Так случилось, что в период 1994-1999 гг. из всех видов искусства мне остался - или, вернее будет сказать, я оставил себе - только один. Не знаю, хорошо это или плохо, действительно не знаю, но в моей жизни в тот период очти не было кино, живописи, очень мельком задевала музыка, ушли компьютерные игры. В моей жизни остались два постоянно удовлетворяемых объекта интереса: футбол и литература. Я играл в футбол и следил за ним. Я писал роман "Октагон" и читал книги строго согласно плану, выработанному мной в 1994 году, а на самом деле - гораздо раньше.
За это время я посетил (с кем познакомился, с кем поздоровался) некоторое количество авторов и прочел некоторое количество произведений. Они составляют мою вторую литературную эпоху. А в первой, помнится, были "На краю Ойкумены", "Дама в очках и с ружьем в автомобиле", "Затерянный мир", "Львы Эльдорадо", все в детском периоде, потом, в юношеском - Стругацкие, Дюма, Дрюон...
Всё прошло. И всё осталось.
Вот пример бессмертия.
1.
Да, вот пример бессмертия. Тексты, написанные двадцать-тридцать веков назад, написанные разными людьми, в разное время, более того - о разном! - загадочно сложились в единую книгу, названную по-гречески просто Книга, которая в списке Гиннесса в конце нашего тысячелетия четко заняла первую
строчку.
Она проникала в меня долго. Я сопротивлялся. Да что там, целая империя сопротивлялась, целый мир!
Показательно вот что: у меня имеются два экземпляра Библии, причем один мне достался от папы (маленький, черненький, папе его подарили священники в бытность его партийным боссом), а другой от мамы (толстый, светло-коричневый). Папа был агрессивным противником религии в принципе. К
маминым вкусам и интересам я относился с презрением. Но это не помешало книге попасть ко мне именно через родителей.
Сколько мыслей, сколько сомнений, сколько промежуточных сюжетов возникало в моей голове... Полностью, скрупулезно, добросовестно борясь со скукой во многих из 66 книг, составляющих Книгу, я вогнал ее в себя в 1994 году. Заглядывать начал раньше, маленький черненький папин вариант появился еще в 1990-91 гг. Перечитывать основные книги продолжал до сих пор.
Вначале возникал вопрос: это случайность, что они оказались вместе, или кто-то с той стороны действительно заинтересован в продвижении именно этих текстов? Потом я нашел ответ и стал писать "Октагон". Оглядываясь назад, я могу сказать, что мой роман произошел из Гомера, Warlord'а и Библии. Причем вся его история, весь сюжет - это мое понимание, как Ветхий Завет перешел в Новый. И как вообще они могли оказаться вместе. И почему приверженцы только Ветхого Завета считались отверженными век за веком, а приверженцы Нового Завета не стали отменять Ветхий, а вписали его к себе каноническим
предисловием.
Треть мировой литературы - это критические заметки к Библии. Треть мировой живописи - это иллюстрации к Библии. Классическая музыка началась с музыкального сопровождения Библии.
Но это всё не важно. Важно, что она для меня.
Очень много искажений. Я ищу осколки чистой, неискаженной истины. Я их нахожу в корявостях первобытной Книги Бытия. Они есть в простых фактах Евангелия от Матфея. Они есть в недоговоренностях и избыточности стиля Евангелия от Иоанна. Они есть в клиповой загадочности Откровения того же
Иоанна. Автор Книги Бытия - дикий гений вроде Гомера. Автор Евангелия от Матфея - очевидец. Иоанн - мудрец.
Но если Иоанн - страстный мудрец, то есть еще Соломон - мудрец нормальный, жрец ветхой мудрости. Есть еще Давид с его гитарой, папа Соломона, этакий Пол Маккартни, становящийся президентом США. Есть генерал египетских омоновцев Моисей. Есть Иов, Иона, Даниил...
И есть Лука - самый отрицательный персонаж, Боже, как я его не любил в компании с Павлом! Евангелие от Луки - первый пропагандистский текст, где все, что не надо, спрятано, и все, что требуется, дописано. Я долго думал: почему так?! Потом понял: ведь в каноническом списке имеется Иоанн - для меня. А Павел и Петр с помощью своего Максима Горького организовывали пространство, соединяли Европу, Иисус выполнял их словами чисто материальную работу, где учение не имело смысла, а потому разошлось с церковью.
Учение-религие-церковь. Этапы деградации божественной мысли.Бог использовал дьявола. Иисус подхватил мимоходом подвернувшегося ему Павла. Осознав сие, я придумал полудевочку-полумонстра Петру. Но вот кто из них ближе к этому образу - Павел или Петр - я не решил до сих пор.
Аминь.
2.
Самое острое, что ярко привлекло меня в бесконечных, как время, песнях слепого старца - ощущение двух параллельных миров. Прозрачный, эстетски-красивый, возбуждающе свободный, сверкающий хрусталем мир богов... И грубый, страстный, смертельный, зависимый мир земли. У богов
по-джентльменски вежливое любопытство: кто победит? У людей кровь, тьма застилает взгляд, копье проходит через рот и пронзает затылок. Это в чистом виде лордовский внешний мир и юзерский внутренний. Я было придумал сценарий "Илиады", вернее идею сценария: натуралистическое изображение того, что происходит на земле, - и стильная, светская, абсолютно современная жизнь
мультимиллионеров на Олимпе. Зевс в роли Роберта де Ниро или наоборот. Кроме того, замечательна аморальность "Илиады", как, собственно, аморальность любого эпоса - следующее свойство, которое меня сразу покорило. Здесь нет положительных героев, здесь нет отрицательных персонажей. Здесь
есть герои. Равновесомые силы притяжения: Агамемнон, Аякс, Одиссей, Ахиллес, Диомед, Парис, Эней. В каждом заложен развивающийся сюжет, потому что каждый несет свою правоту. Вот эту завораживающую меня эпосную формулу нескольких (семь-восемь) равновеликих, равноправых героев, вступающих в союзы, в противоречия, во вражду я с удовольствием попытался воспроизвести в моем
романе. Учился я у Гомера.
В "Одиссее" уже нет этой стерильной нейтральности, так как есть главный герой. И вообще меньше о параллельности богов и людей. "Одиссея" человечнее. Душа Греции, этих островов, моря, склонов, борьбы, желания жить - в этом прелесть "Одиссеи". Меня она чарует. "Одиссея" - это волшебство, это счастье
жить на земле, это радость усилий и достижения, это тоска по ушедшему. Это чуть-чуть грустный прекрасный напев на берегу моря, неповторимая мелодия.
Если Гомер создал обе поэмы, если он существовал, если поэмы одного цикла о столь разном сделал Гомер - ну что сказать? Библия античного мира. Определяя самую высокую стимуляцию созерцания в истории человечества я даже не смог назвать Гомера, потому что, на мой взгляд, его имя - пример прямого доступа,
когда высшая сила, не доверяя случайностям, учительским тоном продиктовала свои письмена.
3.
Эсхила, отца мирового театра, я принял только как основателя. Трагедии его мне показались оскорбительно примитивными. Причем простой пересказ "Орестеи" когда-то вызывал священный трепет, сюжеты в душе рождались, как от "Илиады". Прочтение же настоящей "Орестеи" Эсхила вызвало недоумение. "Семеро против Фив" - еще большее недоумение. Лишь "Прикованный Прометей" при форсаже
воображения как-то неплохо воспринимался.
Но...
Но надо учитывать, что греческая трагедия была чем-то вроде оперы. Роль музыки, роль хора мы можем представить умом, но почувствовать, глядя в текст, как звук сливался со смыслом - нельзя. Более того, театральное представление само по себе уже было римэйком, вариацией на тему: канву
событий, приключившихся с Агамемноном, Кассандрой, Орестом, греки знали с детства. Если представить фильм "Д'Артаньян и три мушкетера" без музыки и без визуального ряда, то получится чистый идиотизм. Так и здесь: обращаясь к греческому театру, мы имеем дело не с первоисточником Дюма, а с
подстрочником экранизации.
4.
Если бы я снимал кино по Эсхилу, Софоклу, Еврипиду, я бы сделал это так: действие происходит в реальном греческом театре, зрители рассаживаются по скамьям, разговаривают, приветствуют друг друга, отворачиваются друг от друга... И три части: первая, эсхиловская, "Прикованный Прометей", Греция
после персидского вторжения, толки о Фемистокле и Аристиде, ликование победителей; вторая часть, софокловская, "Царь Эдип", Греция в расцвете, появление Перикла на почетном месте; третья часть, еврипидовская, "Медея", в Афинах отзвук Пелопоннесской войны.
Так вот, вторая часть была бы лучшей. Софокл придал театру стройность, свойственную хорошим произведениям искусства. В первую очередь фиванский цикл "Царь Эдип"-"Эдип в Колоне"-"Антигона". И совсем шедевр на все времена - именно "Царь Эдип".
Здесь уже трагедия ведет себя на равных с источником - с гениальным мифом. Причем миф об Эдипе менее вездесущ, чем Геракл, Прометей, троянский цикл. Я думаю, где-то половиной своей последующей славы Эдип обязан Софоклу, и только второй половиной - неизвестным аэдам незапамятных времен. Рецепт смеси гениального произведения.
5.
А вот Еврипид пытается обыграть миф. (Любопытно: слово "обыграть" подходит в обоих смыслах.) В нем, в его славе - изощренность Афин конца V века. Если Эсхил - почтительный слуга мифа, Софокл - брат, то Еврипид - дерзкий сын. Но миф старше, и порой мудростью своей отражает легкомыслие отпрыска. Может
быть, из-за того, что от Еврипида сохранилось значительно больше трагедий, чем от Эсхила и Софокла, по прочтении подряд возникает ощущение непоследовательности. По отдельности - ладно, я согласен, пусть Тезей оказывается жестоким обманутым отцом, пусть Орест появляется в роли мучителя супруги Гектора, а мать-жена Эдипа остается жить после разоблачения тайны, - но факты, изложенные в трагедиях Еврипида, очень трудно собрать и примирить в цельном романе, а значит мир не един, сюжеты и характеры разных трагедий звучат вразнобой. Преступления в том, конечно, никакого, однако очарование эпоса ведь в цельности мира. Получается, что Еврипид разрушает эпос, выходя в чистую театральность, а своего, альтернативного мира не создает.
Впрочем, среди эллинов он все равно был жутко популярен.
6.
…Аристофана я бы тоже снимал в древнегреческом театре с участием зрителей, только зрители обязательно грызли бы чеснок и непристойно ругались.
7.
И по Геродоту я сочинял сценарий. Меня тогда преследовала мысль: как можно по столь древним и явно противящимся кинематографии текстам все же сделать хорошее кино? "Илиада" получалась элитным фильмом, "Одиссея" космическим боевиком, Эсхила-Софокла-Еврипида я бы слил в одну экранизацию, а Геродот у меня вырисовался в дорогущий девятисерийный фильм (но ни в коем случае не
сериал!). Конечно, такой фильм никогда не будет снят.
И, конечно, Геродот сказочник. Динамит заложен у него во многих, многих коротких отрывочках. Если не спешить и фантазировать над текстом, то истории так и норовят взорваться со страниц, нерасказанные, неразвернутые истории, это какой-то фейерверк.
Единственный труд жизни Геродота есть первое прозаическое художественное произведение цивилизации, и это уже не эпос, а эпопея. Эпопея от Кира до изгнания Ксеркса, со слухами, легендами, с неизвестным окружающим миром, и множеством городов-государств со своими софокловыми драмами, только живыми.
Я для себя развернул героев, которые в тексте не герои, а слегка упомянутые тени: египтянин с братом-близнецом лезет в пирамиду - далее по Геродоту, капкан, отсечение головы, ловушка, открытие фараону, фараон делает его советником - но перс Камбиз идет на Египет, совет героя-египтянина не принят, фараон проигрывает - египтянин спасает сокровища и по тому пути, коим ушли в свое время евреи с Моисеем, спасается в... Персию, неожиданное место - там он за счет золота поднимается и становится магом Гауматой - далее по Геродоту, в отсутствие Камбиза маг захватывает власть, но персидская знать через срок убивает магов - египтянин был не дурак и подставил главным, лже-Смердизом подставил другого, а сам - а сам он
договаривается с Дарием, как тому опередить прочих претендентов из знати на роль царя, после чего Дарий запланировал его убрать такого умного, но египтянин-маг исчезает, он бежит к скифам - Дарий начинает поход на скифов - тут вступает в действие греческая девушка, попавшая в плен, египтянин помогает ей бежать - они попадают в Милет, проходит время - под руку подворачивается скиф, узнавший ее во время ее плена, сейчас он наемник в Милете, он попадает в охрану к египтянину - начинается осада Милета
персами... И так далее.
8.
По Фукидиду я кино придумать не смог. По Фукидиду мы с Артуром придумали компьютерную игру. Греция Фукидида удивительно подходила для серьезной спортивной игры: белый цвет - Коринф, желтый - Беотия, коричневый - Крит, красный - Аргос, зеленый - Македония, синий, любимый - Афины, голубой - Фессалия, черный - Спарта. Артур даже прочел Фукидида до половины - фантастика!
Фукидид отнюдь не сказочник. Он настолько скрупулезно точен и подробен, настолько разумен во всем, что восхищение к середине книги сменяется усталостью от невозможности удержать всё в голове без помощи мельчайшей карты.
И грусто очень, я наверное жил в Афинах, иначе почему у меня болит сердце, когда я читаю о сицилийском походе?
9.
Ксенофонт - удивительный человек. Он, пожалуй, первый настоящий писатель в современном смысле этого слова, не аэд, не театральный драматург, не собиратель фактов для одной книги, не пророк, а человек, который пишет, чтобы его прочли, причем имеющий несколько разнородных произведений.
Ксенофонт написал произведение, вошедшее в мой личный список шедевров - "Анабасис", жизнью своей написал, и хорошо оно тем, что это правда, это ценнейший документ - запись очевидца и участника. Ксенофонт написал произведение, вошедшее в мой личный список самых плохих книг - собрание
бесед о Сократе. Он также написал наивную донельзя, до смешного "Киропедию", текст, где автор пренебрегает фактами ради поучений и не ищет знания, довольствуясь собственными домыслами. И он прославился "Греческой историей", которую замыслил как продолжение Фукидида.
Его авторский образ напоминает мне В., классного парня, простого как табурет, готового и подраться, и пива бахнуть, и книжку написать. В., слушавший и записывающий Сократа, скорее всего ничего иного, кроме ксенофонтовских "бесед" и не произвел бы. Из учеников Сократа кто основал академическую школу, став великим Платоном, кто пустил в мир учение киников, кто бросил стоический зародыш в эллинскую
почву... Один сделался воином и обнаружил, как далек он от философии, как любит понятное военное дело, как чтит устои Спарты.
10.
В противовес сократическим банальностям Ксенофонта, диалоги Платона требуют от читателя максимального напряжения умственных сил. Тогда открываются глубины смысла и эйдос светится в небесах. Прорываешься сквозь этот туман слов, сквозь вопросы и ответы, возвращаешься на страницу назад, тупо глядишь в один и тот же абзац... Усыпляет, укачивает диалог... И вот блеснула
истина! Вот она, в каком-нибудь примечании, в одном слове, в сравнении жизни с пещерой и тенями на стене.
Проста и понятна только Апология Сократа.
Сократ - это Евангелие античной философии, спокойный мудрец, принявший смерть как должное, благословивший на долгий путь учеников - молча благословивший, без шума. В Апологии и Критоне Сократ жив; вернее будет сказать, это еще Сократ. В последующих диалогах Сократ всё больше становится Платоном. Платон мне кажется изощреннее, запутанней. Чья идея эйдоса? (Как звучит-то: "идея
эйдоса"!) Потрясающая идея, механика мира, созданного Богом.
Эйдос объясняет всё.
Еще я чую где-то рядом одеколон Пифагора. Пифагор + Платон = цифровой мир.
11.
К сожалению, в своем античном ряду я пропустил крайне важную личность - Аристотеля. После Платона ему бы самое место, ан нет... Просто Платона я читал зимой 1994-95 гг., хорошего издания Аристотеля я в ту зиму просто не нашел.
А посему пришлось мне переместиться в Рим, на триста лет позже, и встретиться с гражданином Цицероном. Слово "гражданин" ни в коем случае не ирония - в поисках точнейшего определения Цицерона я отказался даже от "оратора", каковым он всемирно признан под №1, в первую очередь - Цицерон гражданин. От его речей, сказанных с запальчивостью по самым разным поводам гражданской жизни Римской республики, веет совершенно не ораторским искусством, сегодня такое ораторское искусство и мою бабушку не убедило бы, от них веет политической борьбой, партиями, изгнаниями, злоупотреблениями
властью, преследованием политических противников... Хотя наша одесская история больше смахивает на афинскую - с остракизмом, криками на агоре и золотом персов, чем на римскую - с бременем мировой власти. Цицерон ближе к Доренко, Березовскому, Лужкову, Жириновскому - без телевидения. К защитникам Моники Левински. К противникам королевской власти в Англии.
И совсем другое в трактатах. В трактатах вызывающая уважение попытка окинуть взором политику и законы с высоты гражданства, как явления природы, там дух Сципиона витает где-то над Африкой, познавая тщетность римской славы - ради которой, по правде говоря, Цицерон всю сознательную жизнь что-то и делал.
Что ж, восторга Цицерон у меня не вызвал. Живое чувство Рима и интерес - да.Здесь, опять же, очень к месту был бы Цезарь, как еще один живой свидетель и противовес Цицерону, но хорошего издания Цезаря, как и Аристотеля, я в ту пору не отыскал.
12.
А вот труд "История Рима от основания города" согласно и созвучно имени его автора Тита Ливия можно назвать титаническим! Уникальная в своем роде летопись: подробная, последовательная, стройная, художественная.
Летопись, написанная представителем народа, где уже развита культура и где боготворят
Государство-Город.
Чем история Тита Ливия выигрывает у историй Геродота, Фукидида, Ксенофонта, позднейшего Тацита? Одним: в ней есть герой. Сквозной, единый, одухотворенный персонаж - РИМ. Все эти Квинты Фабии, Титы Квинкции, Аппии Клавдии, Титы Эмилии, и прочие, и прочие, столь различающиеся у Плутарха, в эпопее о Городе растворяют свою индивидуальность ради него.
Полторы тысячи страниц, а ведь из 142 книг гигантского труда сохранились лишь 35! Пусть сохранились лучшие (а это очень вероятно), все равно! Даже периохи всех 142 книг прочитать внимательно - полная развертка судьбы Рима!Я сравнивал, будто сам прожил одновременно три жизни: так-с, Камилл взял
Вейи, а что там у нас происходило в Греции в это время? Ага, Афины проиграли Пелопоннесскую войну. Платон современник нашествию галлов на Рим. Александр современник самнитских войн. Победил бы Александр, пойди он на запад, а не на восток? А как там пророки в Израиле? Ага, пока уцелевшие римляне решали, остаться ли им на развалинах Форума или перебраться в Вейи, пока сбрасывали в пропасть Марка Манлия, вернувшиеся в Иерусалим евреи... но тут лучше дождаться Иосифа Флавия.
13.
"Энеида" Вергилия с самого начала внушила мне голливудские ассоциации.
Во-первых, от Вергилия исходит осенённое государством благополучие, "Энеида" (и "Буколики", и "Георгики") создавалась под патронатом Мецената и Августа, так же как блокбастеры создаются на больших деньгах большой компанией с сильным продюсером.
Во-вторых, очень своеобразная вторичность, свойственная и Вергилию, и Голливуду: перепев чего-то уже известного и удачного, но с уверенностью в том, что мы-то сделаем лучше. Превосходящая всё вера в новую технику: в конце ХХ века - в технику киносьемки; в римский золотой век - в поэтическую
технику, какой не обладал и Гомер. Августово желание "превзойти греков".
В-третьих, упрощение сложной гомерово-мифологической идеологии до простых общенародных положений: "Римлянин! Правь..." и т.д.
В-четвертых, хэппи-энд, и не просто, а с финальной кинематографической дракой хорошего и плохого, с этой блеснувшей перевязью в тот момент, когда Эней готов был простить Турна.
В-пятых, несмотря на упрощенность, доступность, перепев и прочее - тема выбирается так точно и реклама произведения ведется так упорно (шутка ли, задолго до написания (!) "Энеида" уже провозглашась выше "Илиады"), что создается этакий ореол успеха, правильности, масштабности, и ореол этот
вместе с достаточно талантливым автором покоряют зрителя-читателя своими усилиями.
14.
Младший друг Вергилия по золотому веку, Гораций, - это идеальный обыватель. Быть обывателем в золотом веке, наверное, хорошо. Он коснулся основных тем лирической поэзии и оставил разрозненный, но цельный образ пребывания отдельно взятого спокойного существа в Римской империи Августа.
Кстати, весьма сильно повлиял на нашего Пушкина.
15.
Овидий необходим в тройке поэтов золотого века, чтобы завершить цикл.
Его затейливая и в общем-то безыдейная лирика иллюстрирует превращение личности римского гражданина; это все-таки три поколения, пусть и творившие в одно августовское время. Вергилий - целиком гражданин. Гораций - тихий житель. Овидий - потребитель цивилизации. Искусство Овидия возникает, когда в обществе есть пресыщение.
Начал он с любовных элегий и "Науки о любви", за которую сразу же получил нагоняй от Августа. За что же нагоняй? За настырный самодостаточный эротизм, немыслимый у Вергилия и даже у Горация. Легкомысленный и любопытный, как всякий хороший секс.
От прославленных "Метаморфоз" у меня возникло чуство какой-то нудности, недаром я их читал целый месяц. Объемистая энциклопедия греческих мифов в восприятии римского поэта, но само по себе это было бы не нудно (хотя римлянин греческие мифы мог только переделать) - плохо, что сюжет и
построение отсутствуют. Так как Овидий был не интеллектуал, а человек чувственный, эмоционально-сексуально-восторженный, то осознание связи между отдельными мифами, осознание течения истории у него на нуле, а вся прелесть в чередующихся сказочных картинках. Объяснение большинства метаморфоз -
любовь. Гомеру и Вергилию эта мифология противоположна, чтобы не сказать антагонистична. Говорят, так сочиняли в Александрии.
Вообще Овидий являет собой редкий экземпляр сексуального диссидента. Заодно с ним Август почему-то отправил в изгнание свою внучку. С чего бы это?
16.
"Сатирикон" Петрония читается как порнографический роман порнографической по сути своей эпохи Нерона. Весело читается. Но штука в том, что попал он в наше время без начала и конца, в виде обрывков. На самом деле роман существовал в солидном объеме и, судя по сохранившемуся стихотворному
отрывку о Риме, был произведением сложным и навороченным. Хороший пример утраченности части мировой культуры. А ведь это первый известный нам роман.
17.
Иосиф Флавий интересен прежде всего тем, что он - еврейский писатель, писавший об истории евреев в I в. н.э., то есть как раз тогда, когда создавалось Евангелие. Но Иосиф Флавий писал об евреях в Риме и был также в полной мере римским писателем. История евреев для римлян.
"Иудейская война" более живое произведение, чем "Иудейские древности". В меня проникла Масада, я о ней думал и собирался даже написать рассказ. В меня проникла осада Иерусалима, когда в осажденном голодающем городе противоборствующие группировки не переставали ненавидеть друг друга - чем не
Божье наказание?
Надо сказать, Господь наградил за распятие Христа: Израиль - взятием Иерусалима и Масадой; Рим - Калигулой и Нероном.
18.
Лучше Плутарха трудно что-то придумать, в своем жанре он достиг вершины - как Бах, например.Гомер и Плутарх. Первый - это мифологическая картина античного мира. Второй - историческая.
Я встретил отголоски Плутарха еще в шестом классе, мы переехали с дачи в город и я, болея, нашел в шкафу две довольно тонкие книжки: "Знаменитые греки" и "Знаменитые римляне". Это был примитивный пересказ, но он увлек меня Фемистоклом, Периклом, Алкивиадом... Потом, сразу после армии я купил
сокращенное издание уже настоящего Плутарха. А еще позже, собирая Грецию и Рим, отыскал полный вариант в серии "Литературные памятники".Так что мое представление об античном мире сложилось в первую очередь по Плутарху. В этом я повторил поколения образованных людей, не доживших до
серии "Литературные памятники".
19.
Монументальный труд Корнелия Тацита - фактически продолжение Тита Ливия при полном развороте смысла. Однако смысл поменяла история, а не воля автора. Тит Ливий - это республиканский Рим, неудержимый подъем, и соответственно оптимизм во всем, героическое повествование о народе-победителе. Корнелий Тацит - это императорский Рим, стагнация победившего народа в изменившихся условиях, болезнь превращения в империю, и соответственно мрачная картина падения нравов. Линия принцепсов советскому человеку неотвратимо напоминает политбюро КПСС.
Тацит может служить также продолжением Плутарха. Светлая античность Плутарха превращается в кровавую государственность Тацита. «Мне отмщение и Аз воздам-2». Взгляд из Рима. «Как все-таки отомстил Всевышний за Сына Своего, как отомстил!..»
20.
Книга с завлекательным названием "Жизнь двенадцати цезарей" есть другая форма изложения "Истории" Тацита. Обе книги писались примерно в одно время. Тацит более подробен и связен, он ищет причины, кроме того, его осталось всего-то меньше половины изначального текста. (Кошмар: и Тит Ливий, и Тацит
- это только фрагменты монументальных трудов!) Светоний перечисляет факты, факты прежде всего. Возможно, примитивней, но в чем-то более выстроено. Очень интересно: фигуры цезарей достойны отдельного внимания.
21.
Прошла трагическая эпоха, из спокойного II века вкрадчиво-лукаво выглядывает отличный роман Апулея с овидиевским названием "Метаморфозы". Как по мне, апулейские "Метаморфозы" куда симпатичнее. Невесомо-эротический стиль, очень похожий на стиль "Сатирикона". Лучше "Сатирикона", все-таки от "Сатирикона" остались отрывки, а здесь целый роман. "Метаморфозы" развиваются как ручеек, свободно текут себе, доставляя удовольствие. Никакого напряжения.
Среди прочего - прекрасная сказка об Амуре и Психеи.
22.
...И великолепны безымянные семьдесят страниц императора Марка Аврелия!
Особенно поразительно то, что личные записки, ни для кого, кроме себя, не предназначавшиеся, стали памятником духа, способного на протяжении восемнадцати столетий заряжать энергией и тихо обращать к истине других людей.
Я счастлив, что способен читать и понимать эту книгу.
В чисто литературном плане Марк Аврелий сравним с Соломоном, с Экклезиастом и Притчами, но - выгодно отличается. Соломон писал на читателя, он поучал. Марк Аврелий хочет научить себя, он предельно честен и его требования к самому себе намного превосходят требования и поучения к другим. То есть требований к другим у него просто нет.
23.
От Августина, первого среди равных, то есть среди многочисленных святых отцов церкви, у меня осталось впечатление сложное. "Исповедь" книга действительно вдохновенная, в ней нет ума, но есть чувство, что лишний раз подчеркивает своеобразие, главное направление христианства - она характернейшим образом отличается от стоических размышлений Марка Аврелия. Мне ближе Марк Аврелий. Но я не мог не заметить искренности исканий будущего Епископа Гиппонского.
"О граде Божьем" - труд совершенно иной. Он грандиозен. И несмотря на многочисленные находки, на скрупулезность исследования, на удивительную находчивость в примерах - бессмыслен. Он растянут настолько, что даже я дочитал с трудом, руководствуясь исключительно соображениями
добросовестности. Но он именно таков, чтобы породить многочисленных подражателей и толкователей, хотя уже сам Блаженный Августин является толкователем Писания.
При всей благодатной блаженности Блаженного Августина именно у него, ни у кого другого, присутствует всё то, что повлекло за собой средневековую узость мышления, инквизицию, неприятие даже поправок к неизвестно откуда взявшимся догмам и прочее, прочее, какое ужасное прочее!
Книга "О граде Божьем" написана целиком от ума - в отличие от "Исповеди". И в конце концов от Блаженного Августина в памяти остаются не находки пытливого интеллекта и не страстность чистой веры, а: "наличие двери в Ноевом ковчеге, без сомнения, есть символ прободения копьем тела Спасителя".
24.
Боэций явился столетие спустя после Блаженного Августина.
Те редкие нудные интеллектуалы, которым знакомо это имя, считают его одновременно "последним римлянином" и "отцом схоластики". Последнее - потому что у него были довольно сложные теологические трактаты.
Но "Утешение философией" - это чистая мысль в ее напряженном звучании, она очищена ожиданием казни и напряжена задачей преодоления крайнего отчаянья. Так что тогда позор и казнь - зло или добро? Вопрос в духе самой "золотой книги", как в средние века именовали "Утешение философией". Сравнение с
Блаженным Августином безусловно в пользу Боэция. Господи, как все-таки смерть умеет наделять силой!
Итак, прощай, Рим!
Здравствуй, средневековье... Смотрите, сейчас единая латинская культура развалится на языки и народы.
25.
Арабы. Коран. Уже средневековье, а именно VII век. Священных книг у человечества наперечет, столько же, сколько мировых религий. Можно воспринимать как откровение, можно как документ исторических
событий, можно как литературный памятник. Я стараюсь воспринять всё вместе. Должен сказать, что учение Мухаммада, каким оно предстает из сур Корана, стихийно, эмоционально (интеллектуальных изысканий еще меньше, чем в Библии) и гуманно. Интересна разница в запретах Христа и Мухаммада: первый превращал воду в вино, но предостерегал от секса; второй разрешил иметь женщин сколько
унесешь, но запретил алкоголь. Пост в рамадан оригинален: до темноты. Интересно, что сегодня мусульманство считается культурой совершенно особенной, а в средние века считалось миром враждебным; между тем Мухаммад всего лишь переложил для арабов Ветхий Завет и попытался очистить учение
древних евреев от позднейших усложнений.Когда в Стамбуле я попробовал поинтересоваться у престарелых продавцов Корана, не найдется ли у них того же самого на русском языке (а было это в 1991 году, в Одессе тогда коранов не водилось), то почтенные мусульмане глянули на меня с озлоблением и неприязнью. У них явно не было в мыслях обратить неверного.
26.
Средневековье продолжается: добро пожаловать в Англию! Довольно редкий случай, когда один сюжет подчинил себе две страны и многих авторов: в моем познании Круглого Стола очень не хватает француза Кретьена де Труа с его пятеркой рыцарских поэтических романов. Ненний и Гальфрид Монмутский служат исторической иллюстрацией, не более. В тридцати скупых страничках Ненния (IX в.) есть ценное ощущение неизведанной, утерянной старины, того, что за гранью истории. Гальфрид же, который Монмутский (XII в.), не побоюсь этого слова, редкий урод. Вопиющий нахал и фальсификатор, единственная аналогия - украинские националисты с их учебниками истории.Однако Гальфрида вполне искупает Томас Мэлори. Книга поздняя, XV век, когда в Италии уже господствовало Возрождение, но она целиком подчинена циклу и рыцарский дух средневековья в ней куда сильнее, чем, скажем, у Чосера, писавшего "Кентерберийские рассказы" на восемьдесят лет раньше. Чосер все-таки автор, а "Смерть Артура" - это эпос. При всей архаичности, книга читается во-первых быстро и легко, а во-вторых читается она как полотно, где
сотни персонажей и десятки героев, причем человек восемь - основных. Формула эпоса, то, что мне нравится в литературе и к чему я сам стремлюсь: опять восемь героев, каждый со своей правотой, каждый чем-то привлекателен, между ними возникают отношения запутанные и не безоблачные. "Илиада", русские
былины, артуровский цикл... Из Артура можно сотворить такой колоссальный фильм... И конец здесь
потрясающий!
27.
Снорри Стурлусон, "Круг земной". Исключительно оригинальный скандинавский характер: точность в мельчайших деталях; немногословие, даже скупость в прозаической части - и поэзия скальдов
вперемешку с текстом; скупая культура и совсем не рыцарский способ ведения боя. Кстати, Скандинавия похожа по многим пунктам на Русь. Однако география оказалась выгодней.
"Круг земной" - только часть, на будущее остались "Старшая Эдда", "Младшая Эдда" (где тот же Стурлусон автор прозаической части) и исландские саги.
28.
Петрарка считается основоположником Возрождения, но мне абсолютно непонятно - почему.
Стихи его, за которые он был увенчан сравнительно рано, в переводе, наверное, много теряют, как любые стихи на незнакомом языке. Их оценивать я не могу.
"Моя тайна" наиболее интересная вещь, близка к Августину, с которым там, собственно, и ведется диалог, но поживее; близка к Боэцию, но мирского у Петрарки побольше. Достойное самокопание, честное, хотя Петрарка все же не забывает сделать себе парочку комплиментов, так - по несколько на страницу,
скромность и честность самооценки каким-то удивительным образом уживаются с легким всепобеждающим тщеславием.
Письма Петрарки, писанные с указанием адресата, но заведомо ко всему свету, любопытны, особенно когда затрагиваются Цицерон, Боккаччо. Очень любопытны также его постоянные размышления о смерти и бренности всего земного. Есть некий юмор судьбы: человек, с тридцати лет собирающийся умирать и скорбящий по этому поводу, прожил долго и благополучно, не чересчур богато, зато вполне устойчиво. Для меня "смертельные аргументы" Петрарки понятны и бесспорны, но вывод-то я делаю на каждый такой аргумент прямо противоположный: ну да, мы все придем к смерти, а значит - чего грустить?
всё хорошо!
29.
Пожалуй, самая яркая книга средневековья - "Декамерон" Бокаччо. Переступая каноны. Во время чумы написать такой гимн жизни, причем вовсе не осознавая, что это будет гимн, а просто, для удовольствия, повинуясь устремлениям души...
Как важен образ издания: "Декамерон" у меня в замечательно иллюстрированном издании, любовно сделанном, и читать его можно с удовольствием, и образы всех десяти рассказчиков объемней, живее. (Я даже провел заочное соревнование, кто из собравшихся лучший рассказчик - победил Дионео.)
По сюжетикам "Декамерона" легко сделать классный эклектичный фильм, в итальянском же стиле - Пьетро Джерми, например. Проблема отобрать самые достойные для экранизации эпизоды, их много.
Вот "Декамерон" действительно несет новое мышление, дух будущего Возрождения. А Петрарка, судя по его письму Боккаччо, всю прелесть и силу этого нового мышления в "Декамероне" не почувствовал. Хотя, возможно, письмо уже старческое, а "Декамерон" надо воспринимать в молодости.
И ведь Боккаччо написал и продолжал жить в нищете, и в нищете умер, человек, обожавший и прославивший жизнь, прославивший Италию - в то время как благополучный Петрарка Италию брюзгливо поругивал. И никто Боккаччо лаврами не увенчал, и возлюбленная его тоже умерла, как и Лаура Петрарки...
30.
По построению и значению для национальной культуры "Кентерберийские рассказы" Джеффри Чосера соседствуют, соперничают или составляют пару (как сказать-то?) с "Декамероном". Вроде бы очень похожие вещи. Но... "Декамерон" на этаж выше. "Декамерон" - это нечто новое и изрядно нахальное, в то время как Чосер - свод всех возможных жанров средневековья. А также перечень классов и профессий. Сюжеты почти все заимствованы: какие у Боккаччо (больше всего заимствований, примерно треть), какие у других авторов. Своего практически нет. Свое только построение, и то навеянное "Декамероном". Хотя
как раз в постороении, в организации шествия Чосер оригинален. Ну и безукоризненное издание делает свое дело.
31.
Первое впечатление от Рабле: очень похоже на рассказы Штерна о КГБ, если КГБ и СССР заменить на католическую церковь и Европу XVI века. Второе впечатление - попытка понять и принять: Рабле, кажется, поставил себе целью жизни соорудить крепкий гроб для средневековой схоластики и
католической идеологии. Задача благородная, но форма ее решения явно не для меня. Есть действительно удачные моменты, однако они тонут в разваливающейся композиции. Композиция слепо подчиняется прихоти автора, который отказывается (или не умеет) подчиняться внутренней логике. Я не люблю
однобокость и назойливость. Терпеть не могу немотивированных и необъясняемых чудес! И, конечно, только врач способен так самозабвенно описывать физиологические отправления, в сей части Рабле просто не имеет равных. Но я-то ее, сию часть, тоже как правило не люблю! Из положительного
запомнились: Пушистые Коты, остров Звонкий, папоманы и папефиги, первое известное описание шахматной партии.
32.
Гомер. Плутарх. Монтень. Библия - она рядом, но не в ряду. Он велик. Но он и очень близок. Кажется, что он лично мне очень близок, но не исключено, что так думает каждый, кто его способен понять. Первая фраза
абзаца - почти всегда афоризм. Дальше - течение мысли, пойманное в живом состоянии, но с соблюдением всех правил литературного мастерства. Поток сознания, свободный и одновременно стройный, захватывающий все проблемы своего века, все проблемы любого века вообще, возвращающий того, кто читает, к себе самому, в единственно надежную гавань. Монтень - это тихий титан, в нем нет ничего героического, всё умеренно и всё мощно, чисто, незамутненно. Он не притягивает за уши нигде, даже едва-едва, он не обосновывает свои мысли, он отпускает их на волю, и они проживают отпущенные им судьбой минуты прямо на страницах, не понукаемые и не ущемляемые хозяином, который гениально отказался от самой видимости хозяйской власти. Да и история во всей красе тоже здесь; не только опыты Монтеня, но и опыт предыдущей культуры - большей частью античной - скромно выглядывает из-за спины автора.
К нему надо заглядывать и заглядывать, как в гости, ибо общество господина Монтеня, его опыт, элементарно полезны для души, для разума. Никакого преклонения перед авторитетами, но и никакой борьбы с ними. Очень мало людей умеют так ясно смотреть на вещи.
33.
Спустя 140 лет после француза Монтеня англичанин Даниэль Дефо написал удивительно простую и великую книгу. Скромный гимн человеку, без патетических всхлипываний, точный и прекрасный. Робинзон Крузо, наверное, идеальный герой. К сожалению, реальная история матроса Александра Селкирка
была совсем иной, матрос одичал и забыл английский язык.Духовный подвиг Крузо - это мечта о рае, написанная земным англичанином. Недостижимость рая заключается только в человеке, что становится очевидным, достаточно представить себя на месте Робинзона. Притягательно и жутковато. Но откуда жутковатость во мне, слабые мы существа!Кроме всего, эта книга очень для меня лично, я даже ловил сходство внутренних мотивов, припоминая, как я сочинял повесть "Еще раз потерянный рай". Однако насколько же "Робинзон Крузо" лучше!.. Хотя (не хочется, честное слово, так думать), может быть, лучше потому что утопия.
34.
Книги-близнецы: "Робинзон Крузо", и "Путешествия Лемюэля Гулливера" Свифта. Помимо сюжетных похожестей: обе были написаны, когда их авторам стукнуло по 49 лет; разница между появлением "Робинзона Крузо" и "Лемюэля Гулливера" - семь лет; разница между появлением на свет Дефо и Свифта тоже семь лет. Но суть их, внутреннее содержание противоположны: Дефо - адвокат человечества,
Свифт - его обвинитель. "Робинзон Крузо" - это утопия, "Лемюэль Гулливер" - жесточайшая антиутопия, причем не только в социальном смысле. И схожесть формы, одинаково лаконичный, строгий стиль изложения лишь обостряют противостояние в восприятии мира. Противостояние двух одиночеств,
созидающего и отвергающего. Наверное, эти книги могли родиться только в Англии.
35.
Русь началась с Рюрика, Романовы с Михаила, Российская империя с Петра. Я научился мыслить на русском языке и других языков не знаю. Русская литература началась с Александра Пушкина.
Ощущения от его стихотворений лучше всего выражаются словом "легкость". После тридцати легкость постепенно утрачивается, но там Пушкин уже и стихов писал меньше, обратившись к другим жанрам.
Поэмы его ("Руслан и Людмила", "Кавказский пленник", "Гавриилиада", "Бахчисарайский фонтан", "Цыганы", "Полтава", "Медный всадник" - специально перечислил) являют собой набор чрезвычайно любопытный: они не задумывались каким-то единым циклом, тем более цельным произведением, однако на меня произвели впечатление именно своей общей российской эпичностью. Пять национально-географических поэм с трагическим смыслом + две юношеские озорные, питаемые вымыслами. Кавказ, Крым, Бессарабия, Украина, Петербург - вот маршрут пушкинских поэм, он относится к ним серьезно, пытаясь отобразить реальность, и потому все - трагичны. "Бахчисарайский фонтан" слабее,
"Цыганы" и "Полтава" непревзойденная вершина, "Кавказский пленник" и "Медный всадник" достойное вступление и резюмирующий эпилог. Перед нами - тело Российской империи, мучающее душу. Однако без лихих и в общем-то более слабых "Руслана и Людмилы" и "Гавриилиады" картина была бы неполной. Потому что возникает вопрос: а как же сама душа? Ее полеты, фантазии, иллюзии? Есть, всё есть у Пушкина: главные вымыслы души российской - седая древность да православие, иначе говоря - былинная история Руси да библейские сказания. Вот тут-то Пушкин легкомысленным юным пером и подмахивает: фантазии, господа, пустые фантазии, им надо радоваться, но не стоит воспринимать их со всей серьезностью, это ведь игра, Руслан, Людмила, архангел Гавриил. Здесь легкость и шаловливый полет, на месте древней истории и заученных строчек Библии, а где ж им быть? В реальности-то - подлинная, а не выдуманная история "Полтавы", изнанка романтизма "Цыган" да нависший над повседневной
жизнью державный героизм Медного Всадника. Вот такая получилась формула: 5+2. Вернее, 2+5.
"Борис Годунов" свидетельствует о том, что Пушкин уже в двадцать пять лет был человеком очень умным. Недаром он кричал после завершения этой пьесы: "Ай да Пушкин, ай да сукин сын!" - кричал обоснованно. Именно "Борис Годунов" свидетельствует: не только талантливым, гениальным, но и просто умным. Прозорливым. Что приятно и чему следует учиться: в лучших произведениях ("Цыганы", "Полтава", "Борис Годунов") всё у Пушкина происходит быстро, сюжет разворачивается в идеальном ритме. "Борис Годунов",
будучи все-таки (пусть теоретически) штукой театральной, в этом смысле образец.
Маленькие трагедии ("Скупой рыцарь", "Моцарт и Сальери", "Каменный гость") в общем-то попроще "Бориса Годунова", но у них есть интересная пронизывающая идея - идея доведения наслаждения до абсолюта. Надо сказать, гениальный Пушкин очень современен: "Борис Годунов", на мой взгляд, остается
политической формулой до сих пор, а демонстрация абсолютного наслаждения - весьма модная фенька в наше время. В этом смысле Пушкин предвосхитил некоторые культовые фильмы ХХ века.Наслаждение, доведенное до абсолюта, переходит в абсурд и кончается трагически. Но в наше время акцент делается в
основном на сексе, а у него троица: деньги-вдохновение-любовь(секс). Возникающий в человеке "сбой в программе", ошибка, порочность - в каждом случае другого происхождения и конфликты выглядят по-разному. Но узнаваемо.
"Евгений Онегин" считается "основным произведением" Пушкина. Спорное утверждение. Как я вижу, у Пушкина всё основное. Но писался "роман в стихах" действительно долго: 7 лет 4 месяца 17 дней. Мне кажется, главное достижение Пушкина здесь - как ни странно, форма. Она совершенна. Содержание интересно, но не настолько оригинально. Для России - возможно, но в принципе скучающий человек... Лично мне Онегин не нравится. Я знаю таких людей, я их не люблю. Хотя это правда. Еще мне не нравится множество ссылок на автора в ходе романа, в результате 4-я и 5-я главы оказываются затянутыми. Но это так, субъективные замечания. В целом роман очень хорош, конец прекрасный.
"Повести Белкина", наверное, самое оптимистическое произведение Пушкина, да и вообще на редкость позитивная, радостная энергия от них исходит. Лучшие черты времени. Черточки его культуры, любовно и внимательно подмеченные. Проза Пушкина мне кажется еще более совершенной, чем стихи: лаконичность и
одновременно выразительность ее уникальны. Емкость простых безыскусных фраз.
"Дубровский" в расширенном варианте повторяет рисунок "Барышни-крестьянки", но - со знаком минус. "Повести Белкина" - аргументы адвоката, "Дубровский" - речь обвинителя. Однако с романтическим уклоном: истый герой Дубровский, в отличие от Маши, заканчивает хорошо, то бишь скрывается за границей с достаточной суммой денег. Не знаю, как относился к сему исходу Пушкин, а мы
нынче почли бы таковой конец счастливейшим. Правда, и Дубровскому сегодня вряд ли удалось бы столь удачно разбойничать, с его тонкой романтической натурой никудышный из него бандит.
"Пиковая дама" стоит особняком в своем блестящем совершенстве; она как бы доносит в список Белкина к дуэльным и любовным дворянским историям еще и историю карточную: джентльменский набор начала ХIХ века в России.
А "Капитанская дочка" такое же основное произведение Пушкина, как и "Евгений Онегин". Завершающее притом. Русский Д,Артаньян, написанный раньше Д,Артаньяна французского. Торжество стиля!
Да, Александр Сергеевич без преувеличений стоит над Россией явлением начальным, веселым и великим. Куда веселее и приятнее Медного Всадника!
36.
Если стихи Пушкина я для себя определил словом "легкость", то ключевым словом Лермонтова будет "тоска". Темы стихов, манера, многие смыслы (особенно в ранней юности) повторяют пушкинские, и потому особенно интересно различие в акцентах. У Пушкина всё как-то мягче, у Лермонтова всё как-то
трагичнее. Пушкина демон "стал посещать", причем состояние после его посещений противопоставляется ликованию молодости; у Лермонтова он был всегда, с детства, о радости нет и речи, акцент смещен в сторону безнадежности. "Безнадежность" - вот еще одно лермонтовское слово. Отношение к власти у Лермонтова непримиримей, ему в голову не приходит идти с ней на компромиссы или пытаться ее благообразить собственным примером, это враг, воплощение зла, и точка. При описании пророка Пушкин отражал перемены в самом себе, в то время как Лермонтов показал заведомого изгоя. А ведь тот же
Пушкин не был изгоем. Вообще Пушкин безобидней, Лермонтов злее. Пушкин все-таки человек жизни, Лермонтов же весь тянется к "той стороне", за пределы смерти. Это, пожалуй, единственное преимущество Лермонтова перед Пушкиным. И как человек смерти Лермонтов, конечно же, хуже воспринимался
современниками. При всем сходстве только "Родина" (как приметил Белинский) по-настоящему "пушкинское" стихотворение Лермонтова. Вопль "И скучно, и грустно..." Пушкин мог бы написать лишь в крайне болезненном, упадническом состоянии, а для Лермонтова это норма. И когда описывается трагедия, смерть (сравним "Ворон к ворону" и "Сон"), даже тогда у Пушкина она неуловимо становится частью миропорядка, необходимой жертвой ради мировой гармонии; у Лермонтова - кричащей и уставшей от собственного крика тоской. Таким образом, Лермонтов хоть и ближе к "той стороне", Пушкин относится к Богу, если можно так выразиться, "утвердительней".
Поэмы "Беглец", "Демон" и "Мцыри" Лермонтова производят впечатление цельного явления, как и пушкинские. Но это, видимо, вообще свойство поэм одного автора. Опять же в отличие от Пушкина, охватывающего географию всей России, Лермонтов в своем творчестве очень сильно сдвинут на Кавказ. Наверное, горы соответствовали его одинокой душе."Маскарад" мне не понравился. Детская вещь, наивная, к тому же много заимствований. Интересный закон искусства: читая (воспринимая) высококлассное произведение, забываешь о существовании других, похожих, кажется, что только это творение говорит истинную оригинальную правду об известных предметах. А посредственные книги или фильмы сразу вызывают в памяти кучу предшественников, аналогичных описаний, ситуаций и т.д. "Маскарад", например, что он у меня вызвал? "Отелло", "Пиковую даму", "Евгения Онегина", "Цыганы" - в основном, конечно, Пушкин.
Но ни единой аналогии не пришло в голову от "Героя нашего времени". Гениальный роман! Получил большое удовольствие, еще целый день вспоминал и радовался. Правда, правда! Вот она... На сегодняшний день Печорин выглядит просто нормальным человеком. А тогда на Лермонтова за него злились. Может
быть, он только для меня так выглядит? "Героем нашего времени" Лермонтов наконец оторвался от Пушкина и пошел своей дорогой. Тут-то его и убили...
37.
Как стало совершенно ясно весной 1998 года, я могу гордиться тем фактом, что живу на улице Гоголя.
"Вечера на хуторе близ Диканьки" для первого произведения, для начинающего автора - ну очень хороши! Своеобразие, сразу заявленное, да еще какое. Есть недостатки - весь цикл не шедевр, имеются и повторы, а последние два рассказа не вбивают гвоздя во все построение. "Ночь перед Рождеством" и
"Страшная месть" слишком явно превосходят другие рассказы, но всё же единый замысел очевиден, и построение красивое. Достойно, достойно для начала."Миргород" - резчайший скачок. "Тарас Бульба" - шедевр, без сомнения, совершенное произведение с тремя восклицательными знаками!!! Вот как бы я
хотел... Вот так, по-моему, надо... Э, да что там... Нет слов! (Тут-то я и подумал про улицу Гоголя.)
Петербургские повести я читал в Петербурге. Это правильно. Особенно "Невский проспект" и "Портрет", да, "Портрет" особенно!..Бесспорный шедевр - "Ревизор". Жаль, что при обилии экранизаций нет хорошей,
и, кстати, странно, что ее нет: если "Борис Годунов" Пушкина сложен для представления, то в "Ревизоре" уже всё готово, всё Гоголь продумал, только бери и воплощай без умствований. Гоголь был бы хорошим режиссером. Рядом с "Ревизором" - "Женитьба", очень смешная комедия, без социального смысла.
"Мертвые души" - наслаждение для ценителя. Оригинальнейшее и богатое явление. В 1998 году "Мертвые души" читаются с особенно глубоким пониманием - всё точно, все повороты наконец-то совершенно ясны. Второй том он просто не мог написать, трагедия души и поисков Гоголя исторически оправданна, ибо он не знал, что дальше, он не мог знать - продолжением "Мертвых душ" девяносто лет спустя стали
"Двенадцать стульев" с "Золотым теленком".Трагедия души. "Выбранные места из переписки с друзьями" - редчайший, если не единственный для меня случай, когда я не смог дочитать начатую книгу!
Только пару писем относительно "Мертвых душ" заинтересовали. Тоска... И это при том, что статьи Гоголя (случайные - о средних веках, о Малороссии, о Пушкине, написанные без православной жажды покаяться и обратить всех, кого видишь) проглатываются с упоением.
38.
Федор Михайлович Достоевский начал в 1846 году, еще при жизни Гоголя, начал произведением мрачным и для 25-летнего возраста удивительным: мне всегда казалось, что в двадцать пять еще очень хочется жить. Бедные люди", тема бедности от и до. Скорей всего, он бы так и продолжал, но...
Арест, каторга... Преступление и наказание в буквальном смысле. Спустя двадцать лет, в 1866 г., другое "Преступление и наказание". Какое было настоящим?
Если соотносить с биографией Достоевского, особенно любопытная штука "Игрок" (тот же 1866 г.): во-первых, болезнь увлечения рулеткой; во-вторых, обстоятельства написания. В результате получился самый быстрый роман писателя.
Попытка нарисовать идеального человека получила название "Идиот". С названиями у Достоевского прямо пиршество оправданных иносказаний.
Тоскливое совершенство - так назову я роман "Бесы". Достоевский писал памфлет, а предугадал историю на 50 лет вперед. Степан Трофимович Верховенский - это не Грановский, нет, это Лев Толстой с его уходом из Ясной Поляны перед смертью. А уж Петр Степанович Верховенский - это не Нечаев, нет, это Ленин, и даже портретно они сходятся. Как Достоевский угадал Ленина? Ребенку был всего годик... И гениальная фигура Ставрогина, гениален не сам Ставрогин, а то, как постепенно раскрывается он нам: из злодея герой,
красавец, а потом - а что потом? Пшик, ничего, даже не плохо, просто ничего. Это дворянство, это русская аристократия, красивое личико которой мне так нравилось. А жаль Шатова, ух как жаль Шатова! Словно Россию, когда я вспоминал по "Хронике Человечества" 10-20-е гг. ХХ века.
"Братьев Карамазовых" я читал как-то уж очень долго: предыдущие его романы пролетали за 2-3 дня, а "Братья Карамазовы" тянулись больше месяца, с перерывами. Но в результате сильное, поражающее душу впечатление все-таки захватило, перерывы и собственная моя озабоченность в октябре месяце 1998
года не помешали. За гробиком Илюши хочется идти бесконечно, с добрым хорошим плачем. Достоевскому удалось создать редкую формулу - формулу, которая живет. Сухая теория проросла древом жизни и зазеленела, да как обильно и по-настоящему!
Четыре великих романа - это квартет из четырех таких "живых формул": "Преступление и наказание", "Идиот", "Бесы", "Братья Карамазовы". "Игрок" среди них - просто промелькнувший поток, жизнь схвачена, но не осмыслена до мельчайших поворотов, и от этого возникает особое обаяние, фотография
чувств. Ну а "Бедные люди" - это еще полу-Гоголь.(Кстати, любопытное замечание: осенью 1998 года я и жил словно в романе Достоевского, в "Братьях Карамазовых" - те же страсти, похожие ситуации, меня окружали того же смысла люди. А мне этого не хотелось! Мне хотелось в свой роман!!!)
39.
Лев Николаевич Толстой с первой же попытки нашел и заявил миру свой особенный стиль: стиль безупречно точного, несколько в литературном смысле холодного (именно из-за безупречности, а также в сравнении с Достоевским) наблюдения за жизнью. За мельчайшими проявлениями души. Трилогия
"Детство"-"Отрочество"-"Юность" бессюжетна, растянута, по-графски нетороплива - но интересна. Он детально точно, без лишних эмоций, без идеологии пронаблюдал и воспроизвел ощущения первой части жизни человека и переходы из детства в отрочество, из отрочества в юность. Хотя у него и
близко не было нижеследующей мысли, но я получал удовольствие, изучая ее на примере его творческого дебюта: как развитие личности повторяет развитие цивилизации.
Яркая повесть "Два гусара" с простой, но приятной главной мыслью. Но первое, на мой взгляд, по-настоящему безупречное произведение Толстого -"Казаки". Соотношение цивилизации и природы, зачем нужно то и другое влияние в человеке, кто более угоден Богу - Оленин или казаки (тут наиболее
точно еще на заре человечества поставила проблему 3-я глава Книги Бытия). Кстати, эта повесть является примером чисто русского подхода к столкновению напирающей большой культуры и маленьких окопавшихся народов, это колониальная тема по-русски. Маленький народ задержался с развитием и теперь
смотрится так романтично - а Толстой обходится с этим романтизмом, как с Шекспиром. Если развитие есть, значит оно зачем-то требуется, значит идеи должны вторгаться в наши головы, разум растет мучительно. И патриархальный, забытый в прошлом быт людей, живущих на узкой полосе вдоль Терека - он
привлекателен, как детство, когда мы вспоминаем его уже в зрелом возрасте. Пожалуй, это хорошо, что Оленин в результате уехал. И еще Толстой молодец в том, что он задал вопросы, дал варианты ответов, но не нажал авторским авторитетом ни на один из них.
!!! - вот, вот оно: "Война и мир". Абсолютно гениальное произведение, входящее в ряд наиболее потрясающих в истории человечества: Библия, Гомер, Плутарх, Монтень... Как всё точно и как всё бесстрастно, и как всё прочувствованно в то же время! И какая правда в каждом эпизоде, вроде бы
ясная, когда прочтешь, но так трудно нами раскрываемая и так часто забываемая. И обаяние эпохи, несмотря на весь критический реализм автора. И духовная жизнь с духовным ростом, но без противопоставления жизни. Как он сбалансирован, как мудр, этот человек! Здесь всё, в "Войне и мире", всё, что есть в нас, что происходит с нами, от рождения до смерти, через наивное детство, через быт, через страх, через преодоление страха, через любовь, через разочарования, через болезнь, через старость. Человек, заключенный во время. По словам самого Толстого, "свобода, заключенная в необходимость".
1400 страниц. Беспрецедентная эпопея в русской литературе. И еще один прекрасный роман графа Льва Толстого: "Анна Каренина". Действительно классика! Хотя "Война и мир" мне показалась поярче, но "Анна
Каренина" посвящена все-таки более обыденной теме - "семейной". "Война и мир" - это явно приятный самому Толстому мир начала века, "Анна Каренина" - это 70-е годы. И опять Толстой стремится к предельной объективности, точности, к минимальности авторских пристрастий. Правда, Левин ему
симпатичен, даже фамилия образована от имени Лев, тем не менее два пути: семья Левина-Кити и свобода Вронского-Анны. Свободы нет ни там, ни здесь. Еще есть путь лжи Облонский-Долли. Мне роман пришелся очень вовремя, я как раз задумался... нет, задумывался-то я всегда, а подошел к практическому
испытанию той же проблемы. Я себе из героев романа больше напоминаю Вронского, но скорее внешне. Преимущество Левина в том, что только его Толстой наделил духовными исканиями.
О духовных исканиях: "Исповедь". Точный, последовательный, правдивый текст о самом себе, о собственных сомнениях и блужданиях души вокруг веры. Ничего не пропустил. Сила Толстого в том, что он действительно "не мог не писать". Он делал в жизни только то, без чего не мог жить. Поэтому его произведения - это отраженная история России ХIХ века и одновременно история исканий
сильного духа. Что еще можно было написать после "Войны и мира" и "Анны Карениной"? Да так, чтоб не хуже! Вот задачка-то! Граф с ней справился. Вернее, в литературном смысле он и не думал, что вот задача и ее надо решить, для него существовала одна задача: задача оправдания жизни перед
смертью. Простой русский гигант!
Задача оправдания жизни перед смертью: "Смерть Ивана Ильича". Несмотря на восторженные отклики современников Толстого, которых я уважаю, мне чего-то не хватало в этой повести. Сначала я не мог уразуметь, в чем дело: ведь правильность и "хорошесть" ее вроде бы очевидны, а того, что я чувствовал от
"Казаков", "Войны и мира", "Анны Карениной", "Исповеди" - не было. Потом я понял. В перечисленных произведениях Толстой искал, сам процесс исканий, живой до невозможности, представал передо мной. Граф сам не всегда знал, к какой истине его приведет. И это прекрасно! Он ведь бесподобный искатель. А
в "Смерти Ивана Ильича" он уже знал, что хочет сказать, и в сущности, он уже даже сказал это - в "Исповеди". Поэтому мне было менее интересно.
Чехов был прав, когда сказал, что "Крейцерова соната" до крайности возбуждает ум, заставляя попеременно восклицать "Это правда!" и "Это нелепо!" Да, это и правда, и нелепо, но особенно интересен тот факт, что и
сам Толстой спустя некоторое время оценивал "Крейцерову сонату" скорее негативно, как "что-то злое". Если рассматривать эту повесть просто как повесть, отдельно от развития автора, то она... неверна. (Трудно найти точное слово.) А в течении духа графа Льва Николаевича - она очень к месту, именно с его последующим разочарованием в ней - к месту. Это путь очень сильной мысли, и мысли страстной. И вообще я понял, что Лев Толстой есть самая середина литературы, самая кульминация: максимум общественного
резонанса от литературных произведений и максимум напряжения духа в поисках
истины, вне корысти и авторского честолюбия, вот что сошлось в его фигуре.
На протяжении шестидесяти лет! И он не писал по две книги в год, как нынче "профессионалы", он писал так долго, как было необходимо для наиболее точного выражения проблемы, идеи, себя.
Очень интересен поздний трактат "Что такое искусство?", хотя сегодня эти изыскания кажутся патриархальными. Поразительное дело: с доброй половиной сказанного я решительно не согласен, но общая правота графа мной признана. Я понял и глубоко проник в его мысли. И он заставил меня еще глубже
задуматься. Я согласен со смыслом, но не с применением смысла к некоторым конкретным вещам. Да, я согласен со смыслом, но по-моему искусство уже на шаг впереди, уже сложнее, чем сто лет назад. Вот в этом-то уже, если оно уже есть, и вся разница: не отменяющая правоту графа, но примиряющая меня с ней.
(Забавно: я как всегда всех помирил. Похоже, находить общий знаменатель - дело моей жизни.)
"Воскресение" - роман итоговый, хотя прожил Лев Николаевич еще до 1910 года. Разительно отличается от "Войны и мира", да и от "Анны Карениной" - там было отстраненное, объективное наблюдение за жизнью, и как раз беспристрастность в сочетании с удивительной наблюдательностью составляли главную прелесть. В
"Воскресении" Толстой избирает одну позицию, одну правду и стоит на ней до конца, сильно и страстно, обстреливая своей наблюдательностью фортификационные сооружения противника, а противник - царская Россия. Невольно появляется ощущение, что граф проложил дорогу революции, и хвалить его за это как-то не хочется. С другой стороны, кроме рассуждений о несправедливости землевладения, всё остальное совершенно нормальная реакция честного человека на вопиющие гадости, которые творились в царской России и после революции просто продолжали твориться в еще большей степени. Да и
чтобы понять необходимость землевладения, потребовалось разрушить немало иллюзий. Зато духовное возрождение Нехлюдова и особая нравственная строгость самого Толстого - они заразительны.
40.
Чехов очень быстро изменился в своих рассказах: начал он со смешного, но всё последующее его творчество - это глубочайший пессимизм разочарованной, слабой интеллигенции. Для меня именно Чехов - самый страшный писатель. Именно Чехов - "зеркало русской революции". Не знаю как у кого, у меня
Достоевский и Толстой вызывают оптимизм, потому что я вижу вектор движения, я вижу идеал, мне вполне понятно, для чего нужно отрицание Толстого. Чехов же ввергает в мрачность. Причем мрак этот обыденный, каждодневный, это вялотекущая депрессия, которую я ненавижу. Он крайне талантливо дает ее
почувствовать. Такая интеллигенция и такая Россия, как у Чехова - не могли не развалиться, должны были развалиться, потому что хуже их трудно найти. И самое неприятное, что мы тоже живем во многом той самой, изображенной у него жизнью; и я очень радуюсь, когда нахожу различия, когда убеждаюсь, что моя
жизнь все-таки не такова.
И в пьесах та же картина. Театр Чехова: "Чайка", "Дядя Ваня", "Три сестры", "Вишневый сад" - считается новаторским. А в нем грустно, как в глухой провинции. Кстати, я не думаю, что в глухой провинции всегда и у всех грустно. У Чехова в пьесах даже не грустно - бессмысленно. Это хуже.
Я не раз думал: интересно, а как классические русские авторы увидели бы мою жизнь, что в ней избрал бы для изображения тот или иной классик, что по его мнению здесь типично? Ответ, который мне вообразился, объясняет не столько меня, сколько особенности их творчества. Пушкин остановился бы на эпизоде
моего знакомства с Т.: мы молоды, я дерзок, чистые страстные повороты с некоторой долей глупости, противостояние родителям. Лермонтов писал только про себя, другие его не интересовали ни капельки: он бы меня убил на дуэли, чтоб не мешался под ногами. Гоголь отразил бы колебания между творчеством и
бизнесом, нарисовал бы поединок: божественное вдохновение против необходимости заработать, этакий Чичиков-писатель.
Для Достоевского благодатная тема октябрь-ноябрь 1998 года, скандалы с двумя женщинами, поиск правды между ними, с падениями в обморок и призраками страшных болезней. Толстой застал бы меня в армии, укрепление духовности в последовательном отрицании окружающей системы, тем более воинской; он бы поймал ускользающие моменты просветления души, простые-простые, вроде самоволок, распитие чая назло ротному командиру, беседы о философии, неприятие дедовщины и армейских норм. А тема Чехова - наша квартира, ее затягивающая сущность, в общем сон разума.
41.
Чеховым завершается XIX век. Он последний среди шести великих русских. Мережковский уже выступает основоположником символизма, в Мережковском всё иначе. Хотя трилогия "Христос и Антихрист" писалась, когда были живы и Чехов, и Толстой, - это другой способ создания литературы.
Вроде бы нельзя сказать, чтобы всё прервалось; вроде и искания Бога через отрицание православия идут от "Исповеди" Толстого, и неприятие современной России сближает с графом (чего стоит одно название второй трилогии - "Царство Зверя"). Да и стиль близок к классическому. Но - я так и не
объяснил себе, из-за чего возникает это ощущение - "Христос и Антихрист" чрезвычайно далек от русской литературы Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого.
Потом я вдруг кое-что понял... В обеих трилогиях есть прекраснейшие моменты, символизм в прозе, как
оказалось, очень по мне, и все-таки наряду с восхищением ближе к концу возникает странный вопрос - что же автор хочет сказать всем этим богатством образов? Автор может ничего не хотеть сказать, но этот автор явно, настойчиво что-то стремится до меня довести. А я не понимаю! Почему?
Да потому что он ищет неземного с помощью интеллектуальных схем. Конструктор из символов имеет смысл, но лишь тогда, когда есть прямое знание, откровение. Самое яркое произведение символизма - Откровение Иоанна Богослова. А у Мережковского откровения нет. Он всю жизнь его хотел, о нем
говорил, а его - не было. Он пишет живописные картины из главы в главу... Он являет силу своего ума, перебирая культурные и исторические единицы... Он шерстит по эпохам... И всё это - внешний мир. Он весь происходит из античной скульпуры.
И понял я, что Мережковский не исследует взаимоотношения Христа и Антихриста, ибо для того надо ведать, что же есть Христос и что же есть Антихрист. Вместо Христа и Антихриста - отношения христианства и эллинизма, протянувшиеся во времени, история их внешних проявлений.
Есть, правда, прорыв к настоящим поискам (не к знанию другой стороны, но уже к поискам). Этот прорыв - Тихон в первой трилогии и князь Голицын во второй, два живых героя.
Тихон чем-то неуловимо совпал для меня с Гнеем, любимым моим героем, движущие их поступков чем-то неуловимо схожи."Царство Зверя" с князем Голицыным хочется воспринять как естественное
историческое продолжение третьего романа первой трилогии "Петр и Алексей". Но само заглавие дает другую философскую установку. "Царство Зверя" проще и понятнее. Однако желание сделать события 14 декабря подтверждающим фактом для заранее готовой схемы заставляют интеллектуала-символиста Мережковского создать прецедент, который я назвал "кошмаром творца": единственная финальная фраза - "Россию спасет Мать" - нелепа настолько, что подрывает веру в безукоризненное произведение длиной в семьсот страниц.
Поздняя повесть "Рождение богов" лишь доводит до абсурда те вещи, которые мешали двум хорошим трилогиям. Смешно, когда во времена Тутанхамона на Крите вещают христианские истины.
В итоге главное достижение Мережковского - сама идея построения "Христа и Антихриста". Кажется, до него никто еще (а из русских точно никто) не разворачивал масштабных полотен трех отстоящих друг от друга эпох для демонстрации и доказательства некой философской мысли.
Демонстрация получилась впечатляющая.
С доказательством не сложилось.
42.
Бунин одного поколения с Мережковским: в начале века Мережковскому было тридцать пять, Бунину тридцать, оба эмигрировали сразу после революции. Бунин считается последним русским классиком, первым из русских литераторов он получил Нобелевскую премию.
За что?
Стихи его просты, ничего нового они не несут.
Рассказы похожи на некоторые рассказы Чехова ("Мужики" Чехова = "Деревня" Бунина, "Володя" Чехова = "Митина любовь" Бунина), но Чехов был раньше и лучше. Только один рассказ, "Захар Воробьев" (1912), в самом деле оригинален.
Итоговый роман "Жизнь Арсеньева", написанный уже в эмиграции, мне понравился. Но он не тянет на "итоговый роман" великого писателя, на завершающий или главный труд. Он мне и понравился-то своей
воспоминательностью. Кроме того, в нем ярки и щемящи только самое начало и самый конец.
Пожалуй, Бунин наиболее скромный автор русского хит-парада.
43.
Красавец Булгаков! Домик на Андреевском спуске, 13. Полная непризнанность при жизни, как разительно отличается она от сияющей славы русских колоссов XIX века.
И с самого начала, сразу - "Белая гвардия", гениальный роман! Один из лучших романов русской литературы, да и всего, что я читал вообще. Вот уж удивительный парадокс восприятия: несмотря на то, что описаны события гибельные и мрачные, в этом романе хочется жить. Булгаков великолепно
создает уют - в противовес тому, что на улицах. Уют души нормального человека, а их мало. Личная правильность против неправильно движущегося общества. И он отважен, если вспомнить условия, в коих... Он честен до конца! Вот чем Булгаков-Стругацкие-Жванецкий-М.Захаров-Высоцкий выше для
меня, чем, может быть, не менее умные Бунин-Мережковский-Солженицын-Аксенов-Войнович: первые нашли способ сделать то, что сделали, внутри страны, в СССР. И Булгаков здесь самый-самый первый,
потому как написать и отстаивать "Белую гвардию" в 1923-24 гг., сразу после военного коммунизма, в окружении воинствующих Вишневских и Бонч-Бруевичей, да приумолкших, "скрысившихся" вроде Алексея Толстого - ох как было тяжело! Написать так точно и в то же время избежать любого пафоса, сохранить
тепло... Кроме того, для человека, живущего в конце ХХ века на Украине, некоторые страницы имеют особое, дополнительное звучание. И некоторые предвидения очень злят. "Я б вашего гетмана за устройство этой миленькой Украины..."
Далее последовало "Собачье сердце", классная повесть, злая и честная, но с ней произошло то, из-за чего я не люблю экранизации. Очень точный, дословный фильм, который я посмотрел раньше, не позволил воспринять текст в его первичности. Ничего нового я не увидел, хотя на самом деле ничего нового не
было в фильме. Афоризмов куча.Пьесы: "Дни Турбиных", "Бег", "Кабала святош", "Иван Васильевич", "Александр Пушкин" - трудно воспринимать по той же причине, что и "Собачье сердце". И "Дни Турбиных", и "Бег", и поменявшего профессию "Ивана Васильевича" я видел неоднократно, так как они уже являются классикой советского кино, а "Кабалу святош" смотрел во МХАТе и пока что это мое самое памятное посещение театра.
Везде прекрасные актеры. То есть как драматург Булгаков после смерти оказался вполне реализован, больше чем кто-либо, поэтому читать тексты его пьес неинтересно, слишком всё знаешь, причем впечатление от голых диалогов по сравнению с наполненным фильмом или живым спектаклем никакое. А "Дни
Турбиных" невозможно читать еще и потому, что есть роман "Белая гвардия".Зато "Дни Турбиных" выступают классикой в новом, уникальном смысле - это пример идеально правильной экранизации, подготовленной самим автором. Во всех других случаях аналогичную экзекуцию, замирая от вопроса, имеет ли он право, вынужден проделывать с чужим романом сценарист. Булгаков обрезал из
гениальной "Белой гвардии" всё лишнее и слепил спектакль "по мотивам". Именно потому "Дни Турбиных" так хороши для фильма, и именно потому на бумаге они ужасно проигрывают роману.
Непризнанный, отверженный фанат театра, он все равно оставил нам законы воплощения шедевров на сцене и в кино. А потом вдобавок к своим пьесам написал две иллюстрации к театральной жизни: из прошлого театра - "Жизнь господина де Мольера", да по следам самого что ни на есть настоящего, еще
остро переживаемого - "Театральный роман". Причем "Мольер" обратная штука по сравнению с театрализацией "Белой гвардии", здесь уже пьеса "Кабала святош" превратилась в роман ЖЗЛ. Но это всё для него было... талантливо, легко, чтоб отвлечься... отвлечься от креста, от своего тяжелого счастья, от
призванности, отвлечься от главного - от "Мастера и Маргариты".
"Мастер и Маргарита" есть не просто вершина. Это три Эвереста рядом. Во-первых, гражданский подвиг, одинокий рыцарь против Страны Советов. Во-вторых, духовный прорыв, откровение в полете, упрямый взлет к независимости от окружающего мира. В-третьих, литературный шедевр, новый
безупречный стиль, открытие новой дороги, ранее несвойственной даже тем рукописям, которые не горят.
Шутка ли: роман, который никто не видел на протяжении тридцати лет после его создания, взорвал общество, взорвал его вкусы и моментально занял первое место в интеллигентских, диссидентских, в каких-угодно рейтингах.
Великий Мастер ХХ века! И конечно, придает ему величия еще и судьба изгоя. Вспоминая Боэция: так что тогда позор и казнь - зло или добро?
44.
Богатейшее явление русская литература! Вроде бы революция, крах культуры, должно было всё оборваться, - а в 20-30-е гг. появляются такие книги как "Белая гвардия", "Конармия", "Смерть Вазир-Мухтара", "Двенадцать стульев", "Золотой теленок", "Охранная грамота", "Мастер и Маргарита", после войны
"Доктор Живаго". И третий король поэзии - Пастернак.
Я принимал Пастернака с трудом. Меня привлекло высказывание моей мамы, что это "сложный поэт" и что "кто поймет Пастернака, для того" и так далее. Окончательно принял я его, пожалуй, только сейчас, даже не весной 1999 года, а бегло просматривая в январе 2000-го. Я вдруг поразился - как он прост! Как
Гребенщиков.
Действительно, такая же ситуация была у меня с загадками "Аквариума". Однажды, в 1996 г. я тоже вдруг понял: да это же просто и ясно! Всё ясно, только с другой стороны. А мне ведь и нужна та сторона!
"Охранная грамота" развивает изощренную замысловатость в прозе. После "Охранной грамоты" странно воспринимается роман "Доктор Живаго", он удивляет незамысловатостью.
Стихи Пастернака внешне сложны, просты по сути. Роман внешне прост, внутренне загадочен - как жизнь.
Нобелевская премия, запрет. Два выпавших из времени романа - "Мастер и Маргарита" и "Доктор Живаго". Истинность Пастернака вкрадчивей, не столь ярка и всепобеждающа, как у Булгакова, ее признаешь лишь в конце романа.
"Доктор Живаго" - гениальный роман о жизни.
"Мастер и Маргарита" - гениальный роман о жизни и смерти.
45.
Одесса дала миру трех великих авторов: Бабеля, Ильфа-Петрова, Жванецкого.
Есть еще несколько имен на слуху, но они не абсолютны.
Бабеля взвеяла революция. По крайней мере в этом ее заслуга, появилось взвеянное ветром сознание. Это тот же разнообразный и яркий стиль 20-30-х гг. Если Пастернак - третий король поэзии, то Бабель - второй король рассказа.
"Конармия" - это живописание открытой раны. Просто война. Если попытаться определить, что в первую очередь поражает и что схвачено в точности - хроника онемения чувств.
Одесские рассказы Бабеля стали легендой Одессы. Жаль, что они не сложены в единый связный цикл.
46.
Одесса дала самую цитируемую русскую книгу: "Двенадцать стульев" - "Золотой теленок" Ильфа и Петрова.
В мировой литературе не так уж много героев-личностей; таких, которым не только сопереживаешь, но которыми любуешься, вызывающих желание подражать. Остап Бендер не мой персонаж, он не похож на меня. Но его обаяние, особенно наглое в условиях победившей советской действительности, покорило страну. Оно вселило в обитателей этой страны образ мыслей Остапа. Бесконечные цитаты, вселившись в разговорную речь, создавали ореол превосходства; окончательно раскрутили его экранизации - одна, вторая, третья...
Само собой, как бы независимо от всех состоялось гениальное решение - со страниц книги, с экрана телевизора оправдывался и поддерживался человек, противостоящий обществу. Во всей красе явился индивидуалист-приобретатель - то единственное, что могло взорвать идеологию страны. Без всякой агитации. И без запретов цензуры.Сегодня Бендер воспринимается просто как нормальный умный человек. Он вовсе не эксцентричен, всё, что он делает, признак просто нормального умного
человека. Поэтому "Золотой теленок" глубже и интереснее "Двенадцати стульев": в нем индивидуалист добивается своего и на лету врезается в стену. Тогда, в СССР такой исход воспринимался как торжество общества. Сегодня он воспринимается как трагедия личности.
Очень хочется, чтобы Бендер со своим миллионом отыскал счастье. Но для этого мало было победить Корейко, для этого следовало свалить государство. Такой задачи ни он перед собой, ни авторы перед ним не поставили.
А может быть, всё дело в том, что счастье в движении?
47.
В новых людях расправила крылья восхитительная новизна стиля. Показалась она десятилетием раньше, в "серебряный век", но после революции новые люди стали писать совсем новые книги.
И на мой субъективный взгляд, одним из лучших проявлений нового стиля был и остался Тынянов, почти забытый ныне и не прославленный достаточно в свои 30-е годы. Его не запрещали, но не очень-то поняли. Он не отрабатывал пропаганду - и не получил оваций от коммунистов. А поскольку не запрещали, в
сознании общества он сохранился где-то в дальнем углу между Тендряковым (по сходству фамилии) и Алексеем Толстым (по сходству времени). Между тем "Восковая персона" и "Смерть Вазир-Мухтара" - такое же достижение, что и Бабель, Ильф и Петров, Булгаков.
В отличие от прекрасного Остапа герой Тынянова - это я. Похожесть достигает интимных душевных черточек. Когда-то врач шахматиста Карпова, очень умный человек Акимов сказал, что в произведении литературы он хочет прочесть о себе, если он видит, что это о нем, произведение можно назвать подлинной литературой. Может быть, кажущаяся мне идентичность происходит отсюда, а может быть, мои обстоятельства, мой строй мыслей и чувств действительно совпали с теми, что описывал Тынянов - не знаю.
В любом случае Тынянов создал своего Грибоедова так, что он близок мне до чрезвычайности. Более
того, не только изображенное в романе, но и сам текст написан таким способом, который я люблю и стремлюсь использовать! Книга, сделанная специально для меня!
Грибоедов Тынянова выплывает из небытия, навсегда порывая с учебником литературы, и заслоняет реального Грибоедова, выразившегося в комедии "Горе от ума". Это Тынянову и не снилось, но "Смерть Вазир-Мухтара", вдохновленная "Горем от ума", читается куда интереснее и живее.
Между тем Тынянов всего лишь отмечал столетие со дня смерти классика. Мудрый Грибоедов, у которого "в словесности большой неуспех", написал первую настоящую пьесу русского театра. Но чтобы понять прелесть, смотреть ее надо в театре. Вообще пьесы вне театра - это такие мумифицированные гении в
саркофагах. Пример Булгакова особенно нагляден: мертвый театр ожил, даже мелкий "Иван Васильевич" превратился из гадкого утенка в суперхит советского кино. Поднять древних фараонов Эсхила, Софокла, Еврипида - вот титаническая задача, хотел бы я посмотреть, кто на нее решится. В русской пирамиде лежат
шестнадцать саркофагов: "Горе от ума" Грибоедова, "Борис Годунов" Пушкина, "Маскарад" Лермонтова, "Ревизор" и "Женитьба" Гоголя, четыре пьесы Чехова, пять Булгакова, "Обыкновенное чудо" и "Дракон" Шварца. После Шварца талантливый народ вместо пьес принялся писать сценарии, но по сути Горин и
прочие есть продолжатели патриархов театра. Пять саркофагов из перечисленных стоят пустыми благодаря кино, остальные периодически опустошаются театральными постановками.
48.
Советские писатели навряд ли читали Владимира Набокова. Он попал в Россию в наше время, по новизне восприятия он современный автор, новинка 90-х. Но в картину 30-х годов Набоков ложится еще одним кирпичиком нового, совсем-совсем нового стиля.
Парадокс: официально признанная вершина русской стилистики - человек, выросший в эмиграции, за пределами России и половину своих сочинений опубликовавший на чужом, английском языке.
"Защита Лужина" и "Приглашение на казнь" были написаны еще на русском. Их автор еще вовсе не был знаменит. Что дали его романы той стране, на языке которой он писал? Очень долго - ничего. А ведь "Приглашение на казнь" - образец антиутопии, причем не логически-прямолинейной, а сложной внутренней
антиутопии, где корень в противостоянии духа любому обществу, в подавлении любым обществом свободного духа. "Приглашение на казнь" была написана в 1936-37 гг., когда в СССР происходили события, после которых не осталось ни одного Цинцинната.
"Защита Лужина" и "Приглашение на казнь" очень умные, изощренные книги. "Защита Лужина" и "Приглашение на казнь" очень холодные книги.Парадокс # 2: теплой, душевной книгой явилась "Лолита", написанная на английском и повествующая о сексуальном извращении. Это очень хороший роман.
Я не могу определить, чем он так хорош. Но он вовлекает и заставляет участвовать.
49.
Ух, страницы из моего детства, зеленая обложка с золотым кораблем.
Золотые весла за восемнадцать лет стерлись от частого употребления. И содержание под зеленой обложкой - тоже детство. Ранняя пора цивилизации, когда еще не было Гомера, Рима, Давида и Соломона, когда были лишь море, и солнце, и юность, и простота чувств, желаний, стремлений, когда природа терпела государства, потому что не замечала их.
"На краю Ойкумены" Ефремова.
Мне тринадцать лет, под мелодию "Машины Времени" в уме я сочиняю сценарий для этой повести.
Мне тридцать, я могу сказать: повесть проста и тем прекрасна. Ефремов при всей угловатости имеет два великих достоинства: первое - изумительное чувство пространства-времени в древней истории; второе - положительность взгляда, он очень светлый человек. Он верит, что людям свойственно быть красивыми и ищущими.
Фантастические романы Ефремова, коими он прославился в первую очередь, ведь он в первую очередь фантаст, - эти романы ужасны. Коммунистическая идеология в дружбе с редкой прямолинейностью исполнения. Но чем виноваты эллинофильские "На краю Ойкумены" и "Таис Афинская"? Они вполне заслуживают места в обществе.
"Таис Афинскую" я прочел позже. Она написана с большей претензией и Ефремов с ней до конца не справился, хотя писал двадцать лет спустя маститым писателем. Замечательная Таис, замечательная любовь к Греции, более чем замечательная версия Александра. Всё очень хорошо и точно до двенадцатой
главы. Дальше нечистая сила утащила автора объяснять восточные религиозные учения с позиций коммуниста-материалиста. История индийской части похода Александра вплоть до его смерти снова оживляет роман. Однако последняя глава... ай-яй-яй эта последняя глава! Она отбирает у книги половину
набранных очков. Она делает преступное - заставляет сомневаться в истинности предыдущего, в Таис, в этой Греции, во всем. Я для себя просто вычеркнул из памяти эту главу. Я попытался вычеркнуть из "Таис" всё лишнее: получилось здорово.
Так или иначе, Ефремов воскресил Элладу и спел ей красивый, соответствующий духу пэан. И остался для меня только историческим автором, без фантастики, как Тынянов и Мережковский.
50.
"ХРОНИКА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА".
Всеобъемлющее издание, великолепный проект Бодо Харенберга. Книга нового поколения, которая по техническим и идеологическим своим свойствам могла появиться только в конце ХХ века. Я в нее ушел искать смысл, вспоминать прошлые жизни, формулировать идеи и подводить итоги.
Самое интересное, что большую часть содержания я знал. Откуда в таком случае откровение? Это и есть примета времени: смысл открывается в цельности. Главная проблема и задача новой эпохи - организация информации.
Итоговые тома должны были появиться к этому самому году - 2000. Уже нет досуга собирать по крупицам, таков не поспевающий за новостями облик цивилизации. По количеству событий, мелькающих в течение года, 1996-й, которым заканчивается "Хроника человечества", превосходит десятилетия
Византии и века Египта. Ах, как быстро всё завертелось!Будто ты расчистил от сорняков поле, засеял пшеницу, собрал урожай, сохранил его, высушил зерно - всё в одиночку! - помолол, что там еще делается в
технологическом цикле? - и все титанические долгие труды лишь для того мига, когда сядешь с хрустящей булочкой и сьешь ее в три минуты.
Будто человек зарабатывал трудные деньги, откладывал их, через тридцать лет купил участок, заложил фундамент, построил дом, создавал в нем уют еще десять лет - всё для того, чтобы прожить правильно один день, всего только день!
Так относятся божественные усилия по созданию цивилизации к жизни - даже не к моей конкретной жизни! - к жизни этой самой цивилизации в отрезке моего существования.
Преемственность времен выплывает из темноты. В сущности, амориты вторглись в Шумер совсем недавно. Но какой веет древностью, незнанием, недосягаемостью...
Кто мы? Обычный вопрос, который до того прост, что мы о нем забываем между рождением и смертью, между утром и вечером. И каждый выкидывает свои секунды по инерции.
Кто мы? Времени мало.
Как же мне вспомнить пусть не всё, хотя бы череду существований до неолита? Вопрос соперничества биологических видов и победы человека оставим на потом. На потом оставим и идею вопроса о соперничестве химических сочетаний вплоть до победы органических соединений (победа ли это?). Забудем до поры и мелкьнувшую было тень идеи вопроса о соперничестве элементарных частиц после
Большого Взрыва. А до Большого Взрыва...
Кокаин, морфий, ЛСД. Что можно понять в этой мгле?
В общем, прекрасная книга.
Позднее примечание:
Аристотель и Цезарь были настигнуты этой весной. Аристотель жаловался на язву и просился в Афины, а Цезарь был весел, строг, краток и точен - как и положено победителю.
Пообщавшись, я понял, что гнало Александра Македонского дальше и дальше на восток: ужас от мысли, что вернувшись надо будет вновь выслушивать нудные лекции учителя, великого как этика, политика, поэтика и риторика вместе взятые; вспоминая об Аристотеле, Александр тут же начинал непроизвольно
зевать, впадал в странную дремоту итолько яростный бой мог излечить его от такого неприятного состояния.
Посетив римский лагерь, я понял другое: что мой любимый Гай Юлий Цезарь испытал истинное счастье в Галлии, не в Риме. Именно в Галлии он чувствовал себя непревзойденным игроком, это еще не надоело, еще многое было впереди; попадаясь в очередную хитрую ловушку и выбираясь из нее с новым бонусом, он
наверняка уносил свою законную порцию наслаждения. Помпей завидовал, а не лежал с отрубленной головой. Катон злился, Клеопатре было далеко до полового созревания.
Интересно, что в его собственных мемуарах Цезарь выглядит проще, чем в описаниях других авторов.
