь капитана Лесажа. Мы последуем за вами сразу, как только он появится. Надо полагать, вы не слышали никаких новостей о нем?

Я не слышал, но спросил, как называется его корабль. Он назывался «Бретань», как я и думал.

* * *

Коммунистическое правительство пало! А если еще не пало, то скоро падет. До нас доходят крайне путаные слухи, и никто из отважных американских журналистов недостаточно отважен, чтобы отправиться на Кубу и увидеть все своими глазами. Я подумывал о том, чтобы поехать туда. Я мог бы нанять в Майами катер до Кубы, но такая поездка наверняка мне не по карману. Я мог бы также украсть катер, и, честно говоря, меня так и подмывает сделать это.

Но нет. Монастырь Девы Марии Вифлеемской явно еще не открылся снова. На Кубе мне пришлось бы ждать. А я вполне могу подождать здесь — и, возможно, принести какую-нибудь пользу людям.

Пока не восстановится воздушное сообщение с Кубой, я останусь тут.

Должно быть, за время пути от Лонг-Бей к Жемчужным островам произошло много разных событий, но я живо помню только одно: Новия и Азука не на шутку подрались и попытались убить друг друга. Мы разняли женщин и сказали, что по прибытии к островам мы высадим их на берег с любым орудием, какое они выберут.

Думаю, я пообещал предоставить женщинам выяснить отношения, как только мы достигнем точки рандеву, но капитан Берт хотел увидеться со мной сразу по нашем прибытии, л потому на встречу с ним я отправился с Новией. Такое произошло впервые.

У меня были две причины поступить так, обе веские. Во-первых, Новия фактически являлась моим заместителем, и к тому времени все уже знали это. Чтобы захватить Портобело, нам придется сойти на берег и совершить переход по джунглям, и я собирался оставить Новию на «Сабине» присматривать за порядком. Поэтому ее надлежало по возможности основательнее ввести в курс дела.

Вторая причина вполне очевидна: я боялся, что они с Азукой снова сцепятся и команда разделится на сторонников одной и другой. Серьезная междоусобная драка, с четырьмя-пятью убитыми и пятнадцатью — двадцатью ранеными, нам была решительно ни к чему.

Я объяснил первую причину (но не вторую) капитану Берту, который улыбнулся, сделал Новии несколько комплиментов и налил вина всем троим. Потом, когда мы удобно уселись в его каюте, он отрывисто спросил:

— Мы можем доверять вам, сеньора?

В первый момент я испугался, что Новия вспылит, но она осталась спокойной, как штилевое море.

— Если вы действительно друг Крисофоро, капитан, можете доверять мне до гроба и за гробом. Если вы предадите его, я прикажу вас повесить или сама убью вас.

— Капитан Берт не предаст меня, — сказал я.

Он испустил смешок и отложил пистолет, который смазывал маслом.

— Она имела право сказать то, что сказала, Крис. В конце концов, этот разговор начал я.

Он повернулся к Новии, снова посерьезнев:

— Вы испанка, сеньора? Вы не отрицали этого.

— Да. Испанцем был и мой муж, человек дурной и жестокий. И мой отец, который отправил меня к нему и не обращал внимания на мои синяки и унижение. Будь я тогда такой, какой стала сейчас, капитан Берт, я бы убила мужа собственными руками. Но тогда я была не столь решительна — всего лишь глупая девчонка, считавшая себя женщиной. Теперь я другая.

— Вы убьете его, коли встретитесь с ним, сеньора?

— Моего мужа уже нет в живых, капитан. Я не убивала его, и Крисофоро не убивал, но мы видели, как он погиб.

— Я сказал Новии, что вы могли бы сочетать нас браком, капитан, — промолвил я. — Но мы обсудили вопрос и решили, что пусть лучше нас обвенчает священник в церкви. Я сказал ей, что вы нас поймете, и я уверен, вы нас понимаете.

— Конечно. Я понимаю также, что испанка — красивая, образованная испанка — может оказаться очень полезной нам. Вы поможете нам, сеньора? В случае необходимости?

— Если Крисофоро желает этого, — кивнула Новия. — Нет, даже если он не желает. Он не хочет, чтобы я рисковала жизнью. Спросите у него, кто первым поднялся на борт «Сан-Винсент де Сарагоса».

— Особа, которую мы нашли лежащей без чувств на палубе, с двумя разряженными пистолями, — сказал я капитану Берту.

— И мой кинжал был в крови. Об этом тоже надо упомянуть.

— По самую гарду, — кивнул я.

— Вы поняли, капитан Берт?

— О, конечно, сеньора. — Он одарил Новию сердечнейшей улыбкой. — Не все, что красиво, представляет ценность, но все сокровища прекрасны. Вы настоящее сокровище.

— В таком случае позвольте мне, настоящему сокровищу задать вам вопрос. Мы прибыли сюда, а не в Маракайбо, поскольку кто-то предупредил испанцев там. Я не предупреждала. Вы подозревали меня?

Он едва заметно кивнул:

— Я должен был рассматривать такую вероятность, сеньора. Только дурак не сделал бы этого. Допускаю ли я сейчас такую мысль? Нет, сеньора, не допускаю.

Нервное напряжение начало отпускать меня. Возможно, подействовало вино, однако мне кажется, дело было главным образом в последних словах капитана Берта.

— Позвольте мне собраться с мыслями, прежде чем высказать следующее предположение, — сказал я. — Мы держали на борту пленницу с целью получить за нее выкуп, испанскую даму по имени Пилар. Выкуп заплатили — перед нашим уходом я отдам вам вашу долю и значительную сумму сверх нее. Я передал Пилар Джону Боуэну, который собрал выкуп для нас, и, полагаю, он передал ее родственникам.

— Понятно. — Капитан Берт смотрел на меня совершенно бесстрастно.

— Возникает ряд вопросов. Могла ли она слышать о Маракайбо, пока находилась у нас. Да, такое не исклю…

— Эта дура? — Новия презрительно скривилась, словно собираясь сплюнуть. — Да она могла сто раз слышать и ничего не понять.

— Такое не исключено, хотя и маловероятно, — продолжил я. — Я точно никому не пробалтывался. Но про Маракайбо знали мои офицеры — Ромбо и Бутон. Я взял с них слово хранить молчание — но кто знает?

Капитан Берт кивнул.

— Я тоже держала язык за зубами, Крисофоро.

— Верно. Новия тоже никому ничего не говорила. Следующий вопрос: могла ли Пилар добраться до Веракруса вовремя, чтобы рассказать о наших планах кому-нибудь там, кто написал предупредительное письмо и отправил в Маракайбо. На корабле, впоследствии захваченном капитаном Гослингом, который и доложил вам про письмо? И… ах да: еще должно было остаться время, чтобы вы успели встретиться с вашими капитанами, сообщить о положении дел и отправить Харкера к нам.

— Ты прав, Крис. Ну и как, время оставалось?

— Нет, конечно. Через два дня после того, как я передал Пилар Боуэну, мы отплыли к Лонг-Бей и добрались туда на следующий день. Когда мы вошли в залив, Харкер стоял там на якоре. Получается четыре дня максимум. Готов поспорить с вами на дублон против шиллинга, что Пилар все еще находилась в Порт-Рояле, когда мы разговаривали с Харкером. И готов поспорить — на прежних условиях, — что Боуэн отправил ее в Испанию, а не в Веракрус. Прежде чем вы заключите со мной пари, как джентльмен и друг, я обязан предупредить вас: Боуэн сказал мне, что собирается отправить Пилар именно в Испанию. Там живут ее родственники.

— Нужно ли говорить, что я тебе верю, Крис? Я верю. Еще один вопрос — и мы закроем тему. Кому ты говорил про Маракайбо?

— Только Бутону, Ромбо и Новии. Больше никому.

— А вы, сеньора? Кому вы говорили?

— Nadie. Никому.

— Мы должны задать тот же самый вопрос и вам, капитан. Кому вы говорили о наших планах?

Он отпил маленький глоток вина.

— Слишком многим, как я теперь понимаю. Всем своим капитанам. Кроме тебя, Гослингу, Коксу, Лесажу, Добкину, Ишему, Оггу и Харкеру. Всем своим капитанам. Добавь к ним Тома Джексона, моего помощника. Можешь не говорить мне, что любой из них мог проболтаться по неосторожности. Я это уже знаю.

— Будьте ко мне снисходительны, — сказала Новия, ибо я женщина, а мы всегда задаем много вопросов. Кто-нибудь предупредил о ваших планах людей в Портобело? Если нет, нам следует действовать быстро, разве не так? Если да, нам вообще не стоит туда соваться, мне кажется.

— Согласен, сеньора. Ваш капитан Крис привел два превосходных судна. Нашей пиратской флотилии недостает еще трех кораблей: Ишема, Лесажа и Харкера. — Капитан Берт побарабанил пальцами по столу и посуровел лицом. — Как только прибудет еще один корабль, мы сразу же снимемся с якоря. Если в течение недели ни один не придет, мы двинемся к Портобело с тем, что у нас есть.

* * *

Ночью, когда мы с Новией лежали голые и потные на более широкой и длинной койке, по моему распоряжению изготовленной для нас в Порт-Рояле, она сказала:

— Ты не упомянул сегодня кое о ком, Крисофоро. Об одной особе, Которая тоже могла знать про Маракайбо. Я не назвала ее имени капитану Берту и хочу, чтобы ты знал это.

— Я не лгал ему, — сказал я. — Он спросил, кому я говорил, а не кто мог меня подслушать.

— Ты думаешь, она подслушивала? Когда пряталась в той секретной каморке на «Белом замке»?

— На «Кастильо бланко», — поправил я и шутливо чмокнул Новию в ухо. — Названия кораблей не переводятся.

— Так она подслушивала?

Не помню, что я ответил тогда. Наверное, сказал, что такое вполне возможно. Если Эстрелита подслушала и рассказала о наших планах испанцам — кто может ее винить?

Глава 25 ПОХОД К ПОРТОБЕЛО

Через два дня после моего прибытия к нам присоединилась «Эмилия» под командованием капитана Ишема. На следующее утро мы снялись с якоря и направились к заливу Сан-Блас, обходя Портобело далеко стороной.

Индейское племя, найденное для нас капитаном Коксом, принадлежало к племенной группе кунов. Ничто из виденного мной в Веракрусе не могло подготовить меня к встрече с ними. Мужчины ходили голыми или почти голыми и раскрашивали тела черной краской. Женщины подкрашивали лица и тела красной краской во многом так же, как принято в наше время. Они прикрывали наготу тонкими шерстяными одеялами или шалями, которые драпировались на разный манер и имели обыкновение соскальзывать при любом резком движении. Среди них было довольно много стройных красивых девушек, столь кокетливых, что я задался вопросом, не научились ли они этому от испанцев, захватывавших в джунглях рабов. Когда мы оказались в обществе женщин, мужчины исчезли и вернулись только через пару часов, самодовольно ухмыляясь.

Все мужчины и женщины носили носовые кольца, позволявшие судить об общественном положении владельца. У бедняков были тонкие серебряные колечки, у людей зажиточных — серебряные кольца потолще и покрупнее. Самые богатые куны носили золотые кольца. У вождя племени носовое золотое кольцо имело такие размеры, что ему приходилось приподнимать его одной рукой, когда он ел и пил.

Среди кунов встречались белые женщины, с более светлой кожей, чем у коренных американцев. У них были голубые глаза и волосы не темнее слоновой кости. Капитан Кокс, хорошо знавший кунов, сказал мне однажды, что белые индейцы ночью видят лучше, чем днем, как совы. Насколько я мог судить, среди них были люди самого разного общественного положения: одни носили тонкие серебряные носовые кольца, другие — толстые золотые. Самые привлекательные женщины — как блондинки, так и брюнетки — носили ожерелья и браслеты из бусин.

Мы преподнесли вождю множество подарков, которые он распределил между своими людьми. Узнав о предстоящем обмене подарками, я предположил, что от нас ожидают дешевых побрякушек, но у нас не было ничего подобного. Мы подарили вождю стальные топоры, резаки, ножи и швейные иглы, а также несколько медных котелков, предварительно начищенных до блеска. В ответ нам преподнесли свежее мясо, фрукты и маисовую муку. Звучит невпечатляюще, но вы бы видели, как мы уплетали за обе щеки.

Вождь — высокий мужчина, сильный на вид, несмотря на преклонный возраст, — носил корону из тростниковых стеблей, перехваченных золотым обручем. Мы называли его королем и в разговоре с ним употребляли обращение «ваше величество». Он ходил в широкой блузе из хлопчатобумажной ткани не толще марли — по моему предположению, она изначально являлась женским халатом. Блуза была сплошь расшита красными и черными нитками. Вероятно, узоры имели смысл для вождя и членов племени, но мне все они — кроме большого красно-черного креста — казались бессмысленным сочетанием цветных геометрических фигур.

У вождя было много жен и по меньшей мере две дюжины дочерей. При виде их Новия решительно заявила, что ни на шаг не отойдет от меня во время похода. В ответ я приказал ей остаться на «Сабине» и поклялся выпороть, если она ослушается. Она сказала, что я могу избить ее, коли мне угодно, — она не в силах мне помешать, — но она пойдет со мной, сколь бы жестоко я ни наказал ее за любовь ко мне.

Разумеется, в ответ я сказал, что она не стала бы подозревать меня в намерении переспать с дочерьми вождя или любой другой женщиной, когда бы любила меня по-настоящему.

В ответ она пригрозила убить себя, если я оставлю ее на корабле. И разговор продолжался в том же духе.

На следующий день вождь изъявил желание осмотреть Новию раздетой догола, поскольку он никогда еще не видел «английской женщины». Это решило дело.

Я отвел Новию на корабль, приковал за лодыжку в нашей каюте и отдал ключ Бутону.

— Освободите ее через три дня после нашего ухода, — сказал я. — Покуда она прикована, вы остаетесь за старшего. Когда вы ее раскуете, она примет командование.

— И уплывет домой! — провизжала Новия. — Никогда, никогда больше она не увидит тебя!

Потом она расплакалась. Прежде чем удалиться, я подождал, пока она успокоится и вновь сумеет внимать доводам здравого смысла.

Я рассчитывал выступить завтра же, но весь следующий день мы потратили на составление планов, приготовления к походу и набивание желудков. Половина каждой судовой команды оставалась на корабле. Мы собирались добраться до Портобело за четыре дня. На пятый корабли предпримут ложную атаку на крепость, отвлекая на себя все войска, которые могут находиться в городе. Мы нападем на город с суши, захватим добычу и отойдем с награбленным добром на восток вдоль побережья достаточно далеко, чтобы погрузить все на корабли вне пределов дальности огня испанских батарей.

* * *

Прошлой ночью мне снилось, будто все происходит снова. Я находился в джунглях и пытался зарядить люпару, когда они напали на нас, а потом, обливаясь потом, полуослепший от укусов насекомых, метался в гуще бесконечного боя в поисках своего отца, понимая, что мы с ним убьем друг друга, если я не найду его первым.

Не думаю, что я вижу сны чаще других людей или что у меня сновидения более реалистичны, чем у них. Но этот сон потряс меня до глубины души и покидал меня так медленно, что мне казалось, он останется со мной навсегда. Я съел ланч и отправился навестить больных, прежде чем полностью от него освободился. (Если я действительно свободен от него сейчас. Сегодня ночью я буду плохо спать.)

Этот сон явно вызван воспоминаниями, нахлынувшими на меня, когда я начал писать о нашем нападении на Портобело: свирепые москиты, пронзительные птичьи крики, огромный крокодил с глазами дьявола и Пэдди Квиллиган, укушенный змеей и испустивший дух прежде, чем мы успели спросить, в чем дело.

* * *

Сегодня вечером я нашел в интернете сайт с цитатами. Я искал описания снов, и одно из найденных настолько походило на мой сон (и на реальные события, пережитые нами), что на мгновение я подумал, не находился ли Шекспир с нами тогда. Нет, конечно, но у меня такое ощущение, будто все-таки находился. Думаю, именно поэтому столь многие называют Шекспира величайшим из поэтов. Вот оно:

…Проедется ль у воина по шее —
И рубит он во сне врагов, и видит
Испанские клинки, бои и кубки
Заздравные — в пять футов глубины;
Но прямо в ухо вдруг она ему
Забарабанит — вскочит он спросонья,
Испуганный, прочтет две-три молитвы…[14]

Мы шли под флагами, разделившись на судовые команды, но все флаги были черными. Чтобы различать их, мы привязали к древкам разные предметы. Капитан Берт, помню, воспользовался для этого зеленой веткой какого-то цветущего дерева, капитан Кокс — головой турка, привязанной к древку толстой веревкой, способной служить гарделью, а капитан Добкин — мумифицированной рукой. Люди Добкина говорили, что это его собственная рука, которую отрубили в бою, когда он плавал с Мансфилдом[15]. Возможно, так оно и было.

Я никогда не отличался изобретательностью по части подобных придумок и понимал: предмет должен быть легким, чтобы человек, несущий флаг, не утомился. Я спросил совета у Новии, и она сказала, что у нее есть разноцветные ленты для отделки платьев и я могу взять несколько. Она по-прежнему сидела на цепи в нашей каюте, и я пообещал освободить ее, если она поклянется перед Богом, что не попытается увязаться за нами. Новия ответила, что не сумеет сдержать слово и что лучше сидеть на цепи, чем нарушить обещание, данное Богу. Она осталась в каюте на цепи, а я ушел с лентами, чувствуя себя гораздо хуже, чем она.

Минуту назад я написал, что мы выступили без барабанного боя. Но потом я вспомнил, что барабанный бой все же звучал, и вычеркнул фразу. Барабаны принадлежали кунам, и в них били три старика. Они остались в деревне и били в барабаны для нас, пока мы выходили за околицу.

С нами шли почти две сотни кунов под предводительством королевского сына. Каждый из них был вооружен копьем, луком со стрелами и стальным ножом. Я знаю, что численность индейского отряда составляла без малого двести человек, так как неоднократно пытался сосчитать их. Цифра постоянно менялась: всякий раз два-три индейца отбегали в сторону или выскакивали из леса и вливались в колонну. Но кунов было почти двести человек — скажем, сто девяносто.

Всех пиратов я не пересчитывал, поскольку нас было гораздо больше. Но наша флотилия состояла из восьми кораблей, и в поход отправилась половина каждой корабельной команды. «Уилд», «Сабина» и «Магдалена» были довольно крупными судами, но почти все остальные являлись небольшими двухмачтовыми шлюпами, которые современные авторы, пишущие про Черную Бороду и капитана Кида, называют шхунами. Предположим, в каждой судовой команде было в среднем сто человек. Получается пятьдесят человек с каждого борта или четыреста в общей сложности. Под моим командованием находилось шестьдесят семь пиратов с «Сабины», а также Ромбо с семьюдесятью двумя своими людьми. Отряд капитана Кокса насчитывал менее сорока человек и был, наверное, самым малочисленным. Возможно, всего нас было более четырехсот человек — четыреста двадцать или около того.

Перед самым походом капитан Берт произнес короткую речь. Я помню ее недостаточно хорошо, чтобы дословно воспроизвести здесь, но среди всего прочего он сказал, что нам не нужен ни один человек, который не хочет идти с нами. Любой из нас может в любой момент вернуться к кораблям, коли пожелает. Никто не будет ему препятствовать. Еще он сказал, что все отставшие останутся позади. Никто не станет их винить, но никто не потащит их на себе. Они могут вернуться к кораблям или попытаться догнать остальных. Выбор за ними.

К концу первого дня мы потеряли нескольких людей: одни решили вернуться обратно, другие отстали.

Из похода к Портобело я помню главным образом невыносимую жару и свирепых насекомых. В свое время я жил в низинных джунглях Испаньолы, о чем уже писал. И тогда я считал, что в смысле насекомых на свете нет места хуже. В Дарьене с насекомыми дело обстояло точно так же, но мне показалось, что там гораздо жарче. Мы натирались топленым жиром, чтобы отпугивать москитов и прочую мелкую летучую живность, но жир стекал с потом, и они все равно нас кусали. (Куны тоже мазались жиром, но они, похоже, не потели так сильно.) Там водились крупные змеи, ядовитые и неядовитые. В одних местах можно было пить воду, в других — нельзя. Куны говорили нам, какая вода безопасна для здоровья, но некоторые мужчины пили плохую воду. От нее у них начинался понос. В скором времени они настолько ослабевали от поноса, что не могли продолжать поход.

Здесь мне следует сказать, что куны шли впереди, а мы все следовали за ними. Капитан Кокс держался сразу за кунами, поскольку знал их лучше, чем любой из нас, и немного говорил на их наречии. За ним шел капитан Берт, потом я со своими людьми с «Сабины», а за нами Ромбо со своими людьми с «Магдалены». Я дал Ромбо несколько лент, взятых у Новии. У него были желтые и белые, а у меня красные, белые и голубые. Они напоминали мне о родине, и немного погодя я вспомнил, что Америка однажды воевала с Испанией и освободила Кубу. При этой мысли наше предприятие стало казаться мне не таким уж сомнительным.

Находясь далеко от головы колонны, я только на третий день понял, что куны взяли с собой женщин. Я обнаружил это следующим образом: когда индейцы находили что-нибудь, о чем считали нужным поставить нас в известность, — например, пригодную для питья воду или много вкусных фруктов, — королевский сын присылал к нам гонца с сообщением. На сей раз новость заключалась в том, что у них находится индеец из другого племени, беглый раб из Портобело. Только гонцом была одна из белых индианок. Она знала достаточно английских слов и достаточно хорошо объяснялась жестами, чтобы я понял: впереди появился новый человек, с которым, возможно, капитаны захотят поговорить.

Я сказал ей, что война не женское дело, а девушка ответила, что она не уступает в смелости мужчинам, постучав себя по груди и сделав вид, будто натягивает лук. Возможно даже, это было правдой. Я пожелал ей удачи и отдал ей маленький золотой крестик Пэдди Квиллигана. (Один из парней снял с него крестик, прежде чем мы его похоронили. Мы взяли оружие Пэдди, но не стали обыскивать тело, и думаю, мы поступили правильно. Увидев у Мараиса нательный крестик погибшего, я сказал, что мы не грабим своих мертвецов, и забрал у него крестик. Тогда уже было поздно возвращать его Пэдди.)

Едва я успел двинуться вперед, как появился один из людей капитана Берта с приказом явиться в голову колонны, и я сказал, что уже иду.

Дело в том, что упомянутый индеец принадлежал к племени москито, а москито и куны разговаривали на разных наречиях. Он пытался объясниться с сыном вождя, а сын вождя в свою очередь объяснялся с капитаном Коксом, который переводил капитану Берту. Но индеец научился немного говорить по-испански за годы рабства, и потому капитан Берт вызвал меня.

Москито оказался мускулистым, поджарым мужчиной без единой унции лишнего жира. В команде капитана Берта был брадобрей-кровопускатель, и этот цирюльник накладывал целебную мазь на лодыжку москито, которая выглядела просто ужасно.

Первым делом москито спросил, не испанец ли я. Нет, сказал я, англичанин, но одно время жил на Кубе. Такого рода ложь не являлась грехом, поскольку я не хотел обмануть его, а просто пытался прояснить ситуацию.

Москито сказал мне, что в Портобело много солдат. Обычно почти все они находятся в крепости, но сейчас часть солдат наверняка послали на его поиски, поскольку он сбежал. Я спросил: «Сколько всего?» — и он показал пять пальцев. Капитан Берт и остальные капитаны сошлись во мнении, что цифра не особо пугающая.

Потом я спросил насчет остальных солдат, которые не в крепости. Где они находятся? Там «стена из бревен», сказал он, для наблюдения за дорогой. Они укрываются за ней. Много солдат. Москито несколько раз сжал и разжал пальцы обеих рук, показывая, сколько именно. Если он не ошибался, там было человек пятьдесят. Он обошел укрепление стороной, углубившись в джунгли. Он покажет нам дорогу.

Разумеется, я спросил насчет других оборонительных сооружений, и он ответил, что больше там ничего такого нет. Естественно, напрашивался важный вопрос: станут ли сражаться с нами горожане? И насколько ожесточенно? Численный перевес будет на их стороне, и, если они располагают огнестрельным оружием и пожелают им воспользоваться, нам придется туго. Мы рассчитывали, что горожане обратятся в бегство, когда мы одержим верх над солдатами.

Обратившись к капитану Берту, я заметил, что мы можем обойти бревенчатый форт стороной. Он сказал, что нам придется захватить его. В противном случае солдаты смогут напасть на нас с тыла, когда мы будем грабить город.

— Давайте оставим два десятка людей наблюдать за фортом с приказом стрелять в любого, кто откроет ворота. Испанцы не будут знать, сколько людей прячется в джунглях, и я готов поставить дублон против шиллинга, что они носа оттуда не высунут.

Он покачал головой:

— Нам нельзя рисковать. Они могут пробиться с боем, или наши могут покинуть позицию, чтобы тоже поучаствовать в грабежах.

Полагаю, здесь он был прав.

Потом я спросил у москито, как ему удалось сбежать. Он показал мне свою лодыжку, которую я уже видел. Чтобы предотвратить любую попытку побега, хозяин приковал индейца за ногу к бревну, которое ему приходилось таскать за собой. Через несколько лет стертая до мяса лодыжка воспалилась так сильно, что хозяин снял цепь, дабы наложить на рану мазь. Москито сразу же сбил его с ног и убежал, со своей поврежденной лодыжкой и всем прочим. Если бы я мог описать, как худо мне стало при мысли о Новии, когда я увидел изуродованную лодыжку беглого раба, я бы описал. Я почувствовал себя гнуснейшей тварью на свете, хотя приковал Новию потому только, что не хотел ее смерти в бою.

Возвращаясь к москито, добавлю следующее: он успел заметить у некоторых наших людей топоры и сказал, что, если мы дадим ему на время топор, он вытешет дубинку и поможет нам убивать испанцев. Я сказал, чтобы он шел со мной: я дам ему оружие гораздо лучше дубинки.

Мы еще долго обсуждали ситуацию, прежде чем двинулись дальше, но я не стану излагать наш разговор в подробностях. Самое главное — никто из нас не знал точно, как далеко от бревенчатого форта мы находимся. До него оставалось меньше дня пути — но это все равно порядочное расстояние. Мы строили разные предположения и задавали вопросы индейцам, но в конечном счете не узнали ничего сверх уже известного. Вероятно, мы не успеем добраться до него сегодня, но не исключено, что успеем. Если мы не доберемся до форта, возможно, мы станем лагерем на ночь поблизости от него. Это меня беспокоило.

Прежде чем продолжить, скажу вот что: я взял москито с собой и отдал ему абордажную саблю Пэдди. Он пришел в Дикий восторг, и мы расстались друзьями — в той мере, в какой белый человек и индеец вообще могут быть друзьями.

Мы устроили привал на ночь, перекусили и легли спать с надеждой, что насекомые станут докучать кому-нибудь другому. Я прихлопывал москитов и тихо чертыхался, когда вдруг сообразил, что хорошо выспаться сегодня мне в любом случае не удастся и, наверное, имеет смысл пойти разведать, где находится форт.

Я поднялся на ноги по возможности тише, сказал Буше, что Ромбо остается за старшего, и двинулся вперед. Куны остановили меня, как и я ожидал. Когда я сообщил о своем намерении, сын вождя сказал, что пошлет со мной своего человека. Не надо, сказал я, пускай все выспятся, а я не стану отходить далеко и скоро вернусь.

Затем я остался один. Там водились разные опасные хищники, и ты мог наступить на спящую змею, но страшнее всего было заблудиться. Я шел медленно и осторожно, стараясь запоминать повороты тропы и приметные деревья, которые послужат для меня ориентирами на обратном пути. Я надеялся выйти на поляну, где видно небо и можно сориентироваться по Полярной звезде, но здесь мне не повезло.

Когда на плечо мне легла чья-то рука, я чуть не выпрыгнул из штанов от испуга и резко повернулся, готовый убить подкравшегося сзади человека. Это оказалась белая индианка, которой я отдал крестик Пэдди. Она прижалась ко мне всем телом, как иногда делают девушки.

— Рад видеть моя?

Мне следовало сказать, что в такой темноте ничего не видно, но вместо этого я сказал «да».

— Моя показывать. Уберегать от беда. Твоя ходить за мной.

Готов поклясться, мы пересекли один и тот же ручей три раза, прежде чем добрались до испанской дороги. Там опасность заблудиться миновала, поскольку с такой прямой, ровной дороги сбиться невозможно. Теперь существовала опасность, что испанцы могут заметить нас прежде, чем мы увидим их.

Но этого тоже не произошло. Мы приблизились вплотную к форту и крадучись обошли его кругом. Дважды я заметил часовых за стеной из заостренных сверху бревен. Мне не составило бы труда застрелить одного из них, и я испытывал сильное искушение выхватить пистоль. Но тем самым я испортил бы все дело. Испанцы не должны были знать, что мы находимся поблизости, покуда мы не нападем на форт.

На обратном пути я считал шаги. Получилось семь тысяч двести с чем-то. Мы со светловолосой индианкой два раза поцеловались, поскольку она хотела этого. Она отказалась назвать свое имя и сказала, что я должен дать ей английское имя. Ладно, сказал я, будешь зваться Пинки.

Клянусь, больше между нами ничего не было.

Глава 26 ПОРТОБЕЛО И САНТА-МАРИЯ

В число моих обязанностей входит преподавание основ религии в школе, и я всегда относился к делу со всем усердием. Может, я уже упоминал об этих занятиях, а может, и нет. Базовые принципы христианской веры общеизвестны, и все концепции, которые я объяснял детям, элементарны. Многочисленные вопросы моих учеников обычно просты и предсказуемы.

Сегодня мы обсуждали природу человеческой святости. Я подчеркнул, что, в то время как все святые, провозглашенные церковью, действительно являются святыми, существует много, очень много других святых.

— Святые, — сказал я, — это друзья Божьи. Любой человек, попадающий на Небеса, — святой. У кого из вас дедушка и бабушка умерли? Есть такие?

Поднялись несколько рук.

— Если ваши дедушка и бабушка пребывают на Небесах, что вполне возможно, они святые.

Тим помахал своей книгой:

— Я не понимаю, отец. Здесь говорится о святом Иоанне и его деяниях. Он не был на Небесах, когда делал все это.

— Он стал святым потом, — сказала Пегги, — поэтому его так называют.

Я поднял руку.

— Кто такие святые? Как я сказал?

— Друзья Божьи, — раздались несколько голосов.

— Совершенно верно. Я же не сказал «друзья на Небесах». Любой истинный друг Божий — святой. Он может не знать о своей святости, это не имеет значения. Если он или она является другом Божьим, одного этого достаточно, чтобы стать святым.

Потом я рассказал о нескольких святых: святом Иоанне, который крестил Иисуса, святой Люсии, святом Игнатии Лойоле (моем любимом) и святой Катерине Александрийской.

Дональд захотел поспорить.

— Если я стану святым, отец Крис, Бог будет делать для меня разные вещи? Чудеса?

— Он может, но, скорее всего, не станет.

— Если я буду делать для Него разные вещи, почему Он не станет ничего делать для меня?

— Он уже дал тебе жизнь, Дональд, — сказал я. — Он сохраняет в тебе жизнь, и Он дал тебе свободную волю. Иными словами, Он даровал тебе истинную свободу, какой не обладает вот этот письменный стол или любое животное. Он принял смерть за тебя. — Я выдержал паузу. — Возможно, Он считает, что сделал уже достаточно.

Разумеется, тогда меня спросили, являюсь ли я другом Божьим. Я объяснил, что стараюсь — и у меня часто не получается. Когда я уеду на Кубу, решат ли они, что в конечном счете я не был истинным другом Божьим? Так подумает епископ Скалли, я знаю. Только бы мне так не думать.

Впрочем, все это не имеет значения. Значение имеет, что думает Он. Он никогда не ошибается.

* * *

Утром я сообщил капитану Берту, сколько шагов надо пройти по тропе и сколько — по испанской дороге.

Едва мы вышли на дорогу, как услышали барабаны — не индейские, а военные, в которые били, чтобы солдаты шагали в ногу. Мы спрятались в джунглях, шепотом призывая друг друга не стрелять, покуда все они не окажутся напротив нас.

Задумано было неплохо, но кто-то увидел шанс убить офицера и воспользовался им. Он выстрелил, офицер опрокинулся наземь, точно кролик, и отступать было поздно. Завязался ожесточенный бой.

Мы победили, надо признать, главным образом благодаря численному превосходству. Испанцев было человек сто пятьдесят. Может, двести, но всяко не больше. У нас было около шестисот человек, считая кунов. Испанцы вскоре отступили, солдаты в хвосте колоны выстроились в шеренгу, выстрелили залпом из мушкетов и обратились в бегство. Куны пустились по пятам за ними, словно охотничьи псы, но мы остались на месте и попытались собрать всех наших людей. Конечно, было бы здорово броситься в погоню, и мы наверняка захватили бы немало испанцев. Но дело в том, что мы могли нарваться на значительные силы неприятеля, что не сулило нам ничего хорошего.

На самом деле некоторые из наших тоже погнались за ними. В течение примерно часа, пока мы снова выстраивались походным порядком и маршировали по дороге, в отдалении слышался треск выстрелов. Стреляли главным образом испанцы по кунам, но не только они. Наши буканьеры, вооруженные мушкетами и пистолями, были меткими стрелками.

Естественно, испанцы в форте узнали о нашем приближении. У них были пара четырехфунтовых пушек и три-четыре фальконета, все заряженные и в полной боевой готовности. Будь у нас время, мы могли бы испробовать несколько разных вариантов действий, но времени не оставалось. В городе услышат стрельбу — возможно, уже услышали — и сообщат о ней командованию крепости, а оно пришлет подкрепление.

Капитан Берт и я с белым флагом парламентера выступили вперед. Я предложил старшему офицеру сложить оружие. Если они сдадутся, сказал я, мы пощадим всех. В противном же случае — перебьем всех до единого. Офицер показался над частоколом и сказал: «Ни за что», — ничего другого я и не ожидал. Я бросил флаг, и три метких стрелка, предварительно получивших соответствующий приказ, убили офицера, едва флаг коснулся земли.

Восемь самых сильных парней из моего отряда попытались взломать ворота бревном. Ворота не поддались, но наши парни подпрыгивали, хватались за острые верхушки бревен, подтягивались и перебирались через стену. Ко времени, когда бревно ударило по воротам всего пару раз, уже добрая сотня наших людей находилась в форте, в том числе и я. Каждая из четырехфунтовых пушек произвела лишь по одному выстрелу. Мне кажется, не все фальконеты успели выстрелить хотя бы по разу, и я знаю, что большинство солдат, пытавшихся выстрелить в проем между остриями бревен, падали замертво, не успев нажать на спусковой крючок.

Здесь мне следовало бы рассказать, как храбро я сражался: как убивал испанцев налево и направо, а потом одержал верх в фехтовальном поединке с испанским офицером.

Только ничего этого не было. Я гораздо больше горжусь Поступком, который совершил на самом деле: я спас жизнь рабам. Испанцы держали в форте восьмерых рабов — пятерых индейцев и трех чернокожих. Наши ребята убивали всех подряд и непременно убили бы и рабов тоже, если бы не я. Индейцы были из кунов и москито. Я сразу же освободил их, и они мгновенно схватили мушкеты и коробки с пулями — к тому времени на земле валялось полно оружия и боеприпасов.

Я нашел Большого Неда и отвел к чернокожим рабам. Оказалось, они говорят на одном языке, поскольку все четверо родом из одного района Африки. Мы сказали, что они могут присоединиться к нам и стать пиратами, как Нед, или уйти с нашими кунами, если куны будут не против. А если им не нравится ни один из вариантов, мы возьмем их с собой в качестве рабов. Тогда им придется работать, но не сражаться. Все трое решили примкнуть к нам.

С днями моей пиратской жизни у меня связано много неприятных воспоминаний. Об одних из них я уже писал, а о других напишу ниже. Тем не менее у меня сохранились и приятные воспоминания. О плавании на «Виндворде» и о множестве моментов с Новией, когда я знал, что люблю ее и что она любит меня. Брачные узы — хорошая вещь. Я никогда не скажу, что плохая. Но единой плотью делает вас Бог, а не брачные узы.

Воспоминание об освобождении рабов в испанском форте одно из лучших. В Портобело было много рабов. Уверен, часть из них мы убили, а некоторых сделали своими рабами. Я не мог предотвратить убийства или уговорить капитана Берта освободить чернокожих. (Большинство рабов были коренными американцами, причем некоторые — белыми.) Так что случай в бревенчатом форте стал исключением.

Тем приятнее вспоминать о нем.

* * *

Когда-нибудь я непременно пойму, почему всегда влипаю в неприятности. Когда я стараюсь быть плохим, неприятности не заставляют себя ждать. Когда стараюсь быть хорошим — то же самое. Сегодня вечером у нас состоялось приходское собрание. Причиной послужило письмо епископа Скалли (разославшего аналогичные письма по всем приходам) с советом встретиться с прихожанами, у которых могут быть какие-либо жалобы или предложения. Мы с отцом Уолом обсудили вопрос и поместили объявление в приходском бюллетене. Сегодня вечером собрание состоялось, и первая его часть была довольно скучной. Люди сказали мне, что им нравятся мои проповеди (они короткие), а несколько человек выразили признательность за возможность исповедоваться по субботам.

Когда люди сказали все, что хотели, я сообщил о своем намерении начать проводить Евхаристические адорации (поклонение Святым Дарам). Посещать адорации необязательно; после короткой (менее получаса) молитвенной службы я буду находиться в церкви, покуда там остается хоть один молящийся. Я предупредил, что сам я, возможно, буду не молиться, а читать или писать. Но я буду находиться в церкви все время, пока там остается хоть один человек.

Никто не верил своим ушам. Все смотрели на меня с таким же изумлением, какое отразилось на лицах чернокожих рабов, когда я привел к ним Большого Неда — с абордажной саблей, с пистолями за поясом и окровавленной повязкой на голове. Тогда он немного поговорил с ними на африканском наречии, достал кожаный мешочек, в котором хранил свои деньги, и показал пиастры и несколько золотых дублонов.

Глаза у них лезли на лоб все дальше и дальше, и под конец они заулыбались.

То же самое происходило с прихожанами, пока мы обсуждали вопрос об адорациях, которые решили проводить по вторникам вечером. Но когда мы вернулись в приходской дом после собрания, отец Уол сказал мне, что у меня выйдут неприятности с епископом Скалли. Он не одобряет адорации, сказал отец Уол.

Ладно, сказал я, епископ Скалли вправе иметь свое мнение, а я вправе иметь свое. У него не будет неприятностей со мной.

Далее я совершил низкий поступок, о котором глубоко сожалею. Я засвистел, поднимаясь по лестнице. Я знал, как воспримет это отец Уол, но все равно засвистел. Я попрошу у него прощения, и он наверняка меня простит.

Дело в том, что я знал: у епископа Скалли в скором времени появятся гораздо более веские причины сердиться на меня. В недалеком будущем я собираюсь одеться в мирское платье и отправиться в аэропорт — и он никогда больше меня не увидит. Ясное дело, он будет недоволен, и я его не виню. Но он испытает не столь сильное раздражение, если будет помнить, что я — тот самый смутьян, который снова ввел Евхаристические адорации и считал, что мальчики должны сами стоять за себя и что это правильно.

* * *

Я перечитал все, что написал про захват испанского форта, и не вижу смысла добавлять к написанному что-либо еще. Мы снова построились и двинулись к городу вслед за кунами, которые бежали впереди, проверяя, нет ли где засад.

Наши корабли в заливе делали вид, будто атакуют крепость. Командовал ими Том Джексон и, судя по доносившемуся до нас шуму, отлично справлялся с делом. Они устремятся к крепости, а когда окажутся в пределах дальности огня орудий, повернут обратно.

Потом Новия увидела дым на дальнем конце города, где загорелись несколько домов. Она снова повела «Сабину» вперед, только на сей раз всерьез. В крепости не хватало людей, поскольку командование отправило довольно большой отряд в подкрепление форту, и они ожидали, что «Сабина» повернет обратно, как только окажется в пределах дальности огня.

Здесь мне следует сказать несколько слов о «горячих выстрелах» — приеме, которым пользуются все береговые батареи, мне известные. В печи, стоящей рядом с орудиями, вы раскаляете пушечные ядра докрасна, но не добела. Засыпав в ствол порох, забиваете сначала сухой пыж, потом мокрый. Сухой предохраняет порох от намокания, а мокрый не позволяет раскаленному ядру прожечь пыжи. Затем вам нужно произвести выстрел в считанные секунды. В противном случае либо ядро прожжет оба пыжа и пушка выстрелит сама по себе, либо ядро остынет настолько, что не сможет поджечь корабль при попадании в него.

Вот почему испанские орудия стреляли только холодными ядрами, когда Новия устремилась в залив. Другое обстоятельство, сыгравшее ей на руку, заключалось в том, что испанцы высоко подняли орудийные стволы, дабы вести огонь по нашим кораблям, когда они отступали из залива. Для перехода на прямую наводку их требовалось опустить.

Два из пяти испанских пятидесятифунтовиков выстрелили, прежде чем их навели на цель. Один снаряд снес грот-мачту, но больше никаких повреждений корабль не получил. Не оставив противнику времени опустить стволы остальных орудий, «Сабина» дала мощный бортовой залп, убивший немало солдат и выведший из строя одно орудие. Одним из двух последующих выстрелов испанцы пробили «Сабине» борт у самой ватерлинии — повреждение было серьезным, и пробоину пришлось заделывать, но корабль не загорелся и не пошел ко дну. Вслед за «Сабиной» в залив вошли остальные наши корабли. На борту каждого находилась лишь половина команды, но даже половина пиратской команды — это немало. После команды «свистать всех наверх!» там хватало людей, чтобы управляться с парусами и стоять у орудий правого борта.

После этого бой в городе не имел особого значения. Нас было слишком много, а желающих сражаться с нами — слишком мало. Мы принялись грабить город и пытать каждого кого подозревали в утаивании денег. Порой пытки были крайне жестокими.

По правде говоря, тогда меня мало интересовало все происходящее. Я бегал по городу в поисках Новии, которая бегала по городу в поисках меня. Наконец мы с ней встретились и бросились обниматься, целоваться и все такое прочее. И всякий раз, когда мы заканчивали, уже в следующий момент мы снова кидались друг другу в объятия.

Наконец мы отправились на поиски пищи и хорошего вина и нашли трактирщика, прятавшегося в собственном погребе. Мы велели мужчине приготовить нам приличный обед и пообещали пристрелить его, коли хотя бы одному из нас потом станет плохо. Еда была вкусной, и мы с Новией распили на двоих бутылку вина — лучшего из имевшихся у него вин, согласно клятвенным заверениям трактирщика.

Во время обеда я спросил Новию, что произошло и почему она не на корабле, и она сказала:

— Думаешь, я стала бы ждать там и смотреть, как ты погибаешь, в подзорную трубу?

Мы вернулись на «Сабину» — тогда-то я и узнал, что корабль получил пробоину. Дыру заткнули лишними койками и запасной парусиной, но вода в трюме прибывала. Мы поставили на помпы нескольких пленных испанцев. Качать помпу — дело трудное, но это всяко лучше, чем когда тебе отрезают пальцы, требуя отдать деньги, которых у тебя нет.

Утром мы устроили собрание, чтобы обсудить вопрос с крепостью — хотим мы провести еще одну атаку с залива, под огнем береговых батарей, или лучше штурмовать крепость с суши?

Я встал.

— Будет легче и проще предложить испанцам сдаться — возможно, они согласятся. Если они откажутся, мы атакуем с суши — они не успеют развернуть свои пятидесятифунтовики.

Почти все согласились со мной, и мы так и поступили. Мы с капитаном Бертом подошли к крепости с белым флагом парламентера, как сделали накануне у форта, и я сказал примерно то же, что говорил тогда. Офицер на крепостной стене сказал, что комендант ранен и не может подняться на стену, но хочет обсудить с нами условия капитуляции. Не желаем ли мы войти в крепость и переговорить с ним?

Мы ответили утвердительно, и они открыли ворота — толстенные дубовые ворота, окованные железом, — и впустили нас. Как только мы вошли, нас схватили сзади и крепко поколотили, предварительно отобрав оружие. Это заставило меня вспомнить испанца, отнявшего у меня золото на Испаньоле, и в душе моей стала нарастать ярость.

Немного погодя солдаты вынесли коменданта в кресле. Он был ранен в ногу осколком камня, который, по его словам, разворотил бедро и перебил бедренную кость.

— Так что сами видите, сеньоры, я совершенно не в состоянии сражаться с вами. Однако мои люди будут биться до последней капли крови, и через день-другой к нам придет подкрепление, вот увидите.

Капитан Берт спросил, откуда он знает про подкрепление.

— Вы не захватили золото, которое должно было прибыть сюда. Иначе мы увидели бы, как вы грузите добычу. Значит, золото еще не прибыло. Вы встретились с отрядом моих людей в лесу? Думаю, встретились.

Я сказал, что мы встретили сотню с лишним испанских солдат по дороге к форту.

Комендант улыбнулся и кивнул. Он был немолод, тучен и небрит. Я возненавидел его с первого взгляда.

Я перевел капитану Берту слова коменданта, и он сказал:

— Солдаты шли встречать золото. Мне следовало догадаться, Крис. Видимо, офицер, ответственный за доставку ценного груза, услышал выстрелы и повернул обратно.

Комендант хихикнул, и я сразу понял, что он немного знает английский. По-прежнему обращаясь к капитану Берту, я сказал:

— Наши люди ворвутся в крепость с минуты на минуту, капитан, и, когда они это сделают, нас застрелят. Как нам остановить их?

Должно быть, он понял мою уловку, поскольку просто пожал плечами в ответ.

— Вы прикажете им не соваться сюда, — сказал мне комендант по-испански. — Вы велите им сдаться. Сюда направляется армия, которая разобьет ваше войско, и, если они предпримут штурм, вы мгновенно умрете.

Мы еще немного поговорили без всякого толку, и в конечном счете офицер и два солдата провели меня на крепостную стену, уверенного, что погибну там. Портобело расположен в одном из живописнейших мест, виденных мной в жизни. Мне следовало сказать это раньше, но я скажу сейчас. Это смертельная ловушка и дьяволов порт, где здоровые люди заболевают и умирают в течение месяца. И все же вы не представляете, какой чудесный вид открывался со стены крепости, стоящей на холме над заливом. Дул западный ветер, над головой простиралось ясное голубое небо, солнце начинало наливаться жаром и сверкало на синей глади воды.

Я внимательно осмотрелся по сторонам и помахал рукой на случай, если Новия наблюдает за крепостью в подзорную трубу. Потом я глубоко вздохнул пару раз и задумался, куда сбросят мое тело — на берег под стеной или во внутренний двор.

Офицер ткнул меня под ребра и сказал, чтобы я начинал говорить с нашими людьми.

— Они меня не услышат, сеньор, — возразил я. — Они не решаются подойти ближе — боятся ваших орудий.

Он велел знаком подозвать их.

— Вам следовало привести сюда капитана Берта. — Я махал рукой, пока говорил. — Люди привыкли подчиняться ему, а не мне.

— Мы приведем его, если понадобится. Нам придется сделать это, поскольку ты умрешь.

Облака и голубое небо суть дары Господни, но в тот момент Он даровал мне нечто более ценное. Он показал мне, что с внутренней стороны дорожки, пролегающей по верху крепостной стены, нет никакого ограждения. С наружной стороны находилась зубчатая парапетная стенка, из-за которой солдаты могли вести огонь по противнику. Но с другой стороны не было ничего. Оступившийся человек упал бы с высоты двадцати футов на брусчатку внутреннего двора.

Офицер подступил ко мне вплотную, как порой делают, когда хотят сказать что-то тебе прямо в лицо. Я ударил его коленом промеж ног. Наверное, он упал со стены — когда ты наносишь такой удар коленом, человек обычно хватается за ушибленное место и отступает на два-три шажка назад, — но я этого не увидел, поскольку уже в следующий миг выбил мушкет из рук солдата, что стоял поближе. Схватив мушкет, я ударил его прикладом в челюсть.

Второй солдат живо угомонил бы меня, если бы проткнул байонетом, но он попытался взвести курок, и я со всей силы пнул его в колено и столкнул со стены.

Потом я заорал людям снаружи, чтобы они шли на штурм крепости — я открою ворота.

Открывать ворота мне не пришлось, но прежде чем продолжить повествование, скажу несколько слов про байонеты испанских солдат. Мы тоже могли бы пользоваться такими, некоторые из нас пользовались. Преимущество байонетов состояло в том, что они позволяли наносить удары с более длинной дистанции и колоть как пикой. Во время стоянок на берегу они также служили нам подсвечниками. Вы просто втыкали их в землю и вставляли свечу в трубку.

Но у них было два серьезных недостатка. Главный заключался в том, что человек, пронзенный байонетом, умирал не сразу. Ты всаживал штык противнику в грудь и думал, что он умер. Но он умирал не мгновенно: после удара он еще жил от одной до десяти минут. У него оставалось достаточно времени, чтобы всадить тебе кинжал в спину или взвести курок пистоля и выстрелить.

Как я сказал, мне не пришлось открывать ворота. Это сделал капитан Берт. Три человека, один за другим упавшие со стены, привлекли всеобщее внимание, и он просто спокойно подошел к воротам и поднял засов. Умение сохранять хладнокровие в подобных ситуациях — одно из качеств настоящего командира.

Тем вечером почти все высказались за то, чтобы пуститься в погоню за караваном с золотом. Я не поверил своим ушам. Я не меньше других любил деньги — во всяком случае, я так думал. Но пытаться догнать караван мулов, который охраняют солдаты? По меньшей мере двести солдат? Когда они опережают нас на день пути, самое малое?

Я считал это безумием, о чем и сказал.

Когда наконец мы провели голосование, на моей стороне оказалось человек двести из восьмисот. Одним из нас был капитан Берт, поскольку он разделял мое мнение. Я до сих пор горжусь этим. Все здравомыслящие люди проголосовали с нами, но мы остались в меньшинстве.

Пираты считали, что караван с золотом возвращается обратно в Панаму. Куны сказали — нет, он двинулся по дороге, ведущей на юго-восток в горы Сан-Блас, и направляется, скорее всего, к Санта-Марии, маленькому городку на Тихоокеанском побережье Дарьена. Мне не довелось впоследствии побеседовать ни с одним из солдат, сопровождавших караван мулов, но кажется, они думали, что мы направимся к Панаме и что они уйдут от преследования, коли повернут на восток.

Почти все хотели пуститься в погоню за караваном с золотом. Мы можем двигаться быстрее, чем тяжело груженные мулы, сказали они, и настигнем караван. А если не настигнем, нападем на город и захватим золото там. Люди, участвовавшие в налете на Портобело, на сей раз останутся на кораблях, а люди, остававшиеся на кораблях, отправятся в поход. Только все капитаны снова выступят в поход, как прежде. Куны согласились показать нам дорогу. Они впервые разбили в бою испанцев и были на седьмом небе от счастья.

Я бы опять посадил Новию на цепь. Во всяком случае, сейчас я думаю, что посадил бы или мог бы посадить. Мне не представилось такой возможности. Она просто исчезла. Я оставил Бутона за старшего на «Сабине» и сказал, что он должен будет подчиняться приказам Новии, коли она вернется на корабль. Я знал, что она не вернется, но сказал именно так. Бутон собирался передвинуть часть орудий, чтобы накренить корабль и поднять пробоину над водой, а потом надежно залатать дыру.

Я не стану подробно рассказывать о нашем походе к Санта-Марии. Мне не хватило бы изобразительных талантов, чтобы описать ужасные тяготы пути. Я думал, что поход в Портобело был тяжелым и что в самом Портобело нам пришлось тяжело. Но поход к Санта-Марии оказался в десять раз тяжелее. В иные минуты я просто отказывался верить, что испанцы настолько глупы, а равно настолько крепки и выносливы, чтобы перевозить золото в Портобело через Дарьен. Потом мы находили свежий мулий помет и понимали, что мы на верном пути. Про мулий помет я знаю только одно: он мерзкий и вонючий. Но люди сведущие (или полагавшие себя таковыми) по виду помета заключали, что мы отстаем от каравана всего на полтора дня.

Ко времени, когда мы достигли большого озера и двинулись в обход, отставание сократилось до одного дня пути. Судя по карте, которую я видел еще в приходе Святой Терезы, это было озеро Байан.

Вода в нем была прескверная. Испанцы, надо полагать, нагрузили своих мулов не только золотом, но и бурдюками с водой. Воды вокруг было полно, но любой, кто ее пил, заболевал. Мы пытались кипятить ее, но все, что в сухом виде могло служить топливом для костра, было насквозь сырым. Нас спасал только дождь, и он же доставлял такие мучения, каких любой испанец мог нам только пожелать. Когда лило, мы собирали воду всеми возможными способами, в том числе выжимали из одежды прямо в рот. Порой дождь лил целые сутки кряду и затапливал все вокруг на добрый фут. Потом он прекращался, оставляя воздух перенасыщенным влагой. Мы обильно потели, точно в паровой бане. Все вокруг было мокрым, но пить было нечего. Мы мазались топленым жиром, спасаясь от москитов, но жир стекал вместе с потом. К нашим ногам присасывались пиявки — не раз и не два, а снова и снова.

Самоубийство — смертный грех, я знаю. Среди всего прочего монахи в монастыре изо дня в день вдалбливали нам, что нельзя убивать себя, коли хочешь, чтобы душа твоя вознеслась к Богу после смерти. Иначе она не вознесется. Ты не вправе отказываться от Божьего дара жизни.

Но мне кажется, я бы убил себя, не будь там Новии. Она спряталась среди кунов, как мне следовало догадаться. Пинки привела ее ко мне почти через неделю похода и сказала, что Новия тоже моя жена. Я не потрудился объяснить, что мы не женаты. Я просто сказал, что у меня только одна жена, Новия, а Пинки мне не жена — не то чтобы она мне не нравилась (мне меньше всего хотелось заиметь врага среди индейцев), она мне очень нравится, она замечательная женщина, очень красивая и умная. Но не моя жена.

Пинки и слушать об этом не желала. Она моя жена. Новия моя жена. И та, другая женщина тоже моя жена.

Мы с Новией уставились друг на друга. Какая еще другая женщина?

Это оказалась Азука. Полагаю, ситуация была комичной, но никто из нас не смеялся. Мы могли лишь обниматься, пытаясь хоть немного утешить друг друга. Вилли погиб. Жарден попытался убить Азуку, и она убежала от него. Вилли утонул при переправе через какую-то речушку. Жарден попытался убить Азуку, поскольку она не переставала плакать о Вилли. Я сказал, что все понимаю, она может плакать сколько угодно, а если Жарден или еще кто-нибудь попытается ее убить, я живо отобью у него такую охоту.

(Именно тогда я понял: когда тебе хуже некуда, самый лучший способ поднять себе настроение — это попробовать поднять настроение еще кому-нибудь. В жизни есть вещи, которые действительно стоит знать, и это одна из самых важных.)

В общем, Азука убежала, и я был единственным человеком, у которого она могла искать защиты. Убежав от Жардена, она принялась расспрашивать всех подряд, где меня найти, вот почему Пинки приняла ее за мою жену.

Я еще целую неделю неустанно повторял Новии, что ей следовало явиться ко мне раньше. А она неизменно отвечала одно: мол, она боялась, что я ее убью. Думаю, на самом деле она боялась, что я захочу отвести ее обратно в Портобело и тогда у меня выйдет крупная ссора с капитаном Бертом.

Больше я ничего не собираюсь писать о походе, добавлю лишь, что каждый божий день заболевали все новые люди. Позже капитан Берт сказал мне, что в один из дней мы потеряли целых двадцать человек.

Любой решит, что у нас не осталось сил для атаки, когда мы добрались до Санта-Марии, но он ошибется. Там были дома, где можно укрыться от дождя, полно качественной воды, пища и судоходная река. Испанцы могли бы перебить всех нас в течение часа, но мы бы дрались, как бешеные псы, от которых мало отличались к тому времени.

Но к великому нашему изумлению и радости, в городе не оказалось людей, готовых сражаться. Испанские поселенцы просто сдались, и там была всего дюжина солдат. Мы взяли Санта-Марию без боя, просто объявив о захвате города.

Однако мы не обнаружили там каравана мулов и нашли очень мало золота. По словам всех пленных, командир сопровождающего караван отряда решил, что оставаться в Санта-Марии слишком опасно. Он повел груженных золотом мулов вдоль побережья обратно в Панаму.

На следующий день мы устроили очередное собрание — не капитанское, а общее. Я уже начинал ненавидеть общие собрания. Чем больше людей собирается вместе, тем больше среди них разных психов, а психи всегда выступают громче всех. На сей раз, казалось, почти все хотели продолжить погоню за караваном мулов. Он опережает нас всего на полтора-два дня пути, и, если он достигнет Панамы первым (не намного обогнав нас), мы захватим Панаму и золото.

Наконец капитан Берт встал и весьма разумно заметил, что Панама, как всем известно, была перестроена и укреплена после того, как Генри Морган захватил и сжег город, и что у нас не больше шансов захватить Панаму, чем было бы при попытке захватить Мехико.

Людям это не понравилось, но он был главным капитаном и имел полное право высказаться.

Он так и сделал, указав, что сейчас в Панаме предположительно находится около двух тысяч солдат. Возможно, больше. Если даже мы догоним караван с золотом, это неминуемо произойдет поблизости от города, и кто-нибудь из солдат, охраняющих подступы к нему, обязательно доставит сообщение о случившемся. Значит, нам придется пересекать Панамский перешеек с караваном тяжело груженных золотом усталых мулов, спасаясь от преследования тысячи или более солдат.

Он сел, мы проголосовали, и человек пятьсот девяносто высказались за продолжение погони. Капитан Берт снова встал и сказал, что он не пойдет к Панаме. Он намерен вернуться обратно в Портобело, к нашим кораблям. Если никто не пойдет с ним, он отправится один.

Тут я вскочил на ноги и сказал, что он будет не один. С ним пойду я, а также Новия. К полудню все было решено. Капитан Берт возвращается в Портобело — со мной, Ромбо и капитаном Гослингом. Мы берем с собой около шестидесяти человек. Обе женщины идут с нами, разумеется.

Капитаны Добкин, Кокс, Ишем и Огг продолжают погоню за караваном вместе со всеми остальными, включая кунов. Общее командование осуществляет капитан Добкин. Мы со своей стороны пообещали по возвращении в Портобело рассказать обо всем произошедшем людям, остававшимся на кораблях.

Что мы и сделали.

Оба отряда выступили из Санта-Марии, как только мы уладили все вопросы. Отряд Добкина спешил, поскольку они надеялись настичь караван с золотом и понимали, что дорога каждая минута. А мы спешили, поскольку нам не терпелось поскорее оставить в прошлом все это идиотское предприятие.

Но все же мы действовали медленнее. Насколько я помню, мы собрали всех людей и приготовились двинуться в путь только через два часа после ухода отряда Добкина. Я сказал «отряд Добкина». В него не вошли куны, хотя прежде они обещали сопровождать их. Куны остались. Я едва замечал присутствие индейцев, пока мы с Новией собирали всю провизию, какую только могли найти, и наполняли пустые винные бутылки пригодной для питья водой. А также, разумеется, прибирали к рукам все найденные ценные вещи, которые стоило взять с собой в Портобело. Я помню только пару дублонов да кольцо.

Наконец мы выступили из Санта-Марии со всеми людьми, которых нам удалось отыскать. Жарден ушел с Добкином, я уверен. Антонио остался с нами. Азука, Маху и многие другие — тоже. Пытаться перечислить здесь всех поименно не имеет смысла. Я наверняка что-нибудь напутаю.

Лучше всего я помню пронзительные крики, доносившиеся до нас, когда мы удалялись от города. Порой я слышу эти вопли во сне. Куны пронзали копьями испанцев, которых мы пощадили, — мужчин, женщин и детей. Кажется, до той минуты я ни разу не испытывал жалости к испанцам.

Глава 27 НОВИЯ В СОВЕТЕ

Мы валились с ног от усталости, когда добрались до Портобело. Тем не менее мы отплыли в тот же день. Накануне люди заметили в море испанский пинас и поняли, что галеоны недалеко. Заместители капитанов буквально держали свои команды под прицелом пистолей. Узнав, что Добкина, Кокса и остальных ждать не надо, они снялись с якоря в течение часа. Мы условились встретиться у островов Сан-Блас, чтобы обсудить наши дальнейшие действия.

Но прежде чем мы достигли места назначения, к нам присоединился капитан Харкер на своем шлюпе «Принцесса». Мы с Новией наблюдали, как он становится борт о борт с «Уилдом», и строили догадки относительно принесенных им новостей; в этой забаве к нам вскоре присоединился Буше. Когда на бизань-мачте «Уилда» начали подниматься сигнальные флажки, я нисколько не усомнился, что последует команда «все капитаны». Но когда флажки развернулись, оказалось, что к капитану Берту вызывают одного только капитана Криса.

Во избежание скандала я взял Новию с собой, и капитан Берт не стал возражать.

* * *

Прошло два дня, а я ничего не написал. Разрешение на выезд пришло, но никто не отвечает по телефону в кубинском консульстве в Нью-Йорке. Ни одна из авиакомпаний, с которыми я связывался, еще не летает в Гавану. Да и мне самому, честно говоря, неохота добираться до аэропорта по такому снегу: в столь холодную погоду не стоит полагаться на собственные силы.

Прежде чем продолжить, считаю нужным объяснить, что меня обычно называли капитаном Крисом или отцом Крисом, поскольку у меня слишком длинная и труднопроизносимая фамилия. Знают ее немногие, а произносят правильно считанные единицы. Что же касается передачи моего имени посредством сигнальных флажков, то на свете нет такого сигнальщика, который не сократил бы его.

Сегодня после мессы я снова сел шерстить сайты, посвященные пиратам. На одном из них приводилась короткая биография некоего капитана Коса или Круса, предположительно голландца или немца по происхождению. Лишь когда я прочел, что он бесследно пропал, отплыв один из Гаваны на маленьком суденышке, до меня дошло, что этим самым капитаном Косом был я, хотя упоминание того факта, что Кос назначил жену своим старшим помощником, должно было насторожить меня раньше.

* * *

Когда мы четверо расселись в каюте капитана Берта, он сказал:

— Вы двое, я знаю, уже знакомы с капитаном Харкером, Я оставил его в заливе Лонг-Бей с приказом спешно направить ко мне более крупные суда, и он отлично справился с делом. Я уже отдал капитану Харкеру причитающуюся его команде долю добычи, захваченной нами в Портобело и Санта-Марии. Боюсь, там вышло всего ничего.

— Да, мы рассчитывали на большее, — кивнула Новия, — но черная полоса не может длиться вечно.

— Совершенно верно. Прошу прощения, Хэл. Сейчас я повторю то, что ты уже слышал. Крис, ты знаешь, какие у меня были планы. Маракайбо — это совсем не то, что чертов Портобело. Или Санта-Мария. В Портобело, наверное, самый болезнетворный климат на свете. В Маракайбо климат здоровый. Портобело находится на побережье — поэтому добропорядочные горожане чувствуют себя незащищенными и вечно требуют у испанской короны усилить охрану города. Маракайбо — внутренний порт, расположенный в самой глубине Венесуэльского залива. Представьте себе старый добрый Лондон, стоящий на Темзе в отдалении от моря. Нет, лучше представьте себе Санта-Марию, расположенную на реке во многих милях от залива Сан-Мигель.

Я кивнул.

— Выговорите, Маракайбо лучше. — Новия выглядела такой же усталой, как все мы, кроме Харкера. — Чем он лучше?

— Санта-Мария — всего лишь рыбацкая деревня, сеньора. Маракайбо — крупный город, больше Портобело и Санта-Марии, вместе взятых.

— Богатый город, — добавил Харкер.

Новия пожала плечами:

— Ver es creer[16].

Вряд ли капитан Берт или Харкер поняли ее.

— Чертовски богатый город. Одна торговля какао… — Берт потряс головой. — На ней сколочены огромные состояния. И каждый день сколачиваются новые. Вдобавок за Маракайбо простираются отличные скотоводческие земли. Шкуры, топленый жир, вяленое мясо и солонина текут через город рекой, бессчетными тоннами.

— Что такое какао? — спросил я.

Новия ухмыльнулась.

— У нас оно называется шоколад, Крисофоро. Как это будет по-английски?

Капитан Берт ответил за меня:

— Да так же, сеньора: шоколад. — Он повернулся ко мне. — Шоколад изготавливается из какао-бобов, и, по слухам, лучшие бобы выращивают в Венесуэле.

— Об этом я ничего не знаю, — сказала Новия. — Я знаю наверное три вещи. Primero, первое: шоколад стоит больших денег в Корунье, где его пьют в самых богатых домах. Secundo, второе: люди в Маракайбо предупреждены о наших планах. Tercero, третье: у нас с Крисофоро едва хватает marineros, чтобы управляться с парусами. Поскольку я знаю эти три вещи, я слушаю и слушаю. Но не верю.

Капитан Берт улыбнулся. Я не видел его рук, но предположил, что он потирает ладони.

— Все, что вы говорите, верно, сеньора. Что касается цены шоколада, могу лишь подтвердить ваши слова. Он стоит жутко дорого. Поэтому в Маракайбо стекаются большие деньги. Что же касается второго…

— Мы можем доверять ей, капитан? — перебил Харкер. — Она испанка.

— Я доверяю ей настолько, насколько вообще могу доверять кому-либо, — медленно проговорил капитан Берт.

— Во всяком случае, вы можете доверять Новии — и мне — достаточно, чтобы сказать нам: мы идем обратно в Порт-Рояль для ремонта судов и пополнения команд, — заметил я.

— Я не стану лгать никому из вас. — Капитан Берт снова улыбнулся. — Мы не вернемся в Порт-Рояль. Я намерен набрать людей из лесорубов Кампече и симаронов Гондураса.

Новия искоса взглянула на меня и, когда я промолчал, спросила:

— Они хорошие marineros, капитан?

— Они вообще не моряки, сеньора. Вам с Крисом придется обучить их. С этим делом вы справитесь, я знаю, причем блестяще.

— Они хорошие воины, — добавил Харкер.

Капитан Берт кивнул.

— Это снимает с повестки дня ваш третий пункт, сеньора. Что же касается второго пункта, мне посчастливилось заиметь капитана, который так хорошо говорит по-испански, что может сойти за испанца. — Он повернулся ко мне, и я мог поклясться, что в глазах у него заплясали озорные искорки. — Я намерен послать его вперед, чтобы он провел в Маракайбо рекогносцировку.

— Нет! Вы не можете! — Новия вскочила на ноги, опрокинув свой стул.

Я велел ей сесть и сказал:

— Он может. Разумеется, я согласен, капитан.

— Я знал, что ты согласишься, Крис. — Капитан Берт прочистил горло. — Несколько минут назад у нас шел разговор о доверии. Чтобы показать, как я доверяю вам обоим, я скажу вам еще одну вещь. Только об этом ни гугу. Помните испанский пинас? Который спугнул нас в Портобело?

Мы кивнули.

— Так вот, друзья мои, капитан этого пинаса в данную минуту сидит с вами за столом.

Не знаю, отвалилась ли челюсть у Новии, но у меня несомненно отвалилась.

Капитан Берт громко расхохотался.

— Хэл шел под испанским флагом на случай, если поблизости окажутся один-два галеона. Разумная мера предосторожности, так я называю это.

— Значит, вы знали, капитан?

— Поначалу — нет, сеньора. Меня осенило только после разговора с Хэлом. Подумайте сами: протекающие корабли, слегка потрепанные орудийным огнем из крепости. Часть из них — с заросшими днищами. Но мы вышли из залива, не заметив нигде даже топселей какого-нибудь галеона, — и почему пинас не последовал за нами? Обычно они поступают именно так, сеньора. Занимают такую позицию между вами и галеонами, чтобы с галеонов были видны их сигнальные флажки.

— Теперь, когда вы знаете это, не следует ли вам отправить корабли обратно в Портобело? — спросил я.

— Я отправлю, Крис, можешь не сомневаться. Но не сейчас. Сперва нужно привести корабли в порядок и дать людям время избавиться от хворей. Только ответь мне на один вопрос. Ты был с нами, и сеньора тоже — как по-твоему, Добкин вернется? Только честно.

— Возможно, — сказал я. — Не исключено.

Почему-то у меня возникло ощущение, будто я ответил «нет».

— Как ты оцениваешь шансы, Крис?

— Скажем, десять против одного.

Капитан Берт хмыкнул.

— Ты более оптимистичен, чем Брэм Берт, доложу я тебе. Ставлю десять дублонов против твоего одного — лады? Если мы в течение года не увидим Добкина или не услышим, что он выбрался из передряги живым, ты отдашь мне один дублон. В противном случае я отдам тебе свои десять. По рукам?

— По рукам, — сказал я. — Но у меня есть еще один вопрос — не имеющий отношения к Добкину. Могу я задать его?

— Валяй.

— Наверное, на самом деле вопрос следует адресовать капитану Харкеру. Да, скорее ему, чем вам. Где Лесаж?

Капитан Берт кивнул.

— Совершенно верно, это к Хэлу. Я знаю только то, что он сообщил мне. Хэл?

— Мы разговаривали с вами в заливе Лонг-Бей, — подала голос Новия. — Вы сказали, что вам надо дождаться Лесажа, а мы должны направиться к Жемчужным островам. Теперь вы присоединились к нам. Что случилось с Лесажем?

— Поломка руля, мадам. Ничего больше. Мы вышли из Лонг-Бей вместе. На второй день руль вышел из строя. Лесаж просигналил мне, чтобы я шел полным ходом, — мол, он последует за мной, когда устранит поломку. Я подчинился приказу, хотя сперва предложил помощь. Он поблагодарил меня, но сказал, что не нуждается в помощи. И я продолжил путь.

Новия повернулась ко мне:

— Мы много дней провели в лесу, Крисофоро.

— Ну да. — Я попытался вспомнить свои записи в судовом журнале и записи, которые делали Бутон и Буше. — С высадки на берег до отплытия прошло, по моим подсчетам, тридцать три дня. Вряд ли я сильно ошибаюсь.

— Я тоже так думаю, капитан Харкер. Скажем, месяц. У нас, женщин, есть причина отмечать месяцы. Вы долго ждали после нашего ухода?

— Я действовал согласно приказу, мадам, — кивнул Харкер. — Мне предписывалось дождаться вашего славного капитана и капитана Лесажа. Не одного из них, а обоих. Ну, я и ждал.

— Так Господь может дожидаться моей души. Очень и очень долго, надеюсь. Капитан Берт, вы человек умный. Где находится Лесаж, в прошлом бывший помощником Криса?

Капитан Берт развел руками.

— Мне известно не больше, чем вам, сеньора. В море может случиться тысяча разных непредвиденных событий.

— Возможно, сейчас он болтается на испанской веревке, — сказал я.

Надо признаться, эта мысль меня порадовала.

— Так точно, — вставил Харкер. — Или команда сместила его с должности голосованием и отправилась еще куда-нибудь — он слывет жестоким человеком.

— А возможно, он ходит кругами возле Портобело в поисках нас, Крис.

Маленькая мозолистая рука Новии скользнула в мою ладонь, когда она спросила:

— Вы пошлете обратно капитана Харкера проверить, там ли он, капитан Берт?

Капитан Берт слегка нахмурился и помотал головой.

— Крису интересно знать, где он. Теперь мне тоже интересно знать. Что-то они мне не нравятся, ваш капитан Лесаж и его корабль, пропавшие невесть куда.

— Вы подозреваете Лесажа в предательстве, сеньора. В чем именно оно заключалось, по-вашему?

Новия сжала мою руку:

— Я не знаю.

— Я тоже, сеньора. Что он мог сделать? Сообщить испанцам о наших планах, связанных с Портобело? К тому времени, когда он узнал о них, Портобело уже пал. Сообщить испанцам о наших планах, связанных с Маракайбо? Да, конечно, — и, похоже, кто-то действительно сообщил. Помните найденные Гослингом письма, а? Возможно, это работа Лесажа. Но это с таким же успехом мог сделать любой из двух дюжин других людей.

Новия промолчала.

— У нас состоялось собрание, сеньора. Военный совет. Вы на нем не присутствовали, Крис тоже — да и Лесаж, коли на то пошло. Все остальные были там. Хэл и я высказались за Маракайбо. Только мы двое. Но не Гослинг, не Кокс, не Добкин, не Огг, хотя на Огга я рассчитывал. Больше ни один человек. О чем это говорит вам?

— Я не знаю, капитан, — сказал я, — и Новия вряд ли знает.

Капитан Берт откинулся на спинку кресла и сложил ладони домиком. С полминуты все молчали. Потом Новия выпалила:

— Мы хотим знать, о чем это говорит вам, капитан.

— Предположим, вы узнали о моем намерении совершить налет на Маракайбо, сеньора. Предположим, из страсти к наживе вы продали сведения испанцам. Разве вы послали бы Криса мне на помощь?

Новия энергично помотала головой:

— Ни в коем случае!

Капитан Берт кивнул.

— А как насчет вас самой, сеньора? Вы шли с нами от Портобело до Санта-Марии.

— И обратно тоже, капитан. Кто потащил бы меня на руках?

— Вы хотите совершить налет на Маракайбо?

— Нет! Они предупреждены. Я уже говорила.

— Да, говорили, хотя я все равно намерен напасть на Маракайбо. Будь вы капитаном на том военном совете, разве вы не сказали бы то же самое? Маракайбо — западня? Давайте направимся еще куда-нибудь?

Капитан Берт посмотрел по очереди на каждого из нас.

— Теперь вспомните: все присутствовавшие на совете капитаны, кроме Хэла и меня, говорили именно так.

— Не все же они предатели, капитан, — заметил Хэл.

— Разумеется, не все, Хэл. Я хочу сказать лишь одно: если бы наш иуда находился там, он бы выступил заодно с остальными — возможно, предложил бы напасть на Портобело. Для него идеальным результатом собрания стало бы следующее решение: я и еще несколько человек идем к Маракайбо, тогда как он и остальные направляются еще куда-нибудь. Он задался бы вопросом, куда Брэм Берт не захочет пойти, — понимаете? И ответил бы: в Портобело — поскольку франтоватый Брэм знает, что Портобело — чертова дыра. В таком случае кому из присутствовавших на собрании Брэм может доверять, друзья мои?

— Только капитану Харкеру, мне кажется, — сказал я.

— Верно подмечено, Крис, но есть еще один человек, кроме меня самого.

Вероятно, я уставился на него пустым взглядом, ясно свидетельствовавшим об отсутствии у меня каких-либо мыслей на сей счет.

— Хэл? Не хочешь попытаться?

Он помотал головой.

— Сеньора? Вы женщина проницательная.

— Думаю, капитан Ишем. Поскольку вы ни словом о нем не обмолвились.

— Умно. — Капитан Берт улыбнулся и подался вперед, положив локти на стол. — Умно, но неправильно. Нет, я спрашиваю вас, друзья мои: если бы вы продались Испании, а потом нашли письма, в которых говорится, что испанцы в Маракайбо предупреждены о налете, вы бы сообщили о них Брэму Берту?

Новия помотала головой.

— Понимаю, — промолвил я.

— Еще бы ты не понял, Крис. Вот одна веская причина доверять Гослингу, есть и другая. Когда все отправились к Панаме, покинув меня, кто остался со мной? Опять-таки Гослинг. А также ты, разумеется, и твой подчиненный Ромбо. Вот четыре капитана, которым я могу доверять. Полагаю, все вы не прочь выпить еще по глоточку вина?

Когда вино разлили по стаканам, Новия сказала:

— По вашим словам, четыре капитана достойны доверия, но я не насчитываю здесь четырех.

— Совершенно верно, сеньора. На собрании Гослинг высказался против Маракайбо. Если бы я сказал Гослингу то, что сказал сегодня вам, он бы решил, что я ему не доверяю. Я доверяю, но он считал бы иначе, понимаете? Я бы не хотел этого. Нельзя доверять человеку, который думает, что ему не доверяют, сеньора. Что же касается Ромбо, я назвал его подчиненным Криса, каковым он и является. Пусть он пока остается в статусе подчиненного. Если бы он сейчас пил вино с нами, он бы начал воображать себя ровней Крису, а мне бы не хотелось этого. А вам, сеньора?

Глава 28 МАРАКАЙБО

Капитан Берт сказал, что мы двинемся к заливу Кампече. Мы так и поступили, но предварительно провели своего рода рабочий отпуск в архипелаге Сан-Блас. Он состоит из крохотных островов, покрытых буйной растительностью (типа облегченного варианта джунглей), которых насчитывается, наверное, несколько сотен. Поскольку морские ветра обычно разгоняют всякую мелкую летучую живность, там нет такого обилия кровососущих насекомых, как в низинах Дарьена или Испаньолы. Там прекрасные пляжи, огромные деревья (преимущественно кедры) и попугаи повсюду. В общем и целом, это одно из самых чудесных мест, виденных мной в жизни.

На архипелаге Сан-Блас живут куны — такие же, с какими мы познакомились в Дарьене. Наши дарьенские куны были малорослыми: ниже нас и ниже индейцев москито. Островные куны были еще ниже ростом, но говорили на том же языке и, похоже, имели аналогичные обычаи. Именно тогда я по-настоящему пожалел, что Новия не позволила мне взять с собой Пинки, когда мы покидали Санта-Марию. Думаю, никто не стал бы возражать против присутствия индианки на борту, а на островах Сан-Блас она переводила бы для нас, и я бы свел знакомство с гораздо большим количеством кунов.

В любом случае все мы очень постарались подружиться с ними. У кунов не имелось ничего, представлявшего для нас ценность, и было очевидно, что в качестве союзников они будут нам полезны. Мы объяснили, как сумели, что мы не испанцы и не станем захватывать их в рабство, как делают испанцы. Мы — враги испанцев, которые являются врагами кунов. В доказательство своих слов мы подарили им резаки, топоры, ножи, швейные иглы — такие же подарки, какие получили от нас дарьенские куны. Островные куны обрадовались подаркам не меньше своих материковых сородичей и в ответ преподнесли нам мясо, рыбу и фрукты.

Там мы кренговали оба корабля, очистили днища и произвели разные ремонтные работы. Мы также вволю предавались праздности, объедались фруктами, и я учил Новию плавать. Кажется, я не купался в море со дня, когда покинул Испаньолу, и теперь с наслаждением резвился в воде. Один раз к нам присоединились две индианки, которые плавали, как тюлени, и любой сторонний наблюдатель с легкостью принял бы девушек за русалок. В моей жизни случались черные дни, но было и много чудесных дней, в которые мне хотелось бы вернуться. К ним относятся дни, проведенные на архипелаге Сан-Блас.

Один из таких счастливых моментов я пережил только сегодня утром. Я увязал в узел свой свитер, пальто и прочие вещи и отпер церковь, чтобы отслужить мессу. (Мы обязаны служить мессу каждый день, независимо от того, есть посетители или нет.) Печь накануне вечером выключили, и в церкви стоял такой холод, что на сосудах для святой воды образовался налет инея. Но меня ждало там теплое присутствие Бога, и мы с Ним находились там одни. Причастившись, я перестал ощущать Его близкое присутствие.

Но я знал, что Он по-прежнему рядом.

* * *

Лесорубы жили на болотах и рубили деревья, служившие сырьем для изготовления красного красителя. По слухам, эта работа приносила огромный доход, но жизненные условия там хуже некуда. Вспомните наш поход к Санта-Марии — часть пути, проделанную по низинам. А теперь представьте, что вы постоянно живете в такой обстановке. Вы спите на болоте и едите на болоте. Вы не шагаете вперед с надеждой выбраться из болота в конце концов, но каждый день идете рубить деревья и трелевать бревна. Время от времени испанцы пытаются изгнать лесорубов, как они изгнали нас в нашу бытность буканьерами на Испаньоле. Они приходят и уходят. Так говорят лесорубы. Если испанцев не очень много, они сражаются, а если много — прячутся в болотах.

Они сражаются также с испанскими лесорубами.

Мы наняли нескольких парней — трех на мой корабль, — но рассчитывали на большее.

Симароны — совсем другое дело. В жизни я видел крутых мужиков, но круче их не встречал. Большинство симаронов чернокожие — беглые рабы и потомки беглых рабов. Есть среди них индейцы москито, есть и белые. (Белые в большинстве своем тоже беглые рабы.) Мы высадились на берег и поговорили с ними: объяснили, что нам надо. Они пообещали обсудить все вечером и утром наведаться к нам.

Ладно.

Мы выставили дозорных, поскольку находились буквально на расстоянии крика от берега Испанского материка и там не было никакого порта. Если бы погода испортилась, грозя ненастьем, нам пришлось бы спешно уйти в море. Мы с Новией проснулись среди ночи и, когда оба вспотели и запыхались, решили выйти на палубу полюбоваться луной и немного остудиться.

Казалось, все было в порядке. Буше, исполнявший обязанности вахтенного офицера, бодрствовал и был почти трезв. Один человек стоял у штурвала, другой находился на топе мачты, оба не спали, и луна — тонкий лунный серп, который всегда выглядит так красиво, как не имеет права выглядеть ничто на свете, — садилась за деревьями. Мы с Новией смотрели, как месяц опускается, путаясь в ветвях и сияя сквозь листву.

Потом она указала пальцем, и я увидел темную, без единого огонька, пирогу, бесшумно отплывающую от берега. Слева и справа от нее шли еще две пироги.

Я отвесил Буше крепкую оплеуху, крикнул: «Ты слепой, что ли?!» — выхватил у него из-за пояса пистоль и выстрелил в воздух.

Вахтенные мигом проснулись, мы выкатили орудия и дали залп прежде, чем пироги покрыли половину расстояния, отделявшего нас от берега. Грохот пушек разбудил людей на «Магдалене», «Уилде» и «Снежной даме» Гослинга. Пироги обратились в бегство, а когда взошло солнце, мы увидели двадцать или тридцать мертвых тел, плавающих в воде.

Довольно скоро симароны окликнули нас, с самым дружелюбным видом, и сказали, что хотят присоединиться к нам, — и не будем ли мы любезны подойти к берегу и взять их на борт?

Нет уж, спасибо, сказали мы, добирайтесь вплавь, а мы сбросим вам веревки, чтобы вы могли забраться на палубу, — не более десяти человек на каждый корабль.

В конечном счете они подплыли на пирогах, вооруженные мушкетами, томагавками, мачете и так далее. Двадцать шесть симаронов поднялись на борт «Сабины». Сколько на другие корабли — не помню. Я осмотрел всех мужчин и отправил назад всех, у кого обнаружил какие-либо раны. В результате осталось около двадцати. Затем я велел всем своим офицерам выбрать по одному симарону и сказал, что каждый из них отвечает за своего подопечного и должен убить его, коли узнает, что он замышляет заговор с остальными. К тому времени у нас на борту имелись старшина-рулевой (Рыжий Джек), первый помощник капитана (Бутон), второй помощник (Буше), третий помощник (О’Лири), боцман (Корсон), боцманмат (Делл), старший канонир (Хансен) и помощник старшего канонира (Маас). На них пришлось восемь симаронов.

Затем мы с Новией вдвоем выбрали еще одного, а Маху, Большой Нед и Азука — еще одного. В результате получилось десять.

Остальным мы велели возвращаться на берег. Они хотели сразиться с нами, но нас было слишком много, и мы обступали их со всех сторон. В конце концов они покинули корабль без всякого кровопролития.

В обоих местах мы справились с делом не так успешно, как надеялись, но капитан Берт все равно хотел попытать счастья с Маракайбо, и Харкер, Гослинг и я не возражали. Мы договорились, что не станем рисковать, коли обстоятельства сложатся неблагоприятно для нас. Новия была против, но я разделял мнение Харкера, что рано или поздно удача нам непременно улыбнется.

Что и произошло примерно через неделю. Мы захватили крупное судно с грузом какао-бобов и двенадцатью тысячами пиастров на борту. Вдобавок ко всему четверо матросов с «купца» примкнули к нам. Гослинг взял на борт нескольких человек и направился к Ямайке, пообещав пополнить там команду и встретиться с нами у Кюрасао, голландского острова, расположенного неподалеку от Венесуэльского залива, — примерно там, где мы все собирались остановиться, чтобы основательно подготовиться к налету на Маракайбо.

То есть мы все, кроме Харкера и меня. Со мной на борту, он вошел в залив одним чудесным вечером и высадил меня на берег в месте, откуда уже были видны городские огни. Едва ли я забуду когда-нибудь, как стоял там по щиколотку в грязи и смотрел вслед уходящей «Принцессе», темной, бесшумной, словно тень. У меня с собой были собственные деньги в денежном поясе плюс увесистый мешочек с дублонами, врученный мне капитаном Бертом. А также длинная испанская шпага с серебряной рукоятью, испанский кинжал, купленный где-то Новией, и письмо, которое мы с ней подделали вместе.

В ушах моих звучали слова капитана Берта:

— Для такого дела мне не найти человека лучше тебя, Крис. Я полагаюсь на тебя так, как никогда в жизни ни на кого не полагался. Прежде всего нам надо разузнать все о крепости. Затем — о сторожевой башне. А потом — о городе в целом: где искать деньги и сколько там солдат. Запомни хорошенько место своей высадки, ибо Харкер вернется за тобой через две недели. Повторяю: через две недели. То есть через четырнадцать дней — ни раньше, ни позже. Если ты к тому времени не закончишь, все равно явись туда и отчитайся о выполненной работе. Если мы зашлем тебя в город один раз, сможем заслать снова.

— Я понял, — кивнул я.

— Отлично. — Капитан Берт пытался улыбнуться, но безуспешно: слишком он был встревожен. — Я рассчитываю на тебя: надеюсь, ты не попадешься. Если тебя все-таки схватят, держи голову высоко, молчи и не падай духом. Мы сделаем все возможное, чтобы тебя вызволить. Удачи тебе.

Я знал, что удача мне понадобится.

* * *

Возьмись я рассказывать обо всех своих приключениях в Маракайбо, мне бы потребовался целый год. Боюсь, у меня нет и месяца. Я добрался до города, прячась от случайных глаз. Когда я достиг оживленного портового квартала, была уже середина утра. Я ходил от одного трактира к другому в поисках места, где можно вкусно поесть и, самое главное, снять приличный номер. Если хочешь узнать разные слухи и при случае задать несколько вопросов, лучше трактирной таверны места не найти. В конце концов я отыскал трактир, который казался чистым и вполне пристойным, не будучи слишком дорогим. Трактирщик держал раба-индейца, и на третий день своего проживания там я его купил.

Я снова и снова повторял себе, что этого делать не следует, но все же не удержался и купил. Тем утром во дворе послышались звуки, похожие на стук молотящих цепов, и крепкие испанские ругательства, и я вышел посмотреть, что там происходит. Трактирщик и его сыновья повалили раба на землю и избивали толстыми палками. Бедняга скрючился, пытаясь прикрыть голову руками. Я ожидал, что он вот-вот взмолится о пощаде, но он молчал. Он не издавал ни звука, и я уже начал думать, не немой ли он и не собираются ли они его убить.

Наконец они прекратили избиение и отошли, вытирая пот со лба и тяжело дыша. Именно тогда я услышал, как раб прошептал: «О Иисусе…»

Он произнес лишь одно это слово — но по-английски. Имя нашего Господа звучит по-испански совсем иначе: «Хайсус». Раб произнес его по-английски, вне всяких сомнений. И у меня возникло такое ощущение, будто Он стоит прямо позади меня, положив Свою пробитую гвоздем руку мне на плечо: «Сейчас, Крис. Момент настал. Что ты собираешься делать?»

Глава 29 ХУДАС

Я сделал следующее: ленивой походкой подошел к трактирщику и спросил, чем провинился индеец. Он тупой, ответил трактирщик.

— Да, — сказал я (только по-испански), — я тоже. Послушайте, вы избили малого до полусмерти, а от побоев он всяко умнее не станет. Вы добились одного: теперь у вас на руках калека, которого надо кормить. Я куплю его у вас за… — Тут я сделал вид, будто шарю по карманам. — За восемь реалов. Эта монета выглядит неплохо. На вид она новехонькая. — Я держал в руке один из свежеотчеканенных пиастров, захваченных на торговом судне с грузом какао-бобов.

Трактирщик лишь рассмеялся и отвернулся, а я сказал:

— Ладно, дубовая вы голова, оставьте его себе. Вам с ним крупно не повезло. Надеюсь, он окочурится сегодня ночью.

Я подошел к воротам, ведущим на улицу, и поднял засов. В следующий миг трактирщик обернулся и сказал:

— Сто реалов, сеньор де Мессина, поскольку вы мой гость. Но ни реалом меньше.

Потом мы с ним с полчаса прогуливались взад-вперед по двору. Я твердо решил купить раба, но трактирщик не должен был этого знать. В конечном счете мы сошлись на восемнадцати реалах, каковая сумма свидетельствовала, что трактирщик всерьез думал, будто со своими сыновьями изувечил беднягу на всю жизнь.

Подписав договор о продаже, я сразу же помог индейцу подняться на ноги и отволок его в свою комнату на второй этаж. Это было все равно что тащить вверх по ступенькам четырехфунтовую пушку. Пару-тройку раз мне казалось, что сейчас мы оба свалимся с лестницы.

В номере я уложил парня на кровать, которая была слишком коротка для меня и коротковата для него, дал ему бокал вина и сказал, что я ненадолго выйду, а он может спокойно отдыхать здесь до моего возвращения. Во всех книгах говорится, что индейцам не следует давать спиртное, поскольку они сильно предрасположены к алкоголизму. Но это было вино из трактирной таверны, и я клянусь жасминным царем обезьян, что Новия могла бы выпить целую такую бутылку и даже не захмелеть толком.

(Признание облегчает душу, а потому объясняю: «Жасминный царь обезьян» — это название чая. Мистер и миссис Бриггз подарили нам на Рождество корзинку с разными деликатесами, и в ней среди всего прочего оказалась пачка чая «Жасминный царь обезьян». Отец Уол находит название уморительным, да и мне самому оно кажется забавным.)

По возвращении я принес индейцу свежей воды и пищи. Через пару дней он начал говорить, что мне следует спать на кровати, а он ляжет на полу. Тогда мне стало ясно, что он уже достаточно оправился, чтобы мы могли поменять трактир. Мы так и поступили, поскольку я понимал: если мы останемся здесь, у меня выйдут неприятности из-за него.

Днем раньше я спросил у раба имя. Он назвал испанское прозвище, весьма непристойное, и я сказал, что нам придется от него отказаться. Я попытался выяснить, как его настоящее индейское имя, но парень притворился, будто не понимает меня. Я не рассердился, поскольку к тому времени уже знал, что для большинства индейцев настоящее имя — вещь очень личная. Возможно, для всех них. Жестокие побои, нанесенные рабу трактирщиком с сыновьями, заставили меня вспомнить о святом Иуде, которого путники забили до смерти посохами, и потому я стал называть его Худас — так звучит по-испански имя святого. Ко времени, когда мы перебрались в другой трактир, я для него был Капитаном, а он для меня — Худасом, и Худас уже свыкся с мыслью, что я намерен сотворить нечто ужасное, как только он восстановит свои силы.

Меня все время подмывало попробовать заговорить с ним по-английски, но поскольку я изображал кубинского офицера, прибывшего в Маракайбо с надеждой поступить на службу в армию в Венесуэле, я не собирался рисковать, произнося хотя бы слово по-английски там, где могут оказаться посторонние уши.

Когда мы перебрались в другой трактир, я на следующий же день отвел Худаса к кузнецу, чтобы снять цепь у него с ног. Цепь длиной около восемнадцати дюймов позволяла рабу ходить, но не бегать, и кандалы стерли в кровь обе лодыжки. Когда кузнец расковал индейца, я сказал (по-испански):

— Я освобождаю тебя, Худас. Если ты хочешь уйти прямо сейчас, или вечером, или завтра, я не возражаю. Я не стану тебя удерживать. Единственно предупреждаю: если ты уйдешь сейчас, тебя могут схватить какие-нибудь другие испанцы. Коли такое случится, я постараюсь помочь тебе, но не исключено, что вообще не узнаю об этом. Однако ты можешь рискнуть, если хочешь.

Он помотал головой.

— Ладно, если ты хочешь остаться со мной на какое-то время, можешь остаться. Но ты волен уйти в любой момент.

Худас снова помотал головой. Я не понял толком, как следует трактовать сей жест, но предположил, что он означает «не в ближайшее время». Поэтому я сказал:

— Пойдем, мы отправляемся на рыбалку.

Прогуливаясь по порту последние несколько дней, я среди всего прочего разглядывал лодки и как раз накануне приобрел хорошую новую лодку — достаточно маленькую, чтобы управлять ею в одиночку, но достаточно большую, чтобы в нее свободно поместились три человека (или трое взрослых и ребенок, если малость потесниться). Там имелись весла, мачта чуть длиннее шваберной палки и парус немногим больше одеяла. Мы купили острогу, моток бечевки, несколько рыболовных крючков, кусок соленой свинины для наживки и ведро. Никаких затейливых рыболовных принадлежностей, поскольку улов меня совершенно не интересовал. Покуда мы выглядели как сеньор и раб, решившие немного порыбачить, большего мне не требовалось.

Худас сел на весла и отвел лодку от порта. Потом я показал ему, как устанавливать мачту и разворачивать парус. Когда мы поплыли под парусом (дул довольно крепкий ветер), я перебрался на нос, предоставив Худасу управляться с румпелем и шкотами. Минут через пять я понял, что он не новичок в морском деле. Особого мастерства индеец не обнаруживал, но он явно успел набраться достаточно опыта, чтобы усвоить основные принципы управления судами.

Мы преспокойно проплыли между крепостью и сторожевой башней, и никто нам слова не сказал. Когда мы вышли из пролива в залив и оказались вдали от всех и вся, я велел Худасу спустить парус, насадил наживку на крючок, зажал в руке острогу и сделал вид, будто рыбачу. Потом я сказал дословно следующее:

— Ты говоришь по-английски, Худас. Я тоже — и мне кажется, нам пора поговорить начистоту. Откуда ты родом?

— Север, Крис. — Он указал рукой. — Моя земля на север.

— Америка?

Он непонимающе уставился на меня, а потом помотал головой — и тогда девяносто процентов надежды покинули меня. Я надеялся, отчаянно надеялся, что он из будущего, как и я.

Овладев собой, я спросил:

— Кто научил тебя английскому?

— Господин.

В тот день я вытянул из него еще кое-какие сведения, но скудные. Позже мы с Новией выведали больше. Начни я последовательно вкраплять в повествование крохи информации, которые мы мало-помалу из него выуживали, вы бы извелись от нетерпения. Поэтому я изложу здесь суть и на том покончу с делом.

Худас, москито по происхождению, нанялся на корабль капитана Свона. Они совершали налеты по всему атлантическому побережью Южной Америки и, возможно, за мысом Горн. (С географией у Худаса было плоховато.) В конце концов они бросили якорь у каких-то островов — там были скалы, деревья, козы и больше почти ничего — в надежде настрелять дичи и запастись свежим мясом. Худас отправился на охоту, и корабль ушел, оставив его на острове. Мы с Новией предположили, что поблизости появилось крупное испанское судно, но, возможно, просто погода переменилась.

В конце концов Худас соорудил маленький плот и переплыл на один из других островов. Там находился белый человек, они с ним подружились и объединили свои силы. Худас называл белого человека «Господин». Господин научил его английскому и в известной мере обратил в христианство. Я говорю «в известной мере», поскольку Худас по-прежнему верил во все, во что верят москито, но он также знал о Боге и Иисусе и, мне кажется, они нравились ему больше языческих божеств.

Они с Господином начали строить настоящую лодку: рубили деревья, пилили брусья, сушили древесину и так далее. По словам Худаса, дело продвинулось уже довольно далеко, когда к острову подошел корабль. Господин сел на него, чтобы вернуться обратно в Англию, но Худас не последовал за ним. Отчасти потому, что не хотел плыть в Англию, отчасти потому, что не доверял людям на корабле. Во всяком случае, нам с Новией так показалось.

Он остался на острове и перестал строить лодку. Насколько я понимаю, на первом острове он находился год или около того, а вместе с Господином провел по меньшей мере два года. Потом он прожил на острове Господина еще год, самое малое.

Время от времени туда приходили испанские корабли, и они с Господином всегда прятали лодку и прятались сами. На сей раз Худас спрятался, но забыл спрятать лодку — или не смог оттащить ее от берега в одиночку. У испанцев были собаки, и собаки выследили его. Испанцы поймали Худаса и сделали рабом на своем корабле. В конце концов они продали его трактирщику.

Как я уже сказал, во время рыбалки я узнал ничтожную долю от вышеизложенного. Не знаю, являлся ли Маху самым разговорчивым человеком из всех, встречавшихся мне в жизни, но я абсолютно уверен, что Худас был самым неразговорчивым. Я сказал Худасу, чтобы он не произносил ни слова по-английски при испанцах, и строго-настрого наказал никогда никому не говорить, что я владею английским. Поначалу я боялся, что он все же проболтается. Познакомившись с ним ближе, я понял, что напрасно сотрясал воздух, призывая его хранить молчание. Худас был не большим любителем трепать языком, мягко выражаясь.

Никто не остановил нас, не задал нам никаких вопросов и вообще никак не побеспокоил, а потому на следующий день мы снова отправились рыбачить — на сей раз на озеро Маракайбо. В ту пору ситуация там сложилась странная. Восточный берег озера принадлежал испанцам, там простирались обширные пахотные угодья, а ближе к южной оконечности озера находился маленький городок под названием Гибралтар. Западный берег по-прежнему покрывали дикие джунгли, где обитали коренные американцы, которых испанцы называли «индиос бравос» (непокоренные индейцы). Я спросил Худаса, не хочет ли он присоединиться к «индиос бравос», — мол, он может прыгнуть за борт и вплавь добраться до берега, я не возражаю. Он сказал — нет, «индиос бравос» убьют его, он не из их племени.

Мы высадились на берег в Гибралтаре, купили вина и пищи, и я немного поболтал о рыбалке с двумя мужчинами в доме, где мы остановились перекусить. Мужчина, продавший нам еду, сказал, что индеец должен выйти во двор со своей порцией, а потом увидел, что Худас не закован в цепь, и сказал, что он убежит. Я сказал: «Не убежит, не беспокойтесь». Худас взял свою порцию, поел во дворе и никуда не убежал.

На следующий день мы решили снова выйти в залив. Ведущий в него узкий пролив, слишком мелкий для крупных судов повсюду, кроме как ровно посередине между островами Дозорный и Голубиный, обеспечивал благоприятные условия для обороны. Сторожевая башня находилась на Дозорном острове, на вершине холма, из которого, собственно, и состоял весь остров.

Голубиный остров был побольше, акров двадцать или тридцать. Каменная крепость располагалась на нем таким образом, что любому кораблю, идущему через пролив к Маракайбо, приходилось проплывать прямо под пушками. Еще два дня назад при виде крепости я сразу понял: единственный способ захватить ее — это штурмовать со стороны, обращенной к суше. Флотилия из восьми-десяти больших галеонов могла бы разрушить крепостные стены орудийным огнем, но при этом потеряла бы четыре или пять кораблей.

С мелководной стороны от острова мы нашли крохотную бухточку, надежно укрытую деревьями. Там мы пристали к берегу, и я сказал Худасу, что мне надо незаметно осмотреть крепость с другой стороны. Он сказал: «Моя вперед. Иди за мной» — и растаял в подлеске, точно д