Закон о невиновности [Майкл Коннелли] (fb2) читать онлайн

Майкл Коннелли Закон о невиновности _{6-й роман о Микки Холлере}

Часть первая. Башни-Близнецы

 Глава 1 

Понедельник, 28 октября

День выдался для защиты весьма успешным. Мне удалось добиться освобождения клиента прямо из зала суда: обвинение в тяжких телесных было переквалифицировано присяжными в оправданную самооборону. Во многом этому поспособствовал перекрёстный допрос, в ходе которого свидетели со стороны обвинения и защиты — включая бывшую супругу потерпевшего — предоставили убедительные свидетельства его склонности к насилию. Кульминацией стало приглашение самого потерпевшего на стенд: благодаря моим вопросам он вышел из себя и начал угрожать мне прямо в зале, предложив «разобраться по-мужски» уже за его пределами.

— И что же, — поинтересовался я, — вы потом заявили бы, что я на вас напал так же, как утверждаете про подсудимого?

Прокурор тут же возразил, и судья встал на его сторону. Но мне этого было достаточно: присяжные увидели всё сами. Решение они вынесли менее чем за полчаса — один из самых быстрых оправдательных вердиктов в моей практике.

В нашей фирме принято отмечать такие победы в баре, не иначе как гольфисты празднуют «хоул ин уан»: угощаются все, кому повезёт оказаться рядом. Я устроил вечеринку в «Красном Дереве» на Секонд-стрит — не элитное заведение, зато атмосферу понимали все коллеги, да и до здания суда рукой подать. Открытый бар затянулся до самой ночи, и когда татуированная барменша Мойра принесла мне счёт, цифры на чеке казались выше гонорара за любого из недавних клиентов.

Выбравшись на улицу, я решил не рисковать: машину оставил на стоянке на Бродвее. Сел, выехал налево, потом снова налево — и снова оказался на Секонд-стрит. Светофоры подыгрывали, мигая зелёным, и я въехал в туннель под Банкер-Хиллом. Как раз на его середине увидел, как синие всполохи заиграли на покрытых копотью изразцах тоннеля. В зеркало заднего вида — патрульная машина. Я включил поворотник, перестроился в правый ряд, уступая дорогу, но патрульная последовала за мной, впритык. Тут я всё понял: остановят меня.

На выезде из туннеля я свернул направо, на Фигероа-стрит, остановился, заглушил мотор и опустил стекло. В боковое зеркало увидел, как ко мне подходит полицейский.

Он был один. Бейдж: Милтон.

— Ваши права, регистрация и страховка, пожалуйста.

— Конечно, офицер Милтон. Не подскажете, за что остановили? Скорость не превышал, светофоры были зелёными.

— Документы, — повторил он сухо.

— Без проблем, но надеюсь, позже объясните причину. Права — в кармане, страховка и регистрация — в бардачке. С чего начнём?

— Покажите права.

Я достал бумажник, размышляя, не дежурит ли Милтон у «Красного Дерева» в поисках адвокатов, которые после успешной защиты решились отметить победу чуть слишком бурно. Поговаривали, что на Новый год здесь устраивали засаду, чтобы поймать пару-тройку защитников на дорожных проступках. Наутро — отстранение: отличный подарок прокурорам.

Передал права, протянул документы из бардачка. Всё по инструкции.

— А теперь скажете, в чём дело? Я же понимаю — не...

— Выйдите из машины, сэр.

Я удивился:

— Вы серьёзно?

— Пожалуйста, выходите.

Я распахнул дверь — слишком резко, Милтон отпрянул. Вылез, встал рядом.

— Чтобы вы знали: последние четыре часа провёл в «Красном Дереве», но не пил. Не пью уже больше пяти лет.

— Я рад за вас. Проходите к задней части автомобиля.

— Убедитесь, что камера у вас включена. Иначе будет неловко.

Я двинулся к багажнику, в разрезе огней патрульной машины. Бросил через плечо:

— Предложите пройти по линии? Отсчитать в обратном порядке? Коснуться кончика носа? Я юрист, знаю, к чему это — но всё это полная дребедень.

Милтон шёл следом: высокий, сухощавый, короткая стрижка, белая кожа. На плече — значок городской полиции, на рукаве — четыре нашивки за двадцать лет службы. Пожилой ветеран Лос-Анджелеса.

— Теперь вы понимаете, почему я вас остановил, — сказал он. — На вашем автомобиле нет номерного знака.

Я посмотрел на бампер: пластины не было.

— Чёрт, — прошептал я. — Это глупая шутка. Мы отмечали победу, и кто-то сдернул табличку. На ней было написано: «Невиновен». Видимо, кто-то решил, что шутка вышла удачной.

Перебрал в мыслях, кто мог это подстроить: Дейли? Миллс? Бернардо? Да кто угодно...

— Откройте багажник, вдруг номер бросили туда, — сказал Милтон.

— Нет, чтобы положить что-то в багажник, нужен ключ. Я собирался позвонить, узнать...

— Сэр, телефон уберите. Будем разбираться, когда закончим.

— Это чушь. Закон я знаю: я не под арестом, имею право на звонок.

Я задержал взгляд на нагрудной камере.

— Телефон в машине, — сказал я и начал было идти назад, к водительской двери.

— Сэр, стойте!

Я обернулся. Милтон просунул фонарик под бампер и осветил землю.

— Это кровь? — спросил он.

Я посмотрел вниз: на потресканном асфальте разливалась лужица — густо-бордовая в центре, по краям почти прозрачная.

— Не знаю, — ответил я. — Но это было здесь до меня, я...

Не успел договорить: с бампера упала свежая капля.

— Откройте багажник, пожалуйста, — сказал Милтон, убирая фонарик.

В голове закрутились вопросы: что там, в багажнике? Есть ли у Милтона законные основания вскрывать его, если я откажусь?

Следом упала ещё одна, уже явственно биологическая капля.

— Выписывайте штраф за отсутствие номера, офицер, — сказал я. — Но багажник открывать не стану.

— Тогда я вынужден вас арестовать. Положите руки на багажник.

— Арестовываете? За что? Я же...

Милтон подошёл, схватил, развернул лицом к капоту. Навалился всем весом, прижал к металлу.

— Эй! Это незаконно...

Резко заломил мне руки, защёлкнул наручники, рывком поднял меня за ворот рубашки и пиджака, оттащил от машины.

— Вы арестованы, — произнёс он.

— На каком основании? — попытался возразить я. — Вы не имеете права ...

— В целях вашей и моей безопасности вы будете находиться на заднем сиденье патрульной машины.

Он закрутил меня, ведя за локоть к патрульной. Придержал голову, чтобы я не ударился, усадил на пластиковое сиденье и пристегнул.

— У вас нет права вскрывать багажник, — сказал я. — Нет достаточных оснований. Не доказано, что там кровь, не доказано, что она из салона. Я мог наехать на это пятно!

Милтон выпрямился и посмотрел свысока.

— Чрезвычайные обстоятельства, — отчеканил он. — Может быть там человек, которому нужна помощь.

Дверца хлопнула передо мной. Я проводил взглядом, как Милтон возвращается к машине, ощупывает крышку багажника, ищет замок. Не найдя, заглянул в водительскую дверь, достал ключи. Нажал кнопку на брелоке — багажник открылся, зажегся внутренний свет. Милтон направил туда фонарь. Я не видел содержимого, но по его движениям — по тому, как он стал осторожней, чуть пригнулся, как заглянул вдоль борта и затем поспешил достать рацию, — понял всё без слов: в багажнике что-то есть.

Он что-то сказал кому-то по рации. Вероятно, вызвал подкрепление… возможно, уже из убойного отдела.

Мне даже не нужно было видеть содержимое багажника. Я и так отлично понимал: Милтон нашёл в моей машине тело.

Глава 2 

Воскресенье, 1 декабря

Эдгар Кесада сидел напротив меня за столом в общей комнате, пока я дочитывал последние страницы протокола его суда. Он попросил меня взглянуть на его дело по дружбе — надеялся, что свежий взгляд позволит обнаружить какую-нибудь уязвимость либо найти шанс смягчить его положение. Мы находились в блоке повышенной безопасности исправительного учреждения «Башни-Близнецы» в самом центре Лос-Анджелеса — здесь содержат заключённых, дожидающихся суда или, как в случае Кесады, этапирования в тюрьму штата. Был первый воскресный вечер декабря, и в помещении царил пронизывающий холод. На Эдгаре были белые кальсоны под синим тюремным комбинезоном; рукава натянуты на запястья, словно защита от стужи.

Кесада выглядел здесь абсолютно своим. Он уже не раз проходил этот круг, и татуировки на его теле подтверждали это. Третий по счёту член банды «Белые Защитники» из Бойл-Хайтс в своей семье, он не раз доказывал преданность банде и мексиканской мафии — крупнейшей тюремной организации Калифорнии.

Из материалов дела, которые я только что дочитал, следовало: Кесада сидел за рулём вместе с двумя членами банды, которые открыли огонь из автомата по витринам винного магазина на Первой Восточной. Владелец задержал выплату «налога» на две недели — выплаты, которую исправно вносил вот уже четверть века. Стреляли выше голов, подразумевая «предупреждение», но рикошет увёл пулю вниз — она настигла внучку хозяина, скрывавшуюся за прилавком. Девочку звали Марисоль Серрано. Согласно заключению заместителя коронера, она погибла мгновенно.

Ни один из свидетелей не рискнул опознать стрелков — это было бы смертельным приговором. Но дорожная камера сняла номер машины, скрывшейся с места, а затем камеры в районе Юнион-Стейшн засекли угонщика — Эдгара Кесаду. Суд завершился за четыре дня: присяжные признали его виновным в заговоре с целью убийства. Оглашение приговора назначено на следующую неделю. Минимум 15 лет, скорее всего — больше. И всё это — за то, что он был за рулём, когда другие открыли стрельбу.

— Ну и как? — спросил Кесада, когда я перевернул последнюю страницу.

— Ничего хорошего, Эдгар, — ответил я. — Ты по уши в дерьме.

— Чувак, только не гони. Неужели вообще нет вариантов? Совсем никаких?

— Вариант всегда есть. Но и риск велик. На мой взгляд, у тебя есть основания ходатайствовать об «НПА» — неэффективной помощи адвоката. Твой защитник проваливал возражения один за другим, практически не сопротивлялся ходам обвинения. Вот, например, — я раскрыл страницу со знакомой отметкой, — судья прямо спрашивает: «Мистер Сеген, собираетесь ли вы возражать или мне продолжать делать это за вас?» Классическая непрофессиональная работа. Теоретически, ты можешь доказать это и добиться нового процесса. Но проблема в том, что доказательства не изменятся. Все улики останутся прежними, и перед новой коллегией присяжных ты окажешься ровно в той же ситуации, разве что с адвокатом посильнее.

Кесада опустил голову и покачал ею. Он не был моим клиентом — я не знал всех подробностей его биографии, но выглядел не старше тридцати пяти. Будущее у него рисовалось мрачным.

— Сколько у тебя судимостей? — спросил я.

— Две, — ответил он коротко.

— Оба раза — уголовка?

Он кивнул, и тут всё стало предельно ясно: шансов мало. Практически никаких.

— Ты осознаёшь, почему тебя держат в усиленном блоке, а не среди «братвы»? — продолжил я. — В любой момент могут привести в комнату и задать один вопрос: кто был с тобой в машине в тот день?

Я кивнул на стопку документов.

— Здесь нет ничего, что помогло бы тебе. Единственный выход — попытаться сократить срок: назвать имена.

Последнюю фразу я почти прошептал. Но Кесада выдал громко, на весь зал:

— Да это полная фигня!

Я бросил взгляд на зеркальное окно диспетчерской в углу — зная, что разглядеть за ним ничего нельзя. Затем посмотрел на Кесаду: было видно по раздувшимся венам на его шее, где поверху легла татуировка с кладбищем.

— Спокойнее, Эдгар, — сказал я. — Просил меня посмотреть — я посмотрел. Я не твой адвокат. Тебе стоит поговорить с ним...

— Я не могу к нему идти, — жестко перебил Кесада. — Холлер, да ты просто ничего не понимаешь!

Я задержал на нём взгляд и наконец понял: адвокат Эдгара действовал под диктовку банды «Белых Защитников». Если бы Кесада решил на него положиться — не сегодня, так завтра его бы убили.

Меня выручила сирена отбоя. Раздался сигнал: оставалось пять минут до окончания общего времени. Кесада резким движением сгреб бумаги, поднялся, собрал их в аккуратную стопку. Не поблагодарил, не бросил ни единого слова — ни "спасибо", ни "пошёл ты" — и направился к себе в камеру.

Я — к себе. 

Глава 3 

Ровно в восемь вечера стальная дверь моей камеры закрылась автоматически — с таким металлическим лязгом, что казалось, он сотрясал меня изнутри. Этот звук всегда проходил сквозь меня, как грохот несущегося поезда. Пять недель в одиночке, и к этому я не мог — да и не хотел — привыкать. Я сел на матрас и закрыл глаза. Знал: верхний свет ещё долго не погаснет, и это время стоило бы использовать на подготовку, но я следовал своему ритуалу. Остановиться, попытаться укротить страх и приглушить резкие звуки. Напомнить себе, кто я. Я — отец, я — адвокат, я не убийца.

— Ты, конечно, выводишь Кью из себя, — донёсся голос из соседней камеры.

Я открыл глаза. Там был Бишоп. Высоко в стене, разделявшей наши бетонные коробки, находилась решётка вентиляции.

— Не специально, — сказал я. — В следующий раз, когда тут кому-то понадобится тюремный адвокат, просто откажусь.

— Самое разумное, — заметил Бишоп.

— А где ты вообще был? — спросил я. — Встреча с Кесадой могла для меня плохо закончиться, я искал тебя, но не нашёл.

— Не переживай, Холлер. Я тебя прикрывал. Стоял на лестнице и не спускал с тебя глаз.

Я платил Бишопу четыреста долларов в неделю за защиту — деньги через третьих лиц передавались его девушке и матери его сына в Инглвуде. Его "зонтик" охватывал четверть нашего восьмиугольного сектора: два уровня, двадцать четыре одиночные камеры — двадцать два "соседа", каждый из которых представлял отдельную, пусть и невидимую, степень угрозы.

В мою первую ночь Бишоп сразу предложил выбор: безопасность или боль. Я не стал торговаться. Обычно он был рядом, когда я появлялся в комнате отдыха, но сегодня, когда я должен был сообщить Кесаде не самые радостные вести, вдруг исчез с горизонта. О самом Бишопе я знал немного: тут не принято задавать вопросы. Темная кожа скрывала татуировки, смысл которых я мог разве что угадывать. На костяшках обеих рук было выведено "Искалеченная Жизнь".

Я нагнулся под кровать, вытащил картонную коробку — здесь хранились мои бумаги по собственному делу. Сначала проверил резинки: каждую из четырёх пачек я перематывал двумя лентами — горизонтально и вертикально, чтобы пересечения приходились в разных местах. Это был мой индикатор: если кто-то, будь то Бишоп или другой "доброжелатель", лез бы в мои документы, я сразу бы это заметил. Однажды у меня чуть не сфабриковали признание для клиента — после того, как стукач пролистал его тюремные файлы. С тех пор я неукоснительно использовал резиновые "ловушки".

Теперь под угрозой пожизненного срока оказался я сам, и защищать себя собирался тоже сам. Да, я слышал, что говорил Линкольн, — многие умники тоже произносили это после и до него, — что адвокат у самого себя — не лучший вариант, но я не способен был доверить чью-либо судьбу никому, кроме себя. Так что в деле "Штат Калифорния против Майкла Холлера", центральный штаб защиты размещался в камере 13, уровень К-10, "Башни-Близнецы".

Я вынул из коробки пакет ходатайств, развязал резинки, убедился, что все цело. Уже завтра утром слушание — надо было готовиться. У меня было три ходатайства, начинал я с просьбы о снижении залога. При предъявлении обвинения мне выкрутили сумму в пять миллионов долларов: обвинение убедило суд в том, что я не только склонен к побегу, но и представляю угрозу свидетелям. И помогло им то, что судьёй на предварительных слушаниях оказался достопочтенный Ричард Роллинз Хейген, чьи решения я дважды опротестовывал в апелляции. Он, кажется, решил со мной рассчитаться, услышав прокурора, и поднял планку вдвое — от стандартных двух миллионов до целых пяти.

В тот момент эта разница на деле мало что значила — решение было простым: вложить всё в залог или потратить ресурсы на собственную защиту. Я выбрал второе и оказался здесь — "адвокатом", но в роли обвиняемого, в среде, где потенциальный враг мог найтись в каждой камере.

Но завтра меня ждёт другой судья — по иронии, единственный, с кем я почти не пересекался в суде, — и я попрошу о снижении залога. У меня было ещё два ходатайства; сейчас я штудировал свои заметки, чтобы быть готовым встать и спорить, глядя судье в глаза, а не уткнувшись в бумагу.

Гораздо важнее самой возможности выйти под залог было ходатайство об открытии материалов дела, обвиняя прокуратуру в сокрытии доказательств, а также заявление с обжалованием самой достаточности оснований для остановки, приведшей к аресту.

Я понимал: судья Вайолет Уорфилд, ведущая это дело, вряд ли даст много времени на дебаты по всем трем ходатайствам. Нужно было быть кратким, чётким и готовым к любому повороту.

— Эй, Бишоп? — позвал я. — Не спишь?

— Нет. Чего тебе?

— Хочу на тебе потренироваться.

— В каком смысле?

— Аргументы свои проверить, Бишоп.

— Это не входило в контракт, чувак.

— Знаю, знаю. Просто скоро свет вырубят, а я не готов. Выслушай меня — скажешь, что думаешь.

Как раз в этот момент свет на этаже погас.

— Ладно, — отозвался Бишоп. — Готов слушать. Но за это — доплата. 

Глава 4 

Понедельник, 2 декабря

Утром я отправился первым автобусом в здание суда, позавтракав сэндвичем с колбасой и красным, помятым, яблоком. Каждое утро — один и тот же рацион, который для убедительности повторялся и на обед. За пять недель, проведенных здесь, перерыв случился лишь на День благодарения, когда колбасу заменили ломтем индейки и подали ее на все три приема пищи. Отвращение к пище в «Башнях-Близнецах» давно меня покинуло: это стало рутиной, и я быстро, без суеты расправлялся с каждым завтраком и обедом. Тем не менее, по моим расчетам, за время заключения я сбросил от пяти до десяти килограмм — и расценивал это как пролог к борьбе с лишним весом, которая, несомненно, может стать для меня вечной темой.

В автобусе со мной ехали тридцать девять заключенных, большинство — на утренний суд для предъявления обвинения. Как юрист, я много раз видел испуганно распахнутые глаза своих клиентов при первой встрече — но то было уже в суде, где я успокаивал их и готовил к предстоящей процедуре. Здесь же, в автобусе, меня окружала эта паника со всех сторон. Мужчины, впервые оказавшиеся в тюрьме. Мужчины, сидевшие уже не раз. Новички или рецидивисты — от всех одинаково исходил густой запах отчаяния.

Поездки в суд и обратно были для меня самыми страшными моментами. Это был лотерейный барабан: тебя просто загружали. У меня не было ни Бишопа, ни телохранителя. Если бы что-то случилось, спереди за решеткой сидели помощники шерифа — водитель и, как его величали, помощник по безопасности. Их задача сводилась к тому, чтобы отсортировать мертвых и умирающих, когда все закончится. Они находились здесь не для того, чтобы «служить и защищать», а чтобы беспрепятственно перегонять человеческий поток вверх по ступеням судебной системы.

На этот раз нам достался один из новых автобусов с раздельными сиденьями, вид которого внушил еще большую тревогу. Новый парк появился после того, как в старых машинах вспыхнули полномасштабные беспорядки, вышедшие из-под контроля. Поскольку департамент шерифа отвечал за безопасность заключенных, все закончилось множеством исков о неспособности защитить раненых и убитых. Я сам подал пару таких исков и потому хорошо знал слабые места и прежнего, и нынешнего проекта.

Новые автобусы были рассечены стальными ограждениями на секции, каждая — на восемь мест. Так, если вспыхивала драка, в ней могли участвовать максимум восемь человек. В автобусе было пять таких отсеков, и заполняли их от хвоста к носу — начинали с задних рядов и двигались вперед. Заключенных сковывали наручниками с цепочкой по четверо— по одной цепи на каждую сторону прохода в отсеке.

Эта конструкция, впрочем, порождала новую проблему. Если автобус в пути, а драка возникает в самом хвосте, то невооруженному «помощнику по безопасности» приходилось открыть пять дверей и пройти сквозь четыре отделения — тесные клетки, набитые людьми, нередко обвиняемыми в насильственных преступлениях, — чтобы остановить драку в пятом. Затея казалась абсурдной, и, на мой взгляд, решение департамента лишь усугубляло ситуацию. Бойня в дальнем отсеке, как правило, продолжалась до прибытия к пункту назначения. Кто мог уйти — уходил, за теми, кто не мог, ухаживали.

Автобус въехал в пещерообразный гараж под Центром уголовного правосудия имени Клары Шортридж Фольц; нас выгрузили и провели в вертикальный лабиринт временных камер, обслуживавших двадцать четыре зала суда.

Как собственный адвокат, я имел право на некоторые процессуальные удобства, недоступные большинству тех, кто сходил с автобусов. Меня отвели в отдельную камеру для консультаций — там я мог встретиться со своим следователем и дублером-адвокатом: помощником, назначенным для распечатки, подачи бумаг и, временами, доработки ходатайств и иных документов по делу. Моим следователем был Деннис «Циско» Войцеховски, а дублером — моя партнерша по юридической работе Дженнифер Аронсон.

В тюрьме все течет медленно. После моего подъема в четыре утра в «Башнях-Близнецах» я добрался до своего приватного конференц-зала в 8:40 — преодолев в общей сложности четыре квартала. Я принес с собой пачку документов, перехваченную резинкой, — ходатайства — и как раз раскладывал их на металлическом столе, когда ровно в девять ко мне впустили моих помощников.

Циско и Дженнифер заняли места напротив. Никаких рукопожатий и объятий. Встреча была конфиденциальной, охраняемой адвокатской тайной. Но в углу под потолком висела камера. За нами наблюдали, однако звук, как уверяли, не передавался помощнику шерифа, следящему за монитором. Я в это верил не до конца, и на случай нелегальной прослушки, во время предыдущих совещаний, время от времени бросал реплику или отдавал «распоряжение», призванные увести обвинение по ложному следу. В каждую такую фразу я вставлял кодовое слово «Баха», чтобы команда понимала уловку.

На мне был темно-синий тюремный комбинезон с нашивкой «Арестованный» — и спереди, и на спине. Как и Эдгар Кесада накануне вечером, я был в кальсонах: опыт научил, что утренние поездки и временные камеры, в здании суда не отапливаются, и я оделся соответственно.

Дженнифер пришла одетой официально — темно-серый костюм и кремовая блузка. Циско, как обычно, выглядел так, будто собрался катить на закате по Пасифик-Кост на своем классическом «Харлее Панхед»: черные джинсы, ботинки, футболка. Холодный, влажный воздух конференц-зала будто не брал его кожу. Возможно, сказалось висконсинское происхождение.

— Как поживает моя команда в это прекрасное утро? — бодро спросил я.

Несмотря на тюремную форму и статус заключенного, я понимал: важно держать своих людей в тонусе, не давать им тревожиться из-за моего положения. Веди себя как победитель — и станешь победителем, как любил повторять Дэвид Сигел, партнер моего отца и человек, у которого я учился ремеслу.

— Все хорошо, босс, — ответил Циско.

— Как ты? — спросила Дженнифер.

— Лучше быть в суде, чем в тюрьме, — сказал я. — Какой костюм выбрала Лорна?

Лорна Тейлор была моей помощницей, а заодно — консультантом по гардеробу. Эту вторую роль она взяла еще в бытность моей женой — моей второй женой, — брак длился всего год и предшествовал ее свадьбе с Циско.

Хотя сегодня я не должен был выступать перед присяжными, я заранее получил согласие судьи Уорфилд на то, чтобы являться в открытый суд в профессиональной одежде. Мое дело привлекало повышенное внимание прессы, и я не хотел, чтобы снимки в робе заключенного стали ходовым товаром. Мир за пределами здания суда состоял из потенциальных присяжных, двенадцать из которых рано или поздно окажутся в моем деле. Я не собирался показываться им в тюремной форме. Аккуратно подобранный европейский костюм добавлял уверенности, когда я выходил спорить за свою правоту.

— Синий «Hugo Boss», розовая рубашка и серый галстук, — сказала Дженнифер. — Уже у помощника шерифа в зале.

— Идеально, — кивнул я.

Циско закатил глаза, увидев, какую важность я придаю туалету. Я сделал вид, что не заметил.

— Что по времени? — спросил я. — Секретаря застали?

— Да, судья выделила час, — ответила Дженнифер. — Хватит?

— Скорее всего, нет — учитывая аргументы Даны. Возможно, придется кое-что отложить, если Уорфилд решит держаться графика.

Дана — это Дана Берг, звезда отдела по особо тяжким, которой поручили осудить меня и упечь до конца дней. Среди защитников в центре она была известна как «Дана Эшафот» — за привычку добиваться максимальных сроков, — или, попеременно, как «Дана Скала» — за манеру вести переговоры о признании вины. Ее решимость почти невозможно было сдвинуть, и чаще всего ей давали дела, обреченные на судебный процесс.

Так было и у меня. На следующий день после ареста, я через Дженнифер сделал заявление для прессы: решительно отрицал предъявленные обвинения и обещал оправдаться в суде. Вероятно, именно из-за этого дело и отдали Дане Берг.

— Тогда от чего откажемся? — спросила Дженнифер.

— Давайте отложим залог, — сказал я, — на потом.

— Постой, нет, — вмешался Циско.

— Что? — спросила Дженнифер. — Я как раз хотела сейчас сказать то же самое.

— Нам нужно вытащить тебя оттуда, — сказал Циско, — и проводить неограниченные стратегические совещания в офисе, а не в камере.

Дженнифер подняла руки, обводя взглядом тесное пространство, где мы сидели. Я знал: оба они будут протестовать против моего решения отложить вопрос об освобождении под залог. Но я рассчитывал, как лучше использовать сегодняшнее время перед судьей.

— Послушайте, не то, чтобы я отлично проводил время в «Башнях-Близнецах», — сказал я. — Это не «Ритц». Но есть вещи поважнее, которые нужно успеть сегодня сделать. Мне нужно выяснить, какие основные причины могли привести к тому, что со мной случилось. Это вопрос номер один. А затем — перейти к вопросам залога. Вы готовы к этому, Буллокс?

Прошло много времени с тех пор, как я называл Дженнифер ее студенческим прозвищем. Я взял ее сразу после выпускного курса в Юго-Западной юридической школе, чье здание когда-то было универмагом «Bullock’s». Мне нужен был выпускник из рабочей среды — энергичный, цепкий, с волей неудачника, который отказывается сдаваться. За прошедшие годы она доказала, что я не ошибся: прошла путь от младшего юриста, которому я поручал малозатратные дела, до полноправного партнера и доверенного лица, способного встать и победить в любом суде округа. Я не собирался использовать ее как простого сборщика бумаг. Я хотел, чтобы она сама обсудила с Даной Берг, задержки обвинения в раскрытии материалов. Это было важнейшее дело в моей карьере, и мне нужно было, чтобы она сидела рядом со мной за столом защиты.

— Готова, — сказала она. — Но я также готова настаивать на залоге. Тебе нужно выйти, чтобы готовиться к процессу и перестать нуждаться в телохранителе, который прикрывает тебе спину, пока ты жрешь чертовы сэндвичи с колбасой.

Я рассмеялся. Похоже, я слишком часто жаловался на меню «Башен-Близнецов».

— Понимаю, — сказал я. — И смеяться не хотел. Но мне нужно продолжать платить зарплату, и я не хочу выйти из этого дела банкротом, оставив дочери пустые карманы. Кто-то должен оплатить ей юридическую школу, и это будет точно не Мэгги Макферсон.

Моя первая бывшая жена, мать моего ребенка, работала окружным прокурором. Настоящее имя — Мэгги Макферсон. Она неплохо устроилась: вырастила нашу дочь Хейли в безопасном районе Шерман-Оукс, за исключением двух лет в округе Вентура, куда перешла в прокуратуру переждать, пока здесь не улягутся политические пожары. Я полностью оплачивал частные школы, и теперь Хейли училась на первом курсе Университета Южной Калифорнии — после того как в мае закончила школу «Чапмен». Все расходы легли на меня, и это было дорого. Мои накопления не помогут, если я сейчас потрачу их на невозвратный залог, чтобы выбраться и готовиться к процессу. Я прикинул — оно того не стоило. Даже если нам удастся убедить судью Уорфилд сократить залог вдвое, мне все равно пришлось бы выложить 250 000 долларов, чтобы выкупить его — по сути, купить себе три месяца свободы. В конце концов, я решил не отказаться от права на ускоренное судебное разбирательство, и у штата — было шестьдесят рабочих дней, чтобы отдать меня под суд. Значит, до процесса оставалось два месяца, январь и февраль, а приговор либо вернул бы мне свободу, либо отрезал ее навсегда. Я много раз советовал клиентам не выбрасывать деньги на залог, а посидеть в «Башнях-Близнецах».

Обычно — чтобы у них оставались средства заплатить мне. Сейчас я давал этот же совет самому себе.

— Ты говорил с Мэгги об этом? — спросила Дженнифер. — Она вообще навещала тебя там?

— Да, навещала, и да, говорили, — ответил я. — Она твердит то же, что и вы, и я не спорю: так было бы лучше. Но есть приоритеты. Приоритеты в делах.

— Послушай, ты же знаешь: Лорна, Циско и я — мы все сказали, что можем отложить зарплату, пока это не кончится. Я правда считаю это делом первостепенной важности, и тебе стоит пересмотреть решение. И еще — Хейли. Вы уже пропустили День благодарения. Хочешь пропустить и Рождество?

— Хорошо, услышал. Посмотрим, хватит ли времени поднять это сегодня. Если нет, вернемся к вопросу в следующем раунде. Давайте к делу. Циско, что по проработке прежних дел?

— Мы с Лорной просмотрели больше половины файлов, — сказал Циско. — Пока ничего выдающегося. Но работаем и составляем список возможных вариантов.

Он говорил о перечне бывших клиентов и врагов, у которых могли быть мотив и возможности повесить на меня убийство.

— Отлично, это мне нужно, — сказал я. — Я не могу просто выйти и сказать присяжным, что меня подставили. Для теории о виновности третьей стороны нужна третья сторона.

— Мы понимаем, — сказал Циско. — Если это там есть, мы найдем.

— «Если»? — приподнял я бровь.

— Я не то имел в виду, босс, — быстро поправился он. — Я лишь...

— Смотрите, — сказал я. — Двадцать пять лет я повторял клиентам: мне все равно, сделали вы это или нет — моя работа защищать, а не судить. Виновный или невиновная — вы получаете одинаковые условия и одинаковые усилия. Но теперь, когда я по другую сторону, я понимаю, что это чушь собачья. Мне нужно, чтобы вы двое и Лорна поверили в меня по-настоящему.

— Конечно, верим, — сказала Дженнифер.

— Само собой, — добавил Циско.

— Не торопитесь, — сказал я. — У вас наверняка есть вопросы. Доводы штата более чем убедительны. Так что, если в какой-то момент «Дана Эшафот» обратит вас в свою веру — мне нужно, чтобы вы просто ушли. Я не хочу, чтобы вы оставались в команде.

— Этого не будет, — сказал Циско.

— Никогда, — добавила Дженнифер.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда начинаем войну. Дженнифер, сходи за моим костюмом и принеси сюда, чтобы я мог переодеться?

— Сейчас вернусь, — сказала она.

Дженнифер поднялась, забарабанила в стальную дверь одной рукой, другой помахала в объектив камеры наблюдения. Вскоре раздался резкий металлический скрежет: помощник шерифа открыл дверь и выпустил ее.

— Итак, — сказал я, как только мы с Циско остались одни. — Какая сейчас температура воды в «Бахе»?

— О, огонь, — сказал Циско. — Переговорил с моим парнем там — около восьмидесяти.

— Для меня жарковато. Передай, пусть даст знать, когда опустится до семидесяти. Это было бы идеально.

— Передам.

Я кивнул Циско и постарался не усмехнуться в камеру. Надеялся, что последняя часть разговора будет достаточно интригующей для нелегальных слушателей, чтобы отправить их за ложным следом в Мексику.

— Что по нашей жертве? — спросил я.

— Все еще копаю, — с видимой осторожностью сказал Циско. — Надеюсь, Дженнифер сегодня выбьет больше информации в отделе расследований — тогда я смогу отследить его перемещения и то, как и когда он оказался в твоем багажнике.

— Сэм Скейлз — скользкий тип. Прижать его будет непросто, но мне это понадобится.

— Не переживай. У тебя получится.

Я кивнул. Мне понравилась уверенность Циско. Хотелось верить, что она окупится. На миг я задумался о моем бывшем клиенте Сэме Скейлзе — закоренелом мошеннике, который умудрился провести даже меня. Став жертвой крупнейшей аферы, я оказался обвиненным в убийстве, которое, как я знал, будет чертовски сложно распутать.

— Эй, босс, ты в порядке? — спросил Циско.

— Да, все норм, — сказал я. — Просто думаю о разном. Будет весело.

Циско кивнул. Он понимал: ничего веселого не будет, но настроение команды улавливал верно. Веди себя как победитель — и станешь им.

Дверь камеры снова открылась, и Дженнифер вернулась, неся мою судебную одежду на двух вешалках. Обычно на выступлениях перед присяжными я надеваю розовые оксфорды, но сегодня и так сойдет. Один вид этого костюма отличного кроя поднял мне настроение на новую высоту. Я начал готовиться к схватке. 

Глава 5 

Костюм сидел на мне свободно. Казалось, я в нем плыву. Первое, что я сказал Дженнифер, когда меня доставили в зал суда и сняли цепи, — попросил Лорну съездить ко мне домой, выбрать два костюма и отнести портному чтобы он их перешил.

— Это будет непросто, если с тебя нельзя снять мерки, — сказала она.

— Все равно, это важно, — сказал я. — Не хочу выглядеть перед прессой, парнем в костюме с чужого плеча. Дойдет до присяжных и это станет проблемой.

— Хорошо, поняла.

— Скажи ей, пусть она меня сфотографирует в полный рост.

Прежде чем она успела ответить, Дана Берг подошла к столу защиты и положила на него увесистый пакет.

— Наши ответы на ваши ходатайства, — сказала она. — Уверена, все это будет изложено устно.

— Своевременно, — заметила Дженнифер тоном, подразумевающим обратное.

Она принялась читать. Я утруждать себя не стал. Берг будто колебалась, ожидая от меня комментария. Я просто поднял глаза и улыбнулся.

— Доброе утро, Дана, — сказал я. — Как прошли выходные?

— Уверена, лучше, чем у вас, — ответила она.

— Думаю, это можно не оспаривать, — сказал я.

Она усмехнулась и вернулась к столу обвинения.

— Неудивительно: она возражает против всего, — сказала Дженнифер. — Включая сокращение залога.

— В порядке вещей, — сказал я. — Как уже говорил, не беспокойся о залоге сегодня. Мы...

Меня оборвал раскатистый голос Морриса Чана, помощника судьи, объявившего о появлении достопочтенной Уорфилд. Нам приказали встать и соблюдать тишину.

Я считал, что нам повезло, когда это дело попало к Уорфилд. Она была жестким юристом, стояла за закон и порядок, но прежде сама работала в защите. Часто защитники, становясь судьями, из кожи вон лезут, чтобы казаться беспристрастными, и тем самым склоняются в сторону обвинения. Об Уорфилд я слышал иное. Хотя мне не доводилось вести дела в её суде, в разговорах коллег, в барах «Красное Дерево» и «Четыре зеленых поля», у меня сложилось впечатление, что судья всегда прислушивается к доводам до конца. Кроме того, она была афроамериканкой — а значит, аутсайдером. В итоге ей приходилось быть лучше других. Такой склад ума мне импонировал. Она отлично понимала, через что я прохожу, защищая самого себя. Я предполагал, что это знание она будет учитывать, вынося решения.

— Рассматривается дело штата Калифорния против Холлера. На сегодня у нас ряд ходатайств защиты — произнесла судья. — Мистер Холлер, будете выступать вы или ваш второй адвокат, мисс Аронсон?

Я поднялся, чтобы ответить.

— С позволения суда, — начал я, — сегодня мы разделим роли. Я хотел бы начать с ходатайства о прекращении дела.

— Очень хорошо, — сказала Уорфилд. — Продолжайте.

И вот тут начиналась тонкая игра. Формально я подал ходатайство об исключении доказательств, добытых неконституционным путем. Я оспаривал законность остановки автомобиля, которая привела к обнаружению тела Сэма Скейлза в багажнике моей машины. Если бы это ходатайство было удовлетворено, дело против меня, скорее всего, развалилось бы. Но трудно было поверить, что судья — даже такая справедливая, какой, по моим сведениям, была Уорфилд, — решится так подставить штат. На это я и рассчитывал, потому что и сам этого не хотел. С любым другим клиентом я предпочел бы такой исход. Но это было мое дело. Я не желал выигрывать на формальности. Мне нужно было полное оправдание.

Хитрость состояла в том, чтобы добиться полноценного слушания о конституционности самой остановки, из-за которой я и оказался за решеткой. Но нужно оно было мне прежде всего затем, чтобы вызвать офицера Милтона, положить его историю на протокол и получить ее показания под присягой. Потому что я был убежден: меня подставили, и в этой подставе, так или иначе, участвовал Милтон — сознательно или нет.

Держа распечатку ходатайства, я подошел к трибуне между столами защиты и обвинения. По пути невольно глянул в галерею и заметил, как минимум двоих журналистов, которых знал по предыдущим заседаниям. Они были моим каналом, через который я выводил свою линию защиты наружу, в мир.

Я также увидел в последнем ряду свою дочь, Хейли. Предположил, что она прогуливает занятия в университете, но сердиться не мог. Я запретил ей навещать меня в тюрьме. Не хотел, чтобы она когда-либо видела меня в тюремной робе, и даже вычеркнул ее из списка разрешенных посетителей. Суд оставался единственным местом, где она могла видеть меня и поддержать — и я это ценил. К тому же, находясь здесь, она уходила из воображаемого мира лекций и получала настоящее юридическое образование.

Я кивнул ей и улыбнулся, но, встретив ее взгляд, снова ощутил, насколько плохо сидит на мне костюм. Он выглядел чужим и каждому в зале вещал: перед вами — заключённый. Все равно что явиться в тюремной робе. Я отогнал эти мысли, поднялся на трибуну и сосредоточился на судье.

— Ваша Честь, — сказал я. — Как изложено в представленном ходатайстве, защита утверждает, что меня подставили. И эта схема сработала благодаря незаконной и неконституционной остановке полицией в ночь моего ареста. Я повторно…

— Кем установлено, мистер Холлер? — перебила судья.

Вопрос меня озадачил. Каким бы уместным он ни выглядел сам по себе, в этот момент — до завершения моей речи — он звучал неожиданно.

— Ваша Честь, это не предмет данного слушания, — ответил я. — Вопрос — в остановке и ее конституционности. Это…

— Но вы утверждаете, что вас подставили. Вы знаете, кто именно?

— Повторю, Ваша Честь, это не относится к текущему вопросу. В феврале, когда мы предстанем перед присяжными, это станет крайне актуально, но я не понимаю, почему я должен раскрывать обвинению свою теорию, одновременно оспаривая законность остановки.

— Продолжайте.

— Благодарю, Ваша Честь. Я так и сделаю.

— Это был выпад?

— Простите?

— То, что вы сказали, — это выпад в мою сторону, мистер Холлер?

Я растерянно покачал головой. Я даже не сразу понял, о чем речь.

— Э-э… нет, Ваша Честь, это не выпад, — сказал я. — У меня не было намерения вас задеть…

— Хорошо. Давайте двигаться дальше — сказала судья.

Я все еще ощущал замешательство. Судья, казалось, очень чутко реагировала на все, что можно трактовать как сомнение в ее компетенции или авторитете. Но хорошо, что мы выяснили это на ранней стадии.

— В любом случае, приношу извинения, если что-то прозвучало неуважительно, — сказал я. — Как уже отмечалось, я подал ходатайство о прекращении дела, оспаривая вероятную причину для остановки и для последующего обыска багажника автомобиля, которым я управлял. По этим вопросам необходимо провести доказательное слушание с вызовом полицейского, остановившего меня и обыскавшего машину. Я хотел бы согласовать время. Но прежде, чем мы это сделаем, есть сопутствующие вопросы. Ваша Честь, мой следователь уже пять недель безуспешно пытается поговорить с офицером Роем Милтоном — человеком, который меня остановил, — несмотря на многочисленные обращения к нему лично и в управление. Вероятно, по тем же причинам, обвинение не сотрудничает и по эпизодам ареста. С первого дня, это звено в цепочке их усилий, призванных помешать справедливому судебному разбирательству.

Берг поднялась, но Уорфилд остановила ее поднятой ладонью.

— Позвольте прервать вас, мистер Холлер, — сказала судья. — Вы только что сделали серьезное заявление. Подтвердите его сейчас же.

Я перевел дух и собрался с мыслями.

— Ваша Честь, — начал я, — обвинение очевидно не желает, чтобы я допрашивал офицера Милтона, и это видно уже из их решения пойти к большому жюри за обвинительным заключением и получить его показания тайно, вместо предварительного слушания, где я мог бы провести перекрестный допрос.

В калифорнийской практике дело о тяжком преступлении может попасть в суд после предварительного слушания, на котором судье представляются доказательства наличия вероятной причины, а обвиняемый предстаёт перед судом. Альтернатива — передать материалы большому жюри присяжных и просить вынести обвинительное заключение. Именно так поступила Берг. Ключевое различие: предварительное слушание открыто, и защита вправе допрашивать свидетелей, а большое жюри работает втайне.

— Обращение к большому жюри — вполне допустимая опция для обвинения, — заметила Уорфилд.

— И она лишает меня возможности допросить моих обвинителей, — сказал я. — В ночь моего ареста на офицере Милтоне, согласно регламенту полиции, была нагрудная камера, и эту видеозапись нам не предоставили. Я также отмечал наличие видеокамеры в патрульной машине — ее запись нам тоже не передали.

— Ваша Честь? — Дана Берг встала. — Штат возражает против манеры ведения дела защитой. Он превращает ходатайство о сокрытии улик в ходатайство о раскрытии доказательств. Я в замешательстве.

— Я тоже, — сказала Уорфилд. — Мистер Холлер, я позволила вам защищать себя, потому что вы опытный юрист, но вы все больше напоминаете дилетанта. Пожалуйста, придерживайтесь правил.

— Тогда и я в замешательстве, Ваша Честь, — ответил я. — Я подал юридически безупречное ходатайство об аннулировании результатов необоснованного обыска. Бремя доказать законность обыска — на мисс Берг. Однако офицера Милтона я в зале не вижу. Обвинение не готово на уступки, мисс Берг не готова возражать по существу. Вместо этого она демонстрирует возмущение — будто я должен верить ей на слово.

— Ваша Честь, я прошу назначить доказательные слушания и возможности подготовиться к нему после получения положенных мне материалов. Я не могу полноценно обосновать ходатайство о прекращении дела, покаобвинение нарушает по нему, правила раскрытия информации. Прошу суд снять вопрос на сегодня, обязать обвинение выполнить свои обязательства по раскрытию и назначить слушание на дату, к которой будет обеспечена явка свидетелей, включая офицера Милтона.

Судья перевела взгляд на Берг.

— Я знаю, что у нас есть ходатайство об открытии дела мистера Холлера, — сказала Уорфилд. — Но что по только что упомянутым пунктам? Видео с нагрудной камеры и из патрульной машины. Они уже должны были быть переданы.

— Ваша Честь, — сказала Берг, — у нас возникли технические трудности с передачей…

— Ваша Честь, — взорвался я, — они не могут теперь прятаться за «техническими трудностями»! Меня арестовали пять недель назад. На кону моя свобода, и ссылаться на технику как на причину нарушения моих процессуальных прав — вопиющая несправедливость. Они блокируют мне доступ к Милтону. Ясно и просто. Сначала — выбор большого жюри вместо предварительного слушания, теперь — повторение того же приема. Я не отказывался от права на ускоренный суд, а обвинение делает все, чтобы тянуть время.

— Мисс Берг? — сказала Уорфилд. — Ваш ответ?

— Ваша Честь, — сказала Берг, — если бы подсудимый перестал перебивать меня до того, как я закончу фразу, он бы услышал, что у нас были — именно так, в прошедшем времени — технические трудности. Они устранены, и у меня с собой видеозаписи и с нагрудной камеры, и из патрульной машины, готова передать их стороне защиты сегодня. Более того, штат решительно отвергает любые намеки на затягивание или давление на подсудимого с целью срыва сроков. Мы готовы начинать, Ваша Честь. Нам не нужны отсрочки.

— Очень хорошо, — сказала Уорфилд. — Передайте записи защите, и мы…

— Ваша Честь, по порядку ведения, — сказал я.

— В чем дело, мистер Холлер? — спросила судья. — Я теряю терпение.

— Обвинитель только что назвала меня подсудимым, — сказал я. — Да, я подсудимый по делу, но, выступая в суде, я — адвокат защиты. Прошу суд указать мисс Берг обращаться ко мне надлежащим образом.

— Вы зацепились за семантику, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Суд не видит необходимости давать обвинению такие указания. Вы — обвиняемый. Вы также — адвокат защиты. В данном случае разницы я не усматриваю.

— Присяжные могли бы усмотреть, Ваша Честь, — сказал я.

Уорфилд вновь подняла руку, как регулировщик, прежде чем Берг успела возразить.

— Никаких прений не требуется, — сказала она. — Ходатайство защиты отклоняется. Мы продолжим рассмотрение данного дела в четверг утром. Мисс Берг, я ожидаю, что вы обеспечите явку офицера Милтона для допроса мистером Холлером по поводу остановки транспортного средства. Я с готовностью подпишу судебную повестку, если нужно. Но учтите: если он не явится, я расположена удовлетворить ходатайство. Это ясно, мисс Берг?

— Да, Ваша Честь, — сказала Берг.

— Прекрасно. Переходим к следующему ходатайству — сказала Уорфилд. — В одиннадцать я покидаю здание для встречи вне суда. Продолжим.

— Ваша Честь, наше ходатайство об открытии дела представит мой второй адвокат, Дженнифер Аронсон.

Дженнифер поднялась и направилась к кафедре. Я вернулся к столу защиты; мы слегка коснулись друг друга руками, расходясь в проходе.

— Забери их, — прошептал я. 

Глава 6 

Преференции, которые я получал как «Обвиняемый, защищающий себя сам», распространялись и на центр временного содержания: мне выделяли помещение и время для ежедневных встреч с моей командой. Я назначал их с понедельника по пятницу на 15:00 — независимо от того, была ли насущная повестка или чистая стратегия. Мне требовалась связь с внешним миром, хотя бы ради собственного рассудка.

Эти встречи становились испытанием для Циско и Дженнифер: их самих и их сумки обыскивали на входе и на выходе, а правило было таким, что команда должна собраться в переговорной для адвокатов и клиентов еще до того, как меня выведут из модуля. В тюрьме все происходило в равнодушном темпе, который задавали помощники шерифа, управлявшие всем этим спектаклем. Последнее, на что мог рассчитывать арестант, даже если он профессионал, — это пунктуальность. По той же причине я вставал в четыре утра, чтобы через шесть часов отправиться на слушание, шедшее всего в четырех кварталах отсюда. Эти задержки и мелочные ограничения означали: им обычно приходилось приезжать ко входу для адвокатов к двум пополудни, чтобы я успел встретиться с ними часом позднее.

Сегодняшняя встреча, следовавшая за судом, была важнее, чем привычный «час психического здоровья». Судья Уорфилд подписала распоряжение, разрешающее Дженнифер Аронсон принести в тюрьму дисковый плеер на нашу конференцию, чтобы я мог просмотреть видеозаписи, которые, в конце концов, передало обвинение.

Я опоздал: почти четыре часа ушло на обратную дорогу на автобусе из здания суда в тюрьму. К моменту, когда меня провели в адвокатскую комнату, Дженнифер и Циско ждали почти час.

— Простите, ребята, — сказал я, когда помощник шерифа втолкнул меня внутрь. — Здесь я ничего не контролирую.

— И не говори, — отозвался Циско.

Обстановка была той же, что и в адвокатской в здании суда: они сидели напротив, камера в углу — якобы без аудио. Разница в том, что здесь мне разрешали держать ручку, чтобы делать заметки или писать от руки ходатайства. В камеру ручку брать нельзя: оружие, трубка, источник чернил для татуировок. На деле мне позволили только ручку с красными чернилами — цвет, признанный «нежелательным» для татуировок — на случай, если я каким-то образом пронесу ее тайком в свой блок.

— Уже смотрели видео? — спросил я.

— Раз десять, пока ждали, — сказал Циско.

— И что?

Я вопросительно посмотрел на Дженнифер. Она была юристом.

— Ты отлично помнишь сказанное и сделанное, — ответила она.

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим еще раз? Хочу набросать вопросы к офицеру Милтону.

— Ты уверен, что это лучший ход? — спросила Дженнифер.

Я взглянул на нее.

— Ты о том, чтобы я сам допрашивал парня, который меня арестовал?

— Да. Присяжным это может показаться мстительностью.

Я кивнул.

— Возможно. Но присяжных не будет.

— Репортеры, вероятно, будут. И это станет достоянием общественности

— Хорошо. В любом случае я запишу вопросы, а решение примем по обстановке. Ты тоже запиши, что хотела бы спросить, и сравним завтра или в среду.

К компьютерам мне прикасаться запрещено. Циско развернул ко мне экран. Сначала — запись с нагрудной камеры Милтона. Камера была закреплена на груди. Видеоряд начинался рулем его машины, затем резко перескакивал на момент, когда он выходит и идет по обочине к машине, которую я сразу узнал, как свой «Линкольн».

— Стоп, — сказал я. — Это собачья чушь.

Циско нажал паузу.

— Что именно «чушь»? — спросила Дженнифер.

— Видео, — ответил я. — Берг знает, чего я добиваюсь, и потешается над нами, несмотря на ее сегодняшние щедрые жесты в суде. Завтра подай судье ходатайство о предоставлении полной записи. Я хочу видеть, где этот парень был и что делал ДО того, как я якобы «случайно» попался ему на пути. Скажи судье, что нам нужно минимум полчаса записи ДО первого контакта. И нам нужна полная версия до четверга, прежде чем выйдем на слушание.

— Принято, — сказала она.

— Ладно, продолжаем с тем, что дали.

Циско запустил воспроизведение, и я принялся смотреть. В углу шёл тайм-код; я сразу стал записывать время и пометки. Остановка и все, что последовало, соответствовало моей памяти. Я наметил несколько точек, где смогу набрать очки на перекрестном допросе Милтона, и пару ловушек, куда его можно загнать на лжи.

Из нового: Милтон открыл багажник «Линкольна» и заглянул внутрь, проверяя, подает ли Сэм Скейлз признаки жизни. В тот момент я сидел на заднем сиденье патрульной машины, и мой обзор был ограничен и низок. Теперь же я видел тело Сэма: он лежал на боку, колени подтянуты к груди, руки за спиной, перемотаны несколькими слоями клейкой ленты. У него был избыточный вес, и он выглядел так, словно его затолкали в багажник.

Я различал огнестрельные раны в области груди и плеча, а также то, что выглядело входным отверстием на левом виске и выходным — через правый глаз. Это не стало откровением: ранее мы уже получили фото от Берг. Но видео придавало преступлению удушающую осязаемость.

При жизни Сэм Скейлз не вызывал сочувствия, а мертвым выглядел жалко. Кровь сочилась через отверстие от пули, вышедшей из глаза, и растеклась по полу багажника.

— О, черт, — услышал я голос Милтона.

А затем — приглушенное гудение, похожее на подавленный смешок.

— Прокрути еще раз, — сказал я. — После «О, черт».

Циско повторил фрагмент, и я вновь уловил тот звук. В нем было злорадство. Я отметил: присяжным полезно будет это услышать.

— Стоп, — сказал я.

Кадр застыл. Я уставился на Сэма Скейлза. Я представлял его несколько лет по разным делам и, странно, питал к нему симпатию — даже когда частным образом разделял общую ненависть к его аферам. Одна еженедельная газета назвала его «самым ненавидимым человеком в Америке» — и это не было преувеличением. Он был мошенником-пожирателем. Без тени вины создавал сайты для сбора пожертвований «в пользу», переживших землетрясения, цунами, оползни, школьные расстрелы. Где бы ни случалась трагедия, от которой мир замирал, рядом возникал сайт Сэма, фальшивые отзывы и кнопка «Пожертвовать СЕЙЧАС!»

Я искренне верил, что каждый обвиняемый заслуживает лучшей защиты, но даже мое терпение на Сэме давало трещину. Дело было не в том, что он уклонился от последнего гонорара. Последней каплей стал эпизод, к которому я не имел отношения: его арест за сбор средств «на гробы детям», погибшим при бойне в детском центре Чикаго. Пожертвования шли через сайт Скейлза и, как всегда, оседали у него в кармане. Он позвонил мне из тюрьмы — и, услышав детали, я отказался его представлять. Потом пришел запрос на его файл от адвоката из офиса государственного защитника — и это было последнее, что я о нем слышал до того дня, когда он появился мертвым в багажнике моего автомобиля.

— На записи с автомобильной камеры что-то необычное есть? — спросил я.

— Не особо, — ответил Циско. — То же самое, только с другого угла.

— Хорошо, тогда пока оставим. Время поджимает. Что еще было в последней «посылке» от «Даны Эшафот»?

Моя попытка разбавить разговор иронией осталась без отклика. Ставки были слишком высоки для шуток. Циско ответил сухо: — Мы также получили видео из «Черной дыры», — сказал он. — Все еще целиком не посмотрел, займусь в приоритете, как только выберусь отсюда.

«Черной дырой» горожане прозвали гигантский подземный гараж под деловым центром: он спиралью уходил вглубь на семь уровней. В день убийства Сэма Скейлза я поставил машину именно там, дав водителю выходной — рассчитывал провести весь день в суде. Теория обвинения была такова: я похитил Сэма накануне, запихнул его в багажник и застрелил, оставив тело на ночь и на следующий день, пока заседал в суде. Для меня эта версия противоречила здравому смыслу, и я был уверен, что смогу убедить в этом присяжных. Но до начала процесса у обвинения оставалось время подправить теорию и выставить что-то убедительнее.

Время смерти определили примерно за сутки до того, как офицер Милтон обнаружил тело. Это объясняло и лужу под машиной — именно она, по предположению, насторожила Милтона и привела к печальному открытию багажника. Тело начинало разлагаться, а из отверстия от пули в полу багажника сочилась жидкость.

— Есть догадки, зачем обвинению понадобились эти углы в гараже? — спросил я.

— Думаю, им нужно заявить, что вашу машину весь день никто не трогал, — сказала Дженнифер. — А если ракурсы достаточно четко покажут, как из-под нее капает, то это станет еще одним аргументом обвинения.

— Узнаем больше, когда я сам посмотрю, — добавил Циско.

Меня вдруг пробрал озноб от мысли, что кто-то убил Сэма Скейлза в моей машине — скорее всего, пока она стояла в моем гараже, — а потом я целый день катал его тело по округу.

— Ладно, что еще? — спросил я.

— Есть ещё новость, — сказал Циско. — У нас есть показания вашей соседки: ночью она слышала у вас дома голоса двух мужчин, которые ссорились.

Я покачал головой.

— Ничего такого не было, — сказал я. — Кто это? Миссис Шогрен или тот идиот Чейзен, что живет ниже по склону?

Циско листнул отчет.

— Миллисент Шогрен, — прочитал он. — Слов разобрать не смогла. Только сердитые голоса.

— Хорошо. Опроси её — только не напугай, — сказал я. — Потом поговори с Гэри Чейзеном, его дом находится на другой стороне от моего. Он вечно подбирает бездомных в Западном Голливуде, а потом у них разгораются скандалы. Если Милли что-то и слышала, то это долетало от Чейзена. Район тихий, она на вершине холма — там слышимость шикарная.

— А ты сам? — спросила Дженнифер. — Что слышал?

— Ничего, — ответил я. — Я же рассказывал: в ту ночь лег пораньше и ничего не слышал.

— И спал один, — уточнила Дженнифер.

— Увы, — сказал я. — Знал бы, что на меня повесят убийство, может, и сам бы подобрал какого-нибудь бездомного.

И снова ситуация не располагала к улыбкам. Никто не усмехнулся. Но разговор о том, что и откуда слышала Милли Шогрен, подвел к следующему.

— Милли не говорила, что слышала выстрелы, верно? — спросил я.

— Здесь об этом не сказано, — ответил Циско.

— Тогда обязательно спроси, — сказал я. — Возможно, удастся повернуть их показания в нашу пользу.

Циско слегка покачал головой.

— Что? — спросил я.

— Плохие новости, босс, — сказал он. — В пакете с материалами есть баллистика — выглядит нехорошо.

Теперь я понял, почему они были такими мрачными, когда я пытался их растормошить. Они берегли ледяной душ — и вот я был готов.

— Давай, — сказал я.

— Итак, одна пуля, та, что прошла через голову жертвы и пробила дно багажника, — ее нашли на полу вашего гаража, — сказал Циско. — Рядом — кровь. Пуля ударилась о бетон и расплющилась, так что совпадение по нарезам неполное. Но провели анализ сплавов и сопоставили с другими пулями, извлеченными из тела. Судя по пакету, ДНК по крови пока нет, но можно предположить, что она тоже окажется Скейлза.

Я кивнул. Это означало, что обвинение способно доказать: Сэм Скейлз был убит в гараже моего дома в тот период, когда, по моим данным, я находился дома. Я вспомнил правовой совет, который накануне выдавал Эдгару Кесаде. Теперь я оказался в той же тонущей лодке. С юридической точки зрения я был в полном дерьме.

— Ладно, — сказал я, наконец. — Мне нужно это обдумать. Если сюрпризов больше нет, уходите, а я займусь стратегией. Это ничего не меняет. Это по-прежнему подстава. Просто подстава чертовски искусная, и мне нужно сосредоточиться и все обдумать.

— Уверен, босс? — спросил Циско.

— Мы можем поработать вместе, — предложила Дженнифер.

— Нет, мне необходимо обдумать это в одиночестве, а вы идите.

Циско поднялся, подошел к двери и оглушительно застучал по стали кулаком.

— Завтра в это же время? — спросила Дженнифер.

— Да, — сказал я. — Пора перестать разбирать их версию и начать строить нашу.

Дверь открылась, и помощник шерифа увел моих коллег оформляться на выход. Дверь захлопнулась, и я остался один. Я закрыл глаза и стал ждать, когда за мной придут снова. Где-то хлопали стальные створки, кричали люди в клетках. Эхо и звон железа — неизбежная музыка моей жизни в «Башнях-Близнецах».

Глава 7 

Вторник, 3 декабря

Утром я сообщил помощнику шерифа, что мне нужна юридическая библиотека — провести исследование по делу. Прошло полтора часа, прежде чем другой помощник пришел и отвел меня туда. Библиотека оказалась небольшой комнатой на уровне «В»: четыре письменных стола и стена, заставленная полками с двумя экземплярами Уголовного кодекса Калифорнии и несколькими томами судебной практики — отчеты о решениях Верховного суда штата и апелляционных инстанций. Во время первого визита я уже листал эти книги и понял: они безнадежно устарели и бесполезны. В наше время все живет в компьютерах и обновляется в момент изменения закона или появления прецедента. Эти тома стояли там для вида.

Но библиотека была нужна мне не за этим. Мне требовалось записать мысли о деле, которые я сформулировал за бессонную ночь, а здесь мне позволяли пользоваться ручкой. Конечно, Бишоп давно предлагал «арендовать» огрызок карандаша, которым я мог бы тайком пользоваться в камере, но я отказался: знал, что прежде, чем он доберется до меня, он «погуляет» по тюрьме и не раз пройдет от блока к блоку в прямой кишке «курьеров» — посетителей и арестантов. И мне потом пришлось бы прятать его, таким же способом.

Я выбрал библиотеку — и принялся за дело, исписывая обороты страниц черновика ходатайства, уже поданного и отклоненного.

То, что я составлял, по сути, было списком задач для моего следователя и второго адвоката. С самого начала нас подкосило то, что на стоянке у «Красного Дерева», где я оставил машину в ночь вечеринки, не было камер; по крайней мере, камеры соседей напротив не работали. Моя собственная камера на крыльце не захватывала ни гараж, ни улицу внизу.

Но, как я чувствовал, еще многое можно было сделать, чтобы развернуть ситуацию в нашу пользу. Прежде всего — получить полный доступ к моему мобильному и машине, которые сейчас находились у полиции. Нужно было ходатайствовать о праве их изучить и восстановить данные. Я знал: мобильный — лучший персональный трекер на планете. В моем случае он показал бы, что в ту ночь мой телефон был дома и не двигался. Навигация «Линкольна» подтвердила бы, что машина простояла в гараже весь вечер и ночь, вплоть до предполагаемого времени смерти Сэма Скейлза. Да, это не исключало варианта, что я взял напрокат другую машину или действовал с сообщником — выезжал, похищал, возвращал, — но тут логика и здравый смысл начинают разъедать позицию штата. Если я так искусно планировал убийство, то с какой стати целый день разъезжал по городу с трупом в багажнике?

Данные телефона и машины стали бы двумя весомыми кирпичами для присяжных и одновременно загнали бы обвинение в угол по ключевому элементу — возможности. Бремя доказывания на них, а значит, им придется объяснить, как я совершил преступление в собственном гараже, когда нет доказательств, что ни я, ни моя машина не покидали дом.

Заманил ли я Сэма в дом и там убил? Доказывайте.

Пользовался ли я другим транспортом, чтобы тайно уехать, похитить Сэма, привезти его обратно, уложить в багажник «Линкольна» и застрелить? Доказывайте.

Дженнифер должна была изучить и оформить эти ходатайства. Для Циско у меня был иной фронт. Сначала я поручил ему пройтись по моим прежним делам в поиске тех, у кого мог быть мотив навредить мне: неудовлетворенного клиента, стукача, того, кого я «кинул под автобус» в суде. Обвинить меня в убийстве — это, мягко говоря, чрезмерный план мести, но меня явно подставили, и я не имел права игнорировать ни один след. Теперь я собирался снять Циско с этой линии и передать ее Лорне Тейлор. Она знала мои дела и архивы лучше всех и понимала, что искать. Бумажную рутину она осилит, пока я перевожу Сэма Скейлза в сферу постоянного интереса для Циско. Я давно не представлял Скейлза и знал о его нынешней жизни мало. Циско предстояло изучить его — кто он, с кем, зачем, почему именно он стал жертвой заговора, нацеленного на меня. Мне нужно было знать все, к чему Сэм прикасался. Я не сомневался: в момент убийства он либо готовил очередную аферу, либо уже стоял в ее эпицентре. В любом случае мне требовались детали.

Частью изучения жизни Скейлза было изучение его смерти. После первой, скудной волны раскрытия данных от обвинения, мы получили отчет о вскрытии. Там подтверждалось очевидное: смерть от множественных огнестрельных ранений. Но это был лишь первичный протокол — после осмотра тела. Токсикология в него не вошла. На нее обычно уходит две-четыре недели после вскрытия. Значит, результаты должны были быть готовы, и то, что их не оказалось в последней порции данных от прокуратуры, показалось мне подозрительным. Возможно, обвинение что-то прячет, и мне следовало выяснить — что именно. Я также хотел знать, в каком состоянии были психические функции Сэма в момент, когда его, предположительно живого, уложили в багажник моей машины и застрелили.

Это можно было решить двумя путями. Дженнифер могла просто подать ходатайство о выдаче отчета в рамках раскрытия, а Циско — съездить в офис коронера и попытаться получить копию самостоятельно. В конце концов, это публичная запись.

В моем списке я поручил это Циско по простой причине: если он добудет копию токсикологии сам, велика вероятность, что прокуратура не узнает, что она у нас. Это лучшая тактика: не сообщать обвинению, что у тебя на руках и куда ты с этим метишь, если только закон прямо этого не требует.

На данный момент — это весь список. Но возвращаться в блок мне не хотелось. Слишком шумно, слишком много отвлекающего. Тишина библиотеки мне пришлась по душе, и я решил: раз уж в руках ручка, накидаю проект ходатайства о доступе к телефону и машине. Хотел произвести этим впечатление на судью Уорфилд к четвергу, чтобы ускорить ход дела. Если завтра передать наброски Дженнифер, она быстро доведет их до кондиции.

Но едва я начал, как дежурному в библиотеке пришло сообщение: у меня посетитель. Это удивило — ко мне могли прийти лишь те, чьи имена я заранее внес в список, который заполнял при поступлении в тюрьму. Список был коротким и, в основном, состоял из людей моей защитной команды. На вторую половину дня у нас встреч не планировалось.

Я предположил, что это Лорна Тейлор. Хотя она руководила моей практикой, ни лицензии юриста, ни удостоверения следователя, у нее не было, и это не позволяло ей присутствовать на дневных встречах вместе с Дженнифер и Циско. Но когда меня провели к кабинкам для свиданий, и я посмотрел сквозь стекло, меня приятно поразило увидеть женщину, чье имя я записал последним — на авось.

По ту сторону стекла сидела Кендалл Робертс. Я не видел ее больше года. С той поры, как она сказала, что уходит, — ни разу.

Я опустился на табурет у стекла и снял трубку с рычага. Она подняла трубку на своей стороне.

— Кендалл, — сказал я. — Что ты здесь делаешь?

— Узнала об аресте и не смогла не приехать, — сказала она. — Ты в порядке?

— В порядке. Это все собачья чушь, и я докажу это в суде.

— Я верю тебе.

Когда она ушла от меня, она ушла и из города.

— Э-э… когда прилетела? — спросил я. — В город, я имею в виду.

— Вчера поздно вечером.

— Где остановилась?

— В отеле. Рядом с аэропортом.

— Хорошо. Надолго?

— Не знаю. Планов нет. Когда суд?

— Не раньше, чем через два месяца. Но заседание — уже в этот четверг.

— Может, зайду.

Сказала так, словно я пригласил ее на вечеринку. Мне было все равно. Она выглядела великолепно. Казалось, со времени нашей последней встречи она ни разу не стриглась: волосы мягко обрамляли лицо и падали на плечи. Когда она улыбалась, на щеках проступали ямочки. У меня сжалось в груди. С двумя бывшими женами я прожил суммарно семь лет. Почти столько же — с Кендалл. Казалось, всё было прекрасно на протяжении многих лет, пока внезапно мы не начали отдаляться друг от друга, и она не заявила о своем намерении уехать из Лос-Анджелеса.

Я не мог оставить ни дочь, ни практику. Предложил больше путешествовать, но уезжать не собирался. В итоге ушла Кендалл. Однажды, пока я был в суде, она собрала вещи и оставила записку. Я подключил Циско — лишь затем, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, по крайней мере, так я себе это объяснял. Он отследил ее до Гавайев, но я всё оставил как есть. Не полетел через океан, чтобы искать её и просить вернуться. Просто ждал и надеялся.

— Откуда прилетела? — спросил я.

— Из Гонолулу, — сказала она. — Я жила на Гавайях.

— Открыла студию?

— Нет, но веду занятия. Мне лучше не быть владелицей. Сейчас просто преподаю. Справляюсь.

У нее несколько лет была студия йоги на Вентуре, но она продала ее, когда начала ощущать беспокойство.

— Как долго ты здесь пробудешь?

— Я же сказала: пока не знаю.

— Если хочешь, можешь жить в моем доме. Я им все равно пользоваться не буду, а растения поливать надо — некоторые, кажется, и вовсе твои.

— Возможно. Посмотрим.

— Запасной ключ все еще под кактусом на передней террасе.

— Спасибо. Почему ты здесь, Микки? Нет способа выйти под залог или…

— На меня поставили пять миллионов. Это значит: десять процентов — и я на улице. Но эти деньги не возвращаются, виновен я или нет. Это почти все, что у меня есть, включая долю в доме. Не вижу смысла отдавать все за пару месяцев свободы. Я настоял на скором суде и собираюсь выиграть, не заплатив ни цента залогодержателю.

Она кивнула.

— Хорошо. Я верю тебе.

Визит длился всего пятнадцать минут, после чего телефоны отключались. Я знал, что время на исходе. Но, увидев ее, я заново ощутил, что поставлено на кон.

— Спасибо, что пришла, — сказал я. — Прости за короткий формат — ты проделала такой путь…

— Ты внес меня в список посетителей, — сказала она. — Я не была уверена, когда меня спросили, а потом они назвали мое имя. Это было приятно.

— Я думал, может, придешь, если услышишь. Не знал, дойдет ли новость до Гавайев, но здесь об этом шумят.

— Ты знал, что я на Гавайях?

Промашка.

— Ну, вроде того, — сказал я. — Когда ты вот так ушла, я просто хотел знать, что ты в порядке. Попросил Циско навести справки, и он сказал, что ты улетела на Гавайи. Куда именно и надолго ли — не знал. Просто — Гавайи.

Я видел, как она обдумывает мой ответ.

— Хорошо, — сказала она наконец, приняв его.

— Как там? — спросил я, стараясь сгладить оплошность. — Нравится?

— Все нормально. Уединенно. Думаю о возвращении.

— Не знаю, чем могу помочь, но, если что-то понадобится — скажи.

— Хорошо. Спасибо. Пожалуй, мне пора. Они сказали, у меня пятнадцать минут.

— Да, но они просто отключают телефоны, когда время выходит. Ты вернешься? Я тут каждый день, если не в суде.

Я улыбнулся, будто был стендап-комиком. Прежде чем она ответила, в трубке взвыло электронное жужжание — связь отключили. Я видел, как шевелятся ее губы, но не слышал. Она посмотрела на аппарат, затем на меня и медленно повесила трубку. Визит окончен.

Я кивнул и неловко улыбнулся. Она слегка помахала, встала. Я тоже поднялся и пошел вдоль ряда кабинок — со стороны заключенных они были открыты. В каждый проем я заглядывал на долю секунды и пару раз ловил ее взгляд — она шла параллельно с другой стороны.

А потом исчезла.

Сотрудник спросил, вернусь ли я в юридическую библиотеку; я ответил, что хочу в блок.

Пока меня вели обратно, я прокручивал ее последние слова, сорвавшиеся в пустоту. Я всматривался в движение ее губ над мертвым телефоном. Понял: она сказала — «Я не знаю». 

Глава 8

Четверг, 5 декабря

Офицер Рой Милтон был в форме и сидел в первом ряду галереи за столом обвинения, когда меня ввели в зал. Я сразу узнал его — в ночь моего ареста он запечатлелся в памяти. По протоколу департамента шерифа я был прикован цепью к поясу, кисти закованы по бокам. Меня подвели к столу защиты; конвойный снял цепи, и Дженнифер, уже наготове, помогла мне надеть пиджак. Лорна каким-то чудом управилась с подгонкой за два дня — костюм сидел безупречно. Застегивая манжеты, я повернулся к галерее и обратился к Милтону:

— Офицер Милтон, как сегодня самочувствие?

— Не отвечайте, — сказала Дана Берг со стола обвинения.

Я посмотрел на нее, а она — прямо на меня.

— Не лезьте к свидетелю, Холлер, — сказала она.

Я развел руками.

— Просто проявляю сердечность.

— Проявляйте ее к тем, кто на вашей стороне, — отрезала Берг.

— Как скажете, — сказал я.

Я обвел взглядом полукруглый зал и увидел дочь на ее обычном месте. Улыбнулся, кивнул — она ответила тем же. Кендалл Робертс я не увидел, да и не рассчитывал. Я посчитал, что ее визит – это своего рода компенсация за внезапное исчезновение. И это все, что мог о нем сказать.

В конце концов я придвинул стул к столу защиты и сел рядом с Дженнифер.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она. — Лорна отлично поработала.

До этого мы успели переговорить во временной камере вместе с Циско. Но он уже ушел — впереди был ворох следственных поручений.

Я услышал шепот у себя за спиной и, обернувшись, увидел двух журналисток, которые вели это дело с первых дней, — они заняли привычные места. Обе — женщины. Одна из «Лос-Анджелес Таймс», другая — из «Дейли Ньюс». Конкурентки, которым нравилось сидеть рядом и шептаться в ожидании судьи. Одри Финнел из «Таймс» я знал много лет — она освещала не одно мое дело. Эдди Гэмбл была новенькой в криминальной хронике, я знала ее лишь по статьям в газете.

Вскоре судья Уорфилд появилась в дверях позади секретаря, и зал призвали к порядку. Прежде чем перейти к ходатайству о прекращении, я обратился к судье:

— Ваша Честь, у защиты есть срочное новое ходатайство — обвинение по-прежнему нарушает правила раскрытия данных.

— Что на этот раз, мистер Холлер? — спросила судья.

В ее голосе зазвучали нотки раздражения, и это меня озадачило: слушание едва началось. Я подошел к кафедре, а Дженнифер отнесла копии нового ходатайства к столу обвинения и секретарю, после чего бумаги ушли судье.

— Ваша Честь, защита всего лишь просит то, на что имеет право, — сказал я. — Перед вами ходатайство о предоставлении данных с моей машины и моего мобильного телефона. Обвинение их не передает, потому что знает: они меня оправдывают и покажут, что я был дома, а машина стояла в гараже в тот самый момент, когда, по их версии, я якобы выехал, похитил мистера Скейлза, а затем привез к себе и убил.

Дана Берг вскочила и сразу возразила. Ей не пришлось даже объяснять основания — судья перехватила инициативу.

— Мистер Холлер, — сказала она. — Презентация вашего дела в медиа вместо суда недопустима и опасна. Вы меня понимаете?

— Понимаю, Ваша Честь, и приношу извинения, — сказал я. — Защищая самого себя, я погружаюсь в такие глубины эмоций, с какими обычно не сталкиваюсь.

— Это не оправдание. Считайте это единственным предупреждением.

— Спасибо, Ваша Честь.

Произнося извинения, я не мог не подумать: что она сделает, если обвинит меня в неуважении к суду? Посадит? Я уже там. Оштрафует? Удачи с взысканием — доход у меня сейчас нулевой, пока я отбиваюсь от обвинения в убийстве.

— Продолжайте, — велела судья. — К делу.

— Ваша Честь, суть ходатайства очевидна, — сказал я. — У штата есть эти данные, а у нас их нет. Судя по всему, в окружной прокуратуре вошло в привычку припрятывать информацию, пока защита её не попросит. Это работает не так. Речь о жизненно важной информации, касающейся моей собственности, необходимой мне для защиты. И нужна она мне сейчас, а не тогда, когда обвинению будет удобно.

Судья взглянула на Берг, приглашая к ответу. Та поднялась на трибуну и опустила микрофон до нужной высоты.

— Ваша Честь, предположения мистера Холлера неверны, — сказала она. — Запрашиваемые им данные получены полицией по ордеру на обыск, оформление которого заняло время. Материалы по этому ордеру поступили в мой офис только вчера, и ни я, ни кто-либо из команды их еще не просмотрели. Насколько я понимаю правила раскрытия, мне дозволено хотя бы ознакомиться с доказательствами, прежде чем передавать их защите.

— Когда защита их получит? — спросила Уорфилд.

— Думаю, к концу завтрашнего дня, — ответила Берг.

— Ваша Честь? — сказал я.

— Придержите коней, мистер Холлер, — остановила меня Уорфилд. — Мисс Берг, если у вас нет времени, поручите просмотр кому-то другому или не просматривайте. Я хочу, чтобы вы передали материалы защите к концу сегодняшнего дня.

— Да, Ваша Честь, — сказала Берг, потупив взгляд.

— Ваша Честь, я все равно хотел бы быть услышан, — сказал я.

— Мистер Холлер, я только что дала вам то, что вы просили, — нетерпеливо произнесла Уорфилд. — Что еще вы хотите услышать?

Когда Берг отошла, я шагнул к кафедре. Взглянув в зал, увидел Кендалл рядом с моей дочерью. Это прибавило мне уверенности. Я вновь поднял микрофон.

— Ваша Честь, — начал я, — защита обеспокоена абсурдом, будто «просмотр» должен предшествовать раскрытию любых обнаруженных доказательств. «Просмотр» — слово аморфное. Что именно считается просмотром? Сколько он длится? Два дня? Две недели? Два месяца? Я прошу суд установить четкие правила. Как вам известно, я не отказывался и не откажусь от права на скорое судебное разбирательство. Любая задержка с передачей материалов ставит защиту в заведомо слабое положение.

— Ваша Честь? — поднялась Берг. — Можно меня…

— Нет, мисс Берг, в этом нет нужды, — отрезала Уорфилд. — Разъясняю правила раскрытия в этом зале. Раскрытие — это дорога с двусторонним движением. Что входит — то и выходит. Немедленно. Никаких задержек и «необоснованных просмотров». Все, что получает государство, одновременно получает защита. И наоборот — все, что получает защита, получает и государство. Без промедления. Санкция за нарушение — исключение материалов стороны-нарушителя. Запомните. А теперь перейдем к вопросу, ради которого назначено это слушание: ходатайству об исключении, по сути — об отводе доказательств по делу. Мисс Берг, на вас лежит бремя оправдать обыск и выемку. У вас есть свидетель?

— Да, Ваша Честь, — сказала Берг. — Сторона обвинения вызывает офицера Роя Милтона.

Милтон поднялся с первого ряда и занял место у кафедры свидетеля. Он поднял руку, принес присягу. После формальностей Берг попросила его рассказать о моем аресте.

— Вы приписаны к подразделению «Метро», верно, офицер Милтон?

— Да.

— Какова юрисдикция «Метро»?

— По сути, весь город.

— Но в ту ночь вы работали в центре, на Второй улице, так?

— Верно.

— Какое у вас было задание?

— Я был на задании «ППОП», меня разместили рядом с...

— Позвольте прервать. Что такое «ППОП»?

— Подразделение по особым поручениям.

— Какая «особая» проблема стояла перед вами в тот вечер?

— Мы фиксировали всплеск преступности в деловом центре, главным образом вандализм. Внутри периметра работали наблюдатели, а я был в машине поддержки неподалеку от зоны. Стоял на углу Второй и Бродвея, видел обе улицы.

— На что вы должны были обращать внимание, офицер Милтон?

— На все, что выбивается из обыденного. Я увидел, как обвиняемый выехал с платной стоянки на Бродвее.

— Давайте об этом. Вы стояли неподвижно?

— Да. Припарковался у бордюра на юго-восточном углу Второй улицы. Передо мной просматривался тоннель, слева — Бродвей. Там я и увидел автомобиль, выезжающий с парковки.

— Место вам назначили или вы выбрали его сами?

— В результате анализа мы пришли к выводу, что моё местоположение должно соответствовать верхнему углу очерченной нами области делового центра.

— Но разве ваше местоположение не мешало обзору? Ведь здание "Лос-Анджелес Таймс Билдинг" наверняка закрывало вам вид на деловой центр, верно?

— Как я сказал, у нас были наблюдатели внутри периметра. Я выполнял функцию внешнего наблюдателя и исполнителя: моя задача была либо реагировать на выход людей из зоны в сторону Бродвея, либо, в случае необходимости, действовать внутри.

Шаг за шагом она провела его через остановку моей машины, наш разговор у багажника моего «Линкольна». Он описал, как я медлил и не хотел открывать багажник, и как он заметил, что из-под машины что-то капает.

— Я решил, что это кровь, — сказал Милтон. — В тот момент я посчитал, что возникла неотложная необходимость открыть багажник и проверить, не пострадал ли кто-то внутри.

— Благодарю, офицер Милтон, — сказала Берг. — У меня все.

Свидетеля передали мне. Моя цель — сформировать протокол, который пригодится на процессе. Берг не стала показывать видео: ей достаточно было закрепить «неотложную необходимость». Но накануне мы получили расширенные версии записей с нагрудной и автомобильной камер и три часа разбирали их в «Башнях-Близнецах». Дженнифер сохранила запись с нагрудной камеры на ноутбуке и была готова к показу.

Подходя к кафедре, я снял резинку с рулона распечатки аэрофотоснимка делового центра. Попросил у судьи разрешения подойти к свидетелю, развернул снимок перед ним.

— Офицер Милтон, вижу у вас ручка в кармане. Не могли бы вы отметить на этом снимке точку, где находились в ту ночь?

Милтон сделал пометку, я попросил добавить инициалы. Свернул лист, перевязал и попросил суд принять его как вещественное доказательство защиты «А». Милтон, Берг и судья выглядели немного озадаченными — это меня устраивало. Я хотел, чтобы Берг ломала голову, куда мы клоним.

Я вернулся к кафедре и попросил разрешения воспроизвести оба видео из переданных нам прокуратурой. Судья кивнула, и я использовал Милтона для аутентификации записей. Прокрутил от начала до конца, ни разу не остановившись для вопроса. Когда экраны погасли, я задал лишь пару уточнений.

— Офицер Милтон, вы считаете, что эти записи точно отражают ваши действия при остановке моей машины?

— Да. Все зафиксировано.

— Вы не видите признаков, что записи редактировали или изменяли?

— Нет. Все целиком.

Я попросил суд принять видео как доказательства защиты «B» и «C», и Уорфилд удовлетворила просьбу.

Я двинулся дальше, вновь оставив прокурора и судью с вопросом — Что я задумал.

— Офицер Милтон, в какой момент вы решили остановить мою машину?

— Когда вы поворачивали, я заметил отсутствие номерного знака. Это признак «машины для побега», поэтому я последовал за вами и инициировал остановку уже в тоннеле на Секонд-стрит.

— «Машины для побега», офицер?

— Иногда, совершая преступления, люди снимают номера, чтобы свидетели не смогли их запомнить.

— Понимаю. Но из просмотренного видео следует, что на машине был передний номер, верно?

— Да, был.

— Разве это не подрывает ваше объяснение причины остановки?

— Не обязательно. Обычно видят, как отъезжает машина. Для преступников важно снять задний номер.

— Хорошо. Вы видели, как я шел по улице от бара «Красное Дерево» и повернул направо на Бродвей?

— Да, видел.

— Я делал что-нибудь подозрительное?

— Насколько помню, нет.

— Я казался пьяным?

— Нет.

— Вы видели, как я выехал с парковки?

— Да.

— Это показалось вам подозрительным?

— Не особенно. Вы были в костюме, я решил, что вы просто припарковали машину на платной стоянке.

— Знали ли вы, что «Красное Дерево» — бар, где часто бывают адвокаты защиты?

— Не знал.

— Кто приказал вам меня остановить, когда я выехал со стоянки?

— Э-э… никто. Я заметил отсутствующий номерной знак, когда вы сворачивали на Вторую, покинул позицию и инициировал остановку вашей машины.

— То есть вы последовали за мной в тоннель и уже там включили проблесковый маячок, верно?

— Верно.

— Вы знали заранее, что я выеду без заднего номера?

— Нет.

— Вы были там специально, чтобы остановить именно меня?

— Нет.

Берг поднялась с возражением: мол, я изводил Милтона, повторяя один и тот же вопрос. Судья согласилась и велела двигаться дальше.

Я глянул на кафедру, на заметки, нацарапанные красными чернилами.

— Больше вопросов нет, Ваша Честь, — сказал я.

Судья выглядела слегка растерянной — допрос оборвался резко.

— Вы уверены, мистер Холлер?

— Уверен, Ваша Честь.

— Хорошо. У обвинения есть ещё вопросы к свидетелю?

Берг тоже казалась озадаченной моими действиями. Решив, что вреда я не нанес, она сказала, что вопросов не имеет. Судья перевела взгляд на меня:

— У вас есть другие свидетели, мистер Холлер?

— Нет, Ваша Честь.

— Прекрасно. Аргументы?

— Ваша Честь, мои аргументы уже изложены.

— Ничего больше? Не хотите хотя бы резюмировать свою позицию после допроса свидетеля?

— Нет, Ваша Честь.

— Сторона обвинения желает возразить?

Берг поднялась со стула, развела руками — мол, спорить не о чем, — и заявила, что представит письменный ответ на мое ходатайство.

— Тогда суд готов к решению, — сказала Уорфилд. — Ходатайство отклоняется. Перерыв.

Она произнесла это как ни в чем не бывало. В зале прошел шепот, в воздухе повисло разочарование — общее «Что?», прокатившееся по рядам.

А я был доволен. Я не хотел выигрывать сейчас. Я хотел повалить дерево обвинения перед присяжными — и победить. И только что занес топор в первый раз.

Глава 9

На трехчасовую встречу мы пришли в приподнятом настроении, несмотря на антураж. Мы сделали ровно то, что планировали — и закрепили это протоколом утреннего заседания. К тому же Дженнифер и Циско обещали хорошие новости. Я попросил Дженнифер начать.

— Помнишь Андре Лакосса? — спросила она.

— Еще бы, — сказал я. — Мой звездный час.

Это была правда. «Штат Калифорния против Андре Лакосса» можно было высечь на моем памятнике. Дело, которым я гордился больше всего. Невиновного человека, против которого навалилась вся система, обвиняли в убийстве — и я добился оправдания. Дело было не в процессуальных тонкостях, а в самой сути обвинения. Суд настолько ясно установил его невиновность, что штат был вынужден возместить ему ущерб, причиненный незаконным преследованием.

— И что с ним? — спросил я.

— Он увидел новости о твоем деле и хочет помочь, — сказала Дженнифер.

— Как именно?

— Микки, ну ты же понимаешь. Ты выбил ему семизначную компенсацию за незаконное преследование. Он хочет отплатить. Он позвонил Лорне и сказал, что может внести двести тысяч на залог.

Меня слегка качнуло. Андре едва выстоял, когда его держали здесь же, в «Башнях-Близнецах», во время суда. Потом я договорился об урегулировании, взял треть — и это было семь лет назад. Похоже, он распорядился деньгами с толком и теперь готов вложить часть, чтобы вытащить меня.

— Он понимает, что эти деньги не вернутся? — спросил я. — Двести тысяч — это порядочная доля того, что он получил.

— Понимает, — сказала Дженнифер. — И это не последние его деньги Он оказался удачливым инвестором. Лорна говорит, он вложился в криптовалюту, стартовый капитал разросся. Он предлагает две сотни без условий. Я хочу немедленно просить слушание по залогу. Уговорим Уорфилд снизить до двух с половиной — трех миллионов, как и должно быть, — и ты выйдешь.

Я кивнул. Деньги Андре могли закрыть десять процентов установленного залога. Но была загвоздка.

— Этовеликодушно, но делу вряд ли поможет, — сказал я. — Берг не согласится на уменьшение залога. И нет гарантий, что Уорфилд тоже. Если Андре хочет вмешаться, лучше подумать об оплате экспертов, исследований, вещественных испытаний и переработок для всей команды.

— Нет, босс, — сказал Циско.

— Мы это обсудили, — сказала Дженнифер. — И есть еще один человек, готовый помочь. Еще один донор.

— Кто?

— Гарри Босх, — произнесла она.

— Да ладно, — сказал я. — Он полицейский в отставке. Он не может…

— Микки, прошлым летом ты выбил ему миллион компенсации и не взял ни цента, — напомнила Дженнифер. — Он хочет…

— Я не взял оплату, потому что ему могут понадобиться эти деньги. Он хотел увеличить свою страховку. Кроме того, я учредил трастовый фонд, и он вложил их туда.

— Слушай, он может воспользоваться ими или занять под них, — настаивала она. — Важно другое: тебе нужно выбираться. Здесь опасно, ты худеешь, выглядишь плохо, здоровье под угрозой. Помнишь, что говорил Сигел? «Выгляди как победитель — и ты им станешь». Сейчас ты не выглядишь победителем. Костюм — это хорошо, но ты бледен и изможден. Тебе нужно выйти, прийти в форму к суду.

— Он сказал: «Веди себя как победитель…» — буркнул я.

— Неважно. Смысл тот же. Это шанс. Люди сами пришли. Мы их не просили. Андре сказал, что включил телевизор на прошлом заседании и увидел тебя — и это вернуло его туда, от куда ты его вытащил.

Я кивнул. Она права. Но брать деньги — особенно у Босха, сводного брата, которому они нужны — мне не хотелось.

— И еще: ты должен быть дома на Рождество и увидеть дочь, — сказала Дженнифер. — Твой запрет на посещения ранит ее так же, как и тебя.

Последний довод попал в сердце. Я скучал по дочери. По ее голосу.

— Ладно, я тебя услышал, — сказал я.

— Хорошо, — кивнула Дженнифер.

— Думаю, удастся сбить до трех миллионов, — сказал я. — Но, вероятно, это предел.

— Три миллиона мы закроем — произнесла Дженнифер.

— Тогда готовьте, и не намекайте, что у нас есть три. Пусть Берг думает, что мы еле-еле тянем. Просим один, она торгуется до двух-трех — и мы «соглашаемся».

— Принято, — сказала Дженнифер.

— И последнее, — добавил я. — Точно уверены, что Гарри и Андре предложили сами? Не вы их подтолкнули?

Дженнифер пожала плечами, взглянула на Циско.

— Честное слово, босс, — сказал он. — Лорна подтвердит.

Я поискал малейший признак лукавства — не нашел. Но увидел, что Дженнифер что-то тревожит.

— Что, Дженнифер? — спросил я.

— Если судья поставит условие залога, — сказала она. — Браслет на лодыжку. Справишься?

Я задумался. Это было проблемой — шаг влево, шаг вправо, всё под контролем — в период, когда мне нужно строить защиту. Но я вспомнил о Рождестве и о дочери.

— Не предлагайте это сами, — сказал я наконец. — Но, если включат в условия — приму.

— Хорошо, — кивнула она. — Подам ходатайство сразу, как выйдем. Если повезет, завтра — предстанешь перед судьей, и на выходных будешь дома.

— Хороший план — сказал я.

— И еще кое-что от Гарри Босха, — добавила она.

— Что?

— Он предлагает подключиться к защите — если нам это нужно.

Я замешкался. Между Циско и Босхом всегда тлели искры — оба детективы, только один пришел из полиции, другой — из адвокатуры. Босх уже на пенсии, но опыт и связи — золото. Это могло и помочь делу, и разгладить складки в команде. Я еще обдумывал, когда Циско снял вопрос.

— Он нам нужен, — сказал он.

— Ты уверен?

— Приводи его, — кивнул Циско.

Я понял, что он делает: ради меня отодвигает любые трения. В другом деле он бы сказал, что Босх не нужен — и, может, был бы прав. Но когда на кону моя жизнь и свобода, Циско хотел использовать любую доступную помощь.

Я поблагодарил его взглядом и повернулся к Дженнифер.

— Сначала вытащите меня отсюда, — сказал я. — Потом встречаемся с Босхом. Пусть заберет из архива все, особенно фото с места. Он в этом ас.

— Уже занимаюсь, — сказала она. — Он в твоем списке посетителей?

— Пока нет, добавлю, — сказал я. — Может, он уже пытался попасть.

Я перевел взгляд на Циско.

— Ладно, Здоровяк, чем порадуешь? — спросил я.

— Достал полный отчет о вскрытии через человека у коронера, — сказал он. — Токсикология тебе понравится.

— Говори.

— В крови Сэма Скейлза — флунитразепам. Так и записано. Другое название — рогипнол.

— Наркотик для изнасилований на свидании, — вставила Дженнифер.

— Так, — сказал я. — Сколько его было в крови?

— Достаточно, чтобы вырубить его, — сказал Циско. — Он был без сознания, когда в него стреляли.

Мне понравилось, что Циско сказал «они». Это подтверждало: он полностью разделяет теорию о подставе и допускает, что действовал не один человек.

— Итак, что это нам говорит о времени, когда он получил дозу? — спросил я.

— Пока не уверен, — ответил Циско.

— Дженнифер, нам понадобится эксперт к суду, — сказал я. — Хороший эксперт. Сможешь заняться?

— Уже занимаюсь, — сказала она.

Я помолчал несколько секунд, прежде чем продолжить:

— Не уверен, что это действительно нас выручит, — сказал я. — Обвинение просто заявит, что это я его накачал, потом похитил и отвез к себе. Нам все еще нужно разобраться со Сэмом Скейлзом — где он был и чем занимался.

— Я возьму это на себя, — сказал Циско.

— Ладно, — кивнул я. — Тогда вернемся к гаражу. Лорна свозила Уэсли, чтобы он его осмотрел?

Уэсли Брауэр был монтажником, который семь месяцев назад менял аварийный замок на воротах моего гаража. Тогда, во время пожароопасного сезона, из-за веерного отключения вырубило электричество, и я не мог открыть ворота, а мне нужно было успеть в суд на оглашение приговора. Ключ от аварийного замка я долго не находил. Вызвал Брауэра — он обнаружил, что личинка заржавела, но все же сумел открыть и выпустить меня. На следующий день вернулся и поставил новую систему аварийного отключения.

Если защита собиралась доказывать подставу, я был обязан объяснить присяжным, как именно она была устроена. Начинать следовало с того, каким образом реальный убийца или убийцы проникли в мой гараж, уложили Сэма Скейлза в багажник «Линкольна», а затем застрелили его. Я попросил команду отправить Уэсли на проверку аварийной системы: не трогали ли ее недавно, не взламывали ли.

Дженнифер ответила на вопрос жестом — подняла ладонь и покачала ею из стороны в сторону: мол, новости и хорошие, и плохие.

— Лорна привела Брауэра в гараж, он осмотрел аварийный замок, — сказала она. — Определил, что его вытаскивали, но сказать, когда именно, не может. Ты поставил новый в июле, так что максимум — это случилось уже после установки.

— Откуда он это знает? — спросил я.

— Тот, кто вытаскивал, собрал всё обратно после открытия двери. Но собрали не так, как он делал в июле. Значит, он уверен, что вмешательство было, просто не может датировать. Это провал, Микки.

— Черт.

— Знаю, но мы шли на риск.

Добрый тон начала встречи начал рассеиваться.

— Ладно, где мы со списком подозреваемых? — спросил я.

— Лорна всё еще в работе, — сказала Дженнифер. — За десять лет у тебя было слишком много дел. Перебрать предстоит массу всего. Я сказала, что помогу ей в выходные. Если повезет, ты к тому времени выйдешь и тоже подключишься.

Я кивнул.

— Кстати, Дженнифер, тебе пора идти, если собираешься сегодня подать ходатайство, — сказал я.

— Я о том же подумала, — ответила Дженнифер. — Что-нибудь еще?

Я наклонился через стол, чтобы говорить тише — на случай, если у камеры вдруг «выросли уши».

— Позвоню, как доберусь до телефона в блоке, — сказал я. — Хочу обсудить «Баху», и чтобы ты все записала. Справишься?

— Без проблем. У меня есть нужное приложение на телефоне.

— Хорошо. Тогда позже.

Глава 10 

Почти час ушел на перевод обратно в блок. Я нашел Бишопа за столом: он играл в мексиканское домино с надзирателем по имени Филбин. Как обычно, он приветствовал меня:

— Советник.

— Бишоп, думал, у тебя сегодня суд, — сказал я.

— И я думал, пока мой адвокат не подвел. Ублюдок, наверное, считает, что я ночую в «Ритце».

Я сел, положил бумаги на стол, огляделся. Многие вышли из камер и шатались по комнате отдыха. В блоке было два телефона, прикрученных к стене под зеркальными окнами вышки наблюдения. Звонить можно было либо за свой счет, либо с карточки из тюремного киоска. Оба аппарата заняты; у каждого — по трое в очереди. Каждый звонок длился максимум пятнадцать минут. Значит, если встану сейчас, доберусь до трубки примерно через час.

Осматривая зал, я не заметил Кесаду. Потом увидел — дверь его камеры закрыта. В блоке, в дневное время, все камеры должны были быть открыты. Закрывать двери разрешалось только тем, кому угрожала реальная опасность или тем, кто представлял особую ценность для обвинения.

— Кесада в изоляции? — спросил я.

— Сегодня утром, — сказал Бишоп.

— Стукач, — добавил Филбин.

Я едва не усмехнулся. В тюремной среде называть кого-то "стукачом" — это как называть воду мокрой. Чаще всего сюда в изоляцию попадали именно информаторы. Насколько я понимал, Филбин был из их числа. Я не привык спрашивать у соседей, за что их держат или почему они под охраной. Не знал, за что сюда попал Бишоп — и не спрашивал. Совать нос в чужие дела в «Башнях-Близнецах» — себе дороже.

Я смотрел, как они доигрывают, пока Бишоп не выиграл, а Филбин не поднялся и не ушел по лестнице на второй ярус.

— Сыграем, советник? — спросил Бишоп. — По десять центов за очко.

— Нет, спасибо, я не азартный.

— Да ну брось. Ты рискуешь своей шкурой, сидя здесь с нами, «преступниками».

— Кстати, об этом: возможно, скоро выйду.

— Да? Уверен, что хочешь покинуть это райское местечко?

— Это необходимо. Мне надо готовиться к защите, а здесь это плохо получается. И говорю я тебе это потому, что выполню нашу сделку: буду платить до конца процесса.

— Щедро с твоей стороны.

— Я серьезно. Благодаря тебе я чувствую себя в безопасности, Бишоп, и ценю это. Выйдешь — зайди ко мне. Возможно, найду для тебя что-то. Законное.

— Например?

— Например, водитель. Права есть?

— Могу сделать.

— Настоящие?

— Настолько настоящие, насколько бывает, советник. И кого возить?

— Меня. Я работаю из своей машины, мне нужен шофер. Автомобиль «Линкольн».

Предыдущий водитель отрабатывал долг за защиту его сына, и оставалась неделя до завершения контракта, когда меня арестовали. Выйду — понадобится новый. А я видел, что помимо руля Бишоп умеет обеспечивать и безопасность.

Я снова посмотрел на телефоны. На каждом — по двое в очереди. Надо было занимать, пока не стало по трое. Я наклонился ближе к Бишопу, нарушив собственное правило — не лезть с вопросами.

— Бишоп, допустим, тебе нужно попасть в чей-то гараж. Как бы ты это сделал?

— В чей?

— Гипотетически. В любой дом. Как?

— С чего ты решил, что я взламываю дома?

— Я так не решил. Это гипотеза, и мне важно понять ход мыслей. Речь о гараже, не о доме.

— Есть окна или боковая дверь?

— Нет. Только ворота, двойная створка.

— Одна из этих выдвижных ручек аварийного открывания есть?

— Есть, но нужен ключ.

— Нет, ключ не нужен. Такие ручки открываются плоской головкой отвертки.

— Отверткой? Ты уверен?

— Уверен. Знал одного, это был его конек. Он колесил по городу и воровал всё подряд. Машины, инструмент, газонокосилки — всё, что можно сбыть.

Я кивнул и посмотрел на очередь. У одного телефона остался один человек. Я поднялся.

— Пойду займу телефон, Бишоп, — сказал я. — Спасибо за консультацию.

— Без вопросов, мужик.

Я подошел и пристроился в очередь, как раз в тот момент, когда тип у трубки со злостью швырнул ее и буркнул: «Пошла ты, сука!». Он отошел, следующий занял место. В итоге ждал меньше двух минут: парень передо мной пытался сделать платный звонок, но то ли не ответили, то ли повесили трубку. Он ушел, и я занял будку, разложил свои бумаги на полочке и набрал мобильный Дженнифер — за мой счет. Пока электронный голос сообщал, что ей звонят из окружной тюрьмы, я разглядывал табличку на стене: «Все звонки записываются».

Дженнифер приняла вызов.

— Микки?

— Да, я секунду, сделаю объявление. Это Майкл Холлер, «Обвиняемый, защищающий себя сам», говорит со своим вторым адвокатом Дженнифер Аронсон в конфиденциальном порядке. Прослушивание недопустимо.

Я сделал паузу, рассчитывая, что надзиратель займется другим заключенным.

— Итак, — сказал я. — Проверяю: ходатайство подала?

— Подала. Уведомления разосланы. Надеюсь, завтра будет слушание.

— Вы с Циско договорились насчет «Бахи»?

— Э-э… да, договорились.

— Полный пакет? Дорога и все прочее?

— Да, всё.

— Отлично. И деньги готовы?

— Готовы.

— А что насчет этого парня — доверяешь ему?

Она помолчала. Я понял: Дженнифер уловила, к чему я клоню этим звонком.

— Безусловно, — сказала она наконец. — У него всё просчитано до мелочей.

— Хорошо, — сказал я. — У меня будет только один шанс.

— А если они навесят браслет?

Дженнифер схватила мысль на лету. Она обмолвилась, что браслет «чистое золото».

— Не проблема, — сказал я. — Возьмем парня, с которым Циско работал в том деле. Он знает, как решить проблему.

— Точно, — сказала Дженнифер. — Я о нем и забыла.

Мы еще немного помолчали, я подбирал финал.

— Значит, приедешь на рыбалку со мной, — сказал я.

— Придется подтянуть испанский, — ответила она. — Что-то еще?

— Пожалуй, нет.

— Тогда хорошо. Похоже, всё, что мне осталось, — дождаться слушания. Увидимся.

Я повесил трубку и отступил, пропуская мужчину, вставшего в очередь за мной. Бишопа за столом, где мы разговаривали, уже не было. Я поднялся по лестнице на второй ярус и был на полпути к камере, когда вспомнил про свои бумаги. Вернувшись к телефонной будке, я не нашел их на месте — документы исчезли.

Я похлопал по плечу парня у телефона. Он обернулся.

— Мои бумаги, — сказал я. — Где они?

— Что? — спросил он. — У меня нет твоих, черт побери, бумаг.

Он уже отворачивался к аппарату.

— Кто их взял? — спросил я.

Я снова коснулся его лопатки, и он резко повернулся ко мне.

— Не знаю, кто, ублюдок. Отстань.

Я развернулся и оглядел зал отдыха. Несколько заключенных бродили по комнате, кто-то сидел под телевизором, висящим над ними. Я смотрел на их руки, под стулья — никаких следов моих бумаг.

Мой взгляд скользнул по камерам: сначала по нижнему ярусу, потом по верхнему. Никто и ничто не показалось подозрительным.

Я встал под зеркальным стеклом поста. Замахал руками над головой, привлекая внимание. Наконец из динамика под стеклом раздался голос:

— Что такое?

— Кто-то забрал мои юридические документы.

— Кто?

— Не знаю. Я оставил их в телефонной будке, а через две минуты их не было.

— Предполагается, что вы следите за своей собственностью.

— Знаю. Но их украли. Я защищаю себя, и мне нужны эти бумаги. Вам надо провести обыск в блоке.

— Во-первых, вы не указываете нам, что делать. Во-вторых, этого не будет.

— Я сообщу об этом судье. Вряд ли она обрадуется.

— Вы меня не видите, но я весь дрожу, — ответили с холодной насмешкой.

— Послушайте, мне необходимо найти эти документы. Они важны для моего дела.

— Тогда, пожалуй, стоило получше за ними следить.

Я еще долго смотрел в зеркальное стекло, прежде чем отвернуться и пойти в свою камеру. В тот миг я понял: неважно, сколько это будет стоить — мне нужно выбираться отсюда. 

Глава 11 

Вторник, 10 декабря

Дана Берг заявила, что ей нужно время, чтобы подготовить возражение на ходатайство Дженнифер Аронсон о снижении залога. Это означало, что мне предстояло провести еще одни выходные, а затем и несколько дней в своей камере в «Башнях-Близнецах». Я ждал вторника, как человек, окруженный акулами, ждет канат, который наконец вытянет его в безопасное место.

Я съел, как надеялся, свой последний тюремный сэндвич с колбасой и яблоко в автобусе до здания суда, а затем начал медленный подъем к временной камере на девятом этаже, рядом с залом судьи Уорфилд. Меня привезли незадолго до назначенного на десять утра слушания, так что увидеться с Дженнифер заранее не удалось. Принесли костюм, и я переоделся. Он был сшит по мне, но в талии снова болтался, и это было лучшей иллюстрацией, что сделала со мной тюрьма. Я завязывал галстук, когда помощник шерифа сказал, что пора в зал.

В галерее было больше людей, чем обычно. Репортеры заняли привычные места; я увидел свою дочь и Кендалл Робертс, а также моих потенциальных поручителей — Гарри Босха и Андре Лакосса: двое настолько разных мужчин сидели рядом, готовые поставить на меня собственные сбережения. Рядом с ними — Фернандо Валенсуэла, поручитель, готовый оформить залог, если удастся склонить судью. С Валенсуэлой я работал эпизодически два десятилетия и не раз клялся больше к нему не обращаться — точно так же, как он клялся не выручать других моих клиентов. Но он был здесь, очевидно, готов забыть старые обиды и рискнуть ради меня.

Я улыбнулся дочери и подмигнул Кендалл. Уже поворачивая к столу защиты, увидел, как открылась дверь, и вошла Мэгги Макферсон. Она оглядела ряды, заметила нашу дочь и скользнула к ней. Теперь Хейли сидела между Мэгги и Кендалл, которые никогда ранее не встречались. Она знакомила их, пока я занимал место рядом с Дженнифер.

— Это ты попросила Мэгги прийти? — прошептал я.

— Да, — ответила Дженнифер.

— Зачем?

— Потому что она прокурор. Если скажет, что ты не сбежишь, это будет весомо для судьи.

— И для ее начальства тоже. Не стоило так давить на…

— Микки, моя задача сегодня — вытащить тебя из тюрьмы. Я задействую все, что у меня есть. И у тебя — тоже.

Я не успел возразить: помощник шерифа Чан призвал зал к порядку. Мгновение — и судья Уорфилд вышла из двери за стойкой секретаря и быстро поднялась к кафедре.

— Вернемся к делу «Штат Калифорния против Холлера», — сказала она. — Перед нами ходатайство о снижении залога. Кто выступит за защиту?

— Я, — сказала Дженнифер, поднявшись.

— Прекрасно, мисс Аронсон, — кивнула Уорфилд. — Я изучила ходатайство. Есть ли что добавить до того, как мы выслушаем сторону обвинения?

Дженнифер подошла к кафедре с блокнотом и стопкой документов для раздачи.

— Да, Ваша Честь, — сказала она. — В дополнение к данным, упомянутым в нашем пакете, у меня есть дополнительная информация, поддерживающая ходатайство о снижении залога. В этом деле нет ни отягчающих, ни смягчающих обстоятельств — просто фактура. Ни разу государство не намекнуло, будто мистер Холлер опасен для общества. Что до риска побега, с момента ареста он демонстрирует лишь одно: твердое намерение оспорить обвинение и оправдаться, несмотря на необоснованную попытку связать ему руки, удерживая взаперти и лишая возможности полноценной подготовки. Проще говоря, обвинение хочет оставить мистера Холлера в тюрьме, потому что боится и рассчитывает предстать перед судом в неравных условиях.

Судья подождала секунду — не последует ли продолжение. Дана Берг поднялась и выждала, пока ее вызовут.

— Кроме того, Ваша Честь, — добавила Дженнифер, — у меня здесь несколько свидетелей, готовых, при необходимости, дать показания о характере мистера Холлера.

— Не думаю, что в этом есть нужда, — сказала Уорфилд. — Мисс Берг? Вижу, вы хотите высказаться.

Берг подошла к кафедре.

— Благодарю, судья Уорфилд, — сказала она. — Штат возражает против снижения залога, поскольку у обвиняемого есть и средства, и мотив к бегству. Как суду хорошо известно, речь об убийстве, жертва найдена в багажнике автомобиля обвиняемого. И улики ясно указывают, что убийство произошло в гараже обвиняемого. Фактически, Ваша Честь, доказательства неопровержимы, что дает обвиняемому все основания бежать.

Дженнифер возразила против характеристик доказательств и предположений о моем намерении. Судья посоветовала Берг воздержаться от подобных формулировок и продолжать.

— Кроме того, Ваша Честь, — сказала Берг, — штат рассматривает возможность добавить к обвинению «особые обстоятельства», что сделает вопрос о залоге спорным.

— Протестую! — вскочила Дженнифер.

Я знал: вот она, красная линия. Особые обстоятельства — убийство ради финансовой выгоды или по найму — вывели бы дело на уровень без права залога.

— Утверждения коллеги абсурдны, — сказала Дженнифер. — Здесь нет никаких особых обстоятельств. Ходатайство защиты подано на прошлой неделе; если бы у обвинения были реальные причины для их добавления, оно сделало бы это уже тогда. Это дымовая завеса, попытка помешать суду предоставить мистеру Холлеру залог.

Уорфилд перевела взгляд с Дженнифер на Берг.

— Доводы защиты весомы, — сказала судья. — Каковы эти «особые обстоятельства», которые, по-вашему, могут появиться?

— Ваша Честь, расследование продолжается, — сказала Берг. — Мы собираем доказательства финансового мотива. Как суд знает, убийство ради финансовой выгоды — это «особые обстоятельства».

Дженнифер всплеснула руками.

— Ваша Честь, — сказала она, — выходит, окружная прокуратура просит отменить залог, исходя из того, какие доказательства, возможно, будут найдены в будущем? Это невероятно.

— Невероятно это или нет, — сказала Уорфилд, — суд не станет учитывать гипотетическое будущее при вынесении решений в настоящем. Обе стороны согласны?

— Мы согласны, — сказала Дженнифер.

— Минуточку, Ваша Честь, — вмешалась Берг.

Я наблюдал, как она наклонилась к своему помощнику — молодому юристу в бабочке. Я довольно точно представлял, что они обсуждают.

Уорфилд быстро начала терять терпение.

— Мисс Берг, вы просили время на подготовку — я предоставила. Дополнительные консультации сейчас неуместны. Готовы ли вы сделать заявление?

Берг выпрямилась.

— Да, Ваша Честь, — сказала она. — Государство считает, что суду следует знать: в отношении обвиняемого ведется отдельная проверка, касающаяся его намерения скрыться в Мексику в случае освобождения под залог.

Дженнифер поднялась:

— Ваша Честь, — возмутилась она, — новые необоснованные обвинения? Неужели штат столь отчаянно хочет удержать человека в тюрьме, что…

— Ваша Честь, — сказал я, вставая, — можно я прокомментирую?

— Минуточку, мистер Холлер, — остановила меня Уорфилд. — Мисс Берг, надеюсь, вы осознаете последствия. Расскажите подробнее об этом предполагаемом плане побега за границу.

— Судья, все, что мне известно, — это то, что конфиденциальный информатор в тюрьме, где содержится мистер Холлер, сообщил следователям: обвиняемый открыто говорил о плане пересечь границу и скрыться, если ему удастся выйти под залог. По его словам, план включает обход электронного мониторинга на случай, если суд назначит его в рамках снижения залога, и второй адвокат полностью в курсе. Обвиняемый зашел так далеко, что пригласил ее на рыбалку в Мексику.

— Что скажете на это, мистер Холлер? — спросила Уорфилд.

— Ваша Честь, заявление обвинения ложно по многим пунктам, начиная с так называемого конфиденциального информатора, — сказал я. — Никакого информатора нет. Есть лишь тюремные служащие, которые прослушивают конфиденциальные разговоры, а потом передают услышанное в окружную прокуратуру как «оперативную информацию».

— Серьезное обвинение, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Поделитесь, пожалуйста, основаниями.

Судья указала на кафедру, и я подошел.

— Судья Уорфилд, благодарю, что даете возможность вынести это на обсуждение, — начал я. — Я провел шесть недель в «Башнях-Близнецах». Я решил представлять себя как «Обвиняемый, защищающий себя сам», а вторым адвокатом выступает мисс Аронсон. Это означало конфиденциальные встречи в тюрьме и звонки с общих телефонов в блоке К-10. По закону эти встречи и звонки не подлежат прослушке правоохранителями или кем бы то ни было. Эта привилегия должна быть неприкосновенной.

— Надеюсь, вы скоро дойдете до сути, мистер Холлер, — вставила судья.

— Сейчас подойду, Ваша Честь, — ответил я. — Как сказал, привилегия неприкосновенна. Но у меня возникло подозрение, что в «Башнях-Близнецах» все иначе: что сказанное нами в конфиденциальных встречах и по телефону как-то оказывается на столе у мисс Берг. Поэтому я провел небольшой тест: заявил в начале звонка, что веду конфиденциальный разговор с адвокатом и что прослушивание недопустимо. После этого, я изложил историю — и сейчас, Ваша Честь, вы слышали ее из уст мисс Берг почти дословно.

Берг поднялась, и я жестом уступил: мол, ваше слово. Я хотел, чтобы она высказалась — затем я бы повесил ее на собственных словах.

— Ваша Честь, — начала Берг, — это невероятно. В суде раскрывается план побега обвиняемого, а он отвечает: «Да, но я пошутил. Я проверял, слушает ли кто-то». Это, по сути, признание, и единственная разумная реакция — не снижать залог, а повышать его.

— Значит, представитель обвинения признает прослушивание конфиденциального разговора? — спросил я.

— Это ничего не значит, — парировала Берг.

— Довольно! — прогремела судья. — Здесь вопросы задаю я.

Она на секунду задержала взгляд на мне, потом на Берг.

— Когда был этот звонок, мистер Холлер?

— В четверг, около пяти сорока вечера, — ответил я.

Уорфилд повернулась к Берг:

— Я хочу услышать этот звонок. Это возможно, мисс Берг?

— Нет, Ваша Честь, — сказала Берг. — Конфиденциальные звонки уничтожаются тюремной службой, поскольку являются привилегированными.

— Уничтожаются после того, как их прослушают? — спросила Уорфилд.

— Нет, Ваша Честь. Конфиденциальные звонки не прослушиваются, как только идентифицируются как разговор с адвокатом или иным лицом, подпадающим под привилегию. Затем записи уничтожаются. Поэтому подтвердить или опровергнуть нелепые утверждения адвоката невозможно — и он это знает.

— Это неверно, Ваша Честь, — сказал я.

Взгляд Уорфилд сузился:

— Что вы имеете в виду, мистер Холлер?

— Мы проводили проверку, — сказал я. — Мисс Аронсон записала звонок, и запись доступна суду прямо сейчас.

В зале повисла тишина — Берг, похоже, лихорадочно пересчитывала варианты.

— Ваша Честь, возражаю против воспроизведения, — заявила она. — Нет способа удостовериться в легитимности записи.

— Не согласен, судья, — сказал я. — На записи есть объявление тюремной системы о «Звонке за счет вызываемого абонента». И главное: вы услышите точные слова и «историю», которые мисс Берг только что изложила суду. Если бы я подделал запись, как бы я угадал, что именно она скажет?

Судья задумалась на пару секунд.

— Давайте послушаем, — сказала она.

— Ваша Честь, — произнесла Берг, и в голосе послышалась паника, — сторона обвинения…

— Возражение отклонено, — перебила Уорфилд. — Слушаем запись.

Дженнифер вышла вперед с телефоном, положила его на кафедру, наклонила к нему микрофон и нажала «воспроизвести» в приложении «диктофон».

Без моих указаний Дженнифер записала звонок с самого начала — включая электронный голос, сообщающий о вызове из окружной тюрьмы Лос-Анджелеса. По завершении разговора она добавила свой тег: отметила, что звонок был тестом на предмет нарушения властями округа привилегии моего общения с адвокатом.

Мы провели безупречную комбинацию. Я хотел бы следить за реакцией Берг, но не мог оторвать глаз от судьи. Ее лицо словно потемнело, когда в записи прозвучали именно те фразы, которые Берг приписала «информатору».

Когда запись закончилась и прозвучал тег Дженнифер, я спросил судью, желает ли она прослушать запись ещё раз. Она отказалась, взяла паузу, собираясь с мыслями и подбирая формулировку. Как бывший адвокат защиты, она, вероятно, всегда болезненно относилась к идее прослушивания разговоров заключенных с защитниками.

— Могу я обратиться к суду? — спросила Берг. — Я не слушала этот звонок. Я сообщила то, что получила: отдел расследований тюрьмы, предоставил отчет, где указал источник — осведомителя. Я не собиралась лгать суду или вводить его в заблуждение.

— Верю я вам или нет — значения не имеет, — сказала Уорфилд. — Произошло серьезное нарушение прав обвиняемого, и последствия будут. Будет проведено расследование, и истина всплывет. А сейчас я готова вынести решение по ходатайству защиты о залоге. Есть что добавить, мисс Берг?

— Нет, Ваша Честь, — сказала Берг.

— Я так и думала, — сказала судья.

— Ваша Честь, могу я услышать решение? — спросил я.

— В этом нет необходимости, мистер Холлер. Нет необходимости. 

Глава 12 

Небольшая группа друзей, коллег и близких ждала меня у двери отделения для освобождаемых в «Башнях-Близнецах». Когда я вышел, раздались радостные крики и аплодисменты. Журналисты тоже были здесь, снимая, как я прохожу вдоль ряда, обнимаясь и пожимая руки. Неловко — и приятно. Я снова дышал свободно и не мог надышаться. Один из моих «Линкольнов» стоял у бордюра — готов к выезду. Ясное дело, не тот, в котором нашли Сэма Скейлза.

Гарри Босх и Андре Лакосс оказались в конце очереди встречающих. Я поблагодарил обоих — и за готовность вступиться, и за деньги.

— Мы отделались дешево, — сказал Босх.

— Вы отлично сыграли в суде, — добавил Лакосс. — Как всегда.

— Что ж, — сказал я, — по двадцать пять тысяч на брата — для меня все равно большие деньги. Я верну быстрее, чем вы думаете.

Они великодушно были готовы внести по двести тысяч каждый, чтобы перекрыть десятипроцентную страховку. Но судья Уорфилд была так разъярена очевидным прослушиванием моих звонков, что снизила залог с пяти миллионов до пятисот тысяч — как санкцию за нарушение. Неприятный довесок — электронный браслет на лодыжку — все же был наложен. Зато моим поручителям пришлось выложить лишь малую толику от предложенного.

День был хорошим. Я — на свободе. Я отвел Андре в сторону.

— Андре, тебе не стоило это делать, дружище, — сказал я. — Гарри — мой брат, здесь кровь. А ты — клиент, и я чертовски не хотел бы брать деньги, добытые твоими страданиями.

— А я должен был, — ответил он. — И хотел.

Я снова кивнул, пожал руку. Подошел Фернандо Валенсуэла, пропустивший аплодисменты.

— Только не держи на меня зла, Холлер, — сказал он.

— Вэл, дружище, — сказал я.

Мы стукнулись кулаками.

— Когда услышал в суде про Мексику, подумал: «Какого черта?» — сказал Валенсуэла. — Но, парень, ты все подстроил. Отличное шоу.

— Это не шоу, Вэл, — сказал я. — Мне пришлось выбраться.

— И вот ты выбрался. Я буду держать тебя в поле зрения.

— Уверен.

Валенсуэла отошел, остальные снова окружили меня. Я поискал Мэгги — не увидел. Лорна спросила, какие планы.

— Собрать команду? Побыть одному? Что?

— Знаешь, чего хочу? — сказал я. — Сесть в «Линкольн», опустить все стекла и просто укатить к океану.

— А можно со мной? — спросила Хейли.

— И со мной? — добавила Кендалл.

— Конечно, — ответил я. — У кого ключи?

Лорна вложила брелок мне в ладонь. Затем протянула телефон.

— Твой всё еще у полиции, — сказала она. — Но, кажется, мы восстановили контакты и почту.

— Отлично, — сказал я.

Я наклонился и шепнул:

— Команду собираем позже. Позвони Кристиану в ресторан «Дэн Тана» —узнай, сможем ли мы заглянуть. Шесть недель на колбасе. Сегодня хочу стейк.

— Хорошо, — сказала Лорна.

— И позови Гарри, — добавил я. — Возможно, он успел взглянуть на материалы. Пусть поделится мыслями.

— Сделаем.

— И еще: ты говорила с Мэгги в суде? Она испарилась. Надеюсь, не злится, что мы приплели ее как свидетеля добросовестности.

— Нет, не злится. Как только судья сказала, что показания не нужны, Мэгги сказала, что ей нужно вернуться в офис. Но она была на твоей стороне.

Я кивнул. Приятно было это услышать.

Открыл «Линкольн» с брелока и подошел к водительскому месту.

— Садитесь, леди, — сказал я.

Кендалл уступила переднее сиденье Хейли и села сзади. Это было мило с ее стороны, и я улыбнулся ей в зеркало заднего вида.

— Смотри на дорогу, папа, — сказала Хейли.

— Есть, — ответил я.

Мы отъехали от бордюра. Я вырулил на десятую автостраду и взял курс на запад. Пришлось поднять стекла — иначе друг друга не услышать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Кендалл.

— Неплохо для парня, которого все еще обвиняют в убийстве, — сказал я.

— Но ты выиграешь, да, папа? — не отставала Хейли.

— Не волнуйся, Хэй, выиграю, — сказал я. — И вот тогда я буду чувствовать себя не просто хорошо — великолепно. Ладно?

— Ладно, — сказала она.

Мы проехали молча несколько мгновений.

— Можно глупый вопрос? — спросила Кендалл.

— В законе глупых вопросов не бывает, — сказал я. — Бывают только глупые ответы.

— Что дальше? — спросила она. — Теперь, когда тебя отпустили под залог, слушание отложат?

— Я этого не допущу, — сказал я. — У меня ускоренный процесс.

— И что это значит? — задала вопрос Кендалл.

Я посмотрел на дочь.

— Твоя очередь, Хэй, — сказал я. — Ответишь сама?

— Знаю только благодаря тебе, а не юрфаку, — сказала Хейли. Она повернулась через спинку сиденья к Кендалл. — Если тебя обвиняют в преступлении, у тебя есть право на ускоренное разбирательство. В Калифорнии это означает: у них десять судебных дней с момента ареста, чтобы провести предварительное слушание или получить обвинительный акт большого жюри. В любом случае тебя официально обвинят, и штат обязан обеспечить начало судебного процесса в течение шестидесяти рабочих дней — или снять обвинения и закрыть дело.

Я кивнул. Все верно.

— Сколько это в днях? — спросила Кендалл.

— Это именно рабочие дни, — сказала Хейли. — Шестьдесят, не считая выходных и праздников. Папе предъявили обвинение прямо перед Днем благодарения — двенадцатого ноября, если точно, — и эти шестьдесят уводят нас в февраль. Два дня на День благодарения и целая неделя с Рождества до Нового года не считаются. Плюс День Мартина Лютера Кинга и День президентов — когда суды закрыты. Выходит, восемнадцатое февраля.

— День «Д», — сказал я.

Протянув руку и сжав ее колено — как гордый отец, кем я и был.

Трафик был плотный, и я держался по автостраде до извилистого тоннеля, выводящего на Пасифик-Кост Хайвей. На стоянке одного из пляжных клубов я притормозил и вышел. К нам подошел парковщик. Я сунул руку в карман — и вспомнил, что все, что было при мне в ночь ареста, осталось в конверте, который я отдал Лорне, пока жали руки и обнимались.

— Налички нет, — сказал я. — У кого-нибудь есть пятерка — чтобы заплатить парню за десять минут у океана?

— У меня есть, — сказала Кендалл.

Она расплатилась с парнем, и мы втроем пошли по пешеходной дорожке, а затем по песку — к воде. Кендалл сняла туфли на каблуках и взяла их в одну руку. В том, как она это сделала, было что-то до смешного сексуальное.

— Пап, ты же не собираешься лезть в воду? — спросила Хейли.

— Нет, — ответил я. — Хочу просто послушать, как бьются волны. Там, где я был, все звенит эхом и железом. Надо промыть уши чем-то живым.

Мы остановились на уступе над влажным песком, куда накатывал прибой. Солнце клонилось к иссиня-черной воде. Я держал своих спутниц за руки и молчал. Дышал глубоко и думал о том, где я был. В этот момент я решил: я обязан выиграть. Потому что назад, в тюрьму, я не вернусь. Я готов был пойти на все, чтобы этого избежать.

Я отпустил руку Хейли и притянул ее ближе.

— Мы всё обо мне, — сказал я. — А ты как, Хэй?

— Нормально, — сказала она. — То, что ты говорил насчет моего первого года в университете — что будто будет тяжело, — правда.

— Да, но ты умнее меня в лучшую мою пору. У тебя все получится.

— Посмотрим.

— Как мама? Я видел ее в суде. Дженнифер сказала, она была готова поручиться за меня.

— С мамой все хорошо. И да, она была готова.

— Позвоню ей, поблагодарю.

— Это было бы здорово.

Я повернулся к Кендалл. Ощущение было такое, будто она и не уезжала от меня на Гавайи.

— Ну а ты? — спросил я. — В порядке?

— Теперь да, — сказала она. — Мне не понравилось видеть тебя в клетке.

Я кивнул. Понимал. Посмотрел на океан. Казалось, шум волн отдавался у меня в груди. Цвета были густыми, а не серыми, как все шесть недель. Это было прекрасно, и уезжать не хотелось.

— Ладно, — сказал я наконец. — Время вышло. Возвращаемся к работе.

В обратную сторону машин было меньше. Почти час ушел на то, чтобы отвезти Хейли в ее квартиру в Корейском квартале: она отказалась от ужина — у нее были занятия в еженедельной учебной группе. Тема недели: «Правило против бессрочного владения».

Высадив ее, я остался у бордюра и позвонил Лорне. Она сказала, что ужин ресторан «Дэн Тана» заказан на восемь вечера и что Гарри Босх будет.

— Похоже, ему есть что обсудить, — сказала Лорна.

— Хорошо, — сказал я. — Мне не терпится послушать.

Я завершил звонок и посмотрел на Кендалл.

— Итак, — сказал я. — В восемь ужин с командой. По виду — рабочий: хотят потрудиться над делом. Я не думаю…

— Все нормально, — сказала она. — Знаю, ты хочешь сразу впрячься. Можешь высадить меня.

— Где?

— Ну… я воспользовалась твоим предложением. Была у тебя дома. Ничего?

— Конечно. Забыл, но отлично. Мне в любом случае надо домой — переодеться. Это тот самый костюм, в котором меня арестовали. Он на мне висит и пахнет тюрьмой.

— Тогда хорошо. Придется раздеться.

Я посмотрел на нее, и она дерзко улыбнулась.

— Э… я думал, мы расстались, — сказал я.

— Тем лучше, — ответила она. — Вот почему и будет так весело.

— Правда?

— Правда.

— Тогда ладно.

Я вывел «Линкольн» с обочины. 

Глава 13

Кто-то однажды сказал, что любимый ресторан человека — тот, где его знают. Возможно, так и есть. Меня знали в ресторане «Дэн Тана», и я знал их: Кристиан у двери, Артуро в зале, Майк за стойкой. Но это не отменяло другого факта: в этом безыскусном итальянском ресторане, с клетчатыми скатертями подавали лучший стейк в городе. Мне нравилось место, потому что знали меня, но стейк нравился еще больше.

Подъезжая к парковщику, я заметил у входа Босха. Он сидел на скамейке для курящих, хотя сам не курит. Я отдал ключи и подошел к нему. Под мышкой у него была папка толщиной в дюйм. Я решил, что это материалы по делу.

— Ты первый? — спросил я.

— Нет, они уже внутри, — сказал он. — Наш столик в дальнем углу.

— Но сам остался подождать меня. Сейчас спросишь, делал ли я это?

— Мик, ну ты же знаешь, я бы не стал предлагать деньги, если бы думал, что это ты. Поверь мне.

Я кивнул.

— И ничего из этой папки тебя не переубедило?

— По сути, нет. Просто я уверен, что тебя загнали в очень неудобный угол.

— Расскажешь по пути. Зайдем?

— Да, конечно. Но прежде, чем мы приступим к обсуждению с остальными, есть один момент. Как я уже упоминал, ты оказался в непростой ситуации. Я предположил, что тебе может быть выгодно затянуть процесс, чтобы досконально со всем разобраться. Поэтому я бы посоветовал отказаться от идеи ускоренного судебного разбирательства и не спешить с принятием решений

— Спасибо за совет, но я пас. Хочу, чтобы это всё поскорее закончилось.

— Понимаю.

— А как ты? Держишься? Таблетки принимаешь?

— Каждый день. Пока все в норме.

— Рад это слышать. А Мэдди? Как она?

— Неплохо. Учится в полицейской академии.

— Черт. Второе поколение — как и первое.

— А Хейли, вероятно, в прокуроры рвется?

— Передумает.

Я улыбнулся.

— Пошли внутрь.

— И еще одно, — сказал он. — Я должен объяснить, почему не навещал тебя.

— Не надо, Гарри. Не заморачивайся.

— Надо. Я должен был прийти, знаю. Но не хотел видеть тебя там.

— Я в курсе. Лорна сказала. Честно, я даже не внес тебя в список. Тоже не хотел, чтобы ты меня там видел.

Он кивнул, и мы вошли. Кристиан, метрдотель в смокинге, тепло поприветствовал; хватило такта не упоминать, что меня не было шесть недель — хотя наверняка знал, почему. Я представил Босха как брата. Кристиан провел нас к столику в углу, где уже сидели Дженнифер, Лорна и Циско. Стол на шестерых, но с Циско он казался тесным.

Запахи вокруг были почти невыносимыми. Я поймал себя на том, что верчу шеей, подглядывая в тарелки соседей.

— Все норм, босс? — спросил Циско.

Я встряхнулся.

— Норм. Но давайте сразу закажем. Где Артуро?

Лорна поманила кого-то позади меня — и скоро Артуро уже стоял у нашего столика с блокнотом. Все, кроме Дженнифер, которая не любила красное мясо, заказали стейк «Хелен». По совету Артуро она взяла баклажаны пармезан. Лорна — бутылку красного для компании; я — большую минералку. Я также попросил Артуро принести хлеб с маслом как можно скорее.

— Итак, — сказал я, когда мы остались одни. — Сегодня есть повод для радости: я обрел свободу, и нам удалось существенно ослабить позицию обвинения. Но только сегодня. Завтра — без похмелья. Возвращаемся в бой.

Кивнули все, кроме Босха. Он просто смотрел на меня с другой стороны стола.

— Гарри, ты явно хочешь что-то сказать, — заметил я. — Наверное, плохие новости. Готов начать? У тебя есть файл с раскрытием данных. Ты его читал??

— О да, — сказал он. — И файл из прокуратуры прочитал, и с парой старых знакомых побеседовал.

— С кем именно? — спросила Дженнифер.

Босх на мгновение взглянул на неё. Я поднял руку от стола, давая ей знак остыть. Босх давно вышел на пенсию из полиции Лос-Анджелеса, но всё ещё был тесно связан с ней. Я знал это не понаслышке и не нуждался в том, чтобы он называл свои источники.

— И что они тебе сказали? — спросил я.

— Что в прокуратуре взбешены тем, как вы сегодня загнали Берг в угол, — сказал Босх.

— Их поймали на жульничестве, и они злятся на нас, — сказала Дженнифер. — Это просто прекрасно.

— И что же в итоге? — спросил я. — Что они намерены делать?

— Во-первых, они собираются возвести «особые обстоятельства» в ранг святого Грааля, — сказал Босх. — Хотят прилюдно наказать тебя за сегодняшний номер и вернуть за решетку.

— Это чушь собачья, — отрезал Циско.

— Да, но смогут, — сказал Босх, — если найдут «доказательства».

— Доказательств нет, — сказала Дженнифер. — Финансовая выгода? Убийство по найму? Смехотворно.

— Я просто говорю, что они ищут, — сказал Босх, глядя на меня так, словно остальные за столом не считались. — И тебе нужно быть осторожнее в своих действиях.

— Не понимаю, — сказала Лорна.

— Ты поднял большой шум из-за данных с машины и телефона, — произнес Босх. — Я думаю, ты хочешь использовать их, чтобы доказать, чтоне покидал своего жилища. Это может послужить основанием для подозрения, что ты нанял кого-то для похищения Скейлза и доставки его к тебе. Таким образом, ты становишься ближе к обвинению в заказном убийстве.

— Как я и сказал, чушь собачья, — повторил Циско.

— Я говорю, что они так думают, — сказал Босх. — Я бы тоже так думал.

— Сэм должен был мне денег, — сказал я. — Он так и не заплатил мне за последнее дело, мы подали в суд. Сколько там, Лорна? Шестьдесят?

— Семьдесят пять, — сказала Лорна. — С процентами и неустойкой уже за сотню перевалило. Но мы сделали это только ради решения и ареста активов. Понимали, что он никогда не заплатит.

— Однако, они могли бы представить это как убийство с целью наживы, — сказал я. — Если бы удалось доказать, что Сэм владел деньгами, и они, после его смерти, перешли бы мне по решению суда.

— Так были у него деньги? — спросил Босх. — в новостях говорят о 10 миллионах, которые он украл на своих аферах.

— Я помню ту статью, - произнес я. — В ней его окрестили «Самым ненавистным человеком Америки». Конечно, это было преувеличение, и такая публикация не способствовала моей популярности, особенно в кругу друзей. Но Сэм всегда был полон энергии и, казалось, никогда не испытывал нужды в деньгах, хотя их происхождение и траты оставались загадкой.

— Ну это безумие, — сказала Дженнифер. — Они и вправду считают, что ты убил бы бывшего клиента из‑за неоплаченного счета? Из‑за семидесяти пяти тысяч? Ста?

— Они не так рассуждают, — возразил я. — Проблема не в их взглядах. Они просто злы, и, если им удастся подвести ситуацию под «особые обстоятельства», мой залог будет отозван, и я окажусь снова в «Башнях-Близнецах». Вот чего они добиваются: манипулировать мной, чтобы склонить чашу весов в свою пользу, даже если впоследствии дополнительное обвинение окажется несостоятельным в суде.

Дженнифер покачала головой:

— Все равно нелепо. Думаю, твои источники — так себе.

Она бросила на Босха красноречивый взгляд. Он для нее был новичком, человеком со стороны, и в её глазах вызывал подозрение. Я постарался не обращать внимания на этот момент.

— Ладно, сколько у меня времени, прежде чем они запустят этот план?» — спросил я.

— Им нужно найти деньги и доказать, что ты знал о них, — сказал Босх. — Если им это удастся, они снимут текущие обвинения и вернутся к большому жюри. Затем они предъявят новое обвинение, но уже с «особыми обстоятельствами».

— Это перезапустит ускоренный судебный процесс, и деньги, внесенные сегодня в качестве залога, пойдут прахом, — сказала Дженнифер. — Тебя снова закроют, залог сгорит.

— Бред, — буркнул Циско.

— Значит так: готовимся бежать к Уорфилд, как только это всплывет, — сказал я. — Гарри, держи нас в курсе. Дженнифер, нужен аргумент: препятствование ускоренному слушанию, возможная месть, злоупотребление полномочиями — что-то в этом духе.

— Уже думаю, — сказала Дженнифер. — Меня это чертовски бесит.

— Эмоции держи узде, — предостерег я. — Бесить будем судью, не себя. Сегодня, когда крутили запись, я видел, как в ней шевельнулась бывшая защитница. Если прокуратура делает это, чтобы отомстить, Уорфилд почует это раньше, чем мы договорим.

Дженнифер и Босх кивнули.

— Трусы чертовы, — сказал Циско. — Боятся играть честно.

Мне нравилось, что команда возмущена финтом обвинения даже сильнее меня. Это держало их в тонусе накануне процесса.

Я снова обратил внимание на Босха и понял, насколько удачным было его присутствие в нашей команде – это было для меня очевиднее, чем для остальных. Я поддержал его в прошлом году, и теперь он поддержал меня. Но его помощь как следователя затмила даже моральную поддержку.

— Гарри, ты когда‑нибудь работал с Друкером и Лопесом? — спросил я.

Кент Друкер и Рафаэль Лопес вели это дело в полиции Лос-Анджелеса. Отдел ограблений и убийств — элита, там Босх провел последние годы службы.

— Мы никогда прямо не пересекались, — пояснил Босх. — Хотя и работали в одном подразделении. Они были отличными детективами, это точно. В этот отдел попадают только трудолюбивые. Главный вопрос: что ты делаешь, оказавшись там? Отдыхаешь или продолжаешь работать? То, что им доверили это дело, говорит само за себя.

Я кивнул. Босх будто запнулся. Я подумал, не держит ли он в рукаве еще что-то — сам пока, не понимая, насколько это важно.

— Гарри? — спросил я. — Есть ещё что-то?

— Вроде того.

— Выкладывай, обсудим, — сказал я.

— В одном из моих последних дел в отделе, расследовалось финансовое мошенничество, — сказал Босх. — Парень присвоил деньги, его вычислили, и он убил того, кто его раскрыл. Мы сработали чисто, но деньги найти не могли. Он вел аскетичный образ жизни: не тратил, а прятал. Мы наняли финансового аналитика — отследить поток. Помочь нам их найти.

— Сработало? — спросил я.

— Да. Нашли деньги в офшоре и довели до суда —сказал Босх. — К чему это: моя тогдашняя напарница до сих пор служит в отделе. Сказала, что Друкер приходил за контактами того аналитика.

— Нам тоже нужен свой, — добавила Дженнифер, делая пометку в блокноте.

— Давайте еще раз пройдемся по нашим делам с Сэмом, — предложил я. — Может, там есть следы, как он гонял и прятал кэш. Гарри, что‑то еще?

Я обернулся в поисках Артуро. Не то чтобы я умирал с голоду, но мне не терпелось поесть по-настоящему впервые за шесть недель.

— Я только что ознакомился с материалами дела об обнаружении трупа, — сообщил Босх. Фотографии и заключение судмедэкспертизы были предельно ясны, без неожиданностей. Но затем я заметил кое-что.

Он перелистал папку, вынул два протокола и фотографию с места, раздал по кругу и дал нам минуту.

— В отчете судмедэксперта отмечено: из-под ногтей жертвы взяли образцы чего-то вроде грязи или жира, — сказал он. — Лаборатория определила: смесь растительного масла, куриного жира и немного жира для жарки сахарного тростника.

— Видел это в данных от прокуратуры, — сказал я. — Почему важно?

— Посмотри на фото: все ногти у него забиты этой субстанцией, — сказал Босх.

— И все равно не цепляет, — признался я. — Будь там кровь — другое дело…

— Я изучил его прошлое — прервал Босх. Он всегда был типичным офисным работником, занимавшимся мошенничеством, преимущественно в сети. И вот теперь, смотрите, у него под ногтями специфическая грязь.

— И что это значит? — подтолкнул я.

— Может, он чертовой посудомойкой работал, — предположил Циско.

— Я думаю, он занялся чем-то новым, — сказал Босх. — Что именно — не знаю. Но вам стоит запросить улики из-под ногтей для собственного анализа.

— Окей, сделаем, — сказал я. — Дженнифер?

— Принято, — кивнула она и записала.

Я уже собирался передать слово Лорне, чтобы узнать, не нашла ли она что-нибудь в моих прошлых делах. Однако, как только Артуро принес стейки, я замолчал, ожидая подачи блюд. После этого я принялся за еду с таким аппетитом, словно не ел ничего существенного полтора месяца, кроме яблок и бутербродов с колбасой.

Скоро, почувствовав взгляды, сказал, не поднимая головы:

— Никогда не видели, как мужик ест стейк?

— Просто не видели, чтобы настолько быстро, — сказала Лорна.

— Пожалуй закажу добавку, — сказал я. — Надо вернуться к боевому весу. А раз ты так долго жуешь, Лорна, скажи-ка, что у нас по списку моих врагов?

Прежде чем она ответила, я перевел взгляд на Босха.

— Лорна перелопатила старые дела и составила перечень недругов — тех, кто мог бы так меня подставить — пояснил я. — Лорна?

— Пока что список короткий, — сказала Лорна. — У тебя были клиенты с угрозами, но, как мне кажется, мало кто из них имеет такие навыки, находчивость и прочие ресурсы, чтобы устроить такую комбинацию.

— Комбинация непростая, — добавил Циско. — Обычный клиент так не сумеет.

— И кто способен? — спросил я. — Кто у тебя в списке?

— Пересмотрела дважды — вышло одно имя, — сказала Лорна.

— Одно? — я замер. — Это всё? Кто?

— Луис Оппарицио, — произнесла она.

— Подожди… что? — сказал я. — Луис Оппарицио?..

Это имя всплыло из глубины памяти, но понадобилось время, чтобы ухватить, откуда оно. Я был уверен: клиента по имени Луис Оппарицио у меня никогда не было. Потом вспомнил. Оппарицио не был моим клиентом. Он был свидетелем. Человек из семьи, тянувшейся корнями к мафии, балансирующий между криминальным промыслом и легальным бизнесом. Я умело использовал Луиса как инструмент. Поставив его в невыгодное положение на свидетельском месте, я представил его в образе злодея. Это позволило отвлечь внимание присяжных от моего клиента и переключить его на Оппарицио. В результате, мой подзащитный выглядел на его фоне безупречно.

Я вспомнил нашу встречу в туалете суда. Вспомнил ярость, ненависть в его глазах. Настоящий бык — с габаритами пожарной машины, тяжелыми руками, готовыми разорвать меня пополам. Он прижал меня к стене и, казалось, был готов убить прямо там.

— Кто такой Оппарицио? — спросил Босх.

— Тот, на кого я однажды в зале суда, навесил подозрение в убийстве, — сказал я.

— Он был из «мафии», — добавил Циско. — Из Вегаса.

— И он действительно это сделал? — спросил Босх.

— Нет, но я все подал так, будто сделал он, — сказал я. — Мой клиент был оправдан.

— А твой клиент был виновен?

Я замялся, но ответил честно:

— Да. Но в тот момент я этого не знал.

Босх кивнул, и я ощутил это как приговор: будто только что подтвердил, почему людей воротит от адвокатов.

— Значит, — сказал он, — не исключено, что Оппарицио захочет отплатить тем же и повесить на тебя убийство?

— Не исключено — сказал я. — То, что произошло тогда в суде, создало ему множество проблем и стоило больших денег. Он занимался тем, что пытался вложить деньги мафии в легальные сферы, а я, всё это испортил, когда вызвал его на свидетельское место.

Босх помолчал несколько секунд.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я возьму Оппарицио на себя. Посмотрю, чем он дышит. А ты, Циско, работай по линии Сэма Скейлза. Может, где-то сойдутся тропинки — тогда поймем, зачем все это было.

План звучал здраво, но я оставил последнее слово за Циско.

— Окей, — сказал он. — Так и сделаем.

Глава 14 

Домой я вернулся поздно и оставил машину на улице. В гараж загонять не хотел — и не был уверен, что когда-нибудь снова захочу. Войдя, увидел, что в доме кромешная тьма. Миг — и я подумал, что Кендалл ушла. Что, побыв здесь без меня, поняла: жить со мной больше не хочет. Но потом в темном коридоре мелькнуло движение, и она вышла. На ней был только халат.

— Ты дома, — сказала она.

— Да. Засиделись, многое надо было обсудить. Ты ждала в темноте?

— Вообще-то, я спала почти весь день. Мы же не включали свет, когда приехали. Просто легли прямо в постель.

Я кивнул: понял. Глаза привыкали к полумраку.

— Так ты ничего не ела? — спросил я. — Должно быть голодна.

— Нет, все нормально, это ты, должно быть, вымотался.

— Есть такое. Да.

— Но все равно рад, что на свободе?

— Еще как.

День начался с пробуждения в тюремной камере, но затем всё перевернулось. Впервые за шесть недель я должен был уснуть в своей собственной кровати, ощущая под спиной толстый матрас и под головой мягкую подушку. И вдобавок ко всему, моя бывшая девушка появилась в дверях, в одном лишь халате, который ничего не скрывал. Обвинение в убийстве всё ещё было реальностью, но я был поражён тем, насколько непредсказуемо и драматично изменилась моя жизнь всего за один день

— Что ж, — сказала Кендалл, улыбаясь. — Надеюсь, ты не слишком устал.

— Думаю, я справлюсь, — сказал я.

Она развернулась и растворилась в темном коридоре к спальне.

И я пошел следом. 

Часть вторая. Следуя за мёдом 

Глава 15 

Четверг, 9 января

Я не обманывал себя насчет своей невиновности. Я понимал, что только я сам могу быть в этом абсолютно уверен. И я осознавал, что это не является надежной защитой от несправедливости. Это не давало никаких гарантий. Не стоило ждать чудесного вмешательства.

Я был один на один со своей ситуацией. Невиновность – это не юридическое понятие. В суде никто не получает официального признания своей невиновности. Решение присяжных не означает оправдания в полном смысле слова. Система правосудия может лишь констатировать факт вины или отсутствия таковой. Никаких других исходов не предусмотрено.

Принцип невиновности не является формальным, записанным законом. Его нельзя найти в сборниках законов или использовать в суде. Он не может быть установлен законодателями. Это скорее абстрактная концепция, но она имеет глубокие корни в фундаментальных законах природы и науки. Подобно тому, как в физике каждое действие вызывает равное противодействие, в случае невиновности, если один человек невиновен в преступлении, значит, есть другой, кто виновен. И чтобы подтвердить истинную невиновность, виновный должен быть обнаружен и его вина раскрыта.

Я поставил себе задачу выйти за рамки вердикта присяжных. Мне предстояло разоблачить тех, кто виновен, и доказать свою непричастность. Это был единственный путь к спасению.

Весь декабрь был посвящен подготовке к предстоящему судебному процессу. Я ожидал, что прокуратура выдвинет против меня новые обвинения и вернет меня в одиночную камеру в «Башнях-Близнецах». С приближением Рождества моя паранойя нарастала. Я опасался жестокой мести со стороны Даны, за унижение, которое я ей нанес на последнем слушании. Ее план, как я предполагал, заключался в моем аресте накануне Рождества, когда суды будут закрыты, что помешает мне представить свои доводы судье Уорфилд до Нового года.

Сделать я ничего не мог. Условия залога не позволяли покидать округ, а браслет на лодыжке круглосуточно выдавал мое местоположение. Если бы они захотели, то нашли бы меня мгновенно. У меня не было шанса скрыться.

Но в дверь никто не постучал. Никто не явился.

Сочельник я провел с дочерью, на Рождество она поехала к матери. Через неделю мы встретились на ранним ужине, прежде чем она ушла праздновать с друзьями смену года. Кендалл, которая все это время была рядом, накануне Нового года сообщила, что просила переслать её вещи с Гавайев.

В целом, это был отличный месяц свободы и работы над делом. Было бы лучше, если бы я не оглядывался каждые пять минут.

Я начал думать, что меня разыграли, что кому-то в прокуратуре было выгодно подсунуть Гарри Босху липовую «инсайдерскую» историю о моем повторном аресте в качестве расплаты. Дана Берг позаботилась, чтобы я не смаковал свободу — и «смеялась последней».

Расследование судьи Уорфилд по поводу незаконного прослушивания разговоров в «Башнях-Близнецах» не привело к наказанию Берг. Ответственность за эту незаконную деятельность была возложена на отдел тюремной разведки. Утечка отчета в «Лос-Анджелес Таймс», опубликованная после Рождества, привела к сенсационному материалу на первой полосе в Новый год. В нем утверждалось, что помощники шерифа годами прослушивали конфиденциальные беседы, а затем использовали полученную информацию для создания фальшивых списков информаторов. Эти данные передавались полиции и прокуратуре. Этот инцидент стал очередным ударом по репутации тюремного отдела шерифа, который уже сталкивался с многочисленными федеральными расследованиями в предыдущее десятилетие. Ранее уже всплывали шокирующие истории о жестокости помощников шерифа: организация гладиаторских боев, помещение заключенных к врагам, использование членов банд для избиений и изнасилований. В результате были предъявлены обвинения, и произошли отставки. Сам шериф и его заместитель были осуждены за попустительство коррупции.

Скандал с прослушкой привлек к себе еще больше внимания и сулил новые унижения. Вероятно, федеральные власти снова вмешаются, и в наступающем году адвокаты защиты получат полную свободу действий для оспаривания приговоров, связанных с незаконной деятельностью.

Это лишь укрепило мое решение ни за что не возвращаться в «Башни-Близнецы». Каждый помощник шерифа в тюрьме будет знать, что именно я стал причиной их последнего скандала. Я отчетливо видел, какое возмездие меня ждет, если я туда вернусь.

Наконец позвонил Гарри Босх. От него не было вестей еще с середины декабря, хотя я оставлял сообщения — и с поздравлениями, и с вопросами о новостях по его расследованию. Я знал, что он жив-здоров: Хейли говорила, что видела его дома, когда навещала Мэдди на каникулах. И вот он на линии. Казалось, о моих попытках связаться с ним, он не знал. Просто сказал, что есть кое-что, что он хочет показать. Я еще был дома, пил вторую чашку кофе с Кендалл, когда он предложил заехать за мной.

Наш путь лежал на юг в его видавшем виды «Джипе Чероки» – настоящем ветеране с угловатым силуэтом и подвеской, отслужившей четверть века. Каждая неровность дороги отзывалась в машине дрожью, каждый стык асфальта – грохотом, а левые повороты превращались в испытание на прочность: старые пружины сжимались, и автомобиль опасно кренился влево.

Он же, невозмутимо слушая радиостанцию «новости Кенекс», демонстрировал поразительный талант вести диалог, одновременно вникая в эфир и комментируя услышанное. Стоило мне приглушить звук, чтобы ответить, как он тут же возвращал его на прежний уровень.

— Итак, — сказал я, когда мы спустились с холмов, — куда держим путь?

— Сначала хочу, чтобы ты кое-что увидел, — сказал Босх.

— Надеюсь, это связано с Оппарицио. Ты взялся за него и потом фактически исчез почти на месяц.

— Я не исчезал. Я работал над делом. Говорил же: выйду на связь, когда будет что показать. Похоже, сейчас как раз тот случай.

— Буду рад, если это имеет отношение к Сэму Скейлзу и всему, что с ним связано. Иначе ты просто гоняешься за миражом.

— Скоро сам все увидишь.

— Можешь хотя бы сказать, как далеко едем? Чтобы я предупредил Лорну, когда вернусь.

— Т.И.

— Что? Меня с этой штукой на лодыжке туда не пустят.

— Мы не в тюрьму. Я хочу кое-что показать. Вживую.

— Фото не сгодится?

— Не думаю.

Мы продолжили путь в тишине, которая не вызывала дискомфорта, ведь мы были сводными братьями. Босх направил машину по 101-й трассе на юг, к центру города, а затем перестроился на 110-ю, ведущую прямо к Терминал-Айленду в порту Лос-Анджелеса. Пока Босх слушал новости, я погрузился в размышления о предстоящем суде, который должен был состояться менее чем через шесть недель. У меня по-прежнему не было никакой зацепки для защиты. Босх, в отличие от меня, имел что-то, чем хотел поделиться. Сиско, держал связь, но новой информации по Сэму Скейлзу пока не было. Я подумывал о том, чтобы отказаться от права на скорый суд и попросить отсрочку, но опасался, что это выдаст мое отчаяние, панику и, возможно, даже чувство вины, как будто я пытаюсь оттянуть неизбежное.

— Где, черт подери, этот Ухань? — спросил Босх.

Его вопрос вытащил меня из нисходящей спирали размышлений.

— Кто? — переспросил я.

Он кивнул на радио.

— Не «кто», — сказал он. — Где-то в Китае. Ты слушал?

— Нет, задумался. Что там?

— Какой-то загадочный вирус. Люди умирают.

— Ну, по крайней мере, далеко, не у нас.

— Вопрос — надолго ли?

— Ты вообще был в Китае?

— Только в Гонконге, — ответил Гарри.

— Точно… Мама Мэдди. Прости, что затронул тему.

— Это было давно.

Я сменил тему:

— Итак, что у нас по Оппарицио?

— Что ты имеешь в виду?

— Я отчетливо помню, как девять лет назад он выступал в качестве свидетеля. Поначалу он держался сдержанно, но затем его поведение резко изменилось, став почти звериным. Казалось, он готов был вскочить с места и напасть на меня, возможно, даже причинить физический вред. Его манера поведения напоминала скорее персонажа Тони Сопрано, чем Майкла Корлеоне, если проводить такую параллель.

— Я пока не встречал этого человека и не занимался его поиском — ответил Гарри.

Я посмотрел в окно, стараясь не выдать своего потрясения и разочарования, а затем вернулся к разговору.

— Гарри, чем же ты занимался? — спросил я. — У тебя же был Оппарицио, помнишь? Ты должен был…

— Постой, постой, — прервал он. — Я знаю, что взял на себя Оппарицио, но моя задача была не в том, чтобы его выслеживать. Это не слежка. Мне нужно было выяснить, чем он занимался и есть ли у этого связь со Скейлзом и тобой. Вот чем я был занят.

— Хорошо, тогда зачем эта загадочная поездка. Куда мы направляемся?

— Не волнуйся. Мы почти у цели, и думаю, тебе понравится.

Он оказался прав: мы были уже совсем близко. Я огляделся, пытаясь сориентироваться в незнакомой местности. Мы миновали шоссе 405 и теперь находились всего в нескольких километрах от конечной точки шоссе Харбор-Айленд, на Терминал-Айленде. Слева, сквозь стекло лобового окна, вырисовывались силуэты гигантских портальных кранов, неустанно перемещавших контейнеры между судами и сушей.

Мы оказались в Сан-Педро. Этот городок, когда-то бывший лишь скромной рыбацкой деревушкой, теперь превратился в часть огромного портового комплекса Лос-Анджелеса, став пристанищем для тех, кто трудился в доках, в сфере судоходства и нефтедобычи. Здесь когда-то располагался и мой суд, где я часто выступал в защиту обвиняемых. Однако, в рамках мер по сокращению расходов, округ принял решение о закрытии здания, и теперь все дела рассматриваются в новом суде, расположенном неподалеку от аэропорта. Здание же старого суда в Сан-Педро пустует уже более десяти лет, храня свои тайны.

— Раньше я часто бывал тут по делам, — сказал я.

— А я — подростком, — сказал Босх. — Сбегал из очередного места, куда меня пристроили, и шел в доки. Один раз даже набил тут тату.

Я лишь кивнул. Было видно, что он погрузился в свои воспоминания, и я не хотел его прерывать. О детстве Босха я знал очень мало, лишь обрывки из старой статьи в «Таймс». Помнил, что он был в приёмных семьях и рано попал в армию, направленную во Вьетнам. Это было задолго до того, как мы узнали о нашей родственной связи.

Мы проехали по Винсент Томас, внушительному зелёному мосту, известному как «мост самоубийц», который вёл на остров Терминал. Весь остров был занят портовыми и промышленными объектами, за исключением федеральной тюрьмы на его дальнем краю. Босх съехал с шоссе и направился по объездной дороге вдоль северной границы острова, к одному из глубоких портовых каналов.

— Рискну предположить, — сказал я. — Оппарицио тут мутит контрабанду. В контейнерах: Наркота? Люди? Что?

— Насколько мне известно — нет, — сказал Босх. — Я покажу тебе другое. Видишь вон ту площадку?

Он указал вперед на огромную парковку, забитую новыми машинами из Японии, каждая — затянута в полиэтиленовую плёнку.

— Когда-то здесь был завод Ford, — сказал он. — «Сборочный цех на Лонг-Бич». Там собирали «Модель А». Говорят, мой дед по материнской линии работал здесь в тридцатые годы.

— Какой он был?

— Я с ним не встречался. Это семейная история.

— А теперь тут «Тойота». — Я кивнул в сторону моря машин, готовых к передаче дилерам всего Запада.

Босх повернул на дорогу, посыпанную ракушечником. Она шла вдоль каменной дамбы на кромке пролива. Черно-белый танкер длиной с футбольное поле, медленно шел к порту. Мы остановились у заброшенной, на вид, ветки железной дороги, Босх заглушил мотор.

— Пройдемся к причалу, — предложил он. — Покажу, как только танкер пройдет.

Мы взобрались по горной тропе на вершину насыпи, расположенной за причалом и служившей защитой от приливов. Отсюда открывался впечатляющий вид на нефтеперерабатывающие заводы и хранилища, играющие ключевую роль в функционировании порта.

— Перед нами пролив Серритос, мы смотрим на север, — пояснил Босх. — Слева - Уилмингтон, справа - Лонг-Бич.

— Понятно, - ответил я. — Что именно мы видим?

— Это сердце калифорнийской нефтяной индустрии. Здесь расположены НПЗ «Марафон», «Валеро» и «Тесоро», а чуть дальше – «Шеврон». Нефть поступает сюда со всех концов света, даже с Аляски, доставляемая супертанкерами, баржами, поездами и трубопроводами. Затем она отправляется на переработку, а оттуда - в автоцистерны, на местные заправки и, в конечном итоге, в баки автомобилей.

— Какое отношение это имеет к нашему делу?

— Возможно, никакого. А возможно, самое прямое. Видишь тот НПЗ вдали, с мостками вокруг резервуаров? — Он указал направо, на небольшой завод с одной трубой, из которой поднимался белый дым. На вершине трубы развевался американский флаг. Рядом стояли два огромных резервуара, высотой не менее четырех этажей, окруженные множеством мостков.

— Вижу.

— Это «Биогрин Индастриз», — сказал Босх. — Ты не найдешь имени Луиса Оппарицио ни в одном пакете документов о собственности. Но контроль у него. Здесь у меня сомнений нет.

Теперь я был полностью поглощен историей Босха.

— Как ты это выяснил? — спросил я.

— Следовал за мёдом. — ответил Босх.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, девять лет назад тебе удалось ловко ввести Оппарицио в юридическую машину уголовного суда, с пользой для твоей клиентки Лизы Траммел. Я нашел стенограмму и прочитал его показания. Он…

— Не нужно мне рассказывать. Я же там был, помнишь?

По каналу проплывал еще один танкер. Он был настолько широким, что ему приходилось очень осторожно маневрировать между острыми скалами, по краям которых были выстроены дома.

— Я знаю, что ты там был, — сказал Босх. — Но ты, возможно, не знаешь, что Луис Оппарицио многому научился, когда ты, в тот день, так его прижал на свидетельском месте. Во-первых, он понял, что больше никогда не должен связывать себя юридическими документами ни с одной из своих компаний – законных или нет. Сейчас он ничем не владеет и не связан ни с одной компанией, ни с одним советом директоров или заявленными инвестициями. Он использует людей как прикрытие.

— Я чертовски горд, что смог научить его быть еще более искусным преступником.

— Как ты обнаружил эту схему?

— Интернет по-прежнему очень полезен. Социальные сети, архивы газет. Отец Оппарицио умер четыре года назад. Была служба в Нью-Джерси и виртуальная книга воспоминаний. Друзья и родственники оставляли там записи, и, черт возьми, на сайте похоронного бюро до сих пор есть эта информация.

— Да, ты поднял кучу имен.

— Имена и связи. Я начал отслеживать их, искать зацепки. Три партнера Оппарицио являются полноправными владельцами «Биогрин Индастриз» и имеют контрольный пакет акций. Он управляет компанией через них. Одну из них зовут Джинни Ферриньо, которая за последние семь лет прошла путь от стриптизерши из Вегаса, с парой эпизодов незаконного хранения наркотиков, до совладелицы различных предприятий. Думаю, Джинни — это подставное лицо Оппарицио».

— Следовал за мёдом?

— Верно, и нашел – «Биогрин Индастриз».

— И дела на заводе идут успешно.

Я указал на канал, ведущий к нефтеперерабатывающему заводу.

— Но, если Оппарицио тайно владеет различными предприятиями, почему мы сосредоточились именно на этом?

— Потому что здесь вращаются самые большие деньги. Видишь это место? Это не обычный нефтеперерабатывающий завод. Это завод по производству биотоплива. По сути, он производит топливо из растительного сырья и животного жира. Он перерабатывает отходы в альтернативное топливо, которое дешевле и сгорает чище. И сейчас это приоритет для правительства, потому что это снижает нашу национальную зависимость от нефти. Это будущее, и Луис Оппарицио на гребне этой волны. Правительство поддерживает этот бизнес, выплачивая таким компаниям, как «Биогрин Индастриз», премию за каждый произведенный баррель, помимо той суммы, которую они получают за его последующую продажу.

— А где государственные субсидии, там всегда найдется место для коррупции.

— Ты прав.

Я начал ходить по протоптанной тропинке на вершине насыпи. Я пытался уловить взаимосвязи и понять, как все это работает.

— Итак, есть один человек, — сказал Босх. — Лейтенант, который возглавляет бюро в портовом отделе. Я обучал его двадцать пять лет назад, когда он проходил стажировку в голливудском отделе полиции в качестве детектива.

— Можешь с ним связаться? — спросил я.

— Уже связался. Он знает, что я на пенсии, поэтому я сказал ему, что помогаю другу, который интересуется «Биогрин Индастриз» как инвестицией. Я хотел узнать, есть ли какие-нибудь тревожные сигналы, и он сказал мне: да, есть очень серьезный сигнал, ФБР присвоило этому месту специальный статус.

— Что это значит?

— Это значит, что он не должен предпринимать никаких действий по любым вопросам, которые попадают в его поле зрения, если это касается «Биогрин Индастриз». Он должен уведомить бюро и отойти в сторону. Ты понимаешь, что это означает?

— Что Бюро ведет расследование.

— Да, или, по крайней мере, ведет предварительное наблюдение.

Я кивнул. Ситуация становилась все более благоприятной для создания дымовой завесы в суде. Но я знал, что мне нужно сделать больше, чем просто создать дымовую завесу. Это не работа для клиента. Это работа для меня.

— Ладно, нам нужна только связь с Сэмом Скейлзом, и у нас будет что-то, что я смогу представить в суде, — сказал я. — Я позвоню Циско и узнаю, что он...

— У нас уже есть связь, — сказал Босх.

— О чем ты говоришь?

— Вскрытие. Помнишь ногти? Соскобы показали растительное масло, куриный жир, сахарный тростник. Это биотопливо, Мик. У Сэма Скейлза было биотопливо под ногтями.

Я посмотрел на нефтеперерабатывающий завод «Биогрин Индастриз». Дым из трубы зловеще поднимался вверх, подпитывая грязное облако, которое висело над всей гаванью.

Я кивнул.

— Кажется, ты нашел ее, Гарри, — сказал я. — Волшебную пулю.

— Только будь осторожен, не выстрели ею в себя. — сказал он. 

Глава 16 

Воскресенье, 12 января

То, что Босх раскопал про «Биогрин Индастриз», его связь с Луисом Оппарицио и, возможно, с Сэмом Скейлзом, стало спусковым крючком: команда собралась, выверила курс и синхронизировала шаги. Утром после поездки на Терминал-Айленд мы провели общее совещание — наметили задачи и раздали роли. Привязать Скейлза к Оппарицио — приоритет. Я хотел, чтобы это стало целью номер один для моих следователей.

Вторая линия — сам Оппарицио. Он убрал себя из прямых владельцев и управленцев завода, и нам требовалось вскрыть это до суда. Не видя прямой нити, мы ухватились за косвенную: Джинни Ферриньо. Я поручил Циско организовать наружное наблюдение в надежде, что Джинни выведет на Луиса, а дальше передадим хвост уже на него. Моей целью было предоставить присяжным неопровержимые доказательства того, что человек, явно питающий ко мне вражду, имел отношение к убийству, в котором меня обвиняли. Я полагал, что такая связь станет ключом к раскрытию обмана. Встреча прошла напряженно, но мой прилив адреналина быстро спал. Пока следователи занимались оперативной работой, я провел выходные, углубляясь в материалы дела – занятие, которое многие юристы считают утомительным. Документы и улики – это не статичные объекты; они живут и развиваются. То, что казалось очевидным в один момент, может обрести совершенно иной смысл при более внимательном рассмотрении с течением времени.

Чтобы эффективно защищаться, мне необходимо было досконально изучить все детали дела, что требовало многократного погружения в материалы. С момента ареста прошло уже больше двух месяцев, и объем документов рос в геометрической прогрессии. Я старался оперативно изучать все поступающие материалы, но не менее важным было сформировать целостное представление о ситуации.

К утру воскресенья мой блокнот был исписан заметками, списками и вопросами. Отдельная страница была посвящена пропавшим из дела уликам. Самым заметным отсутствием был бумажник Сэма Скейлза. Он не был упомянут в описи личных вещей, найденных на теле, хотя там перечислялось содержимое карманов. Предполагалось, что убийца, то есть я, забрал и уничтожил его.

Этот пропавший бумажник имел для меня огромное значение. За время моей работы с Сэмом в различных аферах, он никогда не использовал свое настоящее имя. Это было его «модус операнди» – для каждой новой аферы он создавал новую личность, чтобы избежать преследования в случае разоблачения. Сэм был мастером перевоплощений. Я представлял его интересы только тогда, когда его ловили, и оставалось только гадать, сколько афер ему удалось провернуть безнаказанно.

Отсутствие бумажника в этом деле было критичным, поскольку, несмотря на месяц интенсивных поисков, Сиско Войцеховски не смог найти никаких следов Скейлза. Это была настоящая "черная дыра". За последние два года не было обнаружено никаких цифровых записей о его местонахождении. Бумажник мог бы содержать документы, удостоверяющие его текущую личность, что помогло бы связать его с «Биогрин Индастриз». Если он работал там или был вовлечен в какие-то махинации с Оппарицио, его текущая личность была бы ключом к расследованию.

Лишь в воскресенье вечером, при третьем просмотре материалов дела, я заметил несоответствие, которое, казалось, переворачивало все с ног на голову и давало мне еще один повод для апелляции к судье Уорфилд.

После того как я определился с планом действий, я связался с Дженнифер Аронсон, нарушив ее вечерние планы. Я поручил ей подготовить срочное ходатайство о принудительном раскрытии доказательств со стороны обвинения. Я подчеркнул, что в ходатайстве должно быть четко заявлено о намеренном сокрытии обвинением ключевых улик от защиты с самого начала процесса, а именно – бумажника жертвы и его содержимого. Этот шаг был рассчитан на провокацию: я ожидал, что Дана Берг будет возражать, и Уорфилд оперативно назначит слушание по вопросу раскрытия доказательств. Моя цель заключалась именно в этом – чтобы провести слушание, которое формально будет касаться спора о раскрытии информации, но на самом деле будет посвящено совершенно другому вопросу.

Я дал Дженнифер указание подать ходатайство сразу же, как только утром откроется суд, и затем прервал разговор, чтобы она могла приступить к работе. Я не стал выяснять, повлияет ли это на ее вечерние планы, поскольку мои собственные интересы были приоритетнее. Кендалл не была в ресторане «Муссо Фрэнк Гриль» с момента возвращения с Гавайев. Это было ее любимое место, где мы впервые ужинали и пили мартини. Хотя я больше не употребляю алкоголь, я договорился с ней: ужин в «Муссо Фрэнк», в воскресенье вечером, в обмен на возможность работать из дома и посвятить выходные делу. Эта работа принесла свои плоды, и теперь я так же предвкушаю вечер, как и Кендалл. Я передал эстафету Дженнифер, сообщив, что встречусь с ней в ресторане «Никель Дайнер» утром, после того как она подаст ходатайство. Я также попросил ее передать всей команде защиты, чтобы мы собрались на завтрак и обсудили последние три дня.

Ужин в «Муссо», несмотря на бесконечные мартини, стал для меня долгожданной передышкой от мыслей о предстоящем суде. Он вернул нас с Кендалл к тому, что было семь лет назад, до её отъезда на Гавайи. Меня особенно тронула её уверенность в том, что наши отношения не закончатся. Мысль о возможном обвинительном приговоре и пожизненном заключении никогда не приходила ей в голову, и она не затрагивала эту тему, обсуждая наше будущее. Это было наивно, но так трогательно. Я не хотел её разочаровывать, хотя понимал, что это будет наименьшей из моих проблем, если я проиграю дело.

— Невиновность не гарантирует оправдания, – сказал я. — В суде может произойти что угодно.

— Ты всегда так говоришь, – ответила она. — Но я знаю, что ты выиграешь.

— Давай сначала дождемся вердикта, прежде чем строить грандиозные планы, – предложил я.

— Всё равно, когда всё закончится, я планирую, что мы уедем на пляж и забудем обо всём этом.

— Было бы здорово, – согласился я.

И на этом мы остановились. 

Глава 17 

Понедельник, 13 января

Утро началось с завтрака, на котором Дженнифер появилась последней. Пока мы уже сидели за столом, команда отчитывалась о проделанной работе с момента нашей последней встречи. Прогресс был незначительным, что, в основном, объяснялось прошедшими выходными.

Циско доложил, что с вечера пятницы за Джинни Ферриньо велось наблюдение, однако никаких признаков контакта с Луисом Оппарицио выявлено не было.

Тем временем Босх сообщил, что активно работает со своими контактами в правоохранительных органах, пытаясь выяснить, почему «Биогрин» оказалась в поле зрения ФБР.

Дженнифер, не будучи в курсе последних событий, задала ряд вопросов, чтобы восполнить пробелы в информации. Она спросила, есть ли какие-либо доказательства, помимо его грязных ногтей, указывающие на связь Сэма Скейлза с «Биогрин». Босх ответил, что под этим именем такой связи не прослеживается, поскольку в компании нет никаких записей о его трудоустройстве, ни сейчас, ни в прошлом.

— А что с ФБР? — поинтересовалась Дженнифер. — У нас есть представление об их планах?

— Пока нет, — ответил Босх. — Я решил не действовать напрямую, поэтому пока лишь собираю сведения о Скейлзе.

— В пятницу днем я наблюдал за автоцистерной, которая покинула территорию, — добавил Циско. — Просто из любопытства, куда она направляется. Но она заехала в порт, через контрольный пункт, и мне пришлось остановиться. Примерно через полчаса она вернулась на нефтеперерабатывающий завод. Полагаю, она либо доставляла, либо забирала груз.

— Мы предполагаем, что Сэм Скейлз был водителем? — спросила Дженнифер. — В чем тут подвох?

— Может, машина ехала по обычному маршруту, — предположил Циско.

— Нет, — возразил я. — Я знал Сэма. Он никогда не действовал по правилам. Он что-то замышлял, и нам еще предстоит это выяснить.

Слова Босха заставили меня задуматься на несколько мгновений. Вся моя карьера прошла в судах штата, и я почти не имел дел с агентами ФБР или федеральным правительством. Хотя Босх когда-то был женат на агенте ФБР, я прекрасно знал о его скептическом отношении к федеральным структурам. Остальные члены нашей команды тоже не отличались тесными связями с федералами.

— Судебное заседание назначено через месяц, - предложил я. — Как насчет того, чтобы обратиться напрямую в бюро, вместо того чтобы пытаться выудить информацию по крупицам?

— Мы можем это сделать, - ответил Босх. — Но важно помнить, что федералы реагируют только на реальную угрозу. Угрозу раскрытия их интересов. Что бы они ни пытались скрыть, они будут всячески оберегать свою тайну. И только когда ты сможешь поставить под сомнение их секретность или ход их расследования, они начнут относиться к тебе серьезно. В этом и заключается суть прямого подхода – ты сама создаешь эту угрозу. Именно так мы всегда поступали в полиции Лос-Анджелеса.

Я кивнул, обдумывая. Моника, одна из владелиц «Никеля», принесла тарелки с пончиками к уже опустевшим блюдам с блинами и яйцами. Дженнифер, единственная оставшаяся без завтрака, потянулась к шоколадной глазури.

— С кем поделиться? — спросила она.

Желающих не нашлось. Она пожала плечами и продолжила:

— Я собиралась использовать «Закон о свободе информации», — сказала она. — Но запрос по «ЗОСИ» — это вечность. К финалу процесса они, возможно, только получение подтвердят.

Я, подумав, сказал:

— Можем подать «ЗОСИ», а сверху — влепить повестку с требованием предоставить всю имеющуюся информацию.

— ФБР может проигнорировать повестку суда штата, — возразила Дженнифер. — Они не обязаны раскрывать детали федеральных расследований на нашей площадке.

— Это не столь важно, — сказал я. — Само вручение — уже та самая угроза, о которой говорил Гарри. Они поймут, что тема всплывёт на моем процессе. Это может выманить их из тени. А там посмотрим.

Я посмотрел на Босха. Он кивнул:

— Может сработать.

— Хорошо, приступаю к подготовке документов, — заверила Дженнифер.

— Дженнифер, я знаю, что опять взваливаю на тебя дополнительную работу, но не могла бы ты добавить к пакету повестку и запрос на рассекречивание?» — обратился я к ней.

—Конечно. Скорее всего, запрос на рассекречивание — это онлайн-заявка. Успею к концу дня. Начну с повестки. Какие данные нужны?

— Сэм Скейлз, включая все его вымышленные имена, а также Луис Оппарицио и компания «Биогрин Индастриз», — уточнил я.

— Что-нибудь еще?

В этот момент телефон Дженнифер завибрировал, и она вышла, чтобы ответить на звонок. Мы продолжили обсуждение деталей повестки.

— Даже если это поможет их насторожить, не факт, что вы добьетесь своего, — предупредил Босх. — Помни поговорку: ФБР берет много, но отдает мало.

Лорна рассмеялась, и этот звук заставил меня заметить, что Циско уже несколько минут молчит.

— Циско, какое у тебя мнение?" – обратился я к нему.

— Я думаю, один из вариантов – просто отправиться туда и спросить, не ищут ли они сотрудников, – предложил он. — Я мог бы зайти, осмотреться, даже если меня не возьмут.

— Надень каску, и ты будешь выглядеть как часть пейзажа, – поддразнил я его. — Но это не вариант. Если там мошенничество, проверка будет очень тщательной, и тебя моментально свяжут со мной. Лучше держи своих «индейцев» на Оппарицио.

Так он называл свою группу наблюдения, проводя параллель с индейцами из старых вестернов, которые высматривали ничего не подозревающие караваны поселенцев.

— Как скажешь, – кивнул Циско. — Если тебе нужно что-то более динамичное, я готов. Наружное наблюдение стало уже немного скучноватым.

— Тогда договорились, – сказал я. — Если ты не против оставить команду на Оппарицио и Ферриньо, проведи пару дней с Милтоном – тем полицейским, который меня остановил.

— Без проблем, – ответил Циско. "Я все еще не верю в его рассказ. Если он выполнял чье-то задание, мне необходимо выяснить, чье именно и с какой целью.

— А как же я, Микки? — спросила Лорна, обеспокоенная. — Чем заняться мне?

Мне нужно было действовать быстро. Я знал, что Лорна не захочет остаться в стороне от происходящего.

— Просмотри ещё раз наши файлы по Траммелу», — сказал я. — Найди всё, что связано с нашим делом против Оппарицио. Я не всё помню, и мне нужно быть готовым к новой атаке на него, конечно если мы его когда-нибудь найдём.

Дженнифер вернулась к столу после телефонного разговора, но не села. Она посмотрела на меня и подняла телефон.

— Мы в игре, — сообщила она. — Уорфилд назначила слушание по ходатайству о принудительном исполнении на час дня сегодня. Она велела Берг привести своего главного следователя.

Я былудивлён.

— Это было быстро, — заметил я. — Похоже, мы задели её за живое.

— Это был Эндрю, клерк Уорфилд, — пояснила Дженнифер. — Мы точно задели обвинение. Он сказал, что «Дана Эшафот», пришла в ярость, когда он ей позвонил.

— Отлично, — сказал я. — Это будет интересно. Мы вызовем её главного детектива на свидетельское место раньше, чем она сама.

Я взглянул на часы, а затем на Лорну.

— Лорна, сколько времени займёт сделать пару увеличенных фотографий места преступления? — спросил я.

— Дай мне фото сейчас, и я быстро их отсканирую, — ответила она. — Хочешь, чтобы я наклеила их на жёсткую основу?

— Если получится, главное, чтобы они были на слушании.

Я отодвинул пустую тарелку и открыл ноутбук. Нашел две фотографии с места преступления, которые планировал показать на дневном слушании: два разных снимка Сэма Скейлза в багажнике моего «Линкольна». И отправил их Лорне, напомнив, что они довольно неприятные. Я хотел, чтобы она предупредила фототехника. 

Глава 18 

В зал судьи Уорфилд было приятно войти через общий вход, минуя стальную дверь «подземки». Однако едва я переступил порог «свободной» части здания, как тотчас оказался в плотной толпе возвращавшихся с обеда людей — и среди них Дана Берг. Я не реагировал, бережно копя злость для предстоящего заседания. Дверь перед ней я придержал, но благодарности не дождался.

Внутри журналисты уже заняли свои привычные места.

— Вижу, вы предупредили прессу, — процедила Берг.

— Не я, — ответил я. — Может, они просто делают свою работу. Разве не этого мы хотим в свободной стране? Бдительной прессы?

— На этот раз вы лаете не в том направлении, — прищурилась она. — Они станут свидетелями, как судья вам задницу надерет.

— Кстати, Дана, я не держу на тебя зла, — примирительно заметил я. — Ты мне даже нравишься: сильная, целеустремленная. Хотел бы, чтобы у государства все такими были. Но люди, что работают на тебя, оказывают тебе медвежью услугу.

Мы разошлись у барьера: она — налево, к столу обвинения, я — направо, к защите. Дженнифер уже была на месте.

— Есть новости от Лорны? — спросил я.

— Только что припарковалась и идет, — откликнулась она. — Должны успеть.

Я извлек из портфеля блокнот с пометками, наспех начерканными внизу, в кафетерии. Дженнифер наклонилась, окинула взглядом мои каракули.

— Готов? — негромко спросила она.

— Готов, — кивнул я.

Обернувшись, я скользнул взглядом по галерее. Я писал Хейли о слушании, но его назначили в последний момент, и я не знал ее понедельничного расписания. Ответа не было, и в зале я ее не увидел.

Судья Уорфилд опоздала минут на десять, и этого хватило, чтобы Лорна влетела с увеличенными фото. Мы были наготове, когда помощник шерифа Чен произнес обычное, и судья заняла место.

Я держал блокнот и ждал вызова к кафедре. Мое ходатайство — мой первый ход. Но первой вскочила Берг:

— Ваша честь, прежде чем мистер Холлер выступит со своими совершенно необоснованными заявлениями перед прессой, которую он сам и пригласил, прошу провести слушание в закрытом режиме, чтобы не подвергать потенциальных присяжных воздействию диких и надуманных обвинений со стороны защиты.

Я успел подняться, еще до того, как она закончила, и судья кивнула мне:

— Мистер... Холлер?

— Благодарю, Ваша честь. Мы возражаем против закрытого заседания. Нежелание мисс Берг слушать то, что ей не по вкусу, не повод скрывать сказанное и представленное. Да, речь идет о серьезном. Но солнечный свет — лучшее дезинфицирующее средство, а значит, это заседание должно быть открытым. Кстати, для протокола: я не предупреждал представителей прессы об экстренном слушании. Не знаю, кто это сделал. Но мне бы не пришло в голову — в отличие, видимо, от мисс Берг, — считать бдительную прессу чем-то опасным.

Я закончил, полуобернулся и кивнул двум репортерам. В этот момент заметил, что Кент Друкер, старший детектив по нашему делу, уже пришел и устроился в заднем ряду галерки, прямо за столом обвинения.

— Вы закончили, мистер Холлер? — уточнила судья Уорфилд.

— Да, Ваша честь, — ответил я.

— Ходатайство о закрытом слушании отклоняется, — произнесла Уорфилд. — Мистер Холлер, есть ли у вас свидетели?

Я колебался мгновение. В идеале адвокат не задает вопрос, на который не знает ответа; точно так же — не вызывает свидетеля, если не уверен в нем и в результате. Я все это прекрасно понимал, но решил нарушить правило.

— Ваша честь, вижу в зале детектива Друкера. Начнем с него.

Друкер прошел к барьеру, занял место на трибуне, принял присягу. Опытный — более двадцати лет в полиции, из них половина на расследованиях убийств; на нем хороший костюм, под мышкой — «Книга расследований убийств». Мой выбор ничем его не удивил, по крайней мере, виду он не подал. Присяжных не было, потому я сразу перешел к сути, не теряя времени на разогрев.

— Детектив, у вас с собой материалы по делу?

— Да, сэр.

— Посмотрите, пожалуйста, опись изъятого у жертвы, Сэма Скейлза.

Он листнул пухлую папку, быстро нашел нужную страницу и, по моей просьбе, зачитал: одежда, обувь, содержимое карманов — мелочь, связка ключей, расческа, зажим для денег с 180 долларами в двадцатках.

— Было ли в карманах что-то еще? — уточнил я.

— Нет, сэр.

— Мобильный телефон?

— Нет, сэр.

— Бумажник?

— Бумажника не было.

— Вас это не удивило?

— Удивило.

Я ждал пояснений. Напрасно — Друкер не из тех, кто скажет больше, чем нужно.

— Почему? — спросил я уже с раздражением.

— Возник вопрос: не ограбление ли это? Пропал бумажник.

— Но ведь в кармане был зажим с деньгами, верно?

— Верно.

— Это позволяет предположить, что бумажник был изъят по другой причине, а не в рамках ограбления?

— Так можно допустить.

— "Можно допустить"? Я спрашиваю: был ли это мотив?

— Все оставалось под вопросом. Мужчину убили, рассматривали много версий.

— Без бумажника и удостоверения личности как же вы опознали в жертве Сэма Скейлза?

— С помощью отпечатков. Поблизости был патрульный с мобильным сканером — установили личность достаточно быстро. Это надежнее, чем кошелек — люди часто носят фальшивые документы.

Он сам невольно подвел меня к правильной мысли.

— После идентификации вы проверили криминальное прошлое Скейлза?

— Это сделал мой напарник.

— И что обнаружил?

— Длинный список мошенничеств, афер и прочих трюков, с которыми вы, полагаю, знакомы.

Я проигнорировал выпад:

— Верно ли, что в каждом из дел Сэм использовал разные псевдонимы?

— Верно.

Берг уловила направление допроса и поднялась:

— Ваша честь, это слушание по вопросам раскрытия, а адвокат ведет допрос на тему всего расследования. Есть ли у этого цель?

Возражение было слабым, но вырвало меня из ритма. Судья велела перейти к сути и продолжать дальше.

— Детектив Друкер, если известно, что жертва систематически использовала псевдонимы, разве изъятие бумажника не было критически важным, чтобы установить, под каким именем он жил в момент смерти?

Друкер задумался на секунду.

— Сложно сказать, — ответил он, уклоняясь.

И тут я понял: ничего существенного мне от него не добиться — он будет держаться максимально поверхностных формулировок.

— Хорошо, попробуем иначе, — сказал я. — Детектив, откройте, пожалуйста, фототаблицу в вашей "Книге" и взгляните на фотографии под номерами 37 и 39.

Пока он листал альбом, я выкатил вперед два мольберта и закрепил на них увеличенные отпечатки 24 на 18, которые Лорна подготовила утром: два ракурса тела Сэма в багажнике моего «Линкольна». Один снимок четче второго.

— Нашли? — спросил я.

— Да, вот они.

— Соответствуют ли изображения на фото 37 и 39 увеличениям, выставленным перед вами?

— Думаю — да, они совпадают.

— Прекрасно. Для протокола: что изображено на этих снимках?

— Жертва в багажнике вашего автомобиля. Один кадр крупнее второго.

— Благодарю. Жертва лежит на правом боку?

— Верно.

— Теперь обратите внимание на левое бедро, повернутое к камере. Видите левый задний карман брюк?

— Вижу.

— Замечаете прямоугольную выпуклость в области этого кармана?

Друкер замялся — понял, к чему я веду.

— Понимаю, к чему вы клоните, — сказал он. — Вижу какой-то контур, сказать, что это, не могу.

— Не считаете ли вы, что это похоже на бумажник, оставшийся в заднем кармане?

— Не могу утверждать без проверки содержимого. Я знаю только то, что криминалисты и медики мне бумажника не возвращали.

Берг тут же поднялась:

— Ваша честь, защита пытается бросить тень на расследование, опираясь лишь на узор ткани. Бумажника не было ни у жертвы, ни на месте преступления. Придуманный "призрачный кошелек" — отвлекающий манёвр, рассчитанный на утечку к присяжным через прессу. Мы возражаем против самого слушания и его публичности.

Она резко села. Судья перевела взгляд на меня.

— Ваша честь, дело не в словах, а в фактах: любой, у кого есть глаза, видит в заднем кармане нечто, по форме и размеру напоминающее бумажник. Теперь этого предмета нет — и это не только ставит под вопрос качество расследования, но и лишает защиту доступа к возможным критически важным уликам. Если вы позволите мне еще пять минут с этим свидетелем, я докажу, что в расследовании допущена серьезная ошибка.

Уорфилд не ответила сразу — и это показало мне, что она склоняется скорее к моей позиции, чем к позиции обвинения.

— Продолжайте, мистер Холлер.

— Благодарю, Ваша честь. Моя коллега, мисс Аронсон, сейчас включит на большом экране запись с нагрудной камеры офицера Милтона — конкретно, момент, когда тот дистанционно открывает багажник.

На экране напротив скамьи присяжных началось видео. Камера смотрела со стороны багажника «Линкольна». В кадре возникла рука Милтона, большой палец нажал кнопку — крышка плавно приоткрылась, показывая тело Сэма. Камера резко дернулась: Милтон вздрогнул и отшатнулся.

— Стоп на этом, — сказал я. — Перемотайте к самому моменту открытия.

Дженнифер вернула запись и поставила паузу. Милтон стоял у автомобиля, заняв безопасную позицию: он ещё не знал, что находится внутри. Благодаря этому у нас появился двухсекундный боковой ракурс тела — тот самый угол, который не запечатлел судебный фотограф. Этот момент поймала исключительно камера Милтона.

— Детектив, — начал я, — взгляните ещё раз на левый задний карман. После просмотра с этого угла изменилось ли ваше мнение о том, что в момент обнаружения у жертвы в кармане находился бумажник?

Все взгляды в зале впились в экран. Одна из журналисток даже пересела поближе, чтобы увидеть детали. На видео отчётливо было видно: задний карман слегка открыт, внутри — тёмный предмет с заметной светлой полоской посередине.

Для меня это однозначно был кошелёк с видимой полосой купюры. Для Друкера — по-прежнему ничего определённого.

— Нет, — наконец ответил он. — Я не могу с уверенностью сказать, что это такое. В руках я этот предмет не держал.

— Что значит «что это», детектив?

— То и значит: не могу утверждать. Это может быть что угодно.

— Но вы хотя бы признаёте, что в кармане находится какой-то предмет?

Он осознал, что загнан в угол.

— Не могу с уверенностью утверждать, — осторожно вымолвил он. — Это вполне может быть подкладка кармана.

— Серьёзно? Подкладка? — переспросил я с недоверием. — Вы утверждаете, что это подкладка?

— Говорю лишь, что не знаю.

— Вернёмся к описи, детектив, — решил я. — И последний вопрос.

Зал стих. Друкер снова разложил перед собой бумаги.

— Итак, в описи имущества указано, откуда был изъят каждый найденный предмет, верно?

— Верно.

Детектив, похоже, был рад, что разговор подходит к концу. Я не стал затягивать.

— Тогда скажите, что, согласно описи, было извлечено из левого заднего кармана брюк жертвы?

— Ничего, — ответил Друкер после паузы. — По списку — пусто.

— Вопросов больше нет, — сказал я. 

Глава 19

Как опытный обвинитель, Дана Берг думала не о сегодняшней неудаче, а о завтрашней битве. Перекрестный допрос Друкера она строила не ради сиюминутной победы, а ради успеха на всём процессе: важно не дать сегодняшнему столкновению повлиять на мнение будущих присяжных о ней и следствии. Самым разумным был её ход — взять десятиминутную паузу сразу после моего допроса. Эти минуты дали ей возможность вывести Друкера в коридор и выстроить защитную позицию.

Когда слушание возобновилось, Друкер неожиданно по‑новому «увидел» и фото, и видео, которые я показывал ему чуть раньше — чему я нисколько не удивился.

— Детектив Друкер, вы успели за время перерыва пересмотреть все фото, относящиеся к жертве? — спросила Берг.

— Да.

— К какому выводу вы теперь приходите?

— Просмотрев все кадры тела в багажнике, я, скорее всего, должен признать: на тот момент бумажник действительно находился в заднем кармане брюк.

Я невольно усмехнулся — Берг собиралась преподнести это как новое «открытие» следствия.

— Но в описи имущества фигурирует отсутствие бумажника. Как вы это объясните?

— Видимо, он был забран — когда-то, кем-то.

— «Забран»? То есть — утерян?

— Возможно.

— Или украден?

— Такое тоже могло быть.

— Когда проводился осмотр одежды?

— Пока тело было в багажнике, к одежде не прикасались. Дождались коронера, извлекли тело, сняли отпечатки мобильным сканером, завернули в пластик и отправили в морг.

— А когда вещи были сняты и инвентаризированы?

— Это делал коронер перед вскрытием, на следующий день. Мне сообщили, что можно забирать вещи.

— Вы их забрали?

— Позже, после вскрытия. Следователь коронера выслал мне список, я сразу заметил отсутствие бумажника. Остальное особого значения не имело.

— Во сколько пришёл этот список?

— Можно свериться с записями?

— Конечно, — кивнула Уорфилд.

Друкер пролистал свою «Книгу убийств», отыскал нужную строчку.

— Письмо получил в 16:20, уже после вскрытия.

— То есть вы впервые узнали о пропаже бумажника спустя семнадцать часов после осмотра?

— Верно.

— И за это время вы не имели доступа ни к одежде, ни к вещам жертвы?

— Всё так. За этот период с бумажником могло случиться что угодно.

— Его могли потерять или умыкнуть?

— Вполне.

— Вы сами его забирали?

— Нет. Даже в руках его не держал.

— Преднамеренно исключили это из материалов для защиты?

— Нет.

— Ваша Честь, вопросов нет.

Стоит признать, Берг мастерски отвела Друкера от удара и сохранила себе позицию на суде. Его отпустили с трибуны. Я сообщил, что дополнительных свидетелей не будет, и был готов перейти к аргументам. Берг — тоже.

Я выстрелил в самую точку:

— Ваша Честь, перед нами ситуация, где обвинение неправильно распорядилось критической уликой и скрывало собственную небрежность от защиты. Пострадал я, мои права на справедливый процесс нарушены. Я знал жертву, его прошлое, его стиль — он менял имена, как другие меняют обувь. Пропажа бумажника с удостоверением, отражающим личность Скейлза на момент смерти, лишила нас возможности детально исследовать его жизнь и, как следствие, возможные угрозы или круг подозреваемых. Таковы мои ещё мягкие слова — если, конечно, верить в то, что бумажник «затерялся» где-то в офисе коронера. Я же считаю, что это было сознательной попыткой подорвать справедливость разбирательства. Полиция и обвинение…

Берг тут же вскочила с возражением против нападок на её мотивы.

— Это уже прения, — заметил я. — Разрешите выступить.

— В разумных пределах, — коротко отрезала Уорфилд. — Не допускаю ухода от протокола. Вашу позицию я поняла. Есть что добавить?

Берг выбила меня из ритма, а судья не дала развернуться.

— Нет, Ваша Честь. Всё изложено.

— Мисс Берг, надеюсь, вы будете столь же лаконичны, — обратилась судья к обвинению.

Берг поднялась к кафедре:

— Ваша Честь, если отвлечься от эффектной подачи оппонента, то никаких подтверждений сговора или умышленного сокрытия не представлено. Да, бумажник отсутствует, но сам мистер Холлер заявил об этом только сегодня утром. Кричать о преступном умысле — значит, играть на публику. Прошу отклонить ходатайство.

Я уже собрались ответить, но судья остановила меня жестом.

— Достаточно, мистер Холлер. Я знаю, что вы хотите сказать, и о чём возразит мисс Берг. Экономим время.

Я сел.

— Суд считает сегодняшние сведения крайне тревожными, — продолжила Уорфилд. — Обвинение признаёт: в заднем кармане брюк жертвы был бумажник, но защите предъявить его не может. На этом этапе — неважно, исчез он по небрежности или умышленно — защита оказалась в невыгодном положении. Как верно отметил мистер Холлер, в бумажнике могло быть удостоверение с другим именем, что стало бы существенным обстоятельством для защиты.

Уорфилд сделала паузу, сверила запись, затем добавила:

— Суд пока не принял решения о правовой защите; потребуется сорок восемь часов на размышление. Штат получает тот же срок: либо найдите бумажник, либо дайте исчерпывающий отчёт о его судьбе. Продолжаем слушание в среду в час дня. Обвинение, возвращайтесь не с пустыми руками. Заседание окончено.

С этими словами она поднялась, легко соскользнула по ступеням и скрылась за дверью в свои покои.

— Отличная работа, — прошептала мне Дженнифер.

— Возможно, — шепнул я в ответ. — Посмотрим через два дня. Повестку распечатала?

— Готово.

— Я попробую вручить — сейчас они на нервах, шанс есть.

Пока она доставала повестку, Берг задержалась у нашего стола.

— Ты правда подозреваешь меня? Думаешь, я что-то скрывала?

Я встретился с ней взглядом.

— Не знаю, Дана. Но знаю, что с первого дня ты пыталась наклонить стол. Хочешь доказать обратное? Найди бумажник.

Она поморщилась и ушла, не ответив.

— Держи, — сказала Дженнифер, протягивая мне повестку.

— Я поеду с Циско — может, удастся что-то раскопать у федералов, — сказал я.

— Удачи. ФБР не любит театр, — усмехнулась она.

Я подошёл к секретарю судьи.

— Попрошу узнать: сможет ли судья подписать повестку, прежде чем мы уйдёт?

Секретарь нехотя позвонил в кабинет, на лице мелькнуло удивление от ответа, затем пригласил меня пройти.

Я миновал шкафы с архивами, большой принтер, и очутился у двери в кабинет Уорфилд. Она уже сняла мантию и читала что-то за столом.

— У вас для меня повестка? — спросила она.

— Да, Ваша Честь. Для протокола.

Я протянул ей бумагу — она внимательно её изучила.

— Это федеральная история.

— Верно, повестка адресована ФБР, но суд штата вправе её выдать.

— ФБР, скорее всего, проигнорирует. Вам придётся идти через прокуратуру США, мистер Холлер.

— Кто-то мог бы сказать, что ходить туда — занятие бессмысленное, судья.

Она прочла цитату вслух:

— «Все документы, касающиеся взаимодействия с Сэмюэлем Скейлзом или его известными псевдонимами…»

Положила бумагу, посмотрела на меня:

— Ты же понимаешь, к чему это приведёт? — спросила Уорфилд. — Это закончится корзиной для бумаг.

— Возможно. Но мне нужно хотя бы попытаться. Лучше бы у меня был бумажник и верное имя Сэма на руках. Вам не по душе мои усилия, судья?

Я смотрел на бывшего адвоката: она знала, как остро бывает нужна передышка — и что ради неё человек готов на любые уловки.

— Меня — нет, — сказала Уорфилд. — Только поздновато: до процесса всего месяц.

— Я буду готов, судья.

Судья взяла ручку из серебряного подстаканника и поставила подпись.

— Спасибо, Ваша Честь, — поблагодарил я.

Я уже направился к двери, но её голос остановил меня:

— Майкл, на отбор присяжных и сам процесс — только две недели. Если попытаешься тянуть время и запросишь отсрочку, отказ гарантирован.

Я кивнул:

— Вас понял. Спасибо, Ваша Честь.

С подпитанной надеждой повесткой я вышел из кабинета — и вернулся к работе. 

Глава 20 

Вернувшись в зал суда, я услышал от секретаря, что у меня был посетитель: сидел на галерее, ждал, но помощник шерифа выставил его.

— Крупный парень? — уточнил я. — Чёрная футболка, ботинки?

— Нет, — ответил секретарь. — Чёрный. В костюме.

Это меня заинтриговало. Я собрал вещи и вышел. В коридоре на скамье у входа в зал и правда сидел мой гость — костюм, галстук. Я едва узнал его.

— Бишоп?

— Адвокат.

— Ты здесь? Уже на свободе?

— На свободе, приятель. Готов приступить к работе.

И тут меня осенило: я ведь обещал ему место, когда он выйдет. Он уловил мою паузу:

— Ничего, если нет вакансий. Я понимаю: у тебя суд, дела...

— Всё нормально. Просто... неожиданно.

— Так что, водитель нужен?

— В целом — да. Не каждый день, но дежурный требуется. Когда готов начать?

Бишоп развёл руками:

— Я в траурном костюме, — сказал он. — Так что хоть сейчас.

— А права?

— И это есть. Как вышел — сразу пошел в департамент автотранспорта.

— Когда?

— В среду.

— Покажи. Сфоткаю, внесу в страховку.

— Без вопроса.

Он достал тонкий бумажник и показал новенькие права — с идеальными ламинированными краями. Имя: Бамбаджан Бишоп. Я сделал снимок.

— Откуда такое имя? — поинтересовался я на ходу.

— Мать из Кот-д’Ивуара, — пояснил он. — Имя её отца.

— Ну что, надо ехать в Вествуд — вручить повестку. Начнём прямо сейчас?

— Готов, — кивнул он.

Мы направились к «Линкольну», оставленному у чёрного входа. Я передал ключи, сел на заднее сиденье. По дороге наблюдал за его манерой вождения и по ходу дела объяснял: на связи всегда, но в основном будни; телефон — обязателен; никаких сигарет, алкоголя и оружия. Галстук — опционально, костюм мне нравится. Пиджак можно снимать. В нужные дни — забирает машину у меня, потом возвращает, на ночь у себя не оставляет.

— Телефон у меня есть, — вмешался он. — Не одноразовый.

— Класс. Пришли номер. Вопросы?

— Да. А сколько платят?

— За защиту было четыреста в неделю, за водительство — восемьсот.

— Я думал про тысячу.

— Давай начнём с восьмисот. После суда — обсудим.

— По рукам.

— Куда в Вествуде?

— В федеральное здание на Уилшире, у 405-го шоссе, с флагштоками.

— Понял.

Он уверенно выбрал маршрут, не нуждаясь в подсказках, и свернул на «десятку». Знак — приятный. Я написал Сиско: встретимся в вестибюле ФБР.

— Что случилось?

— Повестка федералам.

— Уже в пути.

Убрал телефон, поймал взгляд Бишопа в зеркале:

— Как к тебе теперь обращаться? Я привык к «Бишопу», но всё-таки...

— Оставайся на "Бишопе". Нормально.

— В тюрьме я не лез к тебе с вопросами, а теперь должен спросить: за что тебя держали в Башнях? И как ты вышел?

Он посмотрел в зеркало — и по глазам понял мой настрой.

— Я сидел за нарушение условий досрочного освобождения. Меня должны были отправить в «Питчесс», но мне повезло: со мной работал детектив из отдела по борьбе с бандами Лос-Анджелеса. Ему было неудобно ездить туда, поэтому он устроил мне одиночную камеру в «Башнях-Близнецах». вместо общей камеры в "Питчессе".

— Значит, когда ты говорил, что у тебя суд, ты на самом деле сливал информацию о банде?

Он посмотрел на меня в зеркало, почувствовав мой тон.

— Я его переиграл, — ответил он. — А не он меня.

— Значит, тебе не придется свидетельствовать в суде? Не придётся давать никаких показаний? Мне сейчас не к чему лишние проблемы, Бишоп.

— Всё чисто, советник. Отмотал срок — и вышел. Если коп снова появится — пошлю подальше.

В его изложении все соответствовало действительности. Срок наказания был определен в один год. По правилам, осужденные, получившие наказание в виде года или менее, не отправлялись в тюрьму штата. Их короткие сроки отбывались в окружных тюрьмах или в тюрьме имени Питера Дж. Питчесса, самой масштабной среди всех тюрем.

— Ты, случаем, не из Крипс? — спросил я, пытаясь вспомнить.

— Я был причастен к их деятельности, — ответил Бишоп.

— К какой именно банде?

— Саутсайд.

За годы работы в офисе государственного защитника я сталкивался с подсудимыми из всех мыслимых группировок, от «Кровавых» до «Калек». Однако это было в прошлом, и имена моих бывших клиентов стерлись из памяти.

— Это было до тебя, но, насколько известно, именно члены банды Саутсайд причастны к убийству Тупака в Вегасе — сказал я.

— Верно. Но это был другой состав. Те ребята уже исчезли.

— А за что условный срок?

— За торговлю травой.

— Тогда зачем работать на меня? Можно вернуться к своим, заработать больше — травка же в цене.

— У меня теперь девушка, ребёнок. Женюсь — и всё, хватит.

— Ты в этом уверен, Бамбаджан?

— Поверь, я не торчок, бросил навсегда. Сниму жильё, больше не полезу туда.

Бишоп вырулил на 405-ю, выехал к башне — серое монолитное здание, на парковке я попросил его остаться и пообещал написать.

— Может, времени много не займёт, — бросил я.

— Налоги платишь? — усмехнулся он.

Я не стал объяснять ему детали повестки.

Внутри был Сиско, и с ним Лорна — по совместительству судебный пристав. Я хотел быть при этом вручении — сделать заявление для ФБР. Мы втроём поднялись на 14-й этаж — крупнейшее отделение Бюро на Западе. В лифте мы были одни.

— Думаешь, повестку не примут? — спросил Сиско.

— Не знаю. Просто хочу посмотреть, что получится.

— Не надейся на реакцию, — отмахнулась Лорна.

— Просто держи камеру под рукой, — сказал я.

Для протокола передал повестку Сиско. На этаже — стойка с администратором за пуленепробиваемым стеклом. Девушка включила громкую связь:

— Чем могу помочь?

— Нам нужен агент Трембли, — сказал Сиско.

— Приготовьте ваши удостоверения личности.

Я передал водительские права и визитку. Остальные — тоже. Она изучила их внимательно.

— Агент без записи не принимает. Могу дать адрес его почты.

Сиско подвигнул повестку:

— Здесь подпись судьи, пригласите агента Трембли. Нужно подтверждение вручения.

— Все повестки — через прокуратуру США, — невозмутимо сказала секретарь.

Я подался к микрофону:

— Позвоните агенту, пожалуйста. Он оценит ситуацию.

Она сдержанно кивнула.

— Положите в ящик.

Мы вернули себе документы. Визитка осталась под скрепкой на повестке. Через пару минут в зале появился мужчина в костюме, взял документ.

— Агент Трембли? — спросил я.

— Нет. Агент Исон. Мы не принимаем повестки.

Я показал на бумагу:

— Только что приняли.

— Не здесь, а в прокуратуре.

Лорна тут же щёлкнула его на телефон.

— Не фотографировать! — вспыхнул он. — Сотрите!

— Вам вручена повестка, — заключил Сиско.

Я нажал кнопку лифта. Обернулся на Исона:

— Моя визитка внутри. Передайте Трембли — пусть звонит.

Когда двери закрылись, он всё ещё смотрел угрюмо, переминаясь у стойки.

На выходе я сообщил о Бишопе:

— Только что нанял водителя.

— Кого? — удивилась Лорна. — Я здесь вроде за найм отвечаю.

— Бамбаджан Бишоп.

— Что? Кто?

— Тот, кто тебя прикрывал в Башнях? — уточнил Сиско.

— Он самый. Теперь не надо платить семье за защиту, теперь ему — восемь сотен в неделю за руль.

— Ты ему доверяешь? — насторожилась Лорна.

— Не на сто процентов. Проверить бы не помешало. После истории с прослушкой и с пропажей бумажника ничему не удивлюсь.

— Думаешь, он замешан? — спросила Лорна.

— Признаков нет, но убедиться хочу. Тут ты и вступаешь.

— Где он?

— На парковке. Сейчас дам знать, чтобы подъехал.

— Как тщательно его проверять?

— Просто проверить на диверсию. Без жёстких мер — если будет противиться, тогда сделаем выводы.

Как только "Линкольн" подъехал, мы с Лорной устроились сзади, Сиско — впереди.

— Лорна заведует всеми организационными вопросами и поможет тебе с документами. А Циско, мой человек из следствия, должен тебя осмотреть.

— Осмотреть на предмет чего? – уточнил Бишоп.

— Прослушки, – пояснил Циско. — Просто быстрый обыск.

— Это абсурд, – отрезал Бишоп. — У меня нет никаких жучков.

— Я тоже не думаю, что ты их используешь, – вмешался я. — Но здесь происходит много важных разговоров, и я обязан гарантировать своим клиентам полную конфиденциальность.

— Мне все равно, – пожал плечами Бишоп. — Мне нечего скрывать.

Циско повернулся в кресле и устремился своими крупными руками к Бишопу. Он закончил меньше чем за минуту.

— Чист, — сказал Сиско.

— Отлично, — кивнул я. — Добро пожаловать в команду, Бишоп.

Глава 21

Вечером в дверь постучали. Стук был такой резкий, что Кендалл вздрогнула — она смотрела финал "Клана Сопрано" и была и так на нервах. Я сидел рядом, листал старые дела Сэма Скейлза.

На пороге стояли мужчина и женщина — федералы. Я понял это ещё до того, как увидел их удостоверения. Представились: агенты Рик Айелло и Доун Рут. Через плечо заметили Кендалл на диване и тут же предложили найти место для разговора наедине. Я вышел на крыльцо и показал на высокий столик у дальнего края веранды.

— Здесь подойдёт, — сказал я.

Мы пошли туда, и лампы зажглись — сработали датчики. Значит, и камера включилась. Никто из нас не садился.

Я начал первым:

— Видимо, речь о повестке, которую сегодня вручили вашему боссу?

— Да, — подтвердил Айелло.

— Нам нужно знать, почему вы считаете, что в Бюро может быть информация о деятельности Сэма Скейлза, — сказала Рут.

Я улыбнулся:

— А разве ваш визит ко мне домой в девять вечера не доказывает, что такая вероятность есть? Честно, я ждал вашей реакции завтра, ну максимум — в среду.

— Мы рады, что вы так весело к этому относитесь, мистер Холлер, — сказал Айелло. — Нам не смешно.

— Смешного мало, когда меня обвиняют в убийстве человека, за которым следило ФБР, — бросил я. — Может, объясните, как это получилось?

Я блефовал, надеясь выудить признание, но агенты были слишком опытны.

— Неплохая попытка, — отрезала Рут.

Айелло достал из внутреннего кармана сложенную бумагу — мою повестку — и протянул:

— Вот твоя дурацкая повестка. Подотрись.

— А запрос по «ЗОСИ» тоже пойдёт в утиль? — спросил я.

— Мы не рассчитываем ещё раз услышать о вас, — спокойно сказала Рут.

Они уже уходили к лестнице. Я смотрел им вслед.

— Или что? — крикнул я. — Всё это вылезет на процессе. Я не отступлюсь — история «Биогрин Индастриз» выйдет наружу.

Рут резко развернулась, но Айелло опередил её и шагнул на меня, сжав кулаки.

— Что ты сказал? — зло спросил он.

— Думаю, вы слышали, — ответил я.

В следующее мгновение он вжал меня в перила, чуть ли не перевесил через них. Внизу было восемь метров падения.

— Холлер, тебя предупредили: любое вмешательство в федеральное расследование, никак не связанное с этим... делом, получит очень жёсткий отпор.

Рут попыталась его оттащить — безуспешно.

— Что происходит на заводе? — спросил я. — Что задумал Оппарицио? Девять лет назад я показал, кто он есть. Вы опоздали.

Айелло навалился так, что перила хрустнули. Я едва не улетел вниз.

— Рик! — крикнула Рут. — Отпусти! Сейчас же!

Он резко втянул меня обратно и ткнул пальцем мне в лицо:

— Ты не понимаешь, с чем связываешься.

— Просто не на то дерево лаем? — съязвил я.

— Даже не на ту планету, Холлер. Держись подальше. Иначе увидишь, на что способно федеральное правительство.

— Это угроза?

— Как есть, — сказал он.

Рут дёрнула его за рукав:

— Приятного вечера, — сказала она сухо.

Они удалились к лестнице, мимо Кендалл, которая уже стояла в дверях. Я смотрел вслед их машине — она уехала вниз по склону, шины хрустели по гравию. Уже на улице услышал, как Рут зашипела на Айелло:

— Что, чёрт тебя дери, это было? Садись в машину.

Когда двери захлопнулись и завелся мотор, Кендалл наконец заговорила:

— Кто это был?

— ФБР, — сказал я.

— Что им нужно?

— Решили меня испугать. Пойдём внутрь.

Войдя, я первым делом открыл приложение «Ринг». Видео конфликта — чёткое; звук немного рвался, но это поправимо. Отправил запись Циско и Дженнифер с комментарием: «Похоже, мы их зацепили».

Я попробовал было вернуться к раскрытому делу на диване рядом с Кендалл, но не заладилось.

— Чего они добивались? — спросила она.

— Я потряс их клетку — теперь пришли потрясти мою, — сказал я.

— Ты серьёзно?

— Нет.

— Хорошо. Ты собираешься работать дальше?

— Нет, думаю, на сегодня хватит.

— Тогда пошли спать.

— Отличная мысль.

Но не успел я последовать за ней, как позвонил Циско: он уже посмотрел видео.

— Это было довольно агрессивно, — заметил он.

— Им явно не понравилась повестка, — ответил я. — Что бы ни творилось в «Биогрин Индастриз» — они не хотят, чтобы мы туда лезли.

— Но с пути мы не сходим, верно?

— Верно. Есть новости от "индейцев"?

— Получил сообщение по радио: Оппарицио так и не появился.

— Надо его найти. А что насчёт нашего "нового" водителя?

— Я хотел ввести тебя в курс завтра. Вечером он никуда не ездил. После того как привёз тебя домой, спустился на Сансет, заехал перекусить в "Занку Чикен", потом его забрали девушка и ребёнок, поехали домой в Инглвуд. Всё.

— Звонки какие-то были?

— Пару, но все приятельские. Улыбался, был расслаблен. Не похоже на наводчика.

— Но всё равно, достань список звонков. Я должен быть уверен.

Поймал себя на том, что испытываю лёгкое разочарование: если бы Бишоп был стукачом, у меня появился бы реальный рычаг.

— Думаю, после прослушки в тюрьме и исчезновения бумажника федералы не настолько безумны, чтобы ещё раз подставиться, — сказал Циско.

— Наверное, ты прав, — признал я. — Но присмотри за ним ещё ночь. Никогда не знаешь...

— Без вопросов.

— Спасибо, Циско. Созвонимся завтра.

Я отключился — и сразу вспомнил о Босхе. Я не отправил ему наше видео с агентами ФБР. Позвонил напрямую — он снял со второго гудка:

— Подожди, — сказал он. — Дай мне секунду.

Слышалось звяканье автоматов, смех — явно казино. Через несколько мгновений Босх перешёл на обычный тон:

— Привет, Мик. Где я сейчас? В Вегасе, только что заселился в "Мандалай".

— Что ты там делаешь? Я думал, ты на меня работаешь… Ну, в смысле — на нас.

— Да, вот именно. Следую за одной ниточкой.

— Короче, мы сегодня зацепили Бюро: два агента явились, брызнули угрозами из-за «Биогрин Индастриз». Значит, мы всё делаем правильно.

— Они это любят, — усмехнулся он. — Я сейчас копаю: как Сэм Скейлз связан с Оппарицио и «Биогрин». Если это то, что я думаю, — это наша победа. Поможет выиграть дело.

— Понял. Завтра вернёшься?

— Завтра у меня ещё встреча. Тюрьма «Хай-Дезерт», сокамерник Скейлза всё ещё там. Я договорился поговорить с ним в восемь утра, потом вернусь.

— Думаешь, у него что-то есть?

— Он сидит за аферу с фишками: продавал липу, наварил пару миллионов. Пятнадцать месяцев в одной камере со Скейлзом — наверняка делились планами и байками.

— Красота: мошенник и махинатор в одной комнате.

— У белых воротничков там свои порядки, Мик, чтобы их бандиты не порвали.

— Спасибо, что просветил. Ты на машине?

— Конечно, поехал сам.

— Позвони, когда будешь возвращаться. В среду после суда хочу собрать всех в офисе. Обсудим дальнейшие действия.

— Буду, как договорились.

Я повесил трубку и несколько минут ещё обдумывал всё происходящее. Команда была близка к разгадке. Всё, что нужно, — успеть собрать куски воедино, пока не стало слишком поздно.

— Ты собираешься вообще идти спать? — крикнула Кендалл из спальни.

Я собрал разбросанные папки, сложил нужные в портфель.

— Да, иду.

Я вышел в прихожую — Кендалл стояла там в халате.

Я замер.

— Чуть в обморок не упал, — сказал я.

— Не впервые, — парировала она. — Что случилось?

— Ты знаешь что. Ты опять позволил работе поглотить всю свою жизнь. Нашу жизнь тоже. Потом всё развалилось. Теперь мы вновь вместе — и всё повторяется.

Я осторожно потянул за мягкий пояс, которым она небрежно перехватила халат.

— Подожди. Тут всё иначе, Кендалл. Это я. Мой процесс, моя жизнь. Если я не вложу всего себя — у нас не будет будущего. Остался месяц до суда. Мне нужно, чтобы ты вытерпела это время. Ты сможешь?

Я скользнул ладонями по её рукам к плечам. Она молчала, смотрела вниз.

— Ты не сможешь дать мне этот месяц? — спросил я.

Она покачала головой:

— Дело не в этом. Я смогу. Но иногда кажется, что ты разговариваешь со мной так же, как с присяжными — будто пытаешься убедить меня в собственной невиновности.

Я убрал руки:

— И что, ты думаешь, я такой?

— Нет. Я о том, как ты говоришь, — спокойно ответила она.

— Не совсем понимаю, о чём ты, — сказал я. — Но, если ты полагаешь, что я тебя разыгрываю, значит, тебе лучше идти спать, а мне — возвращаться к работе. Мне ещё предстоит убедить настоящих присяжных, что я не убийца. — Я оставил её стоять в коридоре.

Глава 22 

Вторник, 14 января

Я заснул на диване после поздней работы и забыл подключить зарядку к монитору на лодыжке. В 8:15 меня разбудил резкий прерывистый писк: устройство предупреждало, что через час сядет батарея. А это означало нарушение условий моего залога.

Я прикинул интервал сигналов. Сейчас будильник пищал каждые пять секунд, но я знал: паузы будут сокращаться, а звук станет оглушительным по мере обратного отсчета. Зайти в спальню за зарядкой, не разбудив Кендалл, которая любила поспать, было почти невозможно. Но выбора не было. Я выждал момент, скользнул в комнату и успел вставить штекер в гнездо на браслете до следующего сигнала. Кендалл не проснулась. Лежала на боку, отвернувшись, и я видел, как ее рука едва заметно поднимается в такт глубоким вдохам.

Зарядке требовался еще час, а телефон, ноутбук и портфель я оставил в гостиной. Можно было выдернуть шнур и унести зарядку, но я уже испытал судьбу. Если сигнал прозвенит снова, Кендалл точно проснется.

На кровати, прямо под рукой, лежал пульт от телевизора, оставленный со вчерашнего вечера. Я включил экран, сразу убрал звук, включил субтитры и принялся читать новости. Палата представителей собиралась отправить в Сенат статьи об импичменте — история, которую обсуждала вся страна, буксовала, но полностью забила эфир. Минут двадцать я прокручивал заголовки, пока на несколько секунд не прорвался другой сюжет: растущая тревога в Азии — подтверждено, что загадочный вирус, возникший в Ухане, уже пересек границы.

Из гостиной зазвонил мой телефон. Я посмотрел на часы — 8:45. Похоже, браслет зарядился достаточно, чтобы не завести сирену при отключении. Я быстро выдернул шнур и бросился к телефону. Пропущенный звонок — Босх. Я тут же перезвонил.

— Мик, у нас проблема с сокамерником, — сказал он.

— Ты в тюрьме?

— Да. Видел этого парня. Его зовут Остин Найдерленд, но со мной он разговаривать не хочет. Говорит, у него есть имя, которое расскажет нам все о том, чем занимался Сэм Скейлз. Но мне это имя он не назвал.

— Чего он хочет? Апелляцию он, вероятно, уже подал.

— Ему нужен ты, Мик.

— Что значит «я»?

— Он сказал, что назовет имя только тебе. Он о тебе знает. Скейлз, должно быть, говорил, что ты хороший адвокат. Найдерленд назовет тебе имя, если ты приедешь, зарегистрируешься как его адвокат и поговоришь с ним. Посмотрим, что можно сделать по его делу. У него еще два года срока — то есть около восемнадцати месяцев впереди.

— Ты имеешь в виду — сегодня? Прямо сейчас приехать?

— Сможешь? Я все организую и подожду тебя на месте.

— Гарри, не могу. У меня лодыжечный монитор и ограничения по залогу. Мне нельзя покидать округ.

— Черт, вылетело из головы.

— А видеосвязь? Можно устроить что-то подобное?

— Я узнавал. Тюрьма использует видео только для судебных слушаний. Ни телеконференций, ни встреч адвоката с клиентом.

Мы помолчали, прикидывая варианты.

— Что еще он сказал про имя? — спросил я. — Допустим, мы перепрыгнем все барьеры, а он выдаст: «Это Луис Оппарицио». И что? Мы это уже проходили.

— Это не Оппарицио, — сказал Босх. — Я называл ему это имя. Он его не знал.

— Ладно. Тогда успеем ли сегодня? Завтра у меня суд. Даже если выбью у судьи разрешение выехать, вернуться надо будет к вечеру, в крайнем случае — к утру. Думаешь, меня быстро впустят и выпустят? Это тюрьма, они не любят сотрудничать с защитой.

— Решать тебе, Мик. Поговори с судьей — возможно, она выпишет ордер, который позволит тебе быстро зайти и выйти.

— Это другой штат, Гарри. У нее там нет юрисдикции.

— Понимаю… Что будешь делать?

— Ладно. Попробую провернуть. Перезвоню.

Я отключился и стал прикидывать, с какого фланга зайти. Позвонил Лорне — уточнить расписание.

— Сегодня срок сдачи первого списка свидетелей, — сказала она. — И все. Завтра в час — продолжение слушания.

— Отлично. Список уже готов, — сказал я. — Отправлю его тебе. Возможно, сорвусь в Лас‑Вегас, если судья разрешит.

— Что у нас в Вегасе?

— Тюрьма, где Сэм Скейлз сидел в последний раз. Мне нужен его сокамерник — хочу поговорить.

— Удачи. Держи в курсе.

Затем я набрал кабинет судьи Уорфилд, попросил клерка Эндрю организовать телеконференцию — хочу обратиться за разрешением на выезд из округа на сутки для допроса свидетеля. Клерк пообещал уточнить у судьи и перезвонить. Я попросил уведомить и Данy Берг.

Ждать было некогда, и я решил действовать так, будто разрешение уже в кармане: забронировал билеты «Джэтсуит» из Бербанка в Лас‑Вегас — вылет через два часа.

Прошло тридцать минут — тишина. Я снова позвонил клерку. Эндрю сказал, что судья согласна, но Берг не отозвалась на сообщение.

— Тогда, может, судья поговорит со мной без нее? — спросил я. — Время горит. Встретиться с потенциальным свидетелем я смогу только сегодня, мне нужно понимать, лететь ли. Оставьте для Берг точное время — думаю, объявится. Если просто ждать, протянем весь день.

Клерк согласился и пообещал вернуться с ответом.

Еще двадцать минут — и звонок: Эндрю соединяет меня с судьей и заместителем окружного прокурора Даной Берг. До вылета — семьдесят минут.

— Думаю, все на линии, — сказала судья. — Мистер Холлер, вы просите смягчить условия залога?

— Да, Ваша честь. Всего на сутки. Мне нужно слетать в Лас‑Вегас, чтобы встретиться со свидетелем.

— В Лас‑Вегас, — протянула она. — Правда, мистер Холлер?

— Это не то, о чем вы подумали. К развлечениям не подойду и близко. Сэм Скейлз в последний раз сидел в тюрьме штата Хай‑Дезерт, в часе к северу от Вегаса. Его бывший сокамерник всееще там, и мне нужно поговорить с ним. Обвинение так и не раскрыло, чем занимался Скейлз накануне убийства. Сокамерник может стать ключевым свидетелем. Сейчас в тюрьме — один из моих следователей. Он сообщил, что заключенный согласен говорить только со мной. Я взял билет на 11:40 до Вегаса и обратный на 19:00.

— Самонадеянно, не находите?

— Нет, Ваша честь. Я не предугадывал решение суда — лишь пытался обеспечить возможность вылета, если вы разрешите.

— Мисс Берг, вы с нами? Обвинение возражает?

— На связи, Ваша честь, — сказала Берг. — Для начала я хотела бы знать имя заключенного.

— Остин Найдерленд. Хай‑Дезерт.

— Ваша честь, обвинение возражает против снятия ограничений залога и опирается на прежние доводы. Мы считаем, что мистер Холлер — кандидат на побег. Тем более сейчас: чем ближе суд, тем яснее ему неизбежность приговора и пожизненного.

— Ваша честь, это нелепо, — сказал я. — Я уже пять недель на свободе и не делал ничего, кроме подготовки защиты, хотя и сталкиваюсь с обвинением, не слишком склонным играть по правилам.

— Ваша честь, нет никаких данных, что обвинение нарушает правила, — жестко перебила Берг. — Адвокат защиты с самого начала…

— Довольно, — пресекла Уорфилд. — Не собираюсь начинать день с ваших перепалок. К сути. Адвокат выяснял возможность видеоконференции?

— Да, Ваша честь. Я бы предпочел видео, но тюрьма предоставляет его только для судебных слушаний. Ни телеконференций, ни встреч адвоката с клиентом.

— Хорошо. Суд разрешает мистеру Холлеру допросить свидетеля. Я уведомлю службу надзора за залогом и следственный изолятор. Мистер Холлер, вы обязаны вернуться в округ к полуночи сегодняшнего дня. Иначе сбудется пророчество мисс Берг: вас сочтут скрывшимся. Понятно?

— Да, Ваша честь. Спасибо. И… можно маленькую просьбу?

— Начинается, — проворчала Берг.

— В чем дело, мистер Холлер? — спросила судья.

— На мне лодыжечный монитор. Не знаю, какова практика в невадских тюрьмах, и боюсь, у ворот возникнут вопросы.

— Даже не надейтесь, — резко вставила Берг. — Ни о каком снятии монитора речи быть не может. Государство…

— Я и не прошу снимать, — перебил я. — Нужна короткая записка суда — ваш секретарь может набросать и отправить мне на почту, — которая объяснит ситуацию, если ее поставят под сомнение.

Повисла пауза. Похоже, судья ждала возражения Берг. Но прокурор, кажется, поняла, что перегнула палку, и промолчала.

— Хорошо, — сказала Уорфилд. — Я подготовлю записку и попрошу Эндрю отправить ее вам.

— Благодарю, Ваша честь.

Разъединившись, я позвонил Босху: лечу. Попросил назначить встречу с Найдерлендом на 14:00 — хватит времени приземлиться и доехать. И попросил быть настороже.

— Мне пришлось назвать имя Найдерленда прокуратуре, — сказал я. — Вряд ли они успеют опередить нас, но попытаться — могут.

— Я останусь на месте, — ответил Босх. — Звони, когда будешь подъезжать. Присмотрюсь ко всему подозрительному.

Я быстро принял душ, побрился, переоделся в дорожное, распечатал письмо судьи Уорфилд и убрал в портфель.

Кендалл уже была на кухне. Между нами висело напряжение, и она первая его нарушила:

— Прости за вчера. Я понимаю: тебе нужно использовать все, что у тебя есть, чтобы защититься. Я была эгоисткой.

— Нет, это я виноват, — возразил я. — Отодвинул тебя на второй план, а так быть не должно. Я исправлюсь. Обещаю.

— Лучшее, что ты можешь для меня сделать, — выиграть процесс.

— Это и есть план.

Мы обнялись. Я поцеловал ее на прощание.

Внизу, у лестницы, меня уже ждал Бамбаджан Бишоп.

— Вовремя, — сказал я. — Это мне нравится.

— Куда едем? — спросил он.

— Аэропорт Бербанк. Я — в Вегас. Потом ты свободен до восьми вечера: вернусь тем же рейсом, жди.

— Принято.

Терминал «Джэтсуит» был не в обычном «гражданском секторе» Бербанка — спрятан за чередой частных операторов и ангаров. Прелесть малоизвестной авиакомпании в том, что работает как чартер, а билеты продает как коммерсант. Я подъехал за пятнадцать минут до вылета — никаких проблем.

Рейс забит под завязку: тридцать пассажиров взяли курс над Сан‑Габриэлем, затем над Мохаве. Я наконец выдохнул после утренней гонки.

Я сидел у окна; соседка — в хирургической маске. Я гадал, больна ли она или просто бережется.

Повернул голову к иллюминатору. Внизу тянулась бескрайняя пустыня — коричневая, выжженная солнцем, до горизонта. На таком фоне все казалось несущественным. Включая меня. 

Глава 23

Гарри Босх ждал у главного входа в тюрьму. Он подошёл к дверце ещё до того, как я выбрался. Солнце лупило беспощадно, а я забыл солнцезащитные очки — щурился, глядя на него.

— Могу отпустить водителя, а ты потом отвезёшь меня в аэропорт? Рейс в семь.

— Без проблем, — сказал он.

Я проверил портфель, расплатился с водителем, отпустил его — и мы с Босхом направились ко входу.

— Пройдёшь через внешние двери, а потом ещё одна — для адвокатов. Войдёшь — всё будет готово. К двум часам Найдерленд уже должен быть в комнате.

— Можешь пройти со мной через адвокатский коридор?

— Нет. Там будешь только ты и он — адвокат и клиент.

— Вот именно. Ты работаешь на меня как следователь, значит, нас покрывает привилегия.

— Да, но работать ты собираешься на него, а я — нет. Я на этого типа не работаю.

— О чём ты вообще?

— Я сам выбираю, за что берусь, Мик. Я не служу преступникам — перечеркнул бы всё, чего добился.

Я остановился и посмотрел на него.

— Полагаю, это стоит принять как комплимент, — сказал я.

— Я сказал у «Дэн Тана», что верю тебе, — ответил он. — Я бы не был здесь, если бы это было не так.

Я взглянул на тюремный корпус.

— Ладно, — кивнул я.

— Я буду рядом, — сказал Босх. — Если он назовёт имя — я наготове.

— Дам знать.

— Удачи.

В комнату к Найдерленду меня провели лишь через сорок минут. Как я и предполагал, браслет на лодыжке встревожил тюремщиков. Письмо судьи Уорфилд их не впечатлило: «такое можно подделать». Кто‑то позвонил в её офис, но там ответили, что судья на заседании. Дверь открылась только после того, как Уорфилд вышла на обед и перезвонила из своего кабинета. Я опоздал на полчаса, и Найдерленд встретил меня мрачным взглядом.

Он сидел за столом, прикрученным к полу. Руки в наручниках, от запястий — металлическая цепь к кольцу на столе, сам стул — тоже к привинчен к полу. И всё равно он попытался привстать, резко дёрнув цепь, когда я сел.

— Мистер Найдерленд, я Майкл Холлер, — начал я. — Простите за…

— Я знаю, кто ты, чёрт возьми, — отрезал он.

— Вы сообщили моему…

— Пошёл к чёрту.

— Простите?

— Вали отсюда на хрен.

— Я только что прилетел из Лос‑Анджелеса, потому что вы сказали…

— Ты что, не понимаешь?

Он рванул скованные руки вверх, пока цепь не хлестнула по ограничителю. Кисти сжались, будто он душил невидимого человека. Меня.

— Раньше так не делали, — процедил он. — Вот так приковывать. По крайней мере, не на свидании с адвокатом. Я не знал. Ни хрена не знал. Ты уже должен был быть мёртв, сукин сын.

— О чём вы? С чего бы мне быть мёртвым?

— Потому что я бы свернул тебе грёбаную шею.

Остин говорил сквозь стиснутые зубы. Он не был крупным и не выглядел подкачанным: редкие светлые волосы, землистая кожа — неудивительно в его обстоятельствах. Но неприкрытая ненависть в лице была пугающей. Первая мысль: подстава, работа Луиса Оппарицио, хитрый план убрать меня. Но я это отбросил: сам порядок визита ломал такую конструкцию. К тому же за ненавистью явно торчала боль.

— Вы собирались меня убить. Почему?

— Потому что ты убил моего друга, — прошипел он.

— Я не убивал Сэма Скейлза. Ради этого я здесь: пытаюсь найти того, кто это сделал. А вы только что угробили мой грёбаный день и день моего следователя. Можете мне не верить — возможно, я за это поплачусь, — но знайте: есть кто‑то другой, кто убил его и остался на свободе. И, не помогая мне, вы играете на его стороне.

Я поднялся и повернулся к стальной двери, подняв руку, чтобы постучать. Я был злой и разочарованный — уже прикидывал, нет ли раннего обратного рейса.

— Подожди, — сказал Найдерленд.

Я обернулся.

— Докажи.

— Этим я и занимаюсь. Но это не помогает, когда меня дёргают…

— Нет. Докажи прямо здесь.

— Как?

— Садись.

Он кивнул на стул. Я нехотя сел.

— Я не могу доказать это сейчас. По крайней мере, не здесь.

— Он сказал, что ты его предал, — произнёс Найдерленд. — Мол, знаменитый адвокат из «Линкольна»: как только сняли кино про твою задницу, ты умотал в Голливуд и бросил всех, кто на тебя рассчитывал, в канаве.

— Всё было не так. Я не «уматывал в Голливуд». Сэм перестал мне платить — раз. Но главное — я больше не мог. Он ранил людей, обирал их, заставлял чувствовать себя идиотами. Ему это нравилось. А мне нет. Я не мог взять ещё одно его дело.

Он промолчал. Я смягчил тон: надо было расположить его — он мог пригодиться.

— Вы правда бы меня убили? При том, что вам осталось меньше двух лет?

— Не знаю. Но что‑то бы сделал. Я был в ярости. И до сих пор в ярости.

Я кивнул. Будто стало прохладнее.

— Как бы там ни было, Сэм мне нравился, — сказал я. — Да, он обманывал многих, и это было тяжело принять. Но он мне нравился. Пришлось провести черту: то, что он творил, откладывалось на мне — и в работе, и дома. И да, он перестал платить. Значит, и меня записал в дураки.

— Он кидал многих, — сказал Найдерленд.

Я уловил приоткрытую дверь.

— Но не вас?

— Нет. Я его не бросал. И он меня не бросал. У нас были планы на моё освобождение.

— Какие?

— Сорвать один крупный куш — и исчезнуть.

— Какой именно? Он уже его нащупал?

— Не знаю. В письмах такое не напишешь. Здесь всё под контролем — визиты, звонки, письма. Нам даже запрещено контактировать с бывшими сидельцами на воле.

— Как же вы общались?

Он покачал головой — не хотел говорить.

— Эй, я ваш адвокат. Можете говорить всё: их уши тут не слышат, а я не имею права раскрывать ваши тайны. Это — привилегия.

Он кивнул и немного смягчился.

— Он присылал письма, — сказал он. — Писал от имени моего дяди.

Я на миг замолчал: следующий вопрос мог всё перевернуть. И помнил, что любая приличная афера приправлена правдой. Он обещал Босху назвать имя, если я приеду. Значит, и здесь истина прячется в деталях.

— Как зовут вашего дядю?

— Звали, — поправил он. — Он умер. Уолтер Леннон. Брат моей матери.

— Вы сами отправляли Сэму письма — на адрес «дяди»?

— Конечно. Что нам ещё оставалось?

— Помните адрес, куда посылали?

— У него была квартира над гаражом в Сан‑Педро. Но это три месяца назад, пока он был жив. Наверняка его вещи уже на улице.

— Помните адрес?

— Я глянул утром его письма. Обратный — 2720 Кабрильо. Он писал, что квартира небольшая. Но он откладывает деньги. Когда я выйду — купим что‑нибудь побольше. Говорил, купим квартиру.

Я понял: он говорит о близости, не называя её. Я никогда не задумывался о сексуальной ориентации Сэма — для его преступлений и наших отношений «адвокат–клиент» это не имело значения.

— Он говорил, откуда деньги? Те, что откладывал.

— Сказал, что работает в порту.

— Кем?

— Не говорил, а я не спрашивал.

У Сэма «работать» почти всегда значило «мошенничать». Я записал имя и адрес в блокнот. Это — плоды встречи, и никто уже не помешает их использовать.

— Мне ещё что‑то нужно знать?

— Всё, — сказал он.

Я подумал, как защитить полученную информацию, хотя бы пока мы её не проверим.

— К тебе, возможно, заявится следователь из Лос-Анджелеса, — предупредил я. — Они уверены, что я убил Сэма, и их задача — закрепить это. Помни: ты не обязан с ними говорить. Теперь я — твой адвокат. Всё через меня.

— Я им ни хрена не скажу.

Я кивнул — именно этого и добивался.

— Тогда на этом всё. Мне пора.

— А как насчёт суда? Тебе нужно, чтобы я дал показания?

Я не был уверен, как смогу его использовать и даст ли судья добро. Видеотрансляция из тюрьмы усыпит присяжных, да и конфликт интересов маячил: формально он уже мой клиент — хотя бы для тюремных бумаг.

— Я сообщу.

Я поднялся и постучал в дверь.

— Ты правда собираешься найти того, кто его убил? — спросил он. — Или просто боишься признать, что это был не ты?

— Единственный способ доказать, что это был не я, — найти того, кто это был, — сказал я. — Это закон невиновности. 

Часть третья. Эхо и железо 

Глава 24

 Среда, 15 января

Утром мы приехали в Сан‑Педро к девяти тридцати — каждый своим ходом. Бишоп привёз меня: в час дня мне нужно было успеть в центр на продолжение слушания о пропавшем бумажнике. Босх подъехал на своём старом «Чероки», Циско — на «Харлее». Встретились у дома на Кабрильо, куда меня направил Остин Найдерленд. На лужайке висела табличка: «Сдаётся квартира».

Бишоп прошёл проверку у Циско, но стопроцентной уверенности не бывает. Я не хотел, чтобы он торчал в «Линкольне» под окнами, и попросил его зайти в соседнее кафе и ждать моего сигнала — когда пора будет ехать в суд.

Затем я подошёл к двери вместе со своими следователями и постучал. Нам открыла женщина в халате. Я протянул визитку и заговорил — по заготовленному сценарию, сложенному из того, что узнал от Найдерленда.

— Здравствуйте, мэм. Я Майкл Холлер, адвокат, занимаюсь имуществом Уолтера Леннона. Мы здесь, чтобы зафиксировать и пересмотреть всё, что он оставил.

— «Имуществом»? То есть он… умер?

— Да, мэм. Мистер Леннон скончался в конце октября.

— Нам никто ничего не сказал. Мы решили, что он просто уехал. За ноябрь он заплатил, а в декабре — ни весточки, ни чека.

— Вижу у входа табличку. Готовите квартиру к сдаче?

— Конечно. Его не было, и он не платил.

— Его вещи всё ещё здесь?

— Нет. Мы освободили квартиру. Всё — в гараже. Хотели выбросить, но закон, сами понимаете. Должны ждать шестьдесят дней.

— Спасибо, что соблюдаете закон. Не возражаете, если мы посмотрим его вещи в гараже?

Она не ответила. Прикрыла дверь, потянулась куда‑то внутри, затем высунула руку с пультом и нажала кнопку.

— Третий отсек, — сказала. — Сейчас открыт. Коробки с его именем сложены между следами от протектора.

— Благодарю, — сказал я. — И можно нам взглянуть на квартиру? Буквально быстрый осмотр.

Она снова исчезла за дверью и протянула мне ключ.

— Лестница со стороны гаража. Верните, когда закончите.

— Конечно.

— И не наследите. Там всё чисто. Мистер Леннон оставил ужасный бардак.

— В каком смысле?

— Будто торнадо прошёл. Сломанная мебель, вещи по всему полу. Так что не спрашивайте про депозит — его едва хватило чтобы покрыть убытки и работу.

— Понимаю. Ещё одно. Не взглянете на фото — подтвердить, что этот Уолтер Леннон и есть ваш бывший жилец?

— Думаю, да.

Циско показал на телефоне снимок Сэма Скейлза — тот, что разошёлся по СМИ после моего ареста. Женщина мельком глянула и кивнула.

— Он.

— Спасибо, мэм. Мы ненадолго.

— Только ключ верните.

Мы начали с квартиры — маленькая «двушка» над гаражом. Помещение уже убрали и подготовили под нового жильца. Находок на виду не ждали — судя по словам хозяйки, здесь «прошлись». Но Сэм Скейлз всю жизнь был мошенником: у него могли быть причины прятать дома вещи так, чтобы их пропустили при поверхностном осмотре. Вести осмотр поручил Босху — у него десятилетия опыта обысков у таких персонажей.

Он принёс небольшую сумку с инструментами. На кухне начал методично: прощупал низ выдвижных ящиков, отвинтил и проверил пространство за выкатными полками, снял изоляционные панели на дверцах холодильника и морозилки, осмотрел светильник и вытяжку. Поняв объём работы, я решил разделиться: оставил Босха наверху, а сам с Циско спустился в гараж. Нужно было ещё успеть в суд.

В третьем отсеке, посередине, — две стопки по четыре картонные коробки, сложенные между следами от протекторов, видимо, от колёс жильцов. Коробки запечатаны; на каждой — «Леннон» и дата: 12/19. Циско взялся за одну стопку, я — за другую.

Первая — одежда. Во втором боксе стояла машина; я разложил вещи на капоте, прошёлся по карманам и сложил обратно.

Во второй — обувь, носки, бельё. Я проверил каждую пару, внутри и снаружи, и наткнулся на рабочие ботинки со шнуровкой: в протекторе застряли маслянистые крошки. Меня кольнуло: вспомнил масляную субстанцию под ногтями Сэма Скейлза. Я отложил ботинки.

Оглянулся на Циско — он тоже разбирал одежду из первых двух коробок.

Третья — личное: туалетные принадлежности, будильник, несколько книг. Я пролистал — тайников нет. Всё романы, кроме одного — руководство по эксплуатации автоцистерны «Мак Пиннакл» 2015 года. Я понял, что это связано с «Биогрин Индастриз», но как именно — пока не ясно. Отложил инструкцию на капот в соседнем боксе.

Четвёртая — похожий набор: больше книг, ещё личное — кофеварка и пара кружек, завернутых в старые газеты. На самом дне — слой нераспечатанной почты, видимо, для амортизации стекла. По большей части мусор, кроме счета «Эй-Ти энд Ти» и нераспечатанного письма от Остина Найдерленда — обратный адрес: тюрьма штата Невада, Хай‑Дезерт. Я сунул тюремное письмо обратно: из разговора стало ясно — Найдерленд не в курсе, во что именно пытался влезть Сэм. Вряд ли там что‑то полезное. Вместо этого вскрыл телефонный счёт в надежде на детализацию звонков — но это было лишь напоминание о задолженности за прошлый период, перечень услуг без списка вызовов.

Циско разложил позади книги из своей третьей коробки. Я открыл последнюю из своей стопки. В ней — три запечатанные коробки с медовыми сотами и одна — с рисовыми хлопьями.

— Похоже, Сэм любил сухие завтраки, — пробормотал я.

Я встряхнул и осмотрел каждую пачку: пломбы целы, ничего не шуршит — похоже, обычные хлопья. Под ними — несколько пакетов молотого кофе и прочие нераспечатанные запасы из кухонных шкафов.

— Смотри, — сказал Циско.

В его руках — тонкий учебник к калифорнийскому экзамену на права.

— Всё подчеркнуто, — сказал он. — Будто реально готовился.

— А я нашёл руководство к топливозаправщику «Мак Пиннакл», — ответил я.

— Я повторю: может, он стал честным. Дальние перевозки, погрузка — что‑то такое.

— Никогда. Для Сэма честная работа хуже тюрьмы. Большие сроки его не исправили.

— Тогда что это?

— Не знаю. Но мы близко. Потому они и украли кошелёк.

— Почему?

— В кошельке было его текущее имя. Оно привело бы нас сюда. А потом — в «Биогрин Индастриз». Им это было не нужно.

— «Они» — это кто?

— Пока не знаю. Возможно, Оппарицио. Возможно, ФБР. Они пасут и Оппарицио, и объект, и не хотели, чтобы их дело замарало расследование убийства, связанного с «Биогрин». Как только полиция пробила отпечатки Сэма той ночью, в Бюро, скорее всего, сработала тревога. Они оценили картину и изъяли бумажник, прежде чем кто‑то из наших успел его увидеть. Пришли сюда, прочесали квартиру и зачистили следы. Связи между Сэмом и псевдонимом «Уолтер Леннон» не осталось — и ниточка к «Биогрин» оборвалась.

— То есть они просто смотрели, как на тебя вешают убийство, и были готовы дать тебе сесть?

— Не знаю. Похоже на план без расчёта последствий. Возможно, им нужно было время завершить свою операцию по «Биогрин». Я сбил график, отказавшись от ускоренного процесса. Вместо суда в июле или позднее — уже февраль, и к этому они не были готовы.

— «Возможно». Много «возможно».

— Пока это гипотезы. Но я думаю, мы…

В гараж вошёл Босх, и я прервался.

— Есть что‑нибудь наверху? — спросил я.

— Чисто, — ответил он. — Нашёл в платяном шкафу фальшпол — тайник, но спрятан плохо и пуст. Кто‑то до нас его уже находил.

— Размер? Ноутбук бы влез?

— Влез бы, — кивнул он.

— Вот чего не хватает, — сказал я. — Сэм жил в онлайне. Не представляю его без компьютера. И вот ещё: в счёте от телефонной компании — полный пакет, включая домашний интернет. Зачем подключать «вайфай», если у тебя нет ноутбука?

— Итак, отсутствуют компьютер, телефон и бумажник, — резюмировал Циско.

— Именно, — подтвердил я.

— Что в коробках? — спросил Босх.

— Мало что, — ответил я. — Пара ботинок с характерной грязью на подошвах. Почти закончили.

Вернувшись к последней коробке, я увидел на дне разномастную бумагу — то, что обычно копят в кухонном ящике: инструкция к кофеварке, схема сборки стола, несколько вскрытых писем от Найдерленда. Их бережное хранение ещё раз подтвердило их близость.

Там же лежала сложенная втрое и скреплённая степлером распечатка статьи из «Нью-Йорк Таймс». Заголовок: «Обескровленный зверь». История была опубликована в Солт-Лейк-Сит. Я прочитал — и понял: это меняет всё. И второе: если заберу распечатку, придётся передать её обвинению.

Я аккуратно сложил распечатку и вернул в коробку. Туда же положил руководство по «Мак Пиннакл». Затем закрыл и придавил сверху двумя другими.

Достал телефон и написал Бишопу, чтобы подъезжал.

— Ладно, уходим, — сказал я.

— Подожди, — остановил Циско. — Ничего брать не будем?

— Возьмём — придётся делиться.

— Обмен информацией с прокуратурой, — напомнил он.

— Пусть сами ищут. Они со мной не церемонятся — и я не буду. Пошли. Мне пора в суд.

На выходе я глянул на Босха — не выдаст ли его лицо несогласие с решением оставить всё на месте. Но ничего подобного я не увидел.

Бишоп как раз подкатывал к дому, когда мы вышли. Я протянул Циско ключ от квартиры.

— Сможешь вернуть хозяйке? И возьми у неё имя и контакты. Внесём в список свидетелей.

— Понял.

— И передай: мы не нашли в коробках ничего ценного для наследства. Она может пожертвовать их или выбросить — как пожелает. Хоть сегодня.

Циско посмотрел на меня и кивнул: понял подтекст — избавиться от барахла до того, как полиция или прокуратура наконец сюда доберутся.

— Передам.

Глава 25 

С первого слушания по поводу исчезнувшего бумажника Сэма Скейлза многое изменилось. Моё прежнее возмущение пропажей улики и тем, как это бьёт по защите, теперь уравновешивалось тем, что мы откопали за последние сорок восемь часов. Я полагал, что разгадал главный секрет бумажника — псевдоним, под которым Сэм жил последний год. Делиться с обвинением я не собирался, пока это не станет неизбежным. И уж точно не хотел провоцировать решение суда, которое заставит нас раскрыться, или раздувать новую проблему. Поэтому собирался войти в зал судьи Уорфилд осторожно: заработать пару очков — особенно перед прессой, — но не тревожить спящих собак.

Судья снова опоздала на десять минут к началу дневного заседания. Этого хватило, чтобы в двух словах посвятить Дженнифер в наше утро. Я рассказал о статье в «Таймс» из Солт‑Лейк‑Сити и о том, что ниточки оттуда нужно пока держать при себе. Попросил её не поднимать материал в архиве.

— Если это окажется на бумаге, станет публичным, — сказал я. — Значит, никакой бумаги.

— Поняла, — кивнула Дженнифер.

— Там фигурирует человек — свидетель по имени Арт Шульц. Он ушёл из «АООС» - Агентства по охране окружающей среды. Надо его найти и заявить. Он — ключевой свидетель.

— Но как только внесём его в список, обвинение поймёт, куда мы клоним, — сказала она.

Списки свидетелей обеих сторон входили во «взаимное раскрытие данных», и суд требовал кратких показаний каждого. Составить их так, чтобы формально были точны, но не выдавали стратегию, — отдельное ремесло.

— Это можно замаскировать, — сказал я. — Свяжись с Шульцем, возьми резюме. Раз он работал в «АООС», у него наверняка диплом биолога или что‑то смежное. Внесём его как эксперта по веществу, найденному под ногтями жертвы. Он будет нашим «Экспертом по смазке» и, вероятно, останется вне поля зрения обвинения. А когда позовём его в суд, свяжем то, что у нас под ногтями, с тем, что происходит в «Биогрин».

— Риск есть, но терпимый, — сказала она. — Займусь после слушания.

Судья вышла из дверей своего кабинета и заняла место. Коротко извинилась за задержку — мол, ежемесячный судейский ланч затянулся, — и перешла к делу.

— Это продолжение ходатайства защиты о раскрытии. Мисс Берг, я поручала вам выяснить судьбу бумажника и доложить. Что обнаружили?

Берг подошла к кафедре, поморщилась, регулируя микрофон.

— Спасибо, Ваша честь. Проще говоря: бумажник по‑прежнему отсутствует. Последние два дня детектив Друкер вёл проверку и, при необходимости, готов выступить. Но бумажник не найден. Люди признают: представленные защитой видеодоказательства убедительны — похоже, в момент обнаружения тела в багажнике автомобиля обвиняемого в заднем кармане жертвы действительно был бумажник. Но среди вещей, позже переданных полиции из офиса коронера, его не оказалось.

— Установили, когда и кем он был изъят? — уточнила Уорфилд.

— Нет, Ваша честь. По процедуре тело доставляют в офис коронера и помещают в секционную. Там снимают одежду, изымают имущество, готовят к вскрытию, а имущество запечатывают и передают полиции. В нашем случае тело нашли вечером, значит, в операционную оно попало около двух ночи. Следовательно, подготовка к вскрытию могла начаться только утром.

— То есть тело лежало без присмотра?

— Не совсем. Его переместили в большой холодильный шкаф при офисе коронера.

— Вместе с другими телами.

— Да, Ваша честь.

— Не изолированно.

— В пределах шкафа с авторизованным доступом.

— Детектив Друкер проверил камеры наблюдения в этом секторе?

— Да. Их там нет.

— Значит, у нас нет способа узнать, кто мог попасть в шкаф и забрать бумажник.

— На данный момент — верно.

— «На данный момент»? Считаете, это изменится?

— Нет, Ваша честь.

— И что, по мнению обвинения, мне надлежит предпринять, мисс Берг?

— Ваша честь, мы не оправдываем потерю улики. Но это утрата, одинаково вредящая обеим сторонам. Ни у обвинения, ни у защиты нет доступа к бумажнику и возможной информации в нём. Исходя из этого, мы признаём ответственность за потерю, но полагаем, что ущерб — если он есть — равен.

Судья несколько секунд пережёвывала услышанное.

— Что‑то подсказывает, что мистер Холлер не согласится с такой оценкой, — сказала она. — Защита?

Я вскочил и оказался у кафедры почти прежде, чем Берг отошла.

— Да, Ваша честь, вы правы. Ущерб нельзя назвать равным. Государство вполне довольно сложившимся положением. Тело в багажнике, водитель — под обвинением. Им не нужно рыть глубже. Для них дело закрыто. Они даже не подняли вопрос о пропаже бумажника, пока это не сделала защита. Им это неинтересно, потому что бумажник и документы, которыми пользовался покойный, могли указать, чем Сэм Скейлз занимался в последние дни, — а это могло не вписаться в аккуратную схему, припасённую для меня. Очевидно: ущерб нанесён защите, а не обвинению.

— Допустим, я с вами согласна, — сказала Уорфилд. — Какую меру вы просите?

— Меры как таковой нет, Ваша честь. Мы требуем вернуть бумажник. Это и есть наше требование.

— Тогда какое «наказание» вы предлагаете? Признаков злонамеренного поведения участников расследования нет. Бумажник, по‑видимому, похищен кем‑то, имевшим доступ к телу, пока оно находилось в офисе коронера. Несомненно, коронер начнёт внутреннюю проверку, но суд не склонен наказывать обвинение за это несчастливое стечение обстоятельств.

Я покачал головой — разочарованно, хотя именно к такому выводу и вёл и, с учётом утренних находок, именно его и хотел.

— Ваша честь, прошу отметить в протоколе: проверку пропажи улики проводил тот же детектив, который отвечал за охрану места преступления и улик по делу.

— Принято, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Ещё вопросы до перерыва?

— Да, Ваша честь, — сказала Берг.

Я уступил кафедру и вернулся на место, качая головой, будто меня сильно разочаровало решение.

— Извините, мисс Берг, — сказала судья, но посмотрела на меня. — Мистер Холлер, я заметила вашу демонстрацию. Вы недовольны?

Я остановился, как вкопанный.

— Ваша честь, я просто расстроен. Я пытаюсь строить защиту и на каждом шагу натыкаюсь на препятствия. Люди потеряли бумажник — по халатности или по служебному злодеянию, уже неважно, — а расплачиваться за это мне. Вот и всё.

— Советую обеим сторонам сдерживать эмоции и жесты, — сказала Уорфилд. — Особенно, когда дойдём до присяжных. Суд подобного не потерпит.

— Ваша честь, я бы не назвал это вспышкой, я лишь…

— Вы собираетесь спорить с судом, мистер Холлер?

— Нет, Ваша честь.

Я сел. Судья ещё секунду держала меня в прицеле — чтобы я не скривил лицо — затем перевела взгляд на прокурора.

— Продолжайте, мисс Берг.

— Ваша Честь, вчера мы получили от обвиняемого первый список свидетелей, — сказала Берг. — В нём два имени: сам обвиняемый и его следователь. Этот же обвиняемый, который дважды жаловался суду на проблемы с раскрытием информации, теперь называет всего два имени – это поразительно.

Уорфилд выглядела то ли утомлённой нашей постоянной перебранкой, то ли охваченной вялостью после двух мартини, которые, возможно, подали на судейском ланче. Я был уверен: именно алкоголь толкнул её укусить меня. Прежде чем я успел ответить, судья подняла ладонь, показывая, что мои слова ей не нужны.

— Рано, мисс Берг. У нас почти тридцать дней. На следующей и каждой последующей неделе списки будут обновляться. Давайте не паниковать заранее из‑за того, кого он собирается вызвать. Что‑нибудь существеннее?

— Нет, Ваша честь.

— Нет, Ваша честь, — подтвердил я.

— Прекрасно. Перерыв. 

Глава 26 

Поесть перед слушанием я не успел, поэтому сразу после суда направился в «Маленькую жемчужину» за сэндвичем с креветками. К столу подтянулась вся наша команда, кроме Босха: он, похоже, снова закопался в свои дела и не выходил на связь. Я изложил команде: с учётом того, что мы накопали за последние сорок восемь часов, фронт продвинулся, и пора думать, как подать дело присяжным. Мы отлично представляли, чем будет оперировать обвинение, — их повествование мало изменилось с первого дня. К этому мы подготовимся, но важнее — выстроить нашу историю.

Судебный процесс часто сводится к тому, кто рассказывает убедительнее — обвинение или защита. Да, есть улики; но сначала их толкует рассказчик для присяжных.

История А: мужчина убивает врага, суёт тело в багажник и планирует ночью закопать, когда ни одна душа не увидит.

История Б: мужчину оговаривают в убийстве бывшего клиента, и он, сам того не зная, колесит с трупом в багажнике, пока его не останавливают копы.

Вещественные доказательства стыкуются с обеими версиями. Лаконичное изложение делает одну правдоподобнее другой. Но умелый рассказчик способен уравнять шансы — а то и перетянуть весы, по‑новому интерпретировав фактуру. Вот где мы сейчас. Меня уже одолевали привычные предсудебные видения: свидетели на трибуне, мой голос, ведущий присяжных по нашей линии.

— Мы явно делаем ставку на «третью руку», — сказал я. — И пальцем укажем на Луиса Оппарицио. Вряд ли он сам нажимал за спусковой крючок, но приказ был его. Значит, он — наш козёл отпущения и свидетель номер один. Нам нужно его найти, «привязать» к делу и добиться его явки.

Дженнифер Аронсон взмахнула руками, словно отгоняя рой насекомых.

— Можно шаг назад? Расскажите так, будто я в коллегии присяжных. Как, по‑вашему, всё случилось? Я понимаю общий каркас: Оппарицио ликвидировал Скейлза или велел это сделать, а затем попытался подставить вас. Но можем ли уже описать сам механизм?

— На данный момент — нет, — сказал я. — Дыр ещё много, поэтому и собрались. Но могу озвучить картину — и то, к чему, как считаю, в итоге подтянутся улики.

— Давайте, — сказала Лорна. — Я с Джен: пока мозаика не складывается.

— Идём по порядку. Первое — личная неприязнь Луиса Оппарицио ко мне. Девять лет назад я разнёс его в зале суда, вытащив на свет его мафиозные контакты и манипуляции с залоговой недвижимостью. Он был подставным лицом — блестящей приманкой, которую я выложил перед присяжными, и они клюнули. Хотя я и выставил его убийцей, которым он не являлся, сомнительных делишек хватало. Власти заинтересовались, и в итоге он с «друзьями» лишился больших денег, когда Федеральная торговая комиссия порубила на куски слияние на сто миллионов, только что ими организованное. Думаю, достаточно, чтобы он таил злобу: я не только публично стёр с него глянец, но и стоил ему — и покровителям — кучу денег.

— Спору нет, — сказал Циско. — Я даже удивлён, что он тянул девять лет. Срок немалый.

— Может, ждал идеальной фигуры, — предположил я. — Я — удобная цель, зажатый обстоятельствами.

— Тут не поспоришь, — кивнула Лорна.

— Второе — жертва, — продолжил я. — Сэм Скейлз, мошенник высшей пробы. Наша линия: они с Оппарицио пересеклись в «Биогрин». «Обескровливали зверя» — вели долгую аферу, — и что‑то пошло не так. Сэма убрали. Параллельно Оппарицио нужно было защитить «Биогрин» от пристального внимания полиции. Тогда в дело пошёл я как удобная мишень. Он узнал о нашей с Сэмом истории — и о том, как она завершилась. Труп Сэма — в моём багажнике, а я, сам того не зная, катаюсь с ним по городу. «Биогрин» остаётся «чистой», с продолжением поставок переработанного топлива, которое так любит государство.

Я оглядел троих за столом.

— Вопросы?

— Пара, — сказала Лорна. — Во‑первых, сама афера. Что за схема?

— «Обескровить зверя», — ответил я. — Выкачивание федеральных субсидий на «зелёное золото» — переработанные масла.

— Ничего себе, — сказала Лорна. — Высокий уровень. Не те его дешёвые интернет‑разводы.

— Верно. Не вязалось у меня это с его профилем, но пока это теория. Под ногтями у него было «зелёное золото». Важно понять: это Сэм принёс идею Оппарицио или его завербовали в уже работавшую схему?

— Есть гипотеза, почему его убрали? — спросила Дженнифер.

— Ещё одна дыра, — сказал я. — И на дне, подозреваю, ФБР.

— Они прокололи операцию? — наполовину спросил, наполовину констатировал Циско.

Я кивнул:

— Похоже. Оппарицио понял — и Сэма убрали.

— Но логичнее было бы просто заставить его исчезнуть, — заметил Циско. — Зачем класть тело туда, где его гарантированно найдут?

— Согласен. Это в списке «неизвестных». Но думаю, «исчезновение» вызвало бы у федералов больше шума. Сделав так, как сделали, можно было изолировать «Биогрин» и создать ощущение, что гибель Сэма со схемой не связана.

— И плюс сладкая месть тебе, босс, — добавил Циско.

— В основном это теория, — сказала Дженнифер. — Что дальше? Как превращать её в защиту?

— Оппарицио. Находим, доставляем в суд, обеспечиваем исполнение повестки.

— Это лишь приведёт его в зал, — сказала Дженнифер. — В прошлый раз вы ожидали, что он «возьмёт Пятую поправку», а сейчас вам нужны ответы.

— Не обязательно. Если база у нас будет, дело сделают вопросы, а не ответы. Пусть хоть зачитывает Пятую молитву. Присяжные услышат нашу историю — в моих вопросах.

Я повернулся к Циско:

— И где он?

— Уже дней пять «пасём» его подружку, — сказал Циско. — Ни намёка. Похоже, пора её расшевелить. Подтолкнуть, чтобы она сама захотела его увидеть.

Я покачал головой:

— Рано. У нас ещё есть время. Вызывать его до финала нельзя — иначе на нас выйдет ФБР.

— Они уже вышли, — сказала Дженнифер. — Получила копию вашей повестки в ФБР.

— Полагаю, они восприняли это как выстрел в воздух, — сказал я. — Мы проверяли, есть ли у федералов что‑то в загашнике. Даже судья так решила. В любом случае повестки сейчас не хочу: это даст обвинению слишком много времени перегруппироваться. Сначала находим. Затем — наблюдаем, до срока.

— Сделаем, — сказал Циско. — Но это дорого. Я не думал, что мы будем использовать слежку до полноценного процесса.

— Сколько?

— Четыре тысячи в день — текущая слежка.

Я посмотрел на Лорну, нашего казначея. Она покачала головой:

— До суда четыре недели. Это сто тысяч, Микки. У нас нет таких денег.

— Разве что обратиться к Андре Лакоссу или к Босху, — предложила Дженнифер. — Они забрали свои залоговые, но были готовы вложить по двести тысяч.

— К Босху — нет, — сказал я. — Это я ему должен, а не он мне. Лорна, устроишь ужин с Андре? Пощупаем, насколько он готов помочь.

— А Циско попробует выбить скидку, — сказала Лорна, глядя на мужа. — В конце концов, Микки — наш постоянный клиент.

— Попытаюсь, — кивнул Циско.

Я знал: его договоренности с «индейцами» приносят ему процент, и эта инициатива, ударит по его карману.

— Договорились, — сказал я.

— Что по ФБР? — спросила Дженнифер. — Личная явка и повестка — вхолостую. Можем пойти к прокурору США с формальным письмом. Но они могут проигнорировать — а у нас сроки.

— «Жёсткое письмо»? — уточнил Циско.

— Первый шаг по процедуре вызова федерального агента, — сказала Дженнифер. — Названо по фамилии осуждённого из Иллинойса, в чьём деле проторили дорожку.

— Ты права, — сказал я. — Это черепаший бег. Возможно, с Бюро придётся завязать. Но если надавим на «Биогрин» — или хотя бы громко пригрозим, — возможно, у них появится мотивация сесть за стол переговоров.

— Удачи, — сказала Дженнифер.

— Да, удача не помешает, — ответил я. 

Глава 27 

По средам я всегда проводил вечер с дочерью, но с началом её учебы в университете, уклад поменялся. В семь вечера у них была групповая подготовка по «деликатному праву» — меня перевели в «раннюю» смену. Мы встречались в кампусе или поблизости, быстро ужинали, и она уходила в аудиторию, к своим.

Я попросил Бишопа высадить меня у ворот на «Экспозишн Бульваре». Прежде чем выйти, положил на сиденье шестьдесят долларов.

— Забери меня отсюда через два часа, — сказал я. — И купи одноразовый предоплаченный телефон. Остаток — на перекус. Если успеешь, настрой. Когда вернусь, нужно будет сделать звонок.

— Понял, — кивнул Бишоп. — Переписка нужна?

— Не обязательно. Если всё пойдёт по плану, один звонок и один ответ. Этого хватит.

Я прошёл через кампус к ресторану «Мортон фиг» в студенческом центре. Хейли сидела на улице, под самым высоким деревом, в честь которого и назван ресторан. К моему удивлению, рядом — её мать. Они устроились по одну сторону столика, так что, когда я сел напротив, сразу оказался лицом к обеим.

— Приятный сюрприз, — сказал я. — Рад тебя видеть, Мэгс.

— Взаимно, — ответила Мэгги. — Ты будешь есть?

— Э… собственно, за этим и пришёл. И чтобы увидеться с нашей дочерью.

— Не похоже, что ты вообще ешь, — отрезала она. — Месяц как вышел из карцера? А всё таешь. Что с тобой, Микки?

— Это заговор? — спросил я.

— Мы переживаем, папа, — сказала Хейли. — Я позвала маму.

— Попробуйте сами, когда на вас вешают убийство, которого вы не совершали, — сказал я. — Это выматывает, где бы ты ни был — в камере или на свободе.

— Чем мы можем помочь? — спросила Мэгги.

Я промолчал, пока официантка приносила меню. Мэгги от меню отказалась: есть, мол, не будет.

— Значит, пришли сказать, что мне нужно есть, но сами не будете? — заметил я.

— Я знаю, эти ужины для вас особенные, — сказала она. — Как когда‑то блины в «Дю‑Пар», которого уже нет. Хотела увидеть тебя, понять, как ты, и дать вам с Хейли побыть вдвоём.

— Останься, — сказал я. — Мы всегда найдём тебе место.

— Не могу, планы, — ответила Мэгги. — Но ты так и не сказал: чем мы можем помочь, Микки?

— Ну… — сказал я. — Для начала передай своей коллеге, «Дане Эшафот», что она так мечтает засушить меня как трофей, что не видит сути. Набор…

Мэгги подняла руки, оборвав меня.

— Я про то, что мы можем сделать вне суда, — сказала она. — На работе — одна неловкость. Меня отстранили из‑за конфликта интересов, но мне и не нужно читать материалы, чтобы понимать: ты этого не делал. И знаю, что выиграешь. Мы с Хейли в этом не сомневаемся. Но для этого ты должен быть в форме, а твоё состояние — ключ. Ты выглядишь паршиво, Микки. Прости, но я видела тебя в суде. Хейли сказала, что ты ушил костюмы, но всё равно — кожа да кости. Круги под глазами… Ты не выглядишь уверенным. Не похож на того Адвоката из «Линкольна», которого мы знаем и любим.

Я промолчал. Слова резанули, потому что были честными.

— Спасибо, — сказал я наконец. — Без шуток. Хорошее напоминание. Веди себя как победитель — и победишь. Простое правило, а я о нём забыл. Нельзя выглядеть побитым — и выигрывать. Думаю, дело во сне. Трудно заснуть, когда это висит над тобой.

— Сходи к врачу, — сказала Мэгги. — Пусть выпишет лекарство.

Я покачал головой.

— Никаких рецептов. Но что‑нибудь придумаю. Может, закажем? Ты точно не останешься? Здесь неплохо кормят.

— Не могу, — повторила она. — У меня встреча. И я хочу, чтобы вы с Хейли сходили в суд. Она только что сказала: наблюдая за тобой, узнает больше, чем в священных коридорах университета. Я пойду.

Мэгги отодвинула стул.

— Спасибо, Мэгс, — сказал я. — Для меня это много значит.

— Береги себя, — ответила она.

И сделала неожиданное: поцеловала Хейли в щёку, обошла стол и чмокнула меня. Впервые за столько лет, что я и не вспомню.

— Пока, ребята, — сказала она.

Я смотрел ей вслед, помолчал.

— Её правда так называют? — спросила Хейли.

— Кого?

— «Дану Эшафот».

— Да, именно так.

Мы рассмеялись. Подошла официантка, и мы заказали по меню «счастливого часа»: Хейли — тако с лобстером, я — классический бургер с жареным луком, вспоминая про «кожу да кости», — хоть и обедал поздно.

За ужином больше говорили о её учёбе. Она на той стадии, когда право — прекрасный механизм, защищающий всех и справедливо карающий. Порывистое время — я его помнил: время идеалов и целей. Я слушал, улыбался, кивал. Мысли же уносились к Мэгги: её слова — и тот прощальный поцелуй.

— Теперь твоя очередь, — сказала Хейли.

Я поднял взгляд, картошка замерла на полдороге ко рту.

— В смысле?

— Мы всё обо мне да о высоких материях. А как насчёт тебя и реальности? Как дела в деле?

— В каком деле?

— Пааап…

— Шучу. Всё неплохо. Кажется, кое‑что складывается. Я начинаю видеть, как удачно выстроить процесс. Был такой тренер — Беличик, в команде «Пэтриотс». За пару дней до матча расписывал первые двенадцать розыгрышей. Смотрел плёнку соперника, изучал привычки, прогнозировал оборону — и задавал сценарий. К этому я и веду: я вижу, как становятся на места свидетели и улики.

— Но выйти вперёд ты не сможешь, пока не начнётся процесс.

— Верно. Но я в целом понимаю, чего ждать.До суда четыре недели, многое может измениться, они могут удивить. Но сейчас я думаю о нашей версии, а не об их — и мне это нравится.

— Здорово. Я уже предупредила преподавателей, что мне нужно там быть.

— Не обязательно пропускать занятия. Приходи на открытие, а дальше я дам знать, если будет что‑то стоящее. Потом — оглашение приговора и праздник.

Я улыбнулся, надеясь, что она поймает мой оптимизм.

— Папа, не сглазь, — сказала она.

— Это чему вас учат на юридическом факультете? — спросил я. — Как не сглазить дело?

— Нет, это будет на третьем курсе.

— Остроумная девчонка.

Мы вышли и разошлись. Я пошёл своей дорогой, но обернулся: посмотрел, как она идёт по площади. Уже стемнело, но кампус сиял. Она шагала уверенно, быстро. Я смотрел, пока она не исчезла между двумя корпусами.

Бишоп ждал там, где договорились. Я сел назад. Он протянул дешёвый раскладной телефон и сдачу.

— Перекусил? — спросил я.

— Был в «Тэмс на Фиг», — сказал он.

— Тоже бургер?

— Да. Куда едем?

— Подожди минуту, — сказал я. — Нужно сделать звонок.

На своём телефоне я нашел номер лос‑анджелесского отделения ФБР и набрал его с одноразовой трубки. Ответил сухой мужской голос:

— ФБР.

— Мне нужно оставить сообщение агенту.

— Сейчас никого нет. Все ушли.

— Знаю. Передайте агенту Дон Рут.

— Сделаете это завтра.

— Это срочно. Конфиденциальный информатор. Завтра будет поздно.

Пауза растянулась, потом голос потеплел:

— Это номер для обратного звонка?

— Да. И зовут меня Уолтер Леннон.

— Уолтер Леннон. Понял.

— Попросите её перезвонить сейчас. Спасибо.

Я отключился и посмотрел на Бишопа поверх спинки.

— Поехали. Если она перезвонит — хочу быть в движении. Так нас сложнее отследить.

— Куда?

— К тебе домой. Сегодня я сам тебя подброшу — вместо того, чтобы ты возил меня и ловил такси.

— Уверен?

— Да. Поехали.

Бишоп выкатил «Линкольн» на 110‑ю на юг, затем должен был свернуть на 105‑ю к Инглвуду. Мы шли бодро в левом ряду. На 105‑й одноразовый телефон зазвонил. Номер скрыт. Я раскрыл телефон, но промолчал.

— Кто это? — женский голос.

— Агент Рут, спасибо, что перезвонили. Это Мик Холлер.

— Холлер? Какого чёрта вы творите?

— Это частная линия? Не думаю, что вам хочется, чтобы такое записывалось.

— Личная, — отрезала она. — Конкретнее.

— Речь об Уолтере Ленноне. И о том, что ваш быстрый звонок подтверждает: вы прекрасно знаете, кто это. Это многое говорит.

— Холлер, у вас три секунды, прежде чем я брошу трубку. Зачем вы звоните?

— Я рискую. Вчера вечером, когда ваш напарник Айелло пытался выбросить меня через перила, вы его притормозили. Я насмотрелся «хороший коп — плохой коп». Это было не оно. Вам не понравилось, что он делает.

— Спрошу ещё раз: чего вы хотите?

— Во‑первых, ваших показаний.

Короткий насмешливый смешок.

— И, кроме того, — продолжил я, — хочу, чтобы вы рассказали, что связывало Сэма Скейлза, он же Уолтер Леннон, с «Биогрин Индастриз».

— Вы сумасшедший, Холлер, — сказала Рут. — Думаете, я вот так брошу работу?

— Я ожидаю, что вы сделаете правильное. Ради этого ли вы шли в Бюро? Судя по-вчерашнему, происходит сокрытие — и вам это поперёк горла. Ваш напарник, возможно, «за», но вы — нет. Вы знаете, что я не убивал Скейлза, и можете помочь это доказать.

— Повторю: вы сумасшедший, если считаете, что я пожертвую карьерой ради вас. И нет, я не знаю, убивали вы Скейлза или нет.

— Возможно, и не придётся жертвовать, — сказал я. — Можно сделать правильно — и сохранить карьеру. Я знаю, что ваш напарник нарушает правила.

— О чём вы? — холодно спросила она.

— Он собирался сбросить меня вниз.

— Перестаньте драматизировать. Он был излишне настойчив — согласна. Но вы и сами на нас давили. И никто не угрожал столкнуть вас. Это абсурд.

Я помолчал, и она продолжила:

— Кроме того, это будет ваше слово, против слов двух агентов. Подумайте.

— Так вот почему вы всегда ходите парой? — спросил я.

Она не ответила. Я надавил:

— Послушайте, агент Рут. Вы мне по‑человечески симпатичны. У меня немного опыта с федералами, но, как уже сказал, вы отбили охоту иметь его и дальше. Потому окажу вам услугу: не дам вам подставиться в отчёте, когда я подам жалобу. Возможно, это спасёт вашу карьеру — и тогда вы, может быть, поступите правильно.

— Я не понимаю, что вы несёте. Это…

— У вас есть личная почта? Дайте адрес — сегодня пришлю кое‑что. И поймёте. У меня на балконе стоит камера, агент Рут. Я снял всё. Так что это было бы слово двух агентов против видео. И вы проиграли бы.

Повисла длинная пауза. За окном проплывал новый футбольный стадион за миллиард. Потом Рут продиктовала адрес. Я включил плафон и записал в блокнот.

— Отлично, — сказал я. — Как доберусь до дома и к нормальному интернету — пришлю. Часа через полтора. Надеюсь, вы ответите, и нам удастся избежать проблем — и вам, и вашему напарнику.

Она оборвала связь. Я отключил телефон и погасил свет.

— Видео, значит, огонь? — спросил Бишоп.

Я взглянул на него в зелёном отсвете приборной панели. В который раз вспомнил, как Циско снял с него подозрения насчёт «жучка» от прокуратуры. Но в мои дела ему вникать ни к чему.

— Нет, — сказал я. — Я блефовал. 

Глава 28 

Четверг, 16 января

Утро подкралось мгновенно — в семь в дверь загрохотали так, что стены дрогнули. Кендалл подскочила первая, я сел так резко, что кольнуло в пояснице.

— Что там? — выдохнула она.

— Понятия не имею, — ответил я. — Одевайся.

Я подхватил брюки с пола, выдернул из шкафа свежую рубашку. Застёгивал на ходу, босиком идя по коридору — с каждым шагом росло липкое чувство: сейчас меня потащат назад в Башни. В такой час стучат только копы.

Я распахнул дверь — и увидел Друкера и ещё одного детектива. Позади — двое в форме. В руках у Друкера болтался знакомый как старый враг документ: ордер на обыск.

— Доброе утро, сэр. У нас ордер на обыск данного помещения —сказал Друкер. — Можем войти?

— Дайте глянуть, — сказал я.

Стопка страниц под скрепкой. Я пропустил преамбулу и «вероятную причину» — сразу к сути: что ищут.

— Вам нужны платёжки, — сказал я. — Здесь их нет. Текущим ведает мой офис‑менеджер, остальное — в хранилище.

— У моего напарника ордер на место жительства мисс Тейлор, — сказал Друкер. — И третий — на ваше хранилище. Надеюсь, вы сотрудничаете и встретите нас там — ускорим процесс.

Я отступил и пригласил жестом.

В проёме коридора мелькнула Кендалл. В руках — мой телефон.

— Это Лорна, — сказала она.

— Скажи, что я в курсе про обыск, — ответил я. — Перезвоню через пять минут.

Я обернулся к квартету гостей, расползшемуся по гостиной:

— Кабинет — в конце. Начнём с него. Но, повторюсь, бухучёт я дома не держу. Это зона Лорны.

— Проведите нас, — сказал Друкер. — Постараемся сделать всё максимально безболезненно.

Мы двинулись по коридору. Кендалл скользнула в спальню и закрыла дверь. Я постучал, проходя:

— Кендалл, мне нужно быть с ними, — сказал я. — Принесёшь носки и ботинки?

Последняя дверь вела в спальню, превращённую в кабинет. Стол под завалами папок и бумаг.

— Это клиентские досье. Конфиденциально. Доступа у вас нет — сказал я.

Я выдвинул ящики — в основном пустые.

— Смотрите, напрягайтесь. Но счетов нет, — добавил я. — Тратите время — своё и моё.

Я отошёл от стола. В кабинете стоял диван — иногда я ночевал на нём. Сел. Вошла Кендалл со свежими носками и моими чёрными «Ферро Альдо» на шнуровке. Протянула и мобильный.

— Вы просто… — сорвалось у неё. — Почему бы вам не оставить его в покое?

— Всё нормально, Кендалл, — сказал я. — Они не правы, но делают свою работу. Чем быстрее покажем им пустые места, тем быстрее уйдут.

Кендалл раздражённо вышла. Я набрал Лорну.

— Микки, они лезут в мои папки, — сказала она.

— Знаю, — ответил я. — Счета — можно. Только не подпускай к конфиденциальной информации.

— И близко не пущу. Но… тут нет всего по Сэму Скейлзу.

— Друкер здесь. Я ему сказал, но они будут делать по‑своему.

Лорна перешла на шёпот:

— Что это значит, Микки? Что они ищут?

Разжёвывать было некогда. Я пообещал перезвонить и отключился. Сел, наблюдая, как Друкер и безымянный коллега перебирают ящики. В коридоре переминались двое в форме на случай, если кто‑то взбрыкнет. Я не взбрыкивал — им оставалось держать руки на ремнях.

Я был уверен: «Дана Эшафот» пытается выстроить мотив. Эти «маски‑шоу» — про финансы и жадность. Им нужна бумага, будто Сэм передал мне деньги: связать «финансовую выгоду» с убийством. Значит, версия у них жива.

Через несколько минут Друкер захлопнул ящики и посмотрел на меня:

— Гараж, — сказал он.

— В гараже пусто, — ответил я. — Коллегия адвокатов не в восторге, когда клиентские записи валяются где попало. Может, пропустим и сразу в хранилище? Я догадываюсь, что вам нужно. Если оно у меня есть, то там.

— Где хранилище?

— За холмом. Студио‑Сити.

— Осмотрим гараж — и поедем.

— Как скажете.

Для Бишопа было рано. После «чистого» гаража — я там оказался впервые с ночи убийства — я сел за руль «Линкольна» и поехал к Лорел‑Каньон. На ходу ловил себя на мысли, сколько раз отчитывал клиентов за сговорчивость с теми, кто хочет лишить их свободы. Думаете, если будете милы, вас признают белыми и пушистыми? Как бы не так. Эти люди хотят отнять всё: семью, дом, свободу. Не сотрудничайте.

И вот я — барабанщик похоронной процессии, ведущей полицейский кортеж туда, где лежат записи моей практики и хлеб насущный. Впервые подумал: возможно, клиент во мне и вправду дурак. Надо было послать Друкера к чёрту — пусть сам ищет хранилище, ломает замки и бьётся с системой.

Зазвонил телефон. Лорна.

— Думала, перезвонишь, — сказала она.

— Прости. Вылетело из головы.

— Они ушли. Слышала, сказали, что едут в хранилище.

— Да. Я уже подъезжаю.

— Микки, каковы шансы, что они всё обшарят — и тут же влепят новые обвинения?

— Думал об этом. Но они позволили мне вести машину и тащить их за собой. Если бы у Друкера был ордер на арест, он бы так не рисковал.

— Надеюсь, ты прав.

— От Дженнифер есть новости?

— Пока нет.

— Окей. Я ей наберу. Держись, Лорна.

— Я просто хочу, чтобы это скорее закончилось.

— Я тоже.

Я свернул на Ланкершим и повёл «хвост» к складу с климат‑контролем, где, помимо архивов, держал мужские и женские манекены и прочий реквизит, выручавший в зале суда. Там же — две стойки костюмов для клиентов и третий из моих «Линкольн Таун Каров». В углу — оружейный сейф «АМСЕК»: стволы, отданные в счёт гонорара. По условиям залога оружие мне было запрещено, так что попросил Циско перевезти его к ним с Лорной до конца процесса.

У въезда я поднял секционную дверь и пропустил обыскивающих внутрь. Затем провёл в запертую кладовку, где клиентские архивы стояли в железных шкафах — как велят правила коллегии: «сухо, темно, под ключом». Я вставил ключ и открыл первый шкаф на четыре ящика.

— Беритесь, джентльмены, — сказал я. — Здесь деловая документация за пятнадцатый год. Отчёты о прибылях и убытках, книги, декларации — весь финансовый массив. Это то, к чему у вас есть доступ. В остальных ящиках — материалы дел, они под защитой, включая папки по Сэму Скейлзу.

Комнатушка для архивов была тесной для всего десанта, к которому присоединился напарник Друкера, Лопес. Я отступил к дверному проёму, туда, где теснились двое в форме, и занял место так, чтобы видеть разгром.

Внутри — складной стол, за которым я обычно перелистывал старые дела. Детективы оставались на ногах, но папки раскрывали на столешнице. Всё, что собирались изъять, откладывали в отдельную стопку.

Работали втроём, быстро и слаженно. К моменту, когда закончили, набралось четыре папки для изъятия. Я попросил показать.

— В ордере нет ни слова, что я обязан делиться с вами тем, что изымаем, — сказал Друкер.

— А в нём нет ни слова, почему я должен был идти вам навстречу, — ответил я. — Но я это сделал. Что бы вы ни взяли, оно всё равно всплывёт. Зачем же вести себя как придурок?

— Знаешь, Холлер, не обязательно было самому включать придурка и заводить меня на публике, — усмехнулся он.

— О чём ты? О том, что было в суде? Если это тебя «заводит», подожди, пока выйдешь перед присяжными. Не забудь защитные очки.

Улыбка Друкера блеснула без намёка на юмор.

— Доброго дня, — сказал он.

Он проскользнул мимо, прижимая папки к груди, чтобы я не успел даже мельком глянуть на обложки. За ним — Лопес и третий, чьего имени я так и не услышал. Затем вся процессия — сыщики и их конвой — вытекла со склада. Я набрал Лорне короткую эсэмэску: «Не посадили. Пока». 

Глава 29 

Пятница, 17 января

«Каталина Экспресс» резал тёмные воды Тихого океана. Солнце клонилось за остров, уже маячивший впереди. Ветер злой, ледяной, но мы с Кендалл стояли на открытой палубе, прижавшись друг к другу. Пятничный вечер. Я предупредил команду: исчезаю на длинные выходные. Условия залога не позволяли покидать округ без санкции судьи — я выбрал край света, который ещё числился «здесь».

Катер пришвартовался в Авалоне к четырём. Нас уже ждал гольф‑кар с шофёром от «Пуэбло Отель Зейн Грей». Он увёз нас и нашу единственную сумку на склон, попутно ведя светскую беседу о недавно завершённой реставрации: когда‑то это был дом писателя, где тот настрочил несколько романов о Диком Западе.

— Он жил здесь, потому что любил рыбалку, — сказал водитель. — Всегда повторял: «Пишу, чтобы ловить рыбу» — что бы это ни значило.

Я лишь кивнул и взглянул на Кендалл. Она улыбнулась.

— Вы знали, он был дантистом? — добавил водитель.

— Кто? — переспросил я.

— Зейн Грей. И это не его настоящее имя. Настоящее — Перл, как у женщины. Неудивительно, что стал Зейном. Точнее, это второе его имя.

— Забавно, — сказала Кендалл.

Сезон — мёртвый, отель — почти пуст. Нам предложили выбрать из нескольких номеров, названных по самым известным романам. Мы взяли «Всадников пурпурного шалфея» — не потому, что я читал книгу, а из‑за вида на гавань и рабочего камина. Я бывал здесь раньше — много раз, много лет назад, с Мэгги Макферсон, когда мы ещё были мужем и женой.

Мы собирались просидеть большую часть выходных в номере и наслаждаться друг другом. Без телефонов, без ноутбуков, вдали от мирских забот. Но гольф‑кар всё же арендовали — для поездок в рестораны и продуктовый магазин в городе.

Всё было прекрасно, но поездка давала горечь. Меня придавило, и избавиться от тяжести не выходило. Мы сидели у камина, говорили, вспоминали, строили планы. Любовь случалась — две ночи подряд и утром в воскресенье. Но к понедельнику важные темы иссякли, и я почти весь день провёл перед плоским экраном, глядя «СНН» — бесконечный импичмент и странный вирус в Китае. «Центр по контролю и профилактике заболеваний» объявил, что направляет медицинский контроль в Лос‑Анджелес встречать рейсы из Уханя — мерить температуру и смотреть симптомы. Больных — в карантин.

Новости оказались отдушиной. Я геройски держал телефон выключенным все выходные. Но отвлечься не выходило. Тяжесть грядущего и растущие ставки давили всё сильнее.

Не отпускало чувство, что мы с Кендалл проживаем последние спокойные дни вместе, что её возвращение в Лос‑Анджелес и попытка воскресить нашу историю окажутся неудачным экспериментом. Я не мог вычленить точную причину. Но мысли о Мэгги, о встрече в университете, на мгновение собравшей нашу распавшуюся семью, и — о том поцелуе, — не уходили. Удивительно, как что‑то столь случайное, быстрое и неожиданное способно расшатать хрупкое основание отношений. 

Глава 30 

Вторник, 21 января

Когда во вторник небо затянуло свинцом, а между островом и материком легла густая молочная стена, это показалось уместным. Страх, нараставший весь уик‑энд, подтвердился почти сразу после того, как я впервые за три с половиной дня включил телефон. Мы уже собирались выписываться и идти к катеру, когда позвонила Дженнифер Аронсон.

— Микки, где ты?

— На Каталине.

— Что?

— Мы с Кендалл уехали на выходные. Я говорил. В любом случае, возвращаемся. Что случилось?

— Только что звонила Берг. Они хотят, чтобы ты сдался. Утром сняли прежнее обвинение, а большое жюри тут же выдало новый обвинительный акт — убийство при особых обстоятельствах: «из корыстных побуждений».

Это значило одно: залога не будет. Я молчал, вспоминая, как Друкер рылся в моих папках по Скейлзу. Что он забрал? Была ли там нитка, ведущая к этому?

Кендалл уловила мой взгляд.

— Что? — прошептала она.

Я кивнул: расскажу после. Сейчас — стратегия.

— Ладно, — сказал я Дженнифер. — Позвони клерку Уорфилд. Посмотри, можно ли вклиниться во вторую половину дня. Я сдамся там же. Но мы…

— Что? — выкрикнула Кендалл.

Я поднял ладонь, успокаивая, и договорил:

— Мы просим немедленного слушания по «особым обстоятельствам» с учётом «причины». Это чушь.

— Но акт большого жюри отменяет предварительное слушание. Сам факт акта предполагает достаточные основания.

— Неважно. Нужно предстать перед судьёй и убедить её, что это попытка обвинения перетасовать колоду и сбить таймер.

— Хорошо, звучит как ход на ускорение. Я займусь. Тебе нужно вернуться и быть готовым. Думаю, тут лучше выступить лично.

— Обязательно. Ты подашь ходатайство по «причинам», а я — за ускорение. Выезжаю. Держи в курсе: дождется ли прокуратура слушания или попытается снять меня раньше? У меня «браслет» — захотят, найдут.

— Уже работаю.

Мы разъединились. Я повернулся к Кендалл.

— Нужно идти. Похоже, меня собираются снова арестовать.

— Как они могут? — глаза заблестели.

— Закрыли старое дело, пошли к большому жюри, получили новый акт — и всё по второму кругу.

— Тебя посадят?

Она обняла меня крепко, будто могла не отдать.

— Я сделаю всё, чтобы попасть к судье и отбить это. Поэтому — собираемся.

Обратный путь шёл в молоке тумана. На этот раз мы остались в салоне, держались за горячие стаканчики и старались не показывать тревогу. Я пересказал шаги Берг, благодаря которым меня хотели видеть в наручниках. Без юридического бэкграунда Кендалл сказала, что это несправедливо, хоть и законно. Возразить было нечего. Прокурор легальным ходом ломал столь же легальный процесс.

Переправа тянулась — скорость сбросили. Почти через час турбины стихли: мы медленно входили в гавань. От Дженнифер новостей не было. Я не знал, встретят ли меня те, кто отслеживал «браслет». Я поднялся к панорамному окну. Если меня вот‑вот арестуют, нужно успеть дать Кендалл инструкции: что делать и кому звонить.

Когда вошли под крыло причалов, туман начал редеть. Сквозь серую марлю проступил зелёный пролёт моста Винсента Томаса. Вскоре я увидел терминал паромов — никаких патрулей на пандусах. Паркинг, где стоял «Линкольн», скрывался за зданием. Я вернулся, вложил ключи в ладонь Кендалл.

— На случай, если они ждут у машины, — сказал я.

— Боже, Микки! Ты правда думаешь…?

— Спокойно. На пирсе никого. Скорее всего, и на стоянке пусто. Всё будет нормально. Но если что — у тебя ключи, уедешь. Только прежде позвони Дженнифер, расскажи, что и как. Она знает план. Я пришлю контакт.

— Хорошо.

— И Хейли набери. Пусть знает.

— Ладно. Не верится, что они так делают.

Она расплакалась. Я обнял, уверяя, что всё устроится. В глубине души такой уверенности не было.

Мы сошли, дошли до «Линкольна», и никто нас не остановил. Телефон зазвонил, когда мы уже садились. Это была Дженнифер, но я не ответил. Паранойя душила: я чувствовал себя лёгкой добычей. Хотел выкатиться с парковки и слиться с потоком на автостраду. В движущуюся цель сложнее попасть.

Как только выехали на север по 110‑й, я перезвонил Дженнифер.

— У нас в расписании три часа, — сказала она.

— Понял. Они не попытаются взять меня до того?

— Это то, что Берг озвучила судье: вам позволено сдаться в её зале после слушания в три.

— Берг возражала против слушания?

— Не знаю. Вероятно. Но клерк Уорфилд сказал, что судья раздражена из‑за залога: она его назначила, а окружная прокуратура пытается задним числом обнулить. Мы на это и надавим.

— Хорошо. Где встречаемся и когда?

— Мне нужно время обкатать твои аргументы. Как насчёт часа? Можно в кафетерии суда.

Я глянул на часы: половина одиннадцатого.

— В час — годится, но не в здании суда. Там слишком много полицейских — кто‑нибудь изобразит героя и попробует меня скрутить. Внутрь — только на слушание.

— Поняла. Тогда куда?

— «Россоблу». Если учесть, что после сегодняшнего дня мне, возможно, снова светит тюремная «колбасная» диета, на обед возьму пасту.

— Ладно, буду там.

— И ещё, если успеешь: передай журналистам, которые освещают это дело. Пусть будут на слушании. Я бы сделал сам, но лучше иметь возможность сказать, что не делал, когда Берг опять обвинит. Пресса должна увидеть это дерьмо.

— Позвоню.

Мы отключились, и Кендалл сказала:

— Я хочу быть с тобой в суде.

— Было бы здорово. Я наберу Хейли, как только окажемся дома. Мне нужно переодеться в костюм, набросать речь — и на обед.

Я понимал: ланч будет рабочим, и Кендалл там лишняя — она вне привилегии защиты. Но я также знал: моей свободе, возможно, осталось жить несколько часов. Исключать её не хотел.

Почти час ушёл на дорогу. Я припарковался у бордюра рядом с лестницей — в гараж не тянуло. Бишоп сидел на ступенях и ждал. В пятницу я сказал, что стартуем во вторник в десять, и он пришёл. Я напрочь о нём забыл.

Кендалл поднялась по ступеням, пока я вытаскивал чемодан.

— Давай помогу, — сказал Бишоп.

— Ты мой водитель, не камердинер, — ответил я. — Долго ждал?

— Не слишком.

— Прости. Но подождать придётся ещё час, пока соберусь и закрою дела дома. Потом — в центр. Возможно, назад Кендалл повезёшь ты.

— А ты? Вернуться за тобой?

— Вряд ли. Сегодня они попробуют снова загнать меня в клетку.

— Они могут? Тебя же выпустили под залог.

— Могут попытаться. Они — государство. Зверь. И игра всегда заточена под него.

Я втащил чемодан в дом. Кендалл стояла в гостиной, протягивая конверт.

— Кто‑то подсунул это под дверь, — сказала она.

Я взял конверт, на ходу разглядел: простой белый, без надписей, не запечатан. На кровати раскрыл чемодан, затем вскрыл конверт. Внутри — один сложенный лист. Ксерокопия рапорта об аресте департамента шерифа округа Вентура от 1 декабря 2018 года. Подозреваемый по делу — Сэм Скейлз. В резюме: Скейлз использовал имя Уолтера Леннона, чтобы создать сайт сбора средств для семей погибших месяцем ранее при массовой стрельбе в баре в «Таузенд‑Оукс». Мне не нужен был рапорт, чтобы помнить «Бордерлайн Гриль». Помощник шерифа и двенадцать посетителей — убиты. Афера — под копирку с той, за которую Скейлз сел в Неваде.

Я прошёл в кабинет к столу с материалами. Был почти уверен: арест в Вентуре не фигурировал в сводке от окружной прокуратуры. Я открыл папку «Жертва» и пролистал: за декабрь 2018‑го — тишина.

Кендалл вошла следом.

— Что это?

— Рапорт об аресте Скейлза. Больше года назад. Округ Вентура.

— И?

— Что в открытых источниках этого нет.

На титуле — шаблон с окнами и графами, плюс рукописное резюме. Под галочкой «мошенничество» — перечень, где клетка «межштатное» перечёркнута косой линией. Внизу заполнявший форму вывел: «ФБР — Лос-Анджелес».

— Они пытались это скрыть? — спросила Кендалл.

— Думаю, они и не знали, — сказал я. — Похоже, ФБР приехало и забрало Сэма.

Кендалл нахмурилась, но я не углублялся. В голове я перебирал, как использовать рапорт.

— Мне нужно позвонить, — сказал я.

Я набрал Гарри Босха. Он ответил сразу.

— Гарри, это я. Встречаемся с Дженнифер на ланче в центре, потом — суд. Сможешь подъехать? Есть кое‑что, на что тебе стоит глянуть.

— Где?

— «Россоблу», в час.

— Где это?

— «Саут Сити Маркет», Одиннадцатая улица.

— Буду.

Я отключился. Поднялась волна энергии. Этот арест мог многое прояснить по Сэму — и дать трещину в стене ФБР.

— Кто мог принести это? — спросила Кендалл.

Я подумал об агенте Рут, но вслух имени не назвал.

— Кто‑то, кто решил поступить правильно, — сказал я. 

Глава 31

К моему «возвращению» в зал суда подтянули втрое больше помощников шерифа, чем обычно на заседаниях с подсудимым на свободе. У дверей, на галерее, за воротами. С первой секунды было ясно: никто не рассчитывает, что я уйду тем же маршрутом.

Дочь не смогла прийти на ланч из‑за пары, но теперь сидела в первом ряду, прямо за нашим столом. Рядом — Лорна. Рядом с Лорной — Циско. Я обнял Хейли и перекинулся, словом, с каждым, стараясь приободрить, хотя сам едва держал лицо.

— Папа, это так несправедливо, — сказала Хейли.

— Никто не обещал, что закон — про справедливость, Хэй, — ответил я. — Запомни.

Я шагнул к Циско. Он не был на ланче и не знал про рапорт, подброшенный под дверь. Для этого дела я выбрал Босха — из‑за его истории в правоохранительных органах. Считал: он лучше подойдёт для контакта с шерифом Вентуры, оформившим арест Сэма.

— Есть новости? — спросил я.

Он понял, что речь о надежде выцепить Луиса Оппарицио.

— С утра — ничего, — ответил он. — Этот парень — призрак.

Я кивнул, скрывая досаду, и прошёл через ворота к столу защиты, сел один, собрал мысли. Я пришёл раньше Дженнифер: после ланча ей пришлось искать парковку в «чёрной дыре», а я попросил Бишопа высадить нас с Кендалл у входа. Я пролистал записи со встречи и в голове прогнал речь судье. Я никогда не боялся зала суда. Наоборот, чувствовал себя как дома и подпитывался враждебностью — от обвинения, скамеек, иногда даже от присяжных. Но сейчас было иначе. Если проиграю, меня проведут через стальную дверь в изолятор. В прошлый раз у меня не было шанса говорить до того, как накинут браслеты. Теперь — был. Рискованный шаг: штат играет по закону. Но законность — не синоним правоты, и мне предстояло убедить в этом судью.

Меня отвлекло движение: Дана Берг и её помощник в бабочке расселись за столом обвинения. Я не повернулся. Не поздоровался. Это стало личным. Берг раз за разом пыталась лишить меня возможности готовиться к защите. Теперь она — враг, и я так к ней и отношусь.

Дженнифер скользнула на место рядом.

— Прости, «чёрная дыра» парковки — не миф, — сказала она. — Встала на платной на Мэйн.

Она запыхалась — видимо, шла кварталов пять.

— Ничего, — сказал я. — Я готов.

Она обернулась, кивнула нашим, повернулась обратно.

— Босх не придёт? — спросила.

— Думаю, уже уехал, — сказал я. — В Вентуру.

— Поняла.

— Слушай, если всё пойдёт не так, и я вернусь в «Башни», тебе придётся скоординироваться с Босхом по Вентуре. Убедись, что бумаги нет. Он не привык к нашей стороне баррикад. Нет бумаги — нет доказательств. Окей?

— Окей. Но всё будет хорошо, Микки. Мы их возьмём числом и классом — мы отличная команда.

— Надеюсь. Мне нравится твоя уверенность, даже если весь кодекс и машина системы работают против нас.

Я оглянулся по галерее и встретился взглядом с двумя репортёрами на их привычных местах.

Через несколько минут помощник шерифа призвал зал к порядку, и судья Уорфилд вошла, заняла место на скамье.

— Возвращаемся к делу Штат Калифорния против Майкла Холлера, — произнесла она. — У нас новые обвинения, требующие слушаний по вопросу содержания под стражей и предъявления обвинений, а также оглашения обвинительного заключения. Кроме того, поступило ходатайство защиты. Начнём с обвинений.

Я отказался от формального оглашения.

— Как вы себя признаёте? — спросила Уорфилд.

— Невиновным, — отчеканил я.

— Принято, — кивнула судья. — Переходим к досудебному освобождению либо заключению под стражу. И, предчувствую, сегодня будет обильная перепалка, поэтому остаёмся за столами — меньше суеты, запись чище. Говорите отчётливо. Позиция обвинения, мисс Берг?

Берг поднялась:

— Благодарю, Ваша Честь. Сегодня утром предыдущие обвинения были сняты после того, как большое жюри округа Лос‑Анджелес вынесло обвинительный акт в отношении Дж. Майкла Холлера по убийству первой степени при наличии особых обстоятельств — убийство из корыстных побуждений. Штат настаивает на том, что данное преступление не предусматривает возможности освобождения под залог, и просит оставить обвиняемого под стражей до вынесения приговора. Существует презумпция…

— Я прекрасно осведомлена, что предусматривает закон, мисс Берг, — оборвала её Уорфилд. — Уверена, мистер Холлер тоже.

Судья, казалось, раздражалась не только попыткой вернуть меня за решётку, но и собственными связанными руками. Что‑то записав, она повернулась ко мне:

— Мистер Холлер, полагаю, вы желаете быть услышанным?

Я поднялся.

— Да, Ваша Честь. Но сперва — требует ли Штат смертной казни по новому обвинению?

— Уместный вопрос, — заметила Уорфилд. — Это меняло бы картину. Мисс Берг, ваш офис намерен добиваться смертной казни?

— Нет, Ваша Честь, — ответила Берг. — Штат отказывается от смертной казни.

— Вы получили ответ, мистер Холлер. Что‑нибудь ещё?

— Да. Прецедент гласит: после отказа от смертной казни дело перестаёт быть «капитальным», невзирая на возможное пожизненное без УДО. Далее: мисс Берг обязана убедить суд, что вина очевидна и презумпция невиновности — ничтожна. Сам по себе обвинительный акт недостаточен для «очевидности». По этому пункту продолжит мисс Аронсон.

Дженнифер поднялась.

— Ваша Честь, Дженнифер Аронсон, представляю мистера Холлера в данном вопросе. Само ходатайство по 686‑й статье мистер Холлер заявит лично. Что до предъявленного обвинения, позиция защиты такова: обвинение вышло за рамки честной игры, стремясь лишить мистера Холлера свободы тогда, когда он готовится защищать себя. Это не более чем приём, направленный на воспрепятствование. Его возможность работать над защитой резко ограничивается тюремной камерой: он лишён времени, постоянно рискует здоровьем и безопасностью.

Она сверилась с записями:

— Защита также оспаривает «особые обстоятельства». Хоть нам не представлены те «новые доказательства», на которые ссылается обвинение, будто смерть Сэмюэля Скейлза приносила мистеру Холлеру финансовую выгоду, — абсурдно даже предполагать, не то, что доказывать, что его гибель могла обогатить мистера Холлера.

Когда Дженнифер закончила, Уорфилд вновь принялась за пометки. Берг поднялась:

— Ваша Честь, обвинительный акт большого жюри исключает предварительное слушание. Штат будет возражать против трансформации нынешнего заседания в определение вероятной причины. Законодатель сформулировал это однозначно.

— Я знаю правила, мисс Берг, — отрезала Уорфилд. — И то, что суд наделён «дискреционным правом», то есть - принимать решения на своё усмотрение. Меня, как и мисс Аронсон, беспокоит ваш ход. Готовы ли вы к тому, что суд воспользуется своим правом и определит залог без представления дополнительных доказательств вероятной причины?

— Минуту, Ваша Честь, — попросила Берг.

Я впервые перевёл взгляд на стол обвинения. Берг совещалась с помощником. Было ясно: судья, в прошлом адвокат защиты, не одобряет её хитрость с целью вернуть меня в тюрьму. Вопрос в том, решится ли она на использование судом «дискреционного права». Помощник вынул документ и передал Берг. Та выпрямилась:

— С позволения суда, Штат желает вызвать свидетеля.

— Кто? — спросила Уорфилд.

— Детектива Кента Друкера. Он представит документ, подтверждающий обоснованность «особых обстоятельств».

— Вызывайте.

Я раньше его не заметил, но Друкер сидел в первом ряду. Он прошёл через ворота, принял присягу и сел на место свидетеля. Берг начала с общего — обыски у меня дома и на складе, а также у Лорны Тейлор.

— Перейдём к тому, что именно вы просматривали на складе, — продолжила она. — Что это были за материалы?

— Непривилегированные деловые файлы, относящиеся к практике Майкла Холлера, — ответил Друкер.

— Иначе говоря, счета клиентам?

— Верно.

— Имелось ли там досье, связанное со Скейлзом?

— Несколько. Холлер представлял его по ряду дел много лет.

— И при просмотре этих досье вы нашли документы, релевантные расследованию его убийства?

— Да.

Далее Берг соблюла формальности, получив разрешение показать найденный документ. Я не представлял, что это, пока прокурор не положила копию на наш стол и не передала вторую секретарю судьи. Мы с Дженнифер склонились над листом.

Это была копия письма, адресованного Сэму в 2016 году, когда тот ожидал приговора по мошенничеству.

«Дорогой Сэм, это будет моё последнее письмо, и вам придётся найти нового адвоката для стадии вынесения приговора в следующем месяце — если вы не оплатите судебные издержки, согласованные на нашей встрече 11 октября. Мой фиксированный гонорар за ведение вашего дела составляет 100 000 долларов плюс расходы и аванс 25 000. Это соглашение действовало независимо от того, дойдёт ли дело до суда или завершится на досудебной стадии. Теперь дело рассмотрено судом, назначено вынесение приговора. Оставшаяся часть — 75 000 — подлежит оплате. Я вёл несколько ваших прежних дел и знаю, что вы поддерживаете юридический фонд для оплаты работы адвокатов. Прошу оплатить счёт, или считайте это прекращением наших профессиональных отношений, за которым последуют более серьёзные шаги. Искренне ваш, п.п. Майкл Холлер».

— Это Лорнина работа, — прошептал я. — Я этого никогда не видел. И значения это не имеет.

Дженнифер поднялась:

— Ваша Честь, можно возразить?

Нестандартный ход — получить возможность расспросить свидетеля о происхождении и значении документа до принятия судом.

— Вопрос разрешаю, — сказала Уорфилд.

— Детектив Друкер, — начала Дженнифер. — Письмо без подписи, так?

— Так, но оно найдено в файлах мистера Холлера, — ответил он.

— Вам знакома аббревиатура «п.п.» перед напечатанным именем мистера Холлера?

— По‑латыни — «пер прокурациием», означает - «за кого‑то».

— То есть «без личной подписи» — понимаете, что это значит?

— Что письмо отправлено под его именем, но не им лично подписано.

— Вы говорите, нашли это в файлах мистера Холлера. Следовательно, оно не было отправлено?

— Мы считаем, это копия, а оригинал направлен адресату.

— На основании чего?

— Оно лежало в папке «Переписка». Зачем держать целую папку с письмами, которые не уходили? Нелогично.

— Есть ли у вас доказательства, что письмо было отправлено или вручено Скейлзу?

— Полагаю, было отправлено. Иначе как мистер Холлер ожидал оплаты?

— Есть сведения, что Скейлз, когда‑либо получил это письмо?

— Прямых — нет. Но в письме важно другое.

— И что именно?

— Мистер Холлер говорит, что ему известно о наличии у Скейлза фонда для оплаты юристов, и что он ожидает семьдесят пять тысяч. Это — мотив.

— Вы полагаете, что Холлер узнал о фонде от самого Скейлза?

— Это логично.

— Скейлз сообщил мистеру Холлеру, где хранится фонд и как получить доступ?

— Понятия не имею, да и это попало бы под адвокатскую тайну.

— Если вы не можете доказать, что Холлер знал, где Скейлз держал деньги, как вы утверждаете, что он убил его ради денег?

Берг поднялась:

— Возражаю. мисс Аронсон фактически даёт показания.

— Я понимаю, к чему она ведёт, — сказала Уорфилд. — И мысль донесена. Ещё вопросы, мисс Аронсон?

Дженнифер взглянула на меня. Я едва заметно покачал головой: адвокат заканчивает, когда впереди обвинения. Она села.

— На данный момент вопросов нет, — сказала она. — Из показаний детектива и из документа ясно: письмо не подписано мистером Холлером и отношения к текущему слушанию не имеет.

— Ваше Честь, новая улика является важной и определяющей — возразила Берг. — Независимо от подписи, оно вышло из его офиса. Данная ситуация имеет значение, так как она раскрывает причины и побуждения: потерпевший имел финансовую задолженность перед обвиняемым, и, зная о наличии у потерпевшего средств, обвиняемый действовал, исходя из нежелания последнего погасить долг.

У нас есть дополнительные документы, подтверждающие, что ответчик наложил арест на имущество потерпевшего для взыскания долга. Арест действует по сей день. Если деньги найдутся, ответчик станет в очередь за их получением — да ещё с процентами. Он не сумел заставить Скейлза заплатить при жизни и теперь надеется получить своё после его смерти.

— Протестую! — крикнула Дженнифер.

Уорфилд сказала: — Возможно, вы лучше осведомлены, мисс Берг. Но ваши высказывания больше подходят для публичных выступлений перед журналистами, чем для официального разбирательства в суде.

— Да, Ваша Честь, — с наигранным раскаянием произнесла Берг.

Судья отпустила Друкера. Я понимал: спор либо будет отсечён осторожностью в пользу отказа обвинению, либо суд оставит всё как есть. Уорфилд спросила о дополнительных аргументах: Берг возразила, Дженнифер попросила слово.

— Благодарю, Ваша Честь, — сказала она. — Ранее суд отметил возможность использовать «дискреционное право», при решении вопроса о залоге. Две основные цели, ради которых существует институт залога, – это защита интересов общества и обеспечение своевременной явки лица в суд. Исходя из этого, ясно: Майкл Холлер не представляет ни угрозы, ни риска побега. Он под подпиской шесть недель и не пытался скрыться. Никому не угрожал — ни обществу, ни участникам процесса. Он получил разрешение покинуть округ и штат и вернулся в ту же ночь. Ваша Честь, у вас есть свобода действий. В интересах справедливого разбирательства прошу оставить его на свободе, чтобы он мог защищать себя.

Ответ Берг свёлся к напоминанию о правилах. Она заявила, что «дискреционное право» не распространяется на выводы большого жюри и на волю законодателя квалифицировать убийство из корыстных побуждений как не подлежащее залогу. После чего села.

Я не считал, что мы вышли вперёд, но судья подчёркнуто выдержала паузу, делая пометки, прежде чем заговорить.

— Мы рассмотрим иное ходатайство, прежде чем я вынесу решение, — сказала она. — Сначала десятиминутный перерыв, затем перейдём к ходатайству мистера Холлера по «шесть‑восемь‑шесть». Благодарю.

Судья быстро покинула скамью. У меня оставалось всего десять минут, чтобы придумать, как выправить положение. 

Глава 32 

Возможно, это был мой последний шанс пройтись по коридорам, спуститься в лифте и вдохнуть улицу. Но я остался за столом защиты на «десятиминутный» перерыв, растянувшийся на двадцать. Мне нужно было побыть наедине с мыслями. Я даже попросил Дженнифер не садиться рядом при возобновлении слушания. Ей, может быть, было неприятно, но она поняла: это я против государства. И хоть присяжных пока нет, я хотел напомнить судье — перед ней человек, в одиночку стоящий против машины.

Я собрался к «основному времени», а потом научился терпеть ожидание овертайма. Наконец Уорфилд вернулась и заняла место на возвышении.

— Хорошо, возвращаемся на запись, — сказала она. — Имеется ходатайство защиты о скором рассмотрении дела. Мистер Холлер, вижу, вы сейчас один. Вы будете поддерживать ходатайство?

Я поднялся.

— Да, Ваша честь.

— Прекрасно. Надеюсь, будем кратки. Продолжайте.

— Если угодно суду, буду краток. То, что сделало обвинение через новый обвинительный акт большого жюри, — попытка подорвать закон и моё конституционное право на скорое судебное разбирательство. Это игра в прятки: здесь не про правосудие, а про азарт. С первых минут в этом деле неизменны две вещи. Первое: я последовательно отрицал обвинения и заявлял о невиновности. Второе: я при любых обстоятельствах отказывался от отсрочек.

Я опустил взгляд в блокнот. Записи были не нужны, но пауза давала судье пространство — разобрать тезисы.

— С первого дня я настаивал на праве на скорое разбирательство. Сказал государству: «Либо предъявляйте, либо молчите». Я не совершал этого преступления и требую, чтобы суд состоялся как можно скорее. С каждым днем, приближающим нас к суду, обвинение все больше осознает, что их время истекает. Они отводят взгляд, потому что знают: их дело полно изъянов и не выдерживает критики. Они знают, что я невиновен, что есть неоспоримые сомнения в моей вине, и именно поэтому они так отчаянно пытались подорвать мою защиту.

Я обернулся, поймал взгляд дочери, едва заметно улыбнулся. Ни один отец не должен позволять дочери видеть его в таком положении.

Вернувшись к судье, продолжил:

— У каждого адвоката есть набор трюков — и у прокурора, и у защиты. В зале суда нет безупречных линий. Это драка, и каждый бьёт всем, что есть. Конституция гарантирует мне скорость. Но, сняв прежнее обвинение и протолкнув новое через большое жюри, обвинение давит на меня двояко: хочет запереть в камере, чтобы я не готовил защиту, и перезапускает игру, чтобы у государства появилось больше времени использовать свою силу и дожать проигранное дело.

Теперь я не сводил глаз с судьи:

— Законно ли это? Возможно. Отдаю им должное. Но справедливо ли? Стремится ли это к истине? Ни на йоту. Вы можете снова отправить меня за решётку, можете отложить поиск правды — а именно этим и должен быть процесс, — но это будет неправильно. Власть «дискреционного права» суда широка, и защита просит: не переводите стрелки назад. Давайте искать истину сейчас, а не когда обвинению удобно. Спасибо.

Если мои слова и задели Уорфилд, вида она не подала. В отличие от прошлого заседания, записей не делала. Лишь повернулась на шесть дюймов к столу обвинения.

— Мисс Берг? Желает ли Штат ответить?

— Да, Ваша честь, — сказала Берг. — Буду короче защиты. По сути, мистер Холлер изложил и мои доводы. Повторная передача дела в большое жюри — законна и обычна здесь и по стране. Это не затяжка. Мне поручено добиваться справедливости для жертвы хладнокровного убийства. С учётом доказательств, полученных в ходе продолжающегося расследования, мы повысили степень обвинения.

Краем глаза я уловил, как она бросила в мою сторону взгляд — как удар в ответ. Я не ответил тем же.

— Дело против обвиняемого серьёзное — и крепнет по мере развития расследования, — продолжила она. — Обвиняемый это знает. Он думает, что спешка помешает собрать все доказательства. Но правда все равно восторжествует.Благодарю.

Судья выдержала паузу, будто ожидая, что я встану и возражу. Даже повернулась ко мне. Но я остался сидеть. Сказанного достаточно.

— Ситуация нетипичная, — начала Уорфилд. — По моему опыту судьи — и бывшего адвоката защиты — чаще отсрочку просит обвиняемый, пытаясь отложить неизбежное. Но не здесь. И потому сегодняшние аргументы заставляют задуматься. Мистер Холлер явно хочет поставить точку — вне зависимости от исхода. И хочет оставаться на свободе, отстаивая позицию.

Судья повернулась к Берг:

— С другой стороны, у государства — один шанс. Время на подготовку критично. Появились новые обвинения, и обязанность Штата — быть готовым поддержать их на уровне, куда более высоком, чем порог «обоснованности», достаточный для большого жюри. Бремя «вне разумных сомнений» столь же тяжко, как и бремя защиты.

Она выпрямилась, подалась вперёд, сцепив руки:

— В таких случаях суд склонен «делить ребёнка пополам». И я предоставляю защите право выбора формы. Мистер Холлер, решать вам: либо я сохраняю за вами залог со всеми текущими ограничениями, и вы отказываетесь от права на скорое разбирательство; либо я отменяю залог, но не трогаю график, и суд остаётся на восемнадцатое февраля. Как поступим?

Прежде чем я успел подняться, поднялась Берг.

— Ваша честь, — настойчиво произнесла она. — Можно мне высказаться?

— Нет, мисс Берг, — отрезала судья. — Суд услышал всё необходимое. Мистер Холлер, вы сделаете выбор сами или предпочитаете, чтобы я предоставила право выбора мисс Берг?

Я медленно поднялся.

— Минуту, Ваша честь?

— Поторопитесь, мистер Холлер, — отозвалась Уорфилд. — Я в неудобном положении и не собираюсь в нём задерживаться.

Я обернулся к перилам позади стола защиты и посмотрел на дочь. Жестом подозвал её. Она подалась вперёд, положив ладони на холодный металл. Я наклонился и накрыл её руки своими.

— Хейли, я хочу это закончить, — прошептал я. — Я этого не делал и, думаю, смогу доказать. Хочу идти на процесс в феврале. Ты не против?

— Пап, мне было очень тяжело, когда тебя держали в тюрьме в прошлый раз, — так же шёпотом ответила она. — Ты уверен?

— Это то самое, о чём мы говорили с тобой и с мамой. Сейчас я вроде на свободе, но внутри — всё равно взаперти, пока это висит надо мной. Мне нужно, чтобы всё закончилось.

— Я понимаю. Но я волнуюсь.

За моей спиной прозвучал голос судьи:

— Мистер Холлер. Мы ждём.

Я не отводил взгляда от дочери.

— Всё будет хорошо, — сказал я.

Быстро перегнулся через перила и поцеловал её в лоб. Потом посмотрел на Кендалл и кивнул. По её удивлённому лицу я понял: она ждала большего — что я посоветуюсь с ней. Тот факт, что благословение я спросил у дочери, а не у неё, могло стоить нам отношений. Но я сделал то, что считал верным.

Я повернулся к судье и объявил:

— Ваша честь, сдаюсь суду. И буду готов защищать себя восемнадцатого февраля, как назначено. Я невиновен, и чем скорее докажу это присяжным, тем лучше.

Судья кивнула — скорее озабоченная моим выбором, чем удивлённая.

— Очень хорошо, мистер Холлер, — сказала она.

Она закрепила решение постановлением. Но обвинение не ушло без последней вылазки.

— Ваша честь, — поднялась Берг. — Штат просит отложить вступление в силу даты суда на время обращения во Второй окружной апелляционный суд.

Уорфилд долго смотрела на неё, прежде чем ответить. Рискованно сообщать судье о намерении обжаловать её решение, когда впереди — целый процесс у той же судьи. Нейтральность предполагается, но, если вы прямо говорите, что понесёте её «ошибку» наверх, у любого судьи найдётся способ уравнять счёт. Я испытал это в деле: дважды выиграл у Хейгена в апелляции — он «отплатил» залогом в пять миллионов, почти подмигнув. Сейчас Берг стояла на той же грани с Уорфилд. Казалось, судья даёт ей несколько секунд, чтобы передумать.

Но Берг выжидала.

— Мисс Берг, теперь я предоставляю выбор вам, — наконец сказала Уорфилд. — Я не отменю своё решение по шестьсот восемьдесят шестой, не отменив одновременно и сохранение залога мистеру Холлеру. Так что, если вы хотите тянуть с апелляцией, мистер Холлер останется на свободе по действующим условиям до получения решения апелляционного суда.

Две женщины вглядывались друг в друга пять напряжённых секунд. Потом прокурор ответила:

— Благодарю, Ваша честь, — холодно сказала Берг. — Штат отзывает просьбу об отсрочке.

— Прекрасно, — так же холодно отозвалась Уорфилд. — Тогда, полагаю, перерыв.

Когда судья поднялась, помощники шерифа синхронно двинулись ко мне. Я возвращался в «Башни-Близнецы». 

Глава 33 

Пятница, 24 января

Меня снова определили в К‑10 — «силовой» блок «Башен-Близнецов» для заключённых с особым статусом. Проблема была в том, что мне куда важнее было держаться подальше от надзирателей, чем от заключённых. После скандала с подслушкой и последовавшего расследования риск того, что тюремщики попытаются меня «поправить» чужими руками, взлетел в разы.

После ухода Бишопа я остро нуждался в телохранителе. Можно сказать, я устраивал своеобразный кастинг. На следующее утро после прибытия я общался с разными заключенными в блоке, пытаясь понять, кому можно доверять и кто ненавидит «хакеров» так же сильно, как и я. Мой выбор пал на Кэрью, здоровенного парня, которого обвиняли в убийстве. Подробности дела меня не интересовали, и я не стал их выяснять. Но я знал, что у него есть платный адвокат, а защита по такому обвинению стоит дорого. Я предложил ему 400 долларов в неделю за охрану, и в итоге мы договорились о 500 долларах, которые еженедельно будут перечисляться его адвокату.

Дни сменяли друг друга, подчиняясь привычному ритму. Ежедневно команда проводила трехчасовые встречи, где мы разбирали добытое и намечали курс. Подготовка шла полным ходом, и энтузиазм не угасал. Я чувствовал полную уверенность в своих силах и жаждал только одного – начать действовать.

Монотонность дней после повторного ареста была нарушена лишь однажды, на третий день. Меня провели в комнату для встреч, где за столом напротив сидела моя первая жена, Мэгги Макферсон. Её вид одновременно смутил и согрел душу.

— Что‑то не так? — спросил я. — С Хейли всё в порядке?

— Всё хорошо, — ответила она. — Я просто хотела тебя увидеть. Как ты, Микки?

Мне было стыдно — и за себя, и за эту тюремную муть. Представил, как я выгляжу в её глазах — особенно после того, как на свободе она уже высказывала мне всё о моём виде.

— Как ни странно, нормально, учитывая обстоятельства, — сказал я. — Скоро суд и это закончится.

— Готов? — спросила она.

— Более чем. Думаю, мы выиграем.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы наша дочь потеряла отца.

— Не потеряет. Она — то, что держит меня на ногах.

Мэгги кивнула и больше к этому не возвращалась. Я понял: она пришла проверить, цел ли я — телом и головой.

— Для меня важно, что ты пришла, — сказал я.

— Конечно. И если тебе что‑то нужно — звони.

— Позвоню. Спасибо.

Пятнадцать минут пролетели — а я вышел окрепшим. С семьёй — какой бы разобщённой она ни была — я чувствовал себя неуязвимее. 

Глава 34 

Среда, 5 февраля

Мягкий шелковый костюм приятно ощущался на коже, принося облегчение от зуда, вызванного тюремной сыпью, покрывавшей большую часть моего тела. Я тихо сидел рядом с Дженнифер Аронсон за столом защиты, наслаждаясь моментом иллюзорной свободы и покоя. Меня привезли в суд на слушание, инициированное обвинением, которое хотело наказать защиту за предполагаемое недобросовестное поведение. Но, несмотря на причину, я был рад любому поводу, чтобы выбраться из «Башен-Близнецов», пусть даже ненадолго.

За годы практики я часто слышал от заключенных жалобы на тюремную сыпь. Посещения тюремной клиники не помогали, и причина сыпи оставалась загадкой. Предполагали, что виной могло быть промышленное моющее средство для стирки белья или материал матрасов. Некоторые считали это аллергией на заключение, другие – проявлением вины. Я же знал, что впервые сыпь появилась в «Башнях-Близнецах», а затем вернулась с новой силой. Разница была в том, что между этими случаями я сам инициировал новое, масштабное расследование тюремной системы. Это навело меня на мысль, что за сыпью стоят сотрудники тюрьмы – что это своего рода месть за мои действия. Возможно, они подмешивали что-то в еду, белье или даже в воду.

Я старался не высказывать свои опасения, чтобы не прослыть параноиком. Мое тело продолжало слабеть, вес снижался, и я не хотел, чтобы кто-то еще добавлял к моим физическим недугам сомнения в моей ясности ума, что могло бы поставить под удар мою способность к самозащите. Было ли это связано с иском или с атмосферой в зале суда – я не знал. Но одно было ясно: как только я вышел из тюрьмы и оказался в автобусе, мои тревоги о болезни исчезли.

По дороге автобус проехал мимо двух плакатов, изображающих Коби Брайанта. Десять дней назад знаменитый баскетболист «Лейкерс» трагически погиб в авиакатастрофе вместе с дочерью и другими людьми. Уличные мемориалы уже появились, как дань уважения его выдающемуся спортивному мастерству, которое возвело его в ранг иконы в городе, где и без того было немало восходящих звезд.

Я услышал приглушенный звук закрывающейся двери зала суда. Обернувшись, я увидел, что вошла Кендалл Робертс. Она украдкой помахала мне, проходя по центральному проходу. Я улыбнулся в ответ. Она прошла к первому ряду и заняла место прямо за столом защиты.

— Привет, Микки.

— Кендалл, тебе не обязательно было ехать сюда через весь город. Слушание, скорее всего, будет коротким.

— Всё равно лучше тех пятнадцати минут свидания в тюрьме.

— Спасибо и за это.

— Кроме того, я хотела…

Она осеклась, заметив Чена, помощника шерифа, который двинулся к нам, чтобы пресечь разговор с галереей. Я поднял ладонь: понял, прекращаю. Повернулся к Дженнифер и наклонился:

— Передайте Кендалл, что я ей позвоню позже, когда доберусь до телефона в блоке.

— Без проблем.

Дженнифер поднялась и прошептала Кендалл, а я снова уставился вперёд, чувствуя, как напряжение уходит из мышц и позвоночника. В «Башнях» ты всё время смотришь через плечо. Я впитывал эти минуты, когда можно не бояться.

Дженнифер вернулась на место. Я, наконец, вынырнул из мыслей и принялся за работу.

— Итак, — сказал я. — Какие новости по Оппарицио?

В понедельник на собрании команды я узнал, что «индейцы» наконец вычислили его, проследив за Джинни Ферриньо до встречи в отеле в Беверли‑Хиллз. Наблюдение за ней сняли, а Оппарицио повели до дома в Брентвуде — тот числился за непроницаемым «слепым» трастом.

— То же, — сказала Дженнифер. — Они готовы явиться с повесткой, когда ты скажешь.

— Хорошо, подождём до следующей недели. Но если будет похоже, что он собирается уехать, — обслужить немедленно. Он не должен ускользнуть.

— Поняла. Напомню Циско.

— Также наблюдаем за его подружкой и двумя сообщниками, которые держат акции «Биогрин Индастриз». И всё это снимаем на камеру — покажем судье, если не явятся.

— Понятно.

Я взглянул на стол обвинения. Сегодня Берг была одна. Без помощника. Она смотрела в рукописный документ; я догадался — репетирует аргументы. Она ощутила мой взгляд.

— Лицемер, — сказала она.

— Простите?

— Вы меня слышали. Вы всё время твердите, будто «ситуация меняется» и обвинение играет нечестно, а потом выкидываете такой трюк.

— Какой трюк?

— Вы прекрасно понимаете, о чём речь. Как я уже сказала, и вы это слышали: вы лицемер, Холлер. И убийца.

Я долго смотрел на неё и видел это в её глазах. Она — истинно верующая. Она искренне считает меня убийцей. Одно дело — копы, для многих из них нет разницы между адвокатом защиты и его подзащитным. Но в мире судебных юристов я часто встречал уважение по обе стороны баррикад. То, что Берг верила: я способен запихнуть человека в багажник и трижды выстрелить в него, — напоминало, с чем мне предстоит столкнуться в суде: с истинно верующей, которая хочет упечь меня навсегда.

— Вы глубоко заблуждаетесь, — сказал я. — Вы настолько ослеплены ложью, которой вас кормили…

— Оставьте это для присяжных, Холлер, — оборвала она.

Помощник шерифа Чан объявил, что суд возобновляет работу. Судья Уорфилд вышла из двери в глубине зала и заняла место на скамье. Она быстро перешла к делу «Штат Калифорния против Холлера» и пригласила Берг изложить ходатайство о санкциях в отношении защиты. Прокурор поднялась, взяла документ и направилась к кафедре.

— Ваша честь, — начала Берг, — защита неоднократно обвиняла прокуратуру в нечестной игре с предоставлением данных, и всё же именно защита всё это время прибегала к обману.

— Мисс Берг, — прервала её судья, — без преамбулы. К сути. Если обнаружено нарушение, сообщите суду.

— Да, Ваша честь. В понедельник каждая сторона должна была представить окончательные списки свидетелей. К нашему удивлению, защита добавила новые имена. Одно из них — Роуз Мари Дитрих, домовладелица погибшего Сэма Скейлза.

— Этот свидетель был неизвестен обвинению?

— Нет, Ваша честь. Мы её не знали. Я направила следователей разыскать и поговорить. Выяснилось: причина, по которой мы её не знали, в том, что Сэм Скейлз снимал у неё квартиру под вымышленным именем.

— Пока не вижу проблемы со стороны защиты, мисс Берг.

— Проблема в том, что рассказала нам миссис Дитрих. Она сказала, что мистер Холлер и двое его следователей беседовали с ней три недели назад о Сэме Скейлзе, который жил как Уолтер Леннон. Более того, она позволила мистеру Холлеру и его команде осмотреть вещи жертвы, хранившиеся в гараже. Не зная, что мистер Скейлз убит в октябре, миссис Дитрих и её муж упаковали его имущество, когда он исчез, не заплатив аренду за декабрь. Они оставили вещи в гараже.

— Всё это любопытно, но где нарушение, за которое вы добиваетесь санкций?

— В том, что защита имела доступ к нескольким коробкам с вещами — документам, почте — и спустя три недели ничего не раскрыла. Имя Роуз Мари Дитрих внесли в список лишь на этой неделе, чтобы, когда обвинение доберётся до миссис Дитрих, у нас уже не было доступа к имуществу.

— С чего бы это?

— Потому что вещи были переданы в Армию спасения сразу после визита обвиняемого и его команды. Совершенно очевидно: у защиты была стратегия скрыть от обвинения любые сведения, которые могли содержаться в вещах жертвы, Ваша честь.

— Это предположения. Есть ли подтверждение?

— У нас есть заявление Роуз Мари Дитрих под присягой, где сказано, что ответчик сказал ей: имущество можно пожертвовать.

— Тогда позвольте взглянуть.

Берг передала копию заявления мне после того, как вручила экземпляр секретарю судьи. На минуту в зале повисла тишина: мы с Дженнифер, плечом к плечу, читали показания одновременно с судьёй.

— Суд ознакомился, — сказала Уорфилд. — Слушаю мистера Холлера.

Я поднялся и подошёл к кафедре. По дороге решил: отвечу мягким сарказмом, не гневом.

— Доброе утро, Ваша честь, — дружелюбно начал я. — Обычно я только рад любому предлогу покинуть гостеприимные апартаменты исправительного учреждения «Башни‑Близнецы», щедро предоставленные мисс Берг, чтобы присутствовать в суде. Но сегодня меня озадачивает и причина явки, и логика претензий. Похоже, санкции следовало бы требовать к собственной следственной бригаде, а не к защите.

— Мистер Холлер, — устало произнесла Уорфилд. — Без отвлечений. Пожалуйста, ответьте прямо по существу вопроса.

— Благодарю, Ваша честь. Нарушений раскрытия не было. У меня нет документов, подлежащих передаче, и я ничего не скрывал. Да, мы выехали по адресу и осмотрели содержимое коробок. Я ничего не брал и ручаюсь: следователи мисс Берг спрашивали Роуз Мари Дитрих, что мы взяли. Не удовлетворившись ответом, мисс Берг решила не включать его в документ, который выдаёт за констатацию фактов. Здесь перечислены некоторые факты, Ваша честь, но далеко не все.

— Судья? — сказала Берг, поднимаясь.

— Ваша честь, я не закончил, — быстро добавил я.

— Мисс Берг, ваша очередь будет, — сказала Уорфилд. — Дайте адвокату закончить.

Берг снова села и принялась яростно строчить в блокноте.

— В завершение, Ваша честь, — продолжил я, — тут нет никаких «отговорок». Напомню суду: три недели назад на телеконференции, в которой участвовала мисс Берг, я просил разрешения покинуть округ и штат. Полагаю, у стенографиста есть запись: из неё ясно, что обвинение спрашивало, с кем я собираюсь встретиться в тюрьме штата Хай‑Дезерт в Неваде. Я ответил: с бывшим сокамерником жертвы. Если бы мисс Берг или кто‑то из многочисленных следователей в её распоряжении потрудились изучить этот след и поговорить с человеком в Неваде, они получили бы тот же адрес и псевдоним Сэма Скейлза, что и я, — и, возможно, опередили бы меня в поисках места, о котором мы говорим. Повторю: всё это не более чем пустые слова. Обязанности защиты по раскрытию данных, требуют передать список свидетелей и копии всего, что я намерен представить как доказательства. Я это сделал. Я не обязан делиться своими интервью, наблюдениями или иными результатами работы. Она это знает. Но с первого дня следствие со стороны обвинения было ленивым, неряшливым и небрежным. Я уверен, что докажу это в суде. Самое печальное — суда не должно было быть. Обвинение…

— Достаточно, мистер Холлер, — сказала судья. — Позиция ясна. Садитесь.

Я сел. Обычно, если судья предлагает сесть, решение уже принято.

Судья повернулась к Берг:

— Мисс Берг, вы помните телеконференцию, о которой говорит адвокат?

— Да, Ваша честь, — ровно ответила Берг.

— У Штата были все возможности проследить и найти это место и вещи жертвы, — сказала Уорфилд. — Суд склонен согласиться с мистером Холлером: это результаты его работы и упущенная возможность, а не игровая тактика защиты. Нарушения правил раскрытия не усматриваю.

Берг поднялась, но к кафедре не пошла — значит, протест будет вялым, как бы остры ни были записи в её блокноте.

— Он тянул три недели, прежде чем внести её в список свидетелей, — сказала она. — Он скрывал её значимость. Должен был быть составлен письменный отчёт о беседе со свидетелем и обыске имущества. В этом дух и цель обмена информацией между обвинением и защитой.

Я начал привставать, чтобы возразить, но судья лёгким движением руки усадила меня обратно.

— Мисс Берг, — в голосе судьи впервые звякнуло раздражение. — Если вы полагаете, что мистер Холлер обязан протоколировать своё расследование отчётами о перемещениях и допросах, как это делают полицейские, а затем немедленно решать, будет ли вызывать миссис Дитрих, то вы, должно быть, принимаете меня за дуру.

— Нет, Ваша честь, — поспешно сказала Берг.

— Прекрасно. Тогда на этом всё. Ходатайство о санкциях отклоняется.

Судья взглянула на календарь над столом секретаря.

— До отбора присяжных — тринадцать дней, — сказала она. — Назначаю слушание по последним ходатайствам на следующий четверг, на десять утра. Хочу закрыть все вопросы в этот день. Это значит, у вас достаточно времени подготовить документы. Никаких сюрпризов. Тогда и увидимся.

Судья объявила перерыв, и страх перед тюрьмой вернулся ещё до того, как помощник шерифа Чан и его напарники дошли до меня. 

Глава 35 

После моего второго ареста меня снова поместили в одиночную камеру в «Башнях-Близнецах». На этот раз у меня было окно, хоть и узкое, выходившее на здание суда. Этот вид стал для меня своего рода целью, заставляя держаться подальше от других заключенных в общей комнате, даже несмотря на замену Бишопа на Кэрью. В своей камере я чувствовал себя в безопасности. Однако, тюремные автобусы, перевозившие сотни заключенных ежедневно, представляли собой совсем другую картину. Там, в отличие от камеры, не было никакой защиты: с кем ты едешь и к кому прикован, решалось случайностью. Я знал это наверняка, ведь мои клиенты подвергались нападениям в автобусах, и я сам был свидетелем драк и агрессии во время поездок.

После слушания по ходатайству обвинения я провел два часа в ожидании в тюрьме при суде, прежде чем меня посадили в автобус обратно в «Башни». Прикованный наручниками к трем другим заключенным, я занял место у окна в предпоследнем отсеке. Пока заместитель шерифа проверял нас и переходил к следующему отсеку, я разглядывал заключенного напротив. Я узнал его, но не мог вспомнить, где мы встречались – возможно, в суде или на встрече с клиентом. Он смотрел на меня, я – на него. Это усилило мою паранойю, и я понял, что должен быть настороже.

Автобус, выехавший из-под здания суда, начал подъем по крутому склону к Спринг-стрит. На повороте налево, справа показалась мэрия. По давней привычке, заключенные в автобусе показали средний палец в сторону этого символа власти, хотя их жест, конечно, остался незамеченным теми, кто находился на мраморных ступенях или в окнах величественного здания. Сами "окна" автобуса были лишь узкими металлическими прорезями, позволяющими видеть, что с наружи, но скрывали, что внутри.

Я заметил, как один из заключенных, привлекший мое внимание, поднял руку и демонстративно показал средний палец. Его привычный жест, выполненный без видимого усилия и даже без попытки выглянуть наружу, выдавал в нем завсегдатая подобных мест. Тут я его узнал. Он был клиентом моего коллеги, которого я когда-то заменял на одном из судебных заседаний. Это было простое дежурство, формальное присутствие в суде. Мой коллега, Дэн Дейли, был занят другим процессом и попросил меня подменить его. Убедившись, что всё в порядке и этот заключенный не представляет опасности, я расслабился, откинувшись на сиденье и уставившись в потолок. Я начал считать дни до начала своего собственного суда и предвкушать скорое освобождение после оправдательного приговора. Это было последнее, что я помнил. 

Глава 36 

Четверг, 6 февраля

Глаза удалось открыть лишь настолько, чтобы увидеть узкие полоски света. Их не резал яркий свет — мешало физически: шире я просто не мог.

Сначала я растерялся, не понимая, где нахожусь.

— Микки?

Я повернул голову на голос и узнал его.

— Дженнифер?

Одного слова хватило, чтобы горло свело — боль полоснула так остро, что я поморщился.

— Да, я здесь. Как ты себя чувствуешь?

— Я ничего не вижу. Что…

— У тебя опухли глаза. Лопнуло множество сосудов.

Лопнули кровеносные сосуды? Никакого смысла.

— Что ты имеешь в виду? Как я… ах, говорить больно.

— Не разговаривай, — сказала Дженнифер. — Просто слушай. Мы уже обсуждали это час назад, но сработало успокоительное, и ты снова отключился. На тебя напали, Микки. Вчера, в тюремном автобусе, после суда.

— Вчера?

— Не говори. Да, ты потерял целый день. Но если не уснёшь, я могу позвать их для тестов. Им нужно проверить мозговую деятельность — понять, есть ли… чтобы мы знали, есть ли что‑то необратимое.

— Что произошло в автобусе? — Боль.

— Всех подробностей я не знаю. Следователь из офиса шерифа хочет поговорить с тобой — он снаружи. Я сказала, что сперва зайду к тебе. Вкратце: другой заключённый снял с себя цепь и использовал её, чтобы задушить тебя. Подошёл сзади и обмотал вокруг шеи. Они думали, ты мёртв, но парамедики тебя вытащили, Микки. Говорят, чудо, что ты жив.

— Не ощущается как чудо. Где я?

Боль начала поддаваться. Ровный разговор и лёгкий поворот головы будто ослабили её.

— Университетский госпиталь, тюремное отделение. Хейли, Лорна — все хотели прийти, но ты на строгой изоляции, и пустили только меня. Думаю, ты не захочешь, чтобы они видели тебя сейчас. Лучше дождаться, пока спадёт опухоль.

Её рука сжала мне плечо.

— Мы тут одни? — спросил я.

— Да, — сказала Дженнифер. — Встреча адвоката с клиентом. За дверью — помощник шерифа, но дверь закрыта. И ещё следователь ждёт.

— Ладно. Слушай, не позволяй им использовать это, чтобы тянуть процесс.

— Посмотрим, Микки. Тебе нужно обследование, чтобы убедиться, что ты…

— Нет, я в порядке, слышу по себе. Уже думаю о деле и не хочу переносов. Мы готовы к процессу, а обвинение - нет, и время им давать нельзя. Вот и всё.

— Хорошо. Я буду возражать, если они попытаются.

— Кто был тот тип?

— Какой тип?

— Который душил меня цепью.

— Не знаю. Запомнила только имя: Мейсон Мэддокс. Лорна пробила его через приложение «Конфликт интересов» — совпадений ноль. Связей с тобой нет. В прошлом месяце его осудили за тройное убийство — деталей я ещё не читала. В суд он приехал на слушание ходатайства.

— Кто его адвокат? Кто его ведет — полиция?

— Пока нет этой информации.

— Зачем он это сделал? Кто его подговорил?

— Если в Департаменте шерифа и знают, со мной не делятся. Я бросила это Циско и позвонила Гарри Босху.

— Не хочу отрывать Циско от подготовки к процессу. Может, в этом и был весь мотив.

— Нет. Он пытался тебя убить и, вероятно, думал, что добил. Людей не убивают ради переносов судебного процесса. Сегодня я подала ходатайство Уорфилд: восстановить залог или, как минимум, обязать шерифа возить тебя в суд и обратно на машине. Никаких больше автобусов. Слишком рискованно.

— Мысль здравая.

— Надеюсь выбить слушание уже сегодня днём. Посмотрим.

— Здесь есть карманное зеркало? Или что‑то похожее?

— Зачем?

— Хочу на себя взглянуть.

— Микки, не уверена, что тебе…

— Нормально. Быстро гляну — и хватит.

— Зеркала не вижу, но подожди, у меня есть кое‑что.

Она расстегнула молнию сумочки, вложила в мою ладонь маленький квадрат. Зеркальце из косметички. Я поднёс его к лицу. Боксер утром после проигранного боя. Глаза распухли, в уголках рта и на скулах — россыпь лопнувших сосудов.

— Господи, — сказал я.

— Да, зрелище не из приятных, — сказала Дженнифер. — Я всё ещё считаю, что тебе нужно обследоваться у врача.

— Со мной всё будет в порядке.

— Микки, может быть что‑то серьёзное, и тебе стоит знать.

— А тогда об этом узнает и обвинение — и попросит отсрочку.

Повисла пауза. Дженнифер взвесила сказанное и поняла, что я прав.

— Ладно, я начинаю уставать, — сказал я. — Зови следователя, посмотрим, что скажет.

— Ты уверен?

— Да. И не отвлекай Циско от подготовки к суду. Как только будут новости от Босха, переключите его на Мейсона Мэддокса. Хочу всё знать. Где‑то должна быть связь.

— Связь с чем, Микки?

— С делом. Или с расследованием прослушки. С чем угодно. Проверим всех. Шерифов, Оппарицио, ФБР — всех.

— Хорошо. Передам ребятам.

— Думаешь, у меня паранойя?

— Думаю, звучит натянуто.

Я кивнул. Может, и так.

— Тебе позволили принести телефон? — спросил я.

— Да.

— Тогда сфотографируй меня. Может пригодиться для судьи, когда будешь обосновывать ходатайство.

— Хорошая идея.

Я услышал щелчок камеры.

— Ладно, Микки, — сказала она. — Отдыхай.

— Таков план, — сказал я.

Её шаги направились к двери.

— Дженнифер? — позвал я.

Шаги вернулись.

— Да, я здесь.

— Слушай, я пока ничего не вижу, но слышу.

— Хорошо.

— И слышу сомнение в твоём голосе.

— Нет, ты ошибаешься.

— Сомневаться — естественно. Я думаю, ты…

— Дело не в этом, Микки.

— Тогда в чём?

— Ладно. Это мой отец. Он заболел. Я за него переживаю.

— Он в больнице? Что случилось?

— В том‑то и дело, что точно не знают. Он в доме престарелых в Сиэтле, и мы с сестрой не получаем внятной информации.

— Сестра там?

— Да. Считает, что мне нужно прилететь. Если хочу увидеть его до того, как… ты понимаешь.

— Тогда она права. Тебе нужно уехать.

— Но у нас процесс. Слушание ходатайств — на следующей неделе, а теперь ещё и нападение.

Её отсутствие могло ударить по делу, но выбора не было.

— Послушай, — сказал я, — поезжай. Возьми ноутбук — многое можно сделать и там, когда ты рядом с отцом. Напишешь ходатайства, а Циско передаст их секретарю.

— Это не одно и то же.

— Знаю, но это то, что мы можем. Тебе нужно уехать.

— Чувствую, будто оставляю тебя совсем одного.

— Я что‑нибудь придумаю. Езжай, повидайся с ним — вдруг станет лучше и вернёшься к началу заседаний.

Она молчала. Я сказал всё, что мог, и уже перебирал альтернативы.

— Я подумаю сегодня ночью, — наконец сказала она. — Дам знать завтра, ладно?

— Ладно. Но, тут не о чем думать. Это семья. Твой отец. Ты должна ехать.

— Спасибо, Микки.

Я кивнул, стараясь унять боль в горле: говорить было всё равно что глотать стекло.

Снова послышались её шаги к двери. Потом я услышал, как она сказала следователю снаружи, что он может войти. 

Часть четвёртая. Зверь, истекающий кровью

Глава 37 

Среда, 19 февраля

Мир балансировал на краю хаоса. В Китае загадочный вирус уже унес больше тысячи жизней. Почти миллиард людей сидел в изоляции, американцев эвакуировали. В Тихом океане кружили круизные лайнеры — плавучие инкубаторы болезни, — а о вакцине и речи не было. Президент уверял, что кризис скоро минует, тогда как его собственный эксперт по вирусам советовал готовиться к пандемии. Отец Дженнифер Аронсон умер в Сиэтле от неизвестной болезни.

А в Лос‑Анджелесе шёл второй день отбора присяжных в главном судебном процессе моей жизни.

Всё ускорялось. Судья, тоже чувствуя надвигающуюся волну, урезала отведённые на предварительные процедуры четыре дня вдвое. Она хотела провести процесс до удара волны, и, хотя торопиться с жюри мне не нравилось, здесь мы были заодно: я тоже хотел, чтобы это закончилось быстрее. В «Башнях‑Близнецах» некоторые помощники шерифа уже ходили в масках — я воспринял это как знак. Я не хотел оказаться за решёткой, когда накроет.

И всё же выбор двенадцати незнакомцев, которым суждено судить, — самое важное решение всего процесса. Эти двенадцать держали мою жизнь в руках, а времени на их отбор у нас стало вдвое меньше. Пришлось прибегнуть к экстраординарным мерам, чтобы как можно скорее понять, кто они.

Отбор присяжных — искусство. Здесь важны и исследования, и знание социальных и культурных нюансов, и интуиция. В итоге нужны внимательные люди, готовые держаться истины. И вы стараетесь исключить тех, кто смотрит на факты через призму предубеждений — расовых, политических, культурных — и тех, у кого есть скрытые мотивы стать присяжным.

Сначала судья отсеивает тех, у кого проблемы со временем, кто не способен судить других или не понимает смысла таких принципов, как «разумное сомнение». Затем дело переходит к адвокатам: они допрашивают присяжных, выясняя основания для отвода — из‑за предвзятости или прошлого опыта. Обвинение и защита получают равное число безапелляционных отводов — можно убрать человека без объяснений. И именно здесь чаще всего работает интуиция.

Всё это нужно свести воедино, чтобы решить, кого оставить, а кого отпустить. В этом искусство — собрать коллегию из двенадцати, которые, как вам кажется, будут открыты вашей позиции. Я отдаю себе отчёт, что у защиты есть одно преимущество: для успеха достаточно одного присяжного — единственного, кто усомнится в правоте обвинения. Одного голоса иногда достаточно, чтобы сорвать вердикт, вынудить Штат начинать заново или и вовсе пересмотреть, стоит ли идти на второй раунд. Штат же обязан завоевать двенадцать сердец и умов. Но прочие преимущества государства столь велики, что наше «право на одного» — ничтожно мало. Берёшь, что дают. Поэтому отбор присяжных для меня всегда был священным — а теперь особенно, потому что на скамье подсудимых сидел я.

Было два часа дня, и судья не просто ожидала — требовала, — чтобы жюри было сформировано к закрытию заседания через три часа. Теоретически я мог продавить перенос на завтра: судья не стала бы настаивать на графике, который может быть оспорен в апелляции. Но это имело бы дальнейшие последствия— в её будущих решениях. Да и сил на ещё один рывок не оставалось. Надо было закрыть все бумаги до сумерек. Утром — суд по убийству Сэма Скейлза.

К счастью, состав присяжных оказался в основном благоприятным для защиты, с преобладанием тех, кто оценивался как "средне благоприятные" и "явные сторонники" (тёмно-зелёный). Защита ценила чернокожих и латиноамериканских присяжных из-за исторического недоверия к полиции в этих сообществах, поскольку они склонны более критично относиться к показаниям полицейских. Мне удалось сохранить четырёх афроамериканцев и двух латиноамериканок в составе, несмотря на настойчивые попытки прокурора Даны Берг исключить чернокожих присяжных. Когда одна из кандидаток упомянула о пожертвовании организации «Жизни чёрных важны», Берг попыталась отвести её под этим предлогом. Это требовало смелости, учитывая, что судья была афроамериканкой, и явно демонстрировало намерение Берг подорвать мою позицию. Судья отклонила первое ходатайство, и тогда прокурор прибегла к безапелляционному отводу. Я возразил, указав на расовую предвзятость как на прямое нарушение правил. Судья согласилась, и кандидатка осталась в составе. Это решение отбило у Берг желание манипулировать составом присяжных по расовому признаку, что позволило мне действовать аналогичным образом, но в рамках закона и по существу.

Защита одержала значительный успех, но в последний момент в состав присяжных вошли трое новых участников – две женщины и мужчина, все белые. У меня оставался лишь один шанс на безапелляционный отвод. Именно здесь пригодилось мое нетрадиционное исследование потенциальных присяжных. Накануне, рано утром, мой помощник Циско дежурил у гаража на Первой улице, куда направляли присяжных. Несмотря на то, что он не мог знать, кто попадет именно в мою команду, он тщательно фиксировал детали автомобилей: марку, модель, номерные рамки, наклейки и содержимое салона. Ведь стиль вождения и выбор автомобиля, будь то «Мерседес» или «Тойота Приус», отражают мировоззрение человека.

Иногда вам нужен владелец «Мерседес». Иногда — владелец «Приус».

После первого утреннего заседания, куда пригласили сотню, Циско вернулся в гараж в обеденный перерыв, а затем — в конце дня. К четвёртому заходу, в среду утром, он уже узнавал многих, кого подтянули к моему процессу, и насобирал на них немало сведений.

Когда заседание возобновилось, он поднялся с гаража на галерею, сел и шёпотом передал моему коллеге всё, что знал о каждом потенциальном присяжном. Я был за столом не один — но и не с Дженнифер Аронсон. Моим «вторым номером» стала Мэгги Макферсон. Она взяла отпуск в окружной прокуратуре и откликнулась на мой зов. Я не мог представить лучшей напарницы рядом в самый трудный момент жизни.

Последний отвод присяжного — это ценный ресурс, который не стоит тратить попусту, ведь неизвестно, кто займет освободившееся место. Его лучше приберечь для ситуации, когда нужно устранить идеального кандидата для обвинения.

Я усвоил это на собственном горьком опыте. В деле моего клиента, обвиненного в нападении на полицейского и сопротивлении аресту, я был убежден в предвзятости офицера из-за расовых различий (белый полицейский против чернокожего подзащитного). На отборе я использовал последний отвод против кандидата, который показался мне предвзятым. В итоге вызвали афроамериканку, но выяснилось, что она дочь опытного отставного шерифа. Несмотря на мои активные поиски поводов для ее дисквалификации в качестве присяжной, она твердо заявляла о своей непредвзятости. После того как судья отклонила мою просьбу об отводе, в состав присяжных вошла дочь сотрудника полиции, что фактически исключило возможность пересмотра вынесенного приговора. Мой клиент был признан виновным и провел год в тюрьме за преступление, которое, как я считал, он не совершал.

Я придерживался своего привычного порядка: вел записи и следил за процессом отбора присяжных. На столе для защиты лежала раскрытая папка-скоросшиватель. На ее створках была нарисована схема, которую я прозвал "лотком для кубиков льда". Это был длинный прямоугольник, разделенный на четырнадцать квадратов: двенадцать для основных присяжных и два для запасных. Каждый квадрат, размером пять на пять сантиметров, идеально подходил для самоклеящейся этикетки. В каждом квадрате содержались ключевые напоминания и информация о потенциальном присяжном, соответствующая его номеру места. Если кого-то отводили и его место занимал новый человек, я заклеивал старые записи стикером и начинал заполнять заново. Эта система наглядной картографии, в папке, позволяла мне быстро закрыть ее, если я замечал, что сторона обвинения проявляет излишнее любопытство

Сначала обвинение допрашивало новую тройку. Пока Берг шла по проторенной колее вопросов, мы с Мэгги следили за сообщениями, которые приходили на её ноутбук от Циско. Ему приходилось конспирироваться — электронные устройства в зале разрешены только адвокатам по делу. Чтобы скрыть телефон от помощников шерифа, Циско незаметно положил его на скамью, прикрыв своим массивным бедром.

Чтобы сохранить анонимность, потенциальных присяжных называли по номерам, присвоенным при регистрации на втором этаже. Точно так же они были пронумерованы и в сообщениях Циско.

17 припаркован в зоне для инвалидов — без опознавательных знаков.

Это касалось мужчины — одного из новой тройки. Информация полезная, но в лоб я сослаться на неё не мог, не раскрыв источник. История о том, что мой следователь «пасёт» потенциальных присяжных на парковке, не понравилась бы ни судье, ни Коллегии адвокатов Калифорнии. И Мэгги Макферсон — тоже. Она стремительно проходила курс «уголовная защита для начинающих» и не всегда была в восторге от учебного материала. Но я не волновался: теперь она была внутри отношений «адвокат — клиент».

Я видел, как № 17 поднялся с галереи, когда его вызвали. Протиснулся, сел для допроса — никаких видимых физических трудностей. Разумеется, могли быть скрытые основания для статуса инвалида. Но меня это тревожило. Если человек — мошенник, ему не место в моём жюри.

Вслед за этим Циско прислал про одну из женщин:

68 - Бамперная наклейка: «Трамп 2020».

Ценная деталь. Политика — отличный перископ в душу. Если 68‑я — сторонница президента, значит, вероятнее всего, сторонница «закона и порядка», что не лучшая новость для обвиняемого в убийстве. А ещё важнее: если она продолжала поддерживать президента после того, как СМИ задокументировали ворох его ложных заявлений, — это сигнал слепой преданности и индикатор того, что истинность для неё не доминанта.

Я согласился: её нужно убирать.

Про третьего — № 21 — у Циско было меньше:

21 — «Приус». Наклейка «Восстание против вымирания» на заднем стекле.

Символ я бы сходу не опознал, но смысл прозрачен. Обе детали и полезны, и ни о чём. Это может говорить о категоричности взглядов — особенно в экологии и уголовном деле. Я сам ездил на прожорливом «Линкольне» — в суде это наверняка всплывёт. Плюс меня судили за тяжкое преступление, да ещё и убийство человека, который профессионально сотрудничал с другими «мошенниками».

Мы с Мэгги параллельно вытянули анкеты троих — заполненные ими перед отбором.

По № 21 я быстро передумал. Анкета мне понравилась. Тридцать шесть, не замужем, живёт в Студио‑Сити, шеф‑повар в одном из дорогих ресторанов при «Голливуд Боул». Это намекало на любовь к музыке и культуре и на сознательный выбор места, где их много. Хобби № 1 — чтение. Я не верю, что постоянный читатель может не наткнуться — в документалистике или художественной прозе — на истории о слабостях американской судебной системы: полиция не всегда права, невиновных порой обвиняют и сажают. Я верил, что это поможет № 21 быть непредвзятой. Она выслушает меня.

— Хочу её, — прошептал я.

— Да, удачная, — шепнула Мэгги.

Я посмотрел две другие анкеты. Вторая женщина, № 68, — примерно моего возраста, замуж вышла в год выпуска из «Пеппердайна», консервативной христианской школы в Малибу. В комплект к бамперной наклейке — и я был уверен окончательно: ей надо уходить.

Мэгги кивнула.

— Хочешь отдать последний отвод? — спросила она.

— Нет. Пройдусь по вопросам, — сказал я. — Попробую снять «по причине».

— А мужчина? Тут пусто.

Она имела в виду № 17. Я пролистал его анкету — действительно ничего, что бросалось бы в глаза. Сорок шесть, женат, замдиректора частной школы в Энсино. Место знакомое: много лет назад мы с Мэгги думали отдать туда Хейли в начальную школу. Съездили на экскурсию — остались равнодушны. Большинство учеников — из очень обеспеченных семей. Мы не бедствовали, но Мэгги была госслужащей, а у меня доходы прыгали. Мы решили, что дочери давление среды ни к чему, и выбрали другое место.

— Узнаёшь? — спросил я. — Мог работать там, когда мы ездили.

— Не узнаю, — сказала Мэгги.

— Ладно. Посмотрю, что ответит. Не против, если я поведу всех троих?

— Конечно. Это твоё дело. Приступай.

Пока Берг докатывала свои вопросы, я сделал пометки на стикерах и наклеил их на «кубики». № 21 — зелёным. № 68 — красным. В клетке № 17 — жёлтый вопросительный знак. Потом захлопнул папку. 

Глава 38 

Когда дошла моя очередь говорить с кандидатами, от которых зависело моё будущее, судья обрубила меня ещё до того, как я подошёл к кафедре.

— У вас пятнадцать минут, мистер Холлер, — сказала она.

— Ваша честь, формально у нас три свободных места, а затем — двое запасных, — возразил я. — Обвинению понадобилось куда больше пятнадцати минут на допрос этой тройки.

— Нет, вы ошибаетесь. Четырнадцать минут, я засекала. Вам — пятнадцать. С этого момента. Можете потратить их на спор со мной или на вопросы присяжным.

— Спасибо, Ваша честь.

Я начал с № 68.

— Присяжная номер шестьдесят восемь, в анкете я не понял, чем занимается ваш муж.

— Мой муж погиб в Ираке семнадцать лет назад.

Я замер, словно задержав дыхание, и сменил интонацию. Было важно, чтобы уже присутствующие присяжные не увидели, что мое обращение к этой женщине отличалось от моей обычной, обходительной манеры.

— Приношу свои извинения, — сказал я. — за то, что невольно заставил вас вспомнить.

— Не стоит, — ответила она. — Это не то, что стирается из памяти

Я кивнул. Прокол уже случился, но уход требовал аккуратности.

— В анкете вы не отметили, что становились жертвой преступления. Вы не считаете, что потеря мужа — в каком‑то смысле преступление?

— Это была война. Это другое. Он отдал жизнь за страну.

Бог и страна — ночной кошмар для адвоката защиты.

— Значит, он былгероем, — сказал я.

— И остаётся им, — сказала она.

— Верно. И сейчас. Спасибо.

— Вы были присяжной раньше?

— Это было в анкете. Нет. И, пожалуйста, не называйте меня «мэм». Чувствую себя моей матерью.

Лёгкий смешок по залу. Я улыбнулся.

— Постараюсь. Скажите: если полицейский говорит одно, а гражданский — другое, кому вы склонны верить?

— Думаю, нужно взвесить обоих и понять, кто ближе к правде. Это может быть полицейский. А может — и нет.

— То есть офицеру вы не даёте презумпции большей правдивости?

— Не обязательно. Я бы хотела знать об офицере больше — кто он, какова репутация.

Я кивнул. Становилось ясно: передо мной «присяжная Джуди» — та, кто хочет попасть в жюри и даёт правильные ответы, независимо от истинных чувств. Я всегда настороженно отношусь к тем, кто рвётся судить других.

— Как вчера объяснила судья, в этом процессе я выступаю и обвиняемым, и своим адвокатом. Если в конце вы решите, что я, вероятно, совершил убийство, как проголосуете в комнате присяжных?

— Я бы доверилась своей интуиции, взвесив все доказательства.

— И что это значит? Как бы вы проголосовали?

— Если меня убедят, что у меня нет разумных оснований сомневаться, я проголосую за виновность.

— То есть полагаю, я выступил достаточно убедительно? Это вы имеете в виду?

— Нет. Как я сказала, я должна буду признать вас виновным вне разумного сомнения.

— Что для вас значит «разумное сомнение», мэм?

Судья вмешалась:

— Мистер Холлер, вы пытаетесь загнать присяжную в ловушку? И она просила не называть её «мэм».

— Нет, Ваша честь. Южные манеры. Прошу прощения.

— Замечательно, но я знаю, что вы родились в Лос‑Анджелесе. Я знала вашего отца.

— Просто речевой оборот, Ваша честь. Больше не повторится.

— Очень хорошо, продолжайте. Вы тратите всё время на одну присяжную. Отсрочки не будет.

Пятнадцать минут на разговор с людьми, от которых зависит твоя жизнь. Я отметил будущую апелляционную ниточку, если дело пойдёт плохо. И переключился на № 17.

— Сэр, вы заместитель директора частной начальной школы, верно?

— Да.

— В анкете сказано, что вы магистр педагогики и работаете в школе.

— Да. Не на полный день.

— Почему не университет?

— Мне нравится работать с младшими школьниками. В этом моё призвание.

— Вы тренируете школьную баскетбольную команду. Это требует поддержания формы?

— Мальчишки должны видеть в тренере того, кто может за ними угнаться. Человека в тонусе.

— Практикуете силовые тренировки?

— Иногда.

— Бегаете вместе?

— Да, круги в спортзале.

— Ваша философия в спорте? Победа — всё?

— Я конкурентен, но не думаю, что победа — единственно важное.

— А что думаете вы?

— Лучше побеждать, чем проигрывать.

Зал вежливо хихикнул. Я сменил тему.

— Ваша жена — тоже учитель?

— Да, в той же школе. Там и познакомились.

— Предположу, ездите на работу вместе?

— Нет. После уроков я на тренировку, а она подрабатывает в магазине рукоделия. Разные графики, разные машины.

— Бывают ли «непреступные» преступления?

— Простите?

— Есть ли деяния, которые не стоило бы считать преступлением?

— Не совсем понимаю.

— О градации. Убийство — преступление?

— Конечно.

— И убийцы должны отвечать?

— Разумеется.

— А мелочи? Преступления без жертв — стоит ли о них беспокоиться?

— Преступление есть преступление.

Судья снова вмешалась:

— Мистер Холлер, вы намерены успеть задать вопросы № 21?

Меня передёрнуло. Я как раз подходил к решению по № 17, и её вмешательство было некстати.

— Как только закончу, Ваша честь. Могу продолжать?

— Продолжайте.

— Спасибо.

Я вернулся к № 17.

— Итак, преступление — это преступление, и не важно, велико оно или мало?

— Да. Конечно.

— Переход в неположенном месте — незаконен. Это преступление?

— Если таков закон, да. Мелкое правонарушение.

— А парковка на месте для инвалидов?

Риск. Всё, что я знал о № 17, — анкета да сообщение Циско о парковке для инвалидов. Мне нужно было «прозвонить» его.

Мы смотрели друг на друга, пока № 17 не сказал:

— Возможно, у кого‑то есть разумное объяснение, почему он так сделал.

Ключ. Он не считал, что должен играть по правилам. Мошенник. Ему не место в жюри.

— То есть вы хотите сказать, что…

— Ваше время вышло, мистер Холлер, — оборвала Уорфилд. — Адвокаты, к скамье.

Мы обсуждали отводы у барьера — чтобы не ставить потенциальных присяжных в неловкое положение. Подойдя, я кипел слишком сильно, чтобы шептать.

— Ваша честь, мне нужно время для № 21, — сказал я. — Нельзя ориентироваться на то, сколько времени взял Штат. Это несправедливо.

Мэгги слегка коснулась моей руки — остынь.

— Мистер Холлер, ваш тайм‑менеджмент — не моя проблема, — сказала Уорфилд. — Я ясно дала понять: заканчиваем отбор сегодня, завтра — вступительные. Почти три часа, нам ещё назначать запасных, и, думаю, как минимум одного‑двух присяжных. Ваше время вышло. Итак, у кого возражения?

Прежде чем Берг раскрыла рот, я сказал:

— Сначала мне нужно посоветоваться с коллегой. Десять минут перерыва — и отводы?

— Хорошо. Десять минут. Разойдитесь.

Мы вернулись к столам. Судья объявила перерыв и строго предупредила: через десять минут — обратно. Я придвинулся к Мэгги.

— Пятнадцать минут на троих — безумие. Это обжалуемо, — выдохнул я.

— Мик, остынь. Нельзя входить в клинч с судьёй до начала процесса. Это самоубийство.

— Знаю. Дышу.

— И что делаем? Один отвод.

Я глянул на стол обвинения: Берг советовалась с напарником в бабочке. Меня осенила мысль.

— Сколько у них отводов?

— Три, — посмотрела Мэгги.

— Наш я держать не хочу. Хочу кое‑что попробовать. Выйди в коридор на весь перерыв. Вернёшься ровно через десять минут.

— Что?

— Не думай об отводах. Просто выйди.

Она неуверенно поднялась и вышла. Я кивнул Чану, помощнику шерифа, чтобы подошёл. Раскрыл папку, выставив мою «форму для льда». Быстро поменял стикеры: № 21 — зелёный, № 17 — тоже зелёный, отдав «зелёный свет» школьному администратору.

Подошёл Чан.

— Нужно в туалет, — сказал я. — Кто‑нибудь проводит?

— Вставайте.

Он направил меня в туалет. Я специально тянул время, чтобы дать парню в бабочке возможность как следует рассмотреть мою открытую схему.

— Пора, Холлер, — крикнул Чан.

— Иду.

Вернувшись, я закрыл папку и посмотрел на обвинение. Берг с коллегой больше не переговаривались — смотрели прямо перед собой.

Вскоре вернулись присяжные. Мэгги села рядом.

— План? — спросила она.

— Добиваюсь отвода № 68 по причине, — сказал я. — И надеюсь, Штат снимет учителя.

— С какой стати? Он для них идеален. Будь это моё дело — я бы его оставила.

Я приоткрыл папку и показал стикеры. Мэгги вгляделась, поняла трюк — и в этот момент судья вернулась и позвала нас к барьеру.

Первым выступило обвинение.

— Ваша честь, Народ заявляет отвод № 17, — сказала Берг.

Я дёрнулся, как от пощёчины, потом покачал головой. Надеюсь, не переиграл.

— Уверены? — уточнила Уорфилд.

— Да, Ваша честь.

Судья сделала пометку.

— Мистер Холлер, что от защиты?

— Защита просит отвести № 68 по причине, Ваша честь.

— Какой именно? — спросила судья.

— Явная враждебность к защите, — сказал я.

— Из‑за того, что ей не нравится, когда её называют «мэм»? — уточнила Уорфилд. — Я и сама не хочу, чтобы меня так называли.

— И это, и в целом воинственный тон, — сказал я. — Я ей очевидно неприятен, а это основание для отвода по причине.

— Ваша честь, можно меня выслушать? — вступила Берг.

— Нет нужды, — сказала Уорфилд. — Ходатайство об отводе по причине отклоняется. По моим подсчётам, у вас остался последний безапелляционный отвод, мистер Холлер. Будете пользоваться?

Я замялся на миг. Если сожгу его, не останется ничего, когда доберёмся до замены № 68 и № 17. Я не хотел пускать в коллегию «трампистку», но это игра с огнём: я не контролировал последние два места. Заместители будут отбираться отдельно — с новыми отводами.

— Мистер Холлер, — поторопила судья. — Я жду.

Я нажал на курок.

— Да, Ваша честь. Защита благодарит № 68 и заявляет безапелляционный отвод.

— Это ваш последний? — уточнила судья.

— Да, Ваша честь.

— Хорошо. Ступайте на места.

Просить дополнительных отводов смысла не было: Берг возразила бы, а судья, свято держащаяся графика, милосердия не проявила бы. Я вернулся за стол защиты и сосредоточился на единственном хорошем: одним отводом я убрал сразу двоих потенциально проблемных — и «вдова‑герой», и школьный администратор ушли. Узнаю ли я когда‑нибудь, помогла ли в этом открытая схема на моём столе, которую мог подглядеть напарник Берг? Сомнительно. Но я предпочитал верить, что помогла. Я слушал, как судья благодарит и освобождает их.

Шеф‑повар из «Голливуд Боул» пока была в безопасности.

Судья быстро просмотрела список, случайно сформированный компьютером, и вызвала ещё двоих.

Оставался час с небольшим, чтобы закончить.

Глава 39 

Четверг, 20 февраля

"Время пришло. Четверг, десять утра – переход от подготовительных этапов к вступительным заявлениям. Вчерашняя рассадка основного и запасного состава присяжных прошла гладко, оставив меня почти спокойным. Последний отвод оказался удачным: финальные кандидаты были приняты без существенных возражений. Присяжные принесли клятву, и мы готовы к началу процесса.

В целом, состав присяжных меня устраивал. У обвинения не было агрессивных фигур, и, по моим ощущениям, трое из них склонялись на мою сторону. Обычно в таких делах удача – это хотя бы один такой присяжный.

Тем не менее, чувство уверенности омрачалось тревогой. Физически я оправился после нападения в автобусе, но бессонная ночь измотала меня. Я нервничал. Имея за плечами множество судебных процессов, я знал, что в зале суда может произойти что угодно. Это осознание не приносило утешения. Я был готов бороться, но понимал, что будут потери, и никто не гарантировал, что среди них не окажется правда. Невиновных признавали виновными, и я не собирался стать одним из них.

Вступительное слово – это лишь набросок предстоящего пути. Моя стратегия – "третья рука": кто-то другой совершил преступление, а меня либо подставили, либо полиция так небрежно сфабриковала дело, что всё свалили на меня. Я понимал, что это может прозвучать не лучшим образом из моих уст. Поэтому вступительное слово я доверил Мэгги Макферсон. Пусть она укажет на меня и ясно заявит: я невиновен, а у обвинения нет доказательств "вне разумных сомнений".

При этом – ни шагу дальше. Мой наставник по праву, Лигал Сигел, учил меня: "Береги порох". Лучше меньше, чем больше; не раскрывай все карты и сюрпризы до стадии представления доказательств – тогда они будут иметь максимальный эффект. И ещё: не затягивай вступительное – его быстро затмит рассказ обвинения, а затем и нашу защиту.

Формально мы могли отложить вступительное до начала нашей части процесса. Я так делал, но мне это не нравилось: глупо упускать возможность сказать присяжным несколько слов с самого начала. Суд начался в четверг, а до нашей очереди пройдет шесть-семь дней. Слишком большой перерыв, чтобы молчать.

Я обсудил это с Мэгги, хотя это было излишне, ведь она прекрасно понимает, что краткость — сестра таланта, и знает это лучше меня. Похоже, Дана Берг не усвоила этот урок. Она начала свою речь, которая затянулась почти на полтора часа. Я, вместо того чтобы отдохнуть, внимательно слушал и делал записи. Вступительное слово обвинения — это обещание присяжным, что именно будет доказано. Обещал — выполняй. Я фиксировал каждое обещание, чтобы потом указать на невыполненные пункты.

Берг начала с ночи моего ареста и обнаружения тела Сэма Скейлза в багажнике. Сразу же она допустила ошибку, заявив, что офицер Рой Милтон расскажет, как «обычная» остановка из-за отсутствия номерного знака привела к находке. Я записал её слова дословно. В тот вечер не было ничего «обычного» ни в остановке, ни в чем другом.

Далее Берг представила Сэма как мелкого мошенника без моральных принципов. — Мистер Скейлз был знаком с мистером Холлером, поскольку тот часто выступал его защитником, — сказала Берг. — Но, несмотря на все его проступки, Сэм не заслужил такой смерти в багажнике машины своего адвоката. Помните: что бы вы ни услышали о Сэме Скейлзе, в этом деле он — жертва.

Несмотря на затянутость, её речь придерживалась основной линии: два ключевых момента — жертва в моём багажнике и баллистика, которая, по её словам, укажет на мой гараж как на место преступления. Я мог бы возразить несколько раз, когда она переходила от фактов к рассуждениям, но воздержался, чтобы не показаться присяжным мелочным спорщиком. Через восемьдесят пять минут она подвела итог, почти как в заключительной речи.

— Дамы и господа, доказательства ближайших дней покажут, что мистер Холлер был вовлечён в длительный денежный спор с Сэмом Скейлзом. Они покажут, что, по его расчёту, единственный шанс получить деньги — убить Сэма и забрать их из его имущества. И они докажут, вне всякого сомнения, что он реализовал план — убил мистера Скейлза в своём гараже. Это было бы идеальное убийство, если бы не зоркость офицера, заметившего отсутствующий номерной знак. Прошу вас внимать доказательствам и не поддаваться попыткам отвлечь вас от вашей важной работы. Спасибо.

Судья объявила пятнадцатиминутный перерыв перед вступительной речью защиты. Я остался сидеть на месте. Оглянувшись на зрителей, я увидел, как люди потянулись к выходу, чтобы воспользоваться перерывом. С каждым заседанием зал заполнялся всё больше: прибывали журналисты и просто любопытствующие. Я заметил среди присутствующих знакомых адвокатов и сотрудников суда. В первом ряду сидели мои близкие: Циско, Лорна, Босх, который даже привёл свою дочь Мэдди. Она сидела рядом с моей дочерью Хейли. Я ободряюще улыбнулся им.

Кендалл Робертс в зале не было. После моего ареста она, видимо, пересмотрела ситуацию и решила уйти из моей жизни во второй раз. Она съехала, не оставив адреса. Я не испытывал сильной боли из-за этого. Напряжение, возникшее, между нами, из-за этого дела, чувствовалось задолго до моего повторного заключения. Я не винил её за то, что она решила уйти. Она пыталась поговорить со мной лично, пришла на одно из слушаний, но не получилось. В итоге она написала мне записку и отправила в тюрьму. Это было последнее известие от неё.

Когда перерыв подходил к концу, Хейли подошла к барьеру, отделявшему нас от зрителей, и остановилась возле Циско. Мне, как подсудимому, было запрещено прикасаться к ней или подходить слишком близко. Но Мэдди подкатила стул к самым перилам.

— Спасибо, что пришла, Хэй, — сказал я.

— Конечно, — ответила она. — Ни за что не пропущу. Ты победишь, папа. И мама. Вы докажете то, что я уже знаю.

— Спасибо, малыш. Как Мэдди?

— Отлично. Рада, что она здесь. И очень рада видеть дядю Гарри.

— Надолго сможешь остаться? — спросила Мэгги.

— Я освободила день. Никуда не уйду. Мои мама и папа — в одной команде. Что может быть лучше?

— Надеюсь, это не ударит по учёбе, — сказала Мэгги.

— Не переживайте за учёбу, — сказала будущий юрист. — Переживайте за это.

Она кивнула на фронт зала.

— Мы уверены, — сказал я. — В себе.

— Это хорошо, — сказала Хейли.

— Сделай одолжение: не спускай глаз с присяжных, — сказал я. — Если заметишь, что‑то — улыбку, кивок, кто‑то клюёт носом — скажи мне на перерыве. Я тоже буду смотреть. Любые считывания пригодятся.

— Поняла, — кивнула она.

— Спасибо, что ты здесь, — тихо сказал я. — Люблю тебя.

— И я тебя, — ответила она. — Вас обоих.

Она вернулась на место, а Циско и Босх наклонились к перилам, чтобы негромко переговорить со мной— ближе нельзя.

— Мы обо всём договорились? — спросил я.

— Всё в силе, — сказал Циско. Босх кивнул.

— Хорошо, — сказала Мэгги. — По списку свидетелей Даны у Штата дело растянется как минимум до вторника. Значит, к понедельнику у нас должны быть готовы повестки и весь пакет — на всякий случай.

— Будет, — сказал Циско.

— Отлично, — сказала Мэгги.

Люди возвращались. Перерыв заканчивался.

— Ну, вот и всё, — сказал я. — Мы в игре. Спасибо вам за всё.

— Это наша работа, — сказал Циско.

Я повернулся к столу и наклонился к Мэгги: она вчитывалась в пометки.

— Готова? — спросил я.

— Конечно, — сказала она. — Коротко и по делу.

Зал опустел, судья заняла место.

— Мистер Холлер, — сказала она. — Ваше вступительное.

Я кивнул, но вперед вышла Мэгги. Взяв блокнот и стакан воды, она направилась к кафедре. Ни судье, ни обвинению мы не раскрывали, кто выступит. Я увидел, как Берг удивленно обернулась – она ждала меня. Пусть это станет первым из многих случаев, когда мы ее удивим.

— Доброе утро, уважаемые присяжные, — обратилась к ним Мэгги Макферсон, один из адвокатов защиты.

— Меня зовут Мэгги Макферсон. Как вы знаете, подсудимый Майкл Холлер сам представляет свои интересы, но сегодня вступительное слово произнесу я. Я внимательно смотрела на каждого из вас, видя ваш интерес, но понимая, что это лишь первое знакомство с нашей позицией, и некоторые детали могут быть не сразу понятны. Я буду кратка. Прежде всего, поздравляю вас. Вы — неотъемлемая часть нашей демократии, основанной на институте суда присяжных. Двенадцать незнакомцев, объединенных общей целью, где каждый голос имеет вес. Ваша миссия — решать судьбу гражданина, что является огромной и срочной ответственностью. После этого вы вернетесь к своей обычной жизни, но принятая вами обязанность — первостепенна.

Я видел, как Мэгги не раз убедительно говорила о демократичности присяжных, и это всегда производило впечатление. Теперь она выступает на стороне защиты. Переходя к делу, она подчеркнула:

— Ваша работа начинается. Помните, вступительные слова — это не доказательства. Обвинение говорило полтора часа, но не представило ни одного факта. Мы же будем опираться на доказательства, или, в данном случае, на их отсутствие. Мы докажем, что обвинение ошибочно и невиновный человек оказался под судом.

Она подняла руку и указала на меня.

— Этот человек невиновен, — сказала она. — И, по сути, мне больше нечего добавить. Нам не нужно доказывать его невиновность, чтобы вы вынесли оправдание. Но я обещаю: мы это сделаем.

Пауза. Взгляд в блокнот.

— В ходе этого разбирательства вы услышите две разные версии событий, – продолжила она. — Будет представлена позиция обвинения и наша. Обвинение укажет на подсудимого как на виновного. Мы же докажем, что истинный виновник, чьё имя государство намеренно скрывает и даже не желает, чтобы вы его знали, несёт ответственность за гибель Сэма Скейлза. Только одна из этих историй может быть истинной. Мы просим вас проявить терпение и внимательность, сохраняя объективность, пока не будут представлены все аргументы защиты. Повторюсь, только одна версия правдива, и вам предстоит её определить. Тщательно анализируйте представленные факты. Однако помните, что факты могут быть представлены в искажённом свете. Мы продемонстрируем это в ходе процесса. Вам всем выдали блокноты. Отмечайте, кто искажает факты, а кто нет. Записывайте всё, чтобы в конце разбирательства, при обсуждении, вы чётко понимали, где правда, а где ложь.

Мэгги сделала паузу, чтобы сделать глоток воды из своего стакана. Это был известный приём адвокатов. Всегда полезно иметь на трибуне что-то вроде стакана воды во время вступительной или заключительной речи. Глоток воды помогает выделить ключевое утверждение или собраться с мыслями перед продолжением.

Поставив стакан, она перешла к заключительной части своей речи.

— Судебный процесс – это путь к истине, – заявила она. — И в этом процессе именно вы являетесь искателями истины. Вы должны быть беспристрастны и смелы. Вам следует подвергать сомнению всё. Оспаривать каждое слово, произнесённое любым свидетелем с трибуны. Сомневайтесь в их показаниях, сомневайтесь в их мотивах. Задавайте вопросы прокурору, допрашивайте защиту. Оспаривайте представленные доказательства. Если вы проделаете это, вы найдёте истину. А именно, что за столом защиты сидит невиновный человек, в то время как настоящий убийца остаётся на свободе. Благодарю вас.

Она взяла стакан и блокнот и вернулась к столу защиты. Я повернулся к ней, когда она села, и кивнул.

— Отличное начало, – прошептал я. — Спасибо, – прошептала она в ответ.

— Это лучше, чем ты могла бы когда-либо сделать.

Она прищурилась, словно не была уверена, что услышала правду. Но я говорил искренне. Это была правда.

Глава 40

Прокурорская линия защиты строится на хронологии событий, подкрепленной доказательствами, имеющими четкое начало и конец. Это последовательное изложение, которое, хоть и может быть долгим и кропотливым, является обязательным. Чтобы доказать факт обнаружения тела в багажнике моего "Линкольна", прокурору Дане Берг пришлось последовательно объяснить присяжным, как именно моя машина была остановлена и почему был открыт багажник. Для этого ей пришлось начать с показаний офицера Роя Милтона.

Милтона вызвали в зал суда сразу после перерыва на обед. Берг кратко изложила, где находился офицер и что он делал, когда заметил отсутствие заднего номерного знака на моем автомобиле и принял решение его остановить. Затем, используя показания Милтона, она представила видеозаписи с его патрульной машины и с камеры наблюдения. Присяжные смогли практически ощутить присутствие при обнаружении тела Сэма Скейлза в багажнике моего "Линкольна".

Я внимательно наблюдал за реакцией присяжных во время просмотра записи с камеры наблюдения. Некоторые из них явно выражали отвращение, когда багажник "Линкольна" открылся, обнажив тело. Другие же, словно завороженные, наклонялись вперед, будто погружаясь в процесс раскрытия убийства.

По мере развития событий Мэгги внимательно отслеживала слова Милтона, сравнивая их с расшифровкой его показаний, данных на слушании по раскрытию информации в декабре. Любые расхождения могли быть выявлены и озвучены во время перекрестного допроса. Однако Милтон придерживался своей первоначальной версии, в некоторых случаях используя те же формулировки. Это свидетельствовало о том, что до суда Берг настаивала на его следовании уже зафиксированным показаниям.

Единственной задачей Милтона как свидетеля было представить видеозаписи в качестве доказательств присяжным. Эти записи стали сильным началом для обвинения.

Однако затем наступила моя очередь вызвать Милтона на перекрестный допрос. Я ждал этого два месяца, и мои тщательно продуманные и вежливые вопросы на декабрьском слушании остались в прошлом. Я поправил микрофон на трибуне и задал ему первый вопрос. Моей целью было вывести его из равновесия любыми доступными способами и как можно быстрее. Я знал, что если мне это удастся, то это также выбьет из колеи и Дану Берг.

Я начал с вежливого обращения: — Офицер Милтон, добрый день. Не могли бы вы объяснить присяжным, кто именно отдал вам приказ следить за моим «Линкольн Таун Каром» в ночь на 28 октября и впоследствии остановить его?

Милтон коротко ответил: — Нет, не могу. Потому что такого приказа не было.

Я уточнил: — Вы утверждаете, что вас не предупреждали и не давали указаний остановить меня после моего выхода из бара «Красное Дерево»?

— Именно так. Я заметил вашу машину и отсутствие номерных знаков, и...

Я перебил: — Да, мы слышали ваше объяснение мисс Берг. Но сейчас вы утверждаете перед присяжными, что никаких предварительных указаний остановить меня вы не получали. Это правда?

—Правда.

— Вам поступал радиовызов с требованием моей остановки?

— Нет.

— Сообщение на компьютерный терминал в вашей машине?

— Нет.

Я повторил вопрос несколько раз, чтобы подчеркнуть его важность, каждый раз получая отрицательный ответ.

— Вы получали звонок или сообщение на свой личный мобильный телефон?

— Нет.

Берг, очевидно, раздраженная, возразила, обвинив меня в повторении одного и того же вопроса. — Вопрос уже был задан и на него дан ответ, Ваша Честь, - заявила она.

Судья Уорфилд согласилась: — Мистер Холлер, пора двигаться дальше.

— Да, Ваша Честь, - ответил я. — Итак, офицер Милтон, если бы на этом процессе появился свидетель, утверждающий, что предупредил вас о моем выходе из бара, он бы лгал, верно?

— Да, это была бы ложь.

Я обратился к судье с просьбой о совещании у скамьи. Она разрешила, и я, Берг и Макферсон подошли.

— Ваша Честь, - начал я. - — Я хотел бы представить собственную версию записи с видеорегистратора патрульной машины и нательной камеры офицера Милтона.

Берг вскинула руки в жесте недоумения. — Мы только что посмотрели видео! Мы что, хотим усыпить присяжных?

— Мистер Холлер, объяснитесь, - потребовала судья Уорфилд.

— Мой специалист по техническим вопросам расположил их бок о бок на одном дисплее и синхронизировал их показ, — пояснил я. — Присяжные увидят оба изображения одновременно, что позволит им наблюдать за происходящим внутри автомобиля и снаружи.

— Ваша честь, сторона обвинения возражает, — заявил Берг. — Мы не можем быть уверены, что эти записи не были отредактированы или изменены этим так называемым техническим специалистом. Вы не можете этого допустить.

— Ваша честь, мы также не знаем, редактировало или изменяло обвинение то, что они демонстрировали присяжным, — возразил я. — Я предоставлю копию обвинению, и они смогут изучать ее сколько угодно. Если они обнаружат какие-либо изменения, я признаю свою вину. Но на самом деле обвинение прекрасно понимает, к чему я стремлюсь, знает, что это весомое доказательство, и просто не хочет, чтобы присяжные это увидели. Это поиск истины, судья, и защита имеет право представить это присяжным.

— Я совершенно не понимаю, о чем он говорит, судья, — сказал Берг. — Обвинение по-прежнему возражает, ссылаясь на отсутствие должных оснований. Если он хочет использовать это на этапе представления доказательств защиты, он может вызвать своего технического специалиста и попытаться установить их. Но сейчас это дело штата, и ему не следует позволять его перехватывать.

— Ваша честь, — вмешалась Мэгги. — Обвинение уже представило доказательства, показав видео присяжным. Если позволить обвинению показывать присяжным то, что оно желает, и при этом запретить защите делать то же самое, это нанесет совершенно неприемлемый ущерб защите.

Судья замолчал, обдумывая весомость неожиданного аргумента Мэгги. Это заставило меня задуматься.

— Мы закончим сегодня раньше, и я вернусь со своим решением, — объявил Уорфилд. — Подготовьте оборудование, мистер Холлер на случай, если я дам разрешение. А теперь можете расходиться.

После удачных аргументов, особенно благодаря намеку Мэгги о возможности обжалования запрета на видео, я вернулся к столу защиты. Пятнадцатиминутный перерыв не дал нам расслабиться. Я решил остаться в зале суда, а Мэгги, не теряя времени, подключала ноутбук к аудиовизуальной системе. Наша надежда – убедить судью разрешить демонстрацию синхронизированного видео на большом экране, прямо перед присяжными.

Я заметил, как Хейли и Мэдди Босх поддерживают нас, и обменялся с ними кивками. Вернувшись, судья сразу же дала добро на воспроизведение. Пока Берг пыталась возражать, я повернулся к Мэгги.

— Мы готовы?

— Да, – ответила она.

— Где временные коды?

Мэгги быстро нашла нужную страницу в своих документах. Я подошел к кафедре с пультом и кодами, готовый к перекрестному допросу Милтона. Судья отклонила возражение Берг, и я начал.

Я объяснил Милтону, что сейчас он увидит синхронизированное видео с его машины и его нательной камеры. На экране появилось изображение с камеры патрульной машины, показывающее вид на "Секвойю", и одновременно – вид из машины Милтона, где были видны руль и его рука. Я попросил Милтона описать присяжным то, что он видит.

— Если честно, не так уж много, — поделился он своим мнением. — Слева у нас камера наблюдения, направленная на запад, вдоль Второй улицы. Справа — запись с моей нательной камеры, а я сам просто сижу в машине.

С нательной камеры доносился прерывистый треск полицейской рации. Я включил запись и сверился со своими временными метками. Затем снова взглянул на экран.

— Итак, видите вход в бар «Красное Дерево» слева от Второй улицы? — уточнил я.

—Да, вижу, — подтвердил Милтон.

Дверь бара распахнулась, и из нее вышли две фигуры. В тусклом свете неоновых вывесок было невозможно разглядеть их лица. Они переговорили на тротуаре несколько секунд, после чего один направился на запад, в сторону туннеля, а другой — на восток, к полицейской машине.

Вскоре послышался тихий гул, явно от мобильного телефона. Я остановил воспроизведение.

— Офицер Милтон, это было электронное письмо или сообщение на ваш телефон? — спросил я.

— Похоже на то, — безразлично ответил Милтон.

— Вы помните, что было в сообщении?

— Нет, не помню. За ночь я мог получить до пятидесяти сообщений. Я не помню их все на следующий день, не говоря уже о трех месяцах спустя.

Я нажал кнопку воспроизведения, и видео продолжилось. Вскоре фигура, двигавшаяся на восток по Второй улице, оказалась в поле зрения уличного фонаря. Это был я.

Как только меня стало возможно узнать, ракурс камеры изменился, и Милтон, судя по всему, выпрямился в кресле.

— Офицер Милтон, кажется, вы здесь напряглись, — заметил я. — Можете ли вы объяснить присяжным, что вы делали?

— На самом деле ничего особенного, — ответил Милтон. — Я увидел кого-то на улице и просто наблюдал. Оказалось, это вы. Можете трактовать это, как угодно, но для меня это ничего не значило.

— Двигатель вашей машины работал в тот момент, верно?

— Да, это стандартная процедура.

— Это сообщение на вашем телефоне было предупреждением о том, что я выхожу из «Красного Дерева»?

Милтон усмехнулся.

— Нет, не было, — сказал он. — Я понятия не имел, кто вы, что вы делаете и куда направляетесь.

— Правда? — переспросил я. — Тогда, возможно, вы сможете объяснить следующую цепочку событий.

Я запустил видео, и в зале воцарилась тишина. Все взгляды, как один, были прикованы к экрану. Я бросил взгляд на присяжных – они не отрывались от изображения. Свидетель, Милтон, сидел передо мной, и я чувствовал, что момент настал.

На экране я поворачивал за угол и исчезал из поля зрения камеры, направляясь к парковке, где стоял мой "Линкольн". Секунды тянулись мучительно медленно, но я не смел перематывать. Важно было, чтобы присяжные увидели все, как есть, без купюр.

Наконец, "Линкольн" появился в кадре камеры патрульной машины, когда я выезжал на полосу для левого поворота на перекрестке Бродвея и Второй улицы. Машина замерла, ожидая зеленого света.

На видео с камеры Милтона было отчетливо видно, как он поднимает правую руку и переводит рычаг коробки передач из положения "парковка" в положение "движение". Этот момент отразился на цифровой панели – на экране загорелась буква "D". Я замер, глядя на Милтона. Он по-прежнему сохранял невозмутимый вид.

— Офицер Милтон, – начал я, – во время прямого допроса вы утверждали, что не собирались преследовать мою машину, пока не заметили отсутствие заднего номерного знака. Видите ли вы задний бампер с этого ракурса?

Милтон лениво взглянул на экран, изображая скуку. — Нет, не вижу.

— Но на записи с вашей нательной камеры отчетливо видно, что вы только что приготовились к движению. Зачем вы это сделали, если не видели задний бампер моей машины?

Милтон замолчал, явно обдумывая ответ.

— Э-э, полагаю, это были просто полицейские инстинкты, – пробормотал он наконец. – Чтобы быть готовым к движению, если это потребуется.

— Офицер Милтон, – продолжал я, – хотите ли вы изменить какие-либо из ваших предыдущих показаний, чтобы они более точно отражали факты, как они видны и слышны на видео?

Берг вскочила, пытаясь возразить против моих настойчивых вопросов, но судья отклонил ее протест, заявив: — Я хочу услышать его ответ сам.

Милтон отказался менять свои показания.

— Итак, – подвел я итог. – Вы дали показания под присягой, что не находились там специально, чтобы поджидать меня и нападать. Я правильно понял?

— Верно, – ответил Милтон.

В его голосе прозвучал вызов. Именно этого я и добивался – чтобы присяжные услышали этот тон, этот знакомый многим тон полицейского, который, я надеялся, заставит их усомниться в правдивости его слов. Тон, который, как я верил, посеет в их умах зерно сомнения.

— Вы не желаете внести какие-либо коррективы или уточнения в свои предыдущие показания? — обратился я к нему.

— Нет, — твердо заявил Милтон. — Не желаю.

Я сделал паузу, чтобы придать веса его ответу, и украдкой бросил взгляд на присяжных, прежде чем снова погрузиться в свои записи. Я был убежден, что Берг и Милтон восприняли мою реплику как блеф, как театральный прием, намекающий на наличие у меня некоего «козыря в рукаве», который еще сильнее подорвет доверие к Милтону и его версии событий. Но меня это мало волновало. Гораздо важнее было то, какое впечатление это произведет на присяжных. Таким образом, я заключил с ними негласное соглашение, своего рода обещание. И мне придется его выполнить, иначе я сам окажусь в неловком положении.

— Перейдем к следующему моменту, — сказал я.

Я перемотал запись до того момента, когда Милтон открыл багажник и обнаружил там тело. Я понимал, что повторное предъявление этого зрелища присяжным было рискованным шагом. Вид жертвы насильственной смерти, мог вызвать у присяжных сочувствие к погибшему и пробудить в них инстинктивное желание справедливости, возможно, даже мести, направленной против меня, обвиняемого. Однако я рассчитывал, что потенциальная выгода перевесит возможные риски.

Во время воспроизведения видео Берг установила низкий уровень громкости. Я же, напротив, сделал звук достаточно громким, чтобы его было хорошо слышно. Когда багажник поднялся и показалось тело, раздался отчетливый возглас: «Вот черт!», за которым последовал приглушенный смех, в котором безошибочно угадывалось злорадство.

Я остановил воспроизведение.

— Офицер Милтон, почему вы рассмеялись, обнаружив тело? — спросил я.

— Я не смеялся, — возразил Милтон.

— Что же это было? Хихиканье?

— Меня поразило то, что я увидел в багажнике. Это было выражение удивления.

Я понимал, что он готовился к этому вместе с Бергом.

— Выражение удивления? — переспросил я. — Вы уверены, что это не было злорадство по поводу той неприятной ситуации, в которую, как вы знали, я попаду?

— Нет, совершенно нет, — настаивал Милтон. — Мне показалось, что мой довольно скучный вечер вдруг стал интереснее. После двадцати двух лет службы я собирался совершить свой первый арест по делу об убийстве.

— Я обращаюсь к судье с ходатайством о признании показаний свидетеля недостоверными, - произнес я.

— Вы задали вопрос, он ответил, - парировала она. — Ходатайство отклонено. Продолжайте, мистер Холлер.

— Давайте прослушаем этот фрагмент еще раз, - предложил я. Я вернул запись на видео, увеличив громкость. Злорадный смех был отчетливо слышен, несмотря на все попытки офицера Милтона его скрыть.

— Офицер Милтон, вы хотите сказать присяжным, что не смеялись, когда открыли багажник и обнаружили тело? - спросил я.

— Я утверждаю, что, возможно, почувствовал легкое головокружение, но никакого злорадства не было, - ответил Милтон. — Это был просто нервный смех.

— Вы знали, кто я?

— Да, у меня было ваше удостоверение. Вы представились адвокатом.

— Но вы знали обо мне до того, как остановили меня?

— Нет, я не знал. Я не особо обращаю внимание на адвокатов и тому подобное.

Я почувствовал, что выжал из этого момента максимум возможного. Я посеял, по крайней мере, некоторое сомнение относительно первого свидетеля обвинения. Я решил остановиться на этом. Что бы ни произошло дальше, я чувствовал, что мы начали судебное разбирательство с убедительного опровержения доказательств обвинения.

— Вопросов больше нет, - заявил я. — Однако я оставляю за собой право вызвать офицера Милтона для дачи показаний на этапе защиты.

Я вернулся к столу защиты. Берг заняла кафедру и попыталась минимизировать ущерб от моего перекрестного допроса, но с представленными мной видеодоказательствами сделать это было сложно. Она еще раз попыталась добиться от Милтона внятного объяснения, но он не смог привести убедительной и правдоподобной причины, по которой он начал движение до того, как увидел задний бампер моего автомобиля. А жужжание мобильного телефона непосредственно перед этим окончательно подтвердило, что ему было приказано меня остановить.

Я наклонился к Мэгги и прошептал: — У нас готова повестка на его мобильный? - спросил я.

— Все готово, - ответила она. — Я передам ее судье, как только объявим перерыв.

Мы собирались просить судью разрешить нам запросить записи звонков и текстовых сообщений с личного мобильного телефона Милтона. Мы планировали следить за его показаниями и просмотром видео, чтобы не выдать наши намерения Милтону или Берг. Я предполагал, что если бы мы получили записи мобильного, то не было бы ни звонка, ни текстового сообщения, которые бы соответствовали звуку жужжания, услышанному на видео, которое мы только что показали присяжным. Я был почти уверен, что Милтон использовал бы одноразовый телефон для подобной операции. В любом случае, это была бы победа, если бы я вернул его для дачи показаний на этапе защиты. Если бы не было записи о СМС-сообщении на его зарегистрированный номер, ему пришлось бы объяснить присяжным, откуда исходил жужжащий звук. А когда я спросил бы, был ли у него с собой в ту ночь одноразовый телефон, его отрицание показалось бы присяжным ложным, так как они явно слышали этот необъяснимый жужжащий звук.

В целом, я считал, что перекрестный допрос Милтона стал значительным успехом для защиты, и Берг, казалось, была вынуждена пересмотреть свою стратегию. За полчаса до конца заседания она попросила Уорфилд отпустить ее раньше, чтобы подготовиться к допросу следующего свидетеля, детектива Кента Друкера. Она явно недооценила продолжительность вступительного слова защиты и перекрестного допроса Милтона. Уорфилд неохотно согласилась, но напомнила обеим сторонам о необходимости полного рабочего дня и соответствующего планирования времени для свидетелей.

Сразу после перерыва Мэгги отправилась к секретарю за повесткой для получения записей телефонных разговоров Милтона. Я попрощался с командой и близкими и направился во временную камеру. Там я сменил деловой костюм на синюю форму, готовясь к возвращению в «Башни-Близнецы» в патрульной машине шерифа. Ожидая в камере, пока меня проводят на лифте в гараж для погрузки заключенных, я увидел Дану Берг, вошла в зону содержания и посмотрела на меня через решетку.

— Хорошая работа, Холлер, — сказала она. — Один балл в пользу защиты.

— Первый из многих, — ответил я.

— Посмотрим.

— Что тебе нужно, Дана? Пришла признать свою неправоту и отказаться от обвинений?

— Мечтай. Я просто хотела сказать: — Отличная игра». Вот и все.

— Да, это была не игра. Для тебя, возможно, игра, но для меня — вопрос жизни и смерти.

— Тогда наслаждайся сегодняшней победой. Больше таких не будет.

Сказав это, она отвернулась и исчезла, направляясь обратно в зал суда.

— Эй, Дана! — крикнул я. Через несколько секунд она вернулась к решетке.

— Что?

— Шеф-повар из «Голливуд Боул».

— И что с ней?

— Я хотел, чтобы она была в жюри. Я специально её отметил красной биркой на своей карте во время перерыва, потому что знал, что ты пришлешь своего парня в галстуке-бабочке, чтобы он незаметно все проверил.

Я заметил, как на ее лице промелькнуло удивление, которое тут же исчезло. Я кивнул.

— Вот это - была игра, — сказал я. — Но сегодня? Это было по-настоящему. 

Глава 41 

Пятница, 21 февраля

Может, это была реакция на вчерашние показания Милтона, но утром в пятницу Дана Берг явилась с планом не просто сравнять счёт, а завести его далеко вперёд. День был выстроен так, чтобы навесить на меня столько улик и мотива, чтобы присяжные больше ничего не видели и ушли на уик-энд с тяжестью убеждения: я виновен. Ход сильный — и мне предстояло этому противостоять.

Кент Друкер — ведущий детектив дела. А значит — главный рассказчик. Берг использовала его, чтобы неторопливо, шаг за шагом, провести присяжных по траектории расследования. Иногда я возражал — и возражал по делу, — но на фоне одностороннего повествования это было лишь комариное жужжание. До перекрёстного допроса я не мог их остановить. А задача Берг была в том, чтобы не подпустить меня к такому допросу до самого конца недели.

Утро ушло на «мелочёвку», как они это называли. Она провела Друкера с самого начала: выезд его из дома в Даймонд-Бар, развёртывание работ на месте преступления. И — разумно — признала огрехи, сообщив устами Друкера, что портмоне жертвы куда-то исчезло: то ли с места, то ли из офиса коронера.

— Бумажник нашли? — спросила Берг.

— Пока нет, — сказал Друкер. — Он просто… исчез.

— Проводилось расследование по факту пропажи?

— Проводится.

— Помешала ли потеря бумажника расследованию убийства?

— В некоторой степени — да.

— Каким образом?

— Личность мы установили быстро — по отпечаткам, здесь проблем не было. Но прошлое жертвы указывало: он часто менял документы и имя, адрес, банки — под каждую новую аферу. Я уверен, что в кошельке были удостоверения той личности, которой он пользовался на момент убийства. Этого у нас не стало, а иметь это с начала было бы полезно.

— В итоге вы установили эту личность?

— Да.

— Как?

— Узнали в ходе расследования. Команда защиты владела этой информацией, и мы вышли на неё после того, как они включили в список свидетелей имя домовладельца жертвы.

— Команда защиты? Почему они узнали это раньше полиции?

Я поднялся с возражением: вопрос наводящий. Судья, однако, захотела услышать ответ и отклонила. Друкер, прожжённый залами убийств, шагнул дальше, чем следовало.

— Мне не вполне понятно, как защита нас опередила, — сказал он. — Обвиняемый воспользовался своим правом и перестал с нами говорить после ареста.

— Протестую! — рявкнул я. —Свидетель только что пренебрёг моим правом по Пятой поправке — хранить молчание и не свидетельствовать против себя.

— К барьеру, — резко сказала судья, бросив недовольный взгляд на Берг, пока та шла к боковой панели.

Мэгги присоединилась ко мне у скамьи. Я видел: она злилась на дешевый трюк Друкера не меньше моего.

— Мистер Холлер, вы заявили возражение, — произнесла Уорфилд. — Настаиваете на объявлении процесса несостоявшимся?

Берг попыталась вставить слово:

— Ваша Честь, я не думаю, что…

— Тихо, мисс Берг, — отрезала судья. — Вы достаточно давно в прокуратуре, чтобы знать: своих свидетелей нужно инструктировать никогда не комментировать право обвиняемого хранить молчание после ареста. Я расцениваю это как проступок стороны обвинения и учту для последующего рассмотрения. А сейчас — выслушаю мистера Холлера.

— Я бы хотел инструкцию, — сказал я. — Самую строгую.

— С этим я справлюсь, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Но хочу убедиться, что вы отказываетесь от каких-либо ходатайств о дальнейших мерах восстановления в правах.

— Я не прошу признать процесс несостоявшимся, Ваша Честь, — ответил я. — Меня судят за преступление, которого я не совершал. Я здесь за оправданием, а не за формальным прекращением. Даже если суд прекратит дело с предвзятостью из-за проступка обвинения, тень останется. Я хочу довести процесс до приговора присяжных. Мне достаточно строгой инструкции.

— Очень хорошо, — сказала Уорфилд. — Ходатайство удовлетворяю, присяжных проинструктирую. Все — по местам.

Когда мы расселись, судья повернулась к коллегии.

— Члены жюри, детектив Друкер только что недопустимо прокомментировал конституционное право мистера Холлера хранить молчание, — сказала она. — Колокол, однажды прозвенев, уже не «раззвонить», но я предписываю вам проигнорировать этот комментарий и не делать из него никаких выводов о виновности. Пятая поправка к Конституции США даёт каждому обвиняемому право молчать и не быть вынужденным свидетельствовать против себя. Это право старо, как и наша страна. Причин для него много, и сейчас мы их не обсуждаем. Достаточно того, что, как вы слышали, мистер Холлер — адвокат по уголовным делам и прекрасно понимает, почему обвиняемый может не желать допроса своими обвинителями. Он имел полное право не давать показаний после ареста. Детективу Друкеру, напротив, следовало бы знать, что упоминать об этом праве — нельзя. И потому — повторяю: игнорируйте его слова. Тот факт, что мистер Холлер ссылался на право молчания, не свидетельствует о его виновности.

Затем она повернула голову и впилась взглядом в Друкера. Его лицо и без того полыхало от стыда.

— Итак, детектив Друкер, — сказала она, — вам нужно время, чтобы с мисс Берг обсудить, как давать показания без неконституционных, несправедливых и непрофессиональных ремарок?

— Нет, судья, — пробормотал он, глядя в пространство.

— Смотрите на меня, когда я к вам обращаюсь, — сказала Уорфилд.

Друкер развернулся на свидетельском месте и встретил ее взгляд. Судья задержала на нем «лазеры» — должно быть, вечность — а затем повернула их к Берг.

— Продолжайте, мисс Берг.

Возвращаясь к кафедре, Берг спросила:

— Детектив, известно ли вам, был ли обвиняемый знаком с Сэмом Скейлзом?

— На протяжении ряда лет Майкл Холлер выступал официальным адвокатом почти по каждому уголовному делу против Сэма Скейлза. У них были длительные отношения, и, скорее всего, он знал его распорядок и место проживания.

— Протестую! — вскинулся я. — Снова — домыслы.

Судья строго посмотрела на свидетеля:

— Детектив Друкер, вы не будете свидетельствовать, исходя из собственных наблюдений и опыта. Я ясно выражаюсь?

— Да, судья, — ответил детектив, дважды наученный.

— Продолжайте, мисс Берг, — сказала Уорфилд.

Берг пыталась обернуть провалы полиции в подозрения на защиту и подсудимого. Я понимал: возможно, она не набирала «больше разумного сомнения», но цепочка выговоров судьи в адрес обвинения была неожиданной победой — идеально ложившейся в мою стратегию: показать их расследование неряшливым и предвзятым.

Приятно было собирать эти маленькие очки посреди длинной прецессионной вереницы свидетелей обвинения. Берёшь, где дают. Я вернулся к своим пометкам — отметил, чтобы на перекрестном допросе давить на эти кнопки ещё энергичнее… когда, наконец, до него доберусь.

Берг допрашивала Друкера до самого обеда и успела лишь дойти до первого вечера расследования. На дневную сессию у неё оставалось немало «вкусного», и становилось всё очевиднее: до своего участия я не доберусь до конца выходных. Я проводил присяжных взглядом — многие потягивались, зевали. Шеф-повар даже прикрыла рот ладонью. Это было нормально — пусть устают от обвинения, лишь бы не успели сложить мнение обо мне.

В перерыв я обедал в зале суда с Мэгги и Сиско. Судья разрешила им приносить мне еду во время рабочих сессий. В пятницу ужин был от «Литл Джуэл», и я с аппетитом уплетал бутерброд с креветками, как человек, только что поднятый с дрейфующего плота посреди Тихого океана. Разговаривали о деле, хотя чаще я только кивал — рот занят.

— Нам нужно сорвать ей темп, — сказал я. — После обеда она включит форсаж — и присяжные уйдут в уик-энд с мыслью, что я виновен.

— Это называется «обструкция», — сказала Мэгги. — Держать свидетеля подальше от защиты как можно дольше.

Я понимал: теперь Берг перейдёт к части, что, по их мнению, «цементирует» обвинение. Подтянет мотив. К концу дня её картина будет почти собрана. А у меня — более сорока восьми часов до первой контратаки.

Фактически дневная сессия — три часа. С 13:30 до 16:30 — ни один судья не задержит присяжных в пятницу. Надо выкраивать время у этих трёх часов и как-то перекинуть «дело Берг» через выходные на понедельник. Не важно, сколько она оставит себе на понедельник: как только закончит, я зайду с перекрестным допросом. Два дня в головах присяжных — только их версия? Такого уик‑энда я ей не подарю.

Я взглянул на остатки сэндвича. Аппетитные жареные креветки были искусно уложены в домашний соус ремулад.

— Микки, нет, – прервала меня Мэгги. Я повернулся к ней.

— Что такое?

— Я понимаю, о чем ты думаешь. Судья ни за что не поверит в такую историю. Она же была адвокатом защиты, она знает все эти приемы.

— Ну, если меня стошнит прямо на стол защиты, она точно поверит.

— Да брось. Пищевое отравление – это же такая мелочь.

— Тогда, хорошо, придумай, как задержать «Дану Эшафот», и сбить ее с толку.

— Смотри, почти все ее вопросы наводящие. Начинай возражать. И каждый раз, когда Друкер высказывает свое мнение, указывай ему на это.

— Но тогда я буду выглядеть как придира в глазах присяжных.

— Тогда я возьму это на себя.

— То же самое – мы команда.

— Лучше выглядеть придирой, чем убийцей. Я кивнул. Я понимал, что возражения затянут процесс, но этого будет недостаточно. Они замедлят Берг, но не остановят ее. Мне нужно было что-то более весомое. Я перевел взгляд на Циско.

— Итак, слушай, твоя задача, как только мы вернемся, – наблюдать за присяжными, – сказал я. — Не своди с них глаз. Они и так выглядели уставшими с утра, а теперь еще и пообедали. Если кто-нибудь начнет клевать носом, напиши Мэгги, и мы сообщим об этом судье. Это даст нам немного времени. — Понял, – ответил Циско.

— Значит, ты проверял их соцсети с вчерашнего дня? – спросил я.

— Мне нужно будет поговорить с Лорной, – сказал Циско. — Она занималась этим, так что я был свободен для твоих поручений.

Частью его обязанностей по сбору сведений о присяжных было продолжать собирать о них любую доступную информацию. Работая в гараже, он мог по номерным знакам автомобилей узнавать имена владельцев и другими способами устанавливать личности присяжных. Затем он использовал эти данные, чтобы отслеживать их аккаунты в социальных сетях, где только возможно, выискивая любые упоминания о процессе.

— Ладно, позвони ей до начала дневного заседания, — сказал я. — Пусть проверит всё ещё раз. Посмотрим, не хвастается ли кто-нибудь тем, что сидит присяжным, не говорит ли чего-нибудь такого, о чём суд должен знать. Если найдём что-то стоящее, обсудим это и, возможно, добьёмся слушания о ненадлежащем поведении присяжных. Это отложит план Берг до понедельника.

— А если это окажется один из наших присяжных? — спросила Мэгги.

Она имела в виду семерых присяжных, которых я отмечал у себя в таблице симпатий зелёным цветом. Пожертвовать одним из них ради двухчасовой задержки — сомнительная сделка.

— Разберёмся, когда дойдём до этого, — ответил я. — Если вообще дойдём.

На этом обсуждение прервалось: заместитель шерифа Чан подошёл к двери комнаты ожидания и объявил, что меня пора возвращать в зал суда — начиналось послеобеденное заседание.

Когда заседание возобновилось, я начал с возражения против наводящих вопросов, которые Берг задавала детективу Друкеру. Как и ожидалось, это вызвало у неё резкую реакцию: она назвала мою жалобу необоснованной. Судья же счёл её доводы убедительными.

— Защитник знает, что возражение, заявленное постфактум, не является обоснованным, — сказала Уорфилд.

— С позволения суда, — сказал я. — Моё возражение направлено на то, чтобы обратить внимание суда: это происходит систематически. Оно не лишено оснований, и я полагал, что указание судьи может положить этому конец. При этом защита, разумеется, будет и далее заявлять возражения по мере необходимости, по ходу допроса.

— Пожалуйста, так и поступайте, мистер Холлер.

— Благодарю вас, Ваша честь.

Спор отнял у меня десять минут и слегка выбил Берг из колеи. Вернув Друкера на свидетельское место и продолжив допрос, она уже гораздо осторожнее относилась к форме вопросов. Не желая давать мне удовольствие от успешно заявленных возражений, она тратила больше времени на их формулировку. Именно этого я и добивался, надеясь, что более медленный темп даст дополнительный бонус — утомит ещё не успевших привыкнуть к залу суда присяжных. Если кто-нибудь из них задремлет, я смогу выиграть ещё немного времени, попросив судью дать присяжным специальное указание.

Но все эти хитрости оказались лишними. Через час после начала дневного заседания Берг сама дала мне всё, что было нужно, чтобы отработать время. Она перевела показания Друкера в плоскость личности Сэма Скейлза и того, чем тот мог заниматься в момент убийства. Друкер описал, как выяснил, что Скейлз использовал псевдоним Уолтер Леннон, а затем нашёл заявки на кредитные карты и последующие выписки по счетам, оформленные на имя и адрес, которыми Скейлз пользовался в последний раз. После этого Берг перешла к представлению документов в качестве вещественных доказательств обвинения.

Я наклонился к Мэгги и прошептал:

— Мы это получали?

— Не знаю, — ответила Мэгги. — Не думаю.

Берг передала нам копии, оставив дубликаты у секретаря суда. Я разложил страницы на столе, между нами, и мы быстро их просмотрели. Дело об убийстве всегда порождает горы документов, и учёт всего этого вполне тянет на отдельную должность. Наше дело не было исключением. К тому же, Мэгги присоединилась к нам всего две недели назад, сменив Дженнифер. Ни один из нас не держала в руках весь массив бумаг целиком. Это была скорее зона ответственности Дженнифер, чем моя, поскольку я хотел по возможности минимизировать количество документов, которые храню в тюрьме.

Но сейчас я был почти уверен: эти бумаги я вижу впервые.

— У тебя есть отчёт об обнаружении? — спросил я.

Мэгги открыла портфель, достала папку и нашла распечатку — однострочное описание каждого документа, полученного от окружной прокуратуры в порядке раскрытия информации. Она провела пальцем по списку и перевернула страницу.

— Нет, их тут нет, — сказала она.

Я немедленно поднялся.

— ВОЗРАЖЕНИЕ! — выкрикнул я с такой страстью, какую в зале суда за собой давно не помнил.

Берг остановилась на полуслове, задавая вопрос Друкеру. Судья вздрогнула, будто с грохотом захлопнулась стальная дверь камеры предварительного заключения.

— В чём ваше возражение, мистер Холлер? — спросила она.

— Ваша честь, обвинение вновь сознательно нарушило правила раскрытия информации, — сказал я. — Масштаб их усилий по недопуску защиты к законным доказательствам просто ошеломляет…

— Позвольте прервать вас на этом, — быстро сказала судья. — Давайте не будем обсуждать это при присяжных.

Уорфилд повернулась к присяжным и объявила короткий послеобеденный перерыв. Она попросила их вернуться через десять минут.

Мы молча дождались, пока присяжные покинут ложу и по одному выйдут из зала. С каждой секундой моего молчания гнев только рос. Уорфилд выждала, пока за последним присяжным закроется дверь, и лишь затем заговорила:

— Хорошо, мистер Холлер, — сказала она. — Теперь говорите.

Я поднялся и подошёл к кафедре. Я уже продумывал тактику затягивания, которая позволила бы перенести самую опасную часть показаний Друкера на понедельник, когда у меня будет время всё изучить и подготовиться. Меня не слишком заботило, насколько формально законной будет эта задержка, но сейчас мне буквально вручили нарушение правил раскрытия информации настолько очевидное, что лучшего и придумать было нельзя. Я замахнулся и ударил изо всех сил.

— Ваша честь, это просто невероятно, — начал я. — После всех проблем, которые у нас уже были с раскрытием информации, они спокойно делают это снова. Я никогда не видел этих документов, их нет ни в одном дополнительном списке раскрытия, это полный сюрприз. И сейчас это вдруг — вещественные доказательства? Обвинение хочет, чтобы присяжные их увидели, но мне их не показывают, а ведь это меня судят за убийство. Ну как такое может повторяться снова и снова — и без санкций, без каких-либо сдерживающих мер?

— Мисс Берг, мистер Холлер утверждает, что не получал этих материалов в порядке раскрытия информации. — Что вы скажете? —спросила Уорфилд.

Пока я говорил, Берг листала толстую белую папку со словом «РАСКРЫТИЕ» на корешке. Сейчас она просматривала её уже во второй раз, теперь — с конца, когда судья обратилась к ней за объяснениями. Берг поднялась и заговорила, не отходя от своего стола:

— Ваша честь, я не могу это объяснить, — сказала она. — Эти документы должны были быть включены в пакет, переданный две недели назад. Я поручила проверить электронную переписку с адвокатами защиты, но в основном списке раскрытия я этих документов не вижу. Всё, что я могу сказать: это была оплошность, ошибка. И я могу заверить суд, что она не носила преднамеренного характера.

Я покачал головой так, словно мне предлагали вложиться в ферму по производству льда в Сибири. Меня это не впечатлило.

— Ваша честь, «упс» не является оправданием, — сказал я. — Я не могу оценить подлинность, относимость или значимость этих документов, и я не готов к их разбору с этим свидетелем, к очной ставке и перекрёстному допросу. Мои возможности подготовить и представить защиту серьёзно подорваны. Неуважение государства к моим правам должно быть компенсировано. Речь идёт о уважении к системе, к суду, к правилам, по которым мы обязаны играть.

Судья поджала губы — было видно, что нарушение правил раскрытия информации подтверждено и требует реакции.

— Хорошо, мистер Холлер, — сказала она. — Принимая во внимание слова госпожи обвинителя, можно предположить, что это была ошибка. Но сейчас вопрос в том, как действовать дальше. Это зависит от того, какое значение эти доказательства имеют для дела и в какой мере обвиняемый способен противостоять этим свидетельским показаниям и уликам. Госпожа Берг, каковы относимость и существенность этих документов и показаний? К какому вопросу они относятся?

— Это документы, касающиеся финансов и банковских счетов Сэма Скейлза, он же Уолтер Леннон, — ответила Берг. — Они напрямую связаны с мотивом убийства, в котором обвиняется подсудимый. Для дела, в части особых обстоятельств эти доказательства имеют решающее значение.

— Мистер Холлер, — сказала Уорфилд, — ознакомьтесь с переданными вам документами и скажите, сколько времени вам потребуется на их изучение и проведение расследования.

— Ваша честь, могу сказать сразу: мне нужны как минимум выходные, а возможно, и больше. Банки в выходные закрыты, так что мои возможности проверки и расследования будут ограничены. Но это лишь одна сторона вопроса. Эти документы и связанные с ними показания должны быть исключены из доказательств. Обвинение, в своём рвении…

— Мы тратим время, мистер Холлер, — перебила судья. — Пожалуйста, ближе к сути.

— Именно так, — вмешалась Берг. — Ваша честь, очевидно, что адвокат просто затягивает показания моего свидетеля. Ему меньше всего хотелось бы…

— Ваша честь, — громко перебил я, — я что-то упускаю? Здесь жертва — я. А обвинение теперь пытается сделать меня виноватым в её служебном проступке — преднамеренным он был или нет.

— Это была ошибка! — выкрикнула Берг. — Ошибка, Ваша честь, а он раздувает из этого конец света. Он…

— Ладно, ладно! — резко сказала судья. — Все просто успокойтесь и замолчите.

В Калифорнии судьи не используют молотки — считается, что это более мягкая и человечная система правосудия, — иначе молоток сейчас точно бы опустился. В наступившей тишине я увидел, как её взгляд поднялся над нашими головами к часам на задней стене зала.

— Уже после трёх, — сказала она. — Страсти накаляются. На деле вы оба приносите в процесс больше огня, чем света. Я верну присяжных и отправлю их домой на выходные.

Берг опустила голову, признавая поражение, а Уорфилд продолжила:

— Мы вернёмся к этому вопросу в понедельник утром, — сказала она. — Мистер Холлер, к восьми утра в понедельник передайте моему секретарю письменные доводы по вопросу о санкциях. Копию вашего проекта ходатайства направьте госпоже Берг по электронной почте не позднее вечера воскресенья. Госпожа Берг, вы, в свою очередь, представите свои аргументы — почему эти доказательства не следует исключать и почему другие возможные санкции были бы неуместны. Как я неоднократно заявляла в этом зале суда, я очень серьёзно отношусь к правилам раскрытия информации. Понятия «добросовестная ошибка» в этой сфере не существует. Раскрытие информации — основа подготовки дела, и эти правила должны строго и неукоснительно соблюдаться. Любое нарушение, намеренное оно или нет, должно рассматриваться как потенциальное посягательство на фундаментальное право обвиняемого на надлежащую правовую процедуру. А теперь давайте вернём присяжных, чтобы они могли пораньше начать свои выходные.

Я вернулся к столу защиты и сел. Наклонился к Мэгги:

— Это как упасть в дерьмо и вылезти оттуда, пахнущим розой, — сказал я.

— Сейчас рад, что я не позволила тебе заявить о пищевом отравлении? — спросила она.

— Эм… это подпадает под адвокатскую тайну. Никогда больше этого не вспоминай.

— Ладно. Я заберу распечатки и завтра всё прочту. А ты напишешь ходатайство. Насчёт санкций…

— Думаешь, нам только что повезло? — спросил я. — То, что она отложила это до понедельника, — для нас «Хоум-Ран»?

— Мне тоже так кажется, — сказала она. — Но я не говорила, что санкций не будет. Нельзя упускать шанс добиться санкций против государства — он выпадает слишком редко. Я просто не хочу отмены всего процесса. И если Берг права и эти доказательства действительно критически важны для её «особых обстоятельств», судья их не исключит. Подумай, у нас есть выходные.

Можешь прийти в «Башни-Близнецы» в воскресенье? Встретимся, всё обсудим.

— Я буду там, — сказал Мэгги. — Может, только сначала пообедаю с Хейли.

— Хорошо. Звучит как план.

Дверь зала открылась, и присяжные начали занимать свои места в двух рядах ложи. Заканчивался второй день выступления обвинения, и, по моим подсчётам, я всё ещё шёл впереди. 

Глава 42 

Воскресенье, 23 февраля

Меня начали выводить в одну из адвокатских переговорных только без четверти три. Курьер, сопровождавший меня, был в маске, цветом подходящей к форме. Это говорило о том, что повязка выдана официально Управлением шерифа, а значит, надвигающаяся волна — не пустая тревога, а реальная угроза.

Когда он провёл меня через дверь комнаты для допросов, Мэгги уже была там. И тоже в маске.

— Ты шутишь? — спросил я. — Это всё по‑настоящему? Оно идёт?

Она молчала, пока помощник шерифа усаживал меня на стул и снимал наручники. Затем проговорил правила:

— Не прикасаться. Никаких электронных устройств. Камера включена. Звука нет, но мы наблюдаем. Если встанете со стула, войдём. Понятно?

— Да, — ответил я.

— Понятно, — сказала Мэгги.

Он вышел и запер за собой дверь. Я посмотрел на камеру в углу под потолком. Несмотря на скандал и начатое внутреннее расследование, о котором я уже сообщал, камера всё так же висела на месте, и от нас по‑прежнему ожидали, что мы поверим — никто не подслушивает.

— Как дела, Микки? — спросила Мэгги.

— Волнуюсь, — сказал я. — Все в масках, кроме меня.

— У вас в модуле телевизор не показывают? «СНН»? В Китае уже умирают от этого вируса. Похоже, что он, скорее всего, уже здесь.

— В пузыре сменились смены, и новые ребята с пультами показывают только «ЭС-ПИ-ЭН» и «Фокс-Ньюс-Чэннел».

— «Фокс» прячет голову в песок. Они лишь пытаются скрыть правду, пока президент продолжает настаивать на том, что всё под контролем.

— Ну, если он так сказал, значит, так и есть.

— Ага, конечно.

Я заметил перед ней на столе разложенные бумаги.

— Давно ты здесь? — спросил я.

— Не переживай, — ответила она. — Я успела поработать.

— Ты видела сегодня Хейли?

— Да, мы обедали в «Мортон Фиг». Было приятно.

— Обожаю это место. Скучаю по нему. И по ней скучаю.

— Ты отсюда выйдешь, Микки. У нас сильные доводы.

Я только кивнул. Хотелось видеть её лицо целиком — понять, она просто поддерживает меня или действительно в это верит.

— Слушай, у меня этого нет, что бы это ни было, — сказал я. — Вируса. Тебе не обязательно быть в маске.

— Ты можешь и не знать, есть ли он у тебя, — ответила она. — И вообще, я беспокоюсь не о тебе, а о воздухе в этом здании. Говорят, тюрьмы и колонии будут особенно уязвимы. По крайней мере, ты больше не катаешься каждый день на автобусах туда‑обратно в суд.

Я снова кивнул и принялся изучать её. Маска подчёркивала её тёмные, пронзительные глаза. Именно глаза в первую очередь притянули меня к ней двадцать пять лет назад.

— Как думаешь, куда Хейли в итоге пойдет? — спросил я. — В обвинение или защиту?

— Сложно сказать, — ответила Мэгги. — Честно, не знаю. Она сама решит. Она сказала, что на этой неделе на занятия ходить не будет — хочет посмотреть процесс целиком.

— Не стоит ей так делать. Сильно отстанет.

— Знаю. Но для неё слишком многое поставлено на карту. Я не смогла её отговорить.

— Упрямая. Я знаю, откуда у неё это.

— Я тоже, — сказала она, и я почти увидел улыбку за маской.

— Может, она станет адвокатом по уголовной защите, и у нас будет семейная фирма, — сказал я. — «Холлер, Холлер и Макферсон, адвокаты».

— Забавно, — ответила она. — Может быть.

— Ты правда думаешь, что тебя примут обратно после всего этого? Ты предала племя, перешла на тёмную сторону и всё такое. Не уверен, что тебе позволят это делать временно.

— Кто знает. И кто сказал, что я сама захочу возвращаться? Я смотрю на Дану в зале суда и спрашиваю себя: хочу ли я снова в это? Когда меня убрали из отдела особо тяжких, освобождая место для молодых «жёстких профессионалов», как она, я поняла: моя карьера… не то, чтобы закончилась, но зашла в тупик. И стало уже не так важно.

— Да ладно. Охрана окружающей среды — то, чем ты сейчас занимаешься, — всё равно важно.

— Если мне придётся ещё раз гоняться за химчисткой за слив растворителей в канализацию, я, пожалуй, просто застрелюсь.

— Не делай этого. Лучше стань моим партнёром.

— Очень смешно.

— Я серьёзен.

— Вот это как раз и страшно.

Я воспринял её быстрый отказ как удар. Он напомнил, что между нами случилось и что всё давно кончено, даже если наша дочь навсегда связывает нас друг с другом.

— Ты всегда считала меня грязным из‑за того, чем я занимаюсь, — сказал я. — Будто это как-то прилипает. Я не грязный, Мэгс.

— Ну, ты знаешь поговорку, — ответила она. — Ляжешь с собаками…

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Я уже говорила. Что бы я ни думала о твоих методах, я знаю тебя. Знаю, что ты этого не делал. Не мог. И потом, Хейли пришла ко мне сама. Попросила помочь тебе. То есть, она прямо сказала: «Маме, он нуждается в тебе».

Я об этом не знал. Всё, что касалось Хейли, было сейчас для меня болезненно новым.

— Ого, — только и сказал я. — Хейли мне ничего об этом не говорила.

— Честно говоря, она могла бы и не говорить, — продолжила Мэгги. — Я и так хотела это сделать, Микки. Я серьёзно.

Мы помолчали. Я кивнул, поблагодарив её взглядом. Когда поднял глаза, Мэгги уже стягивала резинки с ушей и снимала маску.

— Может, перейдём к делу? — спросила она. — Нам дали всего час.

— Конечно, — ответил я. — Есть что‑нибудь по телефону Милтона?

— Они тянут время, но, если что — пойду к судье.

— Отлично. Я хочу поджарить этого парня.

— Поджарим.

— Санкции?

На губах у неё не было помады, и я понял, что она не хотела пачкать маску макияжем. Глядя на её лицо, я ощутил знакомую острую боль в груди. Никто никогда не действовал на меня так, как она. В маске или без, с макияжем или без — она была для меня прекрасна.

— Либо по‑крупному, либо домой, — сказала она. — Попросим судью восстановить залог в качестве санкции.

Я вынырнул из своих мыслей.

— В качестве санкции? — переспросил я. — Сомневаюсь, что Уорфилд на это пойдёт. Процесс, скорее всего, закончится к концу недели. Она не станет выпускать меня на четыре–пять дней просто затем, чтобы приговором вернуть обратно. К тому же я не уверен, что хочу вносить залог ради пары дней свободы.

— Знаю, — сказала Мэгги. — Судья не согласится, и спор мы, скорее всего, проиграем. Но в этом и смысл. Мы начинаем неделю с конфликта, и Дане придётся тратить весь энергетический запас понедельничного утра на этот спор.

— Это немного выбивает её из колеи, — сказал я.

— Именно. Собьёт её темп.

Я кивнул. Идея мне нравилась.

— Умно, — сказал я. — Давай так и сделаем.

— Хорошо. Я напишу и разошлю всем до шести. Завтра разберусь с аргументами.

Я невольно улыбнулся. В который раз она подтверждала репутацию Макферсон — и перед «той» стороной, и, главное, в моих интересах.

— Идеально, — сказал я. — А что будем просить, когда Уорфилд нам откажет?

— Ничего, — ответила она. — Просто закроем вопрос.

— Ладно.

Она, похоже, обрадовалась, что я не стал спорить с её планом.

— Ну что, как у нас дела по остальному фронту? — спросил я.

— Оппарицио, — сказала Мэгги. — Он понял, что что‑то не так, и вчера уехал из города. На машине. У Сиско там были свои люди.

— Только не говори, что он уже пересёк границу штата. Вегас?

— Нет. Наверное, решил, что там его слишком легко найти. Он поехал в Аризону, в Скоттсдейл. Остановился в отеле «Финикийский». Завтра Сиско подъедет и вручит ему повестку.

— А если он знает, что не обязан отвечать на повестку из другого штата? Возможно, именно по этой причине он и уехал.

— У меня ощущение, что не знает. Он уехал, потому что почувствовал, что ситуация становится для него опасной. Он не может не понимать, что идёт процесс по делу об убийстве, к которому он имеет отношение. Самое разумное — переждать его, где‑нибудь в стороне. В любом случае, Сиско сказал, что всё снимет на видео, чтобы было видно, что всё по закону. Вопрос в другом: в какой день мы хотим видеть Оппарицио в суде?

Мы задумались. У нас был список свидетелей Даны Берг, и примерно можно было рассчитать, сколько ей осталось до конца дела. Мы уже затормозили процесс, добившись переноса показаний Друкера в пятницу, до того, как она пыталась растянуть их до выходных. Теперь Берг, скорее всего, сменит тактику и будет торопиться, чтобы набрать темп. В её списке ещё оставались заместитель коронера, ведущий криминалист и несколько дополнительных свидетелей.

— Думаю, максимум два дня, — сказал я.

— Я тоже так считаю, — ответила Мэгги. — Значит, выведем Оппарицио в среду?

— Да. В среду. Отлично. Значит, свою версию событий я начну рассказывать менее чем через семьдесят два часа. Не дождусь.

— Я тоже, — сказала она.

— Остальные свидетели готовы?

— Все наготове. В среду утром прилетает пенсионер из «АООС» — Арт Шульц. Остальные — местные. Так что у нас полный комплект, и ты сможешь вызывать их в любом порядке, как сочтёшь удобным.

— Идеально.

— В зависимости от того, что получим из телефонных записей, Милтона можно поставить где угодно — или оставить на финал. Сначала Мойра из бара, потом он — двойной удар в конце.

Я кивнул. Нормальная организация свидетелей была критически важна — ничто не раздражает судью сильнее, чем присяжные на месте и отсутствие готовых свидетелей.

— Каков запасной вариант, если Оппарицио не вернётся или отошлёт адвоката с ходатайством об аннулировании повестки? — спросил я.

— Я думала об этом, — сказала Мэгги. — Можно попросить у Уорфилд ордер на арест. Он будет действовать и в другом штате. Просто придётся подключить местную полицию.

— Это может затянуть дело на несколько дней.

— Вот тут мы и давим на Уорфилд. Никто не хочет завершения процесса больше тебя. Но она — следующая в этом списке. И мы дадим понять: она должна использовать свои полномочия, чтобы обеспечить явку Оппарицио. Он — ключевой элемент защиты. Всё пойдёт насмарку, если нам не дадут возможности его допросить.

— Будем надеяться, до этого не дойдёт.

Мы на пару минут замолчали, и я повернул разговор в другую сторону:

— А как насчёт ФБР? Мы уже отказались от этой идеи? — спросил я.

— Нет, ещё нет, — ответила Мэгги. — Я говорила с парой людей оттуда, звонила из своего кабинета. Помогает, когда на определителе — номер окружной прокуратуры. На такие звонки отвечают. Я пытаюсь договориться об неофициальной встрече с агентом Рут.

— Вероятность — ноль.

— Знаю. Но думаю, если я смогу с ней просто поговорить, что‑то придумаю. Я понимаю, что разрешения на показания ей не дадут. Но если она хотя бы придёт в суд и послушает, когда мы будем рассказывать нашу историю, возможно, удастся её сдвинуть с позиции.

— До чего? До показаний без разрешения бюро?

— Может быть. Не знаю.

— Было бы красиво. Но не верю.

— Никогда не знаешь. Она уже однажды тебе помогла. Может, сделает это ещё раз. Нужно только найти для неё приемлемый путь. Думаю, она всё равно явится посмотреть, чем закончится история с Оппарицио и «Биогрин».

— Тогда пришли ей приглашение на тиснёной бумаге. Оставим ей место в первом ряду. Хотя, боюсь, оно так и останется свободным.

Казалось, мы продумали всё, что могли. Предстоящая неделя должна была решить мою судьбу. Я верил в Мэгги, в себя и в наше дело. Но страх никуда не уходил. В суде может случиться всё.

Мэгги снова надела маску. Резинки были тугие и слегка оттягивали её уши вперёд. В этот момент я вдруг увидел в ней нашу маленькую дочь. Её уши в детстве тоже были заметной особенностью.

— Что? — спросила Мэгги.

— Что? — переспросил я.

— Почему ты улыбаешься?

— Да так… Маска уши оттягивает. Напомнила мне Хей. Помнишь, мы говорили, что ей надо дорасти до своих ушей?

— Да, помню. И доросла же.

Я кивнул, вспоминая это, и увидел, как Мэгги скрывает улыбку.

— Ладно, — сказал я. — С кем ты сейчас встречаешься?

— Э‑э, это не твоё дело, — ответила она.

— Верно. Но я хочу позвать тебя на свидание. Не хочу, чтобы это стало проблемой.

— Правда? Зачем? Куда?

— В следующее воскресенье. Через неделю. Отпразднуем нашу победу. Я отведу тебя в «Моцца».

— Уверен в себе, как всегда.

— Иначе нельзя. Это мой единственный выход. Ты в деле или нет?

— А как же Хейли?

— Хейли тоже. Вся наша фирма — Холлер, Холлер и Макферсон — придаст семейному праву новый смысл.

Мэгги рассмеялась.

— Ладно, я в деле, — сказала она.

Она собрала бумаги и поднялась. Постучала в стальную дверь, а затем обернулась ко мне.

— Береги себя, Микки.

— Это в моих планах. Ты тоже.

Дверь открыл помощник шерифа — на этот раз без маски, — и я проводил её взглядом. Когда дверь закрылась, я понял, что снова влюбляюсь в Мэгги Макферсон.

Глава 43

Понедельник, 24 февраля

Я уже сидел за столом защиты, когда вошла Мэгги. Она бросила передо мной сложенный раздел «Метро» из «Таймс» и отодвинула стул.

— Полагаю, газету ты ещё не видел, — сказала она.

— Нет. Я просил приносить её утром с завтраком, но так и не дождался.

Она постучала пальцем по заметке в нижнем углу страницы. Заголовок говорил сам за себя: «Шериф: заключённый действовал в одиночку, напав на адвоката «Линкольна».

Я пробежал глазами строк десять, но Мэгги пересказывала параллельно:

— Говорят, Мейсон Мэддокс действовал полностью самостоятельно, когда пытался тебя убить. Никто его не подстрекал, департамент шерифа — чист. Само расследование, естественно, провели они же.

Я перестал читать и швырнул газету на стол.

— Чушь собачья, — сказал я. — Тогда с какого чёрта он это сделал?

— В статье говорится, что он сказал следователям: перепутал тебя с другим заключённым, с которым у него «личные счёты», — сказала Мэгги.

— Да ну. Как я и говорил…

— Чушь собачья.

— Я всё равно подам на них в суд, когда выйду отсюда.

— Вот это правильный настрой.

Итог расследования не стал для меня сюрпризом, но усилил ощущение уязвимости. Если нападение Мэддокса действительно организовали тюремные помощники шерифа в качестве мести, ничто не мешало им попытаться снова. Первый раз всё выглядело как случайность — второй раз оформят так же.

Но времени думать об этом не было. Судья Уорфилд вскоре вошла, и присяжных пока не приглашали: предстояло продолжить слушание по нарушению правил раскрытия информации, вскрывшемуся в пятницу. Мэгги Макферсон выступила с доводами в пользу восстановления залога в качестве санкции против обвинения, но судья отклонила предложение сразу, даже не дав Дане Берг ответить. Уорфилд просто сказала:

— Мы этого не делаем.

Затем судья спросила, желает ли защита предложить другие санкции. Мэгги отказалась, и вопрос остался «подвешенным» — на случай, если суду потребуется жёсткое решение, при котором её усмотрение может склониться в нашу пользу. Мы рассчитывали, что при необходимости Уорфилд вспомнит о неустранённом нарушении обвинения и это повлияет на её решение.

Детектив Кент Друкер вернулся на место свидетеля, и обвинение продолжило с того, на чём остановилось в пятницу. Как я и ожидал, Берг сократила количество вопросов и ускорила темп. За утро она провела Друкера по ходу расследования после осмотра места преступления. Это включало обыск моего дома на следующее утро после ареста, в ходе которого нашли кровь и пулю на полу гаража.

Для меня это были самые серьёзные, почти неопровержимые улики во всём деле — и самые запутанные. Чтобы поверить в мою невиновность, надо было поверить, что я проспал убийство, совершённое прямо подо мной, а затем, ничего не подозревая, целый день ездил с телом в багажнике. Чтобы поверить в мою виновность, требовалось принять версию, что я накачал Сэма Скейлза наркотиками, похитил или велел кому‑то похитить его, положил в багажник «Линкольна», застрелил, а потом катался с трупом весь день, пока ездил в суд. В любом случае история выглядела натянутой. И обвинение, и защита это знали.

В какой‑то момент Берг установила перед ложей присяжных несколько увеличенных фотографий моего дома, чтобы визуализировать свою теорию. Дом стоял на склоне: задняя часть участка была выше, передняя — ниже. На уровне улицы — гараж на две машины. Справа от него лестница вела наверх, в жилую часть, включая террасу, где я встречался с агентами Айелло и Рут. Входная дверь открывалась в гостиную и столовую, расположенные прямо над гаражом. В глубине находились спальня и домашний кабинет.

Берг провела Друкера по результатам экспериментов с выстрелами — с глушителями и без, при открытых и закрытых воротах гаража. Цель была очевидна: выяснить, мог ли кто‑то проникнуть в гараж, уложить одурманенного Сэма Скейлза в багажник и несколько раз выстрелить в него так, чтобы я наверху ничего не услышал.

Прежде чем Берг успела спросить детектива о выводах, я возразил и попросил подойти к судье.

— Ваша честь, я понимаю, к чему ведёт обвинение, — начал я. — Она собирается спросить, были ли слышны эти выстрелы наверху. Но Друкер не эксперт ни в баллистике, ни в акустике. Он не может давать заключений по этому поводу. Да, строго говоря, никто не может — слишком много неизвестных. Был ли включён телевизор? Музыка? Стиральная машина, посудомойка? Видите, Ваша честь, вы не можете разрешить это в таком виде. Где я был в доме в момент предполагаемой стрельбы? В душе? Спал в берушах? Она пытается ударить по позиции защиты ещё до того, как мы её официально заявили.

— Адвокат делает верное замечание, мисс Берг, — сказала Уорфилд. — Я склоняюсь к тому, чтобы пресечь эту линию вопросов.

— Ваша честь, — возразила Берг, — мы уже двадцать минут идём по этому пути. Если мне не позволят закончить, присяжные будут несправедливо считать, что штат показал себя не с лучшей стороны. Свидетель описывает усилия полиции, предпринятые, чтобы исключить невиновность подозреваемого. Что будет на этапе защиты, когда мистер Холлер начнёт разыгрывать свою избитую карту «туннельного зрения»? Он обвинит детектива Друкера в том, что тот сосредоточился только на его вине, проигнорировав оправдательные доказательства. Он не может усидеть на двух стульях.

— Вы правы, мисс Берг, — сказала Уорфилд. — Сейчас у нас обеденный перерыв. Когда вернёмся ровно в час, я вынесу решение по возражению.

Суд отложили, и меня на час вернули в камеру предварительного заключения. Мэгги не было рядом почти полчаса. Наконец она вошла с сэндвичем из «Коул С.» от Лорны и новостями из Аризоны.

— Его нашли, — сказала она. — Он жил в номере, заказывал еду наверх. Они уже готовились стучать к нему в дверь с повесткой, как вдруг он вышел к бассейну. В халате и плавках.

— Тони Сопрано, — сказал я, вспомнив, как герой сериала любил валяться у бассейна в халате.

— У меня те же ассоциации, — ответила она.

— Они всё снимали?

— Да. У меня видео на телефоне. Покажу тебе в зале суда, сюда его не пустят.

Я развернул сэндвич — ростбиф на булочке — откусил и, не проглотив, сказал:

— Отлично. Значит, на среду у нас Оппарицио, если придёт.

Я снова откусил. Сэндвич был великолепен, но я заметил, что Мэгги не ест.

— Хочешь кусок? — предложил я.

— Нет, я слишком нервничаю, чтобы есть, — сказала она.

— Насчёт суда?

— А о чём ещё?

— Не знал, что Мэгги Макферсон умеет нервничать.

— Ещё как умеет, — ответила она.

— Так кого сейчас использует Оппарицио? В деле Лизы Траммел он нанимал Циммера и Кросса, чтобы отбить нашу повестку. Не вышло. Я слышал, он их сразу после этого выгнал.

— Насколько видно из документов «Биогрин», большинство его дел ведёт фирма «Демпси и Джеральдо», — сказала Мэгги. — Занимаются ли они уголовной защитой, я не уверена.

— Интересно.

— Что именно?

— Я уже пересекался с ними. Они представляют многих полицейских. Особенно Демпси. Странно видеть, что Оппарицио — их клиент. Противоположная сторона улицы.

Мэгги поджала губы. Я понял, что она о чём‑то думает.

— Что? — спросил я.

— Просто мысль, — ответила она. — Я бы хотела получить список их клиентов‑полицейских. Проверить, нет ли среди них офицера Милтона.

— Можно достать.

— Они мне его просто так не выдадут.

— Нет, но у тебя есть доступ к базе окружных судов. Вбиваешь их имена — и видишь все их дела.

— Я в отпуске, Микки. Помнишь? Меня уволят, если я полезу.

— Вчера ты сказала, что пробиралась в свой кабинет, чтобы звонить по служебному…

— Это другое.

— Чем…

Заместитель шерифа Чан открыл дверь и сказал, что пора возвращаться в зал. На этом мы с Мэгги и прервали разговор.

Вернувшись за стол защиты, Мэгги достала телефон и показала видео, которое прислал Сиско из Скоттсдейла. Звук был почти на нуле, но того, что просачивалось, хватало. По перекошенному, красному лицу Оппарицио было видно: он в ярости. Злило его не только вручение повестки, но и камера, снимавшая всё происходящее. Он рванулся к оператору, халат развевался, белый живот нависал над плавками. Человек за камерой — один из «индейцев» Сиско — оказался проворнее, и объектив, не теряя Оппарицио из кадра, легко ушёл из‑под удара.

Ассоциация с Тони Сопрано была настолько точной, что я задумался, осознаёт ли сам Оппарицио, насколько похож на него.

Промазав по камере, он проследил взглядом за её движением и повернулся к самому Сиско. Оппарицио сделал два широких шага в его сторону. Сиско спокойно стоял на месте. Я видел, как напряглись его плечи и руки. Оппарицио увидел это тоже. Он передумал. Вместо драки он ткнул ему пальцем в лицо и выкрикнул пару пустых угроз. Ничего о недействительности повестки в другом штате он не сказал. Было очевидно: он об этом просто не знает.

Мэгги выключила видео как раз в тот момент, когда Чан объявил, что суд продолжается.

— Всё, конец, — прошептала она. — Дальше он просто уходит к себе в номер, обматерив Сиско.

Она бросила телефон в портфель, и судья Уорфилд заняла место.

Прежде чем позвать присяжных, судья вынесла решение по моему утреннему возражению.

— Мисс Берг, вы получили, что хотели, — сказала она. — Детектив Друкер дал показания об экспериментах в доме подсудимого. Но его оценка значения этих экспериментов для дела не будет допущена. Переходите к другим аспектам расследования.

Ещё одна небольшая победа защиты.

Присяжных ввели, и Друкер вернулся на место. Берг закончила его прямой допрос ровно через час, завершив серией вопросов о предполагаемом мотиве моего убийства Сэма Скейлза — деньгах. Когда речь зашла о моём складе, она представила письмо, которое я якобы, когда‑то отправил Скейлзу, в последней попытке выбить из него долг. Письмо приобщили как вещественное доказательство без моих возражений. Я и не собирался его скрывать. Я считал, что это палка о двух концах, и собирался показатьприсяжным вторую сторону, когда наступит мой черёд.

Вопросами Берг старалась создать впечатление, что письмо — ключевая улика, которую я отчаянно пытался спрятать в дальнем углу огромного склада среди прочего хлама.

— Где именно вы нашли это письмо на складе мистера Холлера? — спросила она.

— Там был небольшой шкаф в дальнем углу, — ответил Друкер. — Дверь частично прикрывал стеллаж‑вешалка с одеждой. Но мы его нашли. Внутри были несколько картотечных шкафов. В ящиках — папки, на первый взгляд в беспорядке. Мы нашли досье на Сэма Скейлза, письмо лежало внутри.

— И когда вы прочли письмо, вы сразу поняли, что это потенциальное доказательство? — уточнила Берг.

— Да, сразу, — ответил он. — Это было требование — последнее требование — заплатить деньги, которые, по мнению Холлера, ему причитались.

— Вы восприняли письмо как угрозу в адрес Сэма Скейлза?

Мэгги толкнула меня локтем, кивнув в сторону свидетельской трибуны. Она хотела, чтобы я возразил — остановил свидетеля, прежде чем он высказался там, где судить должны присяжные. Но я покачал головой. Мне нужен был его ответ, чтобы потом обратить его против него же.

— Да, определённо угрозу, — сказал Друкер. — В письме прямо говорится, что это последнее требование, после которого последуют серьёзные меры.

— Спасибо, детектив, — сказала Берг. — И последнее, что я хочу сделать, — показать присяжным видеозапись вашего разговора с подсудимым, когда вы беседовали с ним как с его собственным адвокатом. Помните этот разговор?

— Помню.

— Он записывался на видео?

— Да.

— Тогда давайте покажем его присяжным.

Мэгги наклонилась ко мне:

— Что это? — прошептала она.

— Его последняя попытка выбить из меня признание, — ответил я. — Я послал его к чёрту.

Видео вывели на большой экран над столом секретаря. Это была запись из комнаты для допросов в «Башнях‑Близнецах». К тому моменту я провёл в тюрьме около недели, когда Друкер и его напарник Лопес пришли «обсудить дело» и проверить, не захочу ли я признаться.

— Мы понимаем, что вы собираетесь защищать себя сами, — сказал на видео Друкер. — Поэтому сегодня мы разговариваем с вами как с адвокатом, а не как с обвиняемым, понятно?

— Как скажете, — ответил я. — Но, если вы разговариваете со мной как с адвокатом, вам нужен прокурор. Вы, Друкер, с самого начала засунули голову в это дело. Почему мне достаются самые тупые детективы отдела, которые не понимают, что происходит?

— Простите, что мы такие тупые, — сказал Друкер. — Чего мы не видим?

— Это подстава, — сказал я. — Кто‑то сделал это со мной, а вы заглотили наживку. Вы жалки.

— Вот поэтому мы и здесь, — ответил Друкер. — Я знаю, вы сказали, что не будете с нами говорить, и это ваше право. Так что мы разговариваем с вами как с адвокатом в этом деле и рассказываем, что у нас есть, что показывают улики. Может, это изменит мнение вашего «клиента», а может, и нет. Но если он захочет поговорить, сейчас самое время.

— Давай, рассказывай, что у тебя, — ответил я.

— У нас в багажнике твоей машины — тело Сэма Скейлза, — сказал Друкер. — И мы можем доказать, баллистически и другими уликами, что его убили в твоём гараже в то время, когда ты якобы сидел наверху и бездельничал.

— Чушь, — сказал я. — Ты пытаешься меня развести. Думаешь, я идиот?

— У нас кровь на полу и пуля из твоего гаража, Холлер. Ты сделал это, и мы сможем это доказать. И должен сказать, похоже, всё было спланировано. Это первая степень, пожизненное без права досрочного. У тебя… у твоего клиента… ребёнок. Если он когда-нибудь захочет увидеть этого ребёнка на свободе, сейчас самое время рассказать нам, что случилось на самом деле. Ссора? Драка? Понимаешь, о чём я, адвокат? Твой клиент влип. И сейчас есть маленькое окошко, когда мы можем пойти к окружному прокурору и договориться о лучшем варианте для твоего клиента.

На записи повисла долгая тишина. Я просто смотрел на Друкера. Я понимал, что именно ради этого момента Берг и показывает видео присяжным. Моя пауза выглядела как колебание — как будто я всерьёз взвешивал предложение. Виноватому человеку такое простительно — невиновному гораздо меньше. На самом деле я пытался выжать больше информации. Друкер только что впервые упомянул два ключевых доказательства: кровь и пулю. Я хотел услышать максимум. Поэтому и молчал. Но присяжные этого не знали.

— Ты хочешь, чтобы я заключил сделку? — наконец сказал я на видео. — К чёрту твою сделку. Что ещё у тебя есть?

На экране Друкер явно улыбнулся. Он понял, чем я занят, и прекратил свою игру.

— Ладно, — сказал он. — Просто запомни этот момент, когда мы дали тебе шанс.

Он начал подниматься из‑за стола. Берг остановила видео.

— Ваша честь, — сказала она, — на данный момент у меня нет больше вопросов к детективу Друкеру, но я прошу разрешения вызвать его повторно при необходимости.

— Хорошо, — ответила судья Уорфилд. — До послеобеденного перерыва ещё рано. Г‑н Холлер, г‑жа Макферсон, есть вопросы к свидетелю?

Я поднялся и подошёл к кафедре.

— Ваша честь, — сказал я, — детектив Друкер будет ключевым свидетелем на этапе защиты, и основную часть вопросов я оставлю до этого момента. Но, если позволите, я задам несколько вопросов относительно показаний, данных после обеденного перерыва. Там прозвучали вещи, которые, если оставить их без уточнений даже на день, будут для присяжных искажением.

Берг тут же вскочила.

— Ваша честь, я возражаю против характеристик свидетеля и его показаний, — сказала она. — Адвокат пытается…

— Возражение удовлетворяется, — оборвала её Уорфилд. — Задавайте вопросы, мистер Холлер. Не спорьте и держите своё мнение при себе.

— Благодарю, Ваша честь, — сказал я, сделав вид, что замечания не последовало.

Я взглянул на жёлтый блокнот, куда недавно записал несколько ключевых пунктов.

— Итак, детектив Друкер, — начал я, — давайте поговорим о письме, которое, по вашим словам, вы восприняли как угрозу.

— Я назвал его угрозой, — ответил он. — Я не говорил, что это угроза насилия.

— Но именно это вы и подразумеваете, не так ли, детектив? Мы же здесь по делу об убийстве, верно?

— Да, это дело об убийстве. Но я не говорил, что в письме была угроза насилия.

— Словом вы этого не сказали, но хотите, чтобы присяжные сделали такой вывод сами — так?

Берг возразила, заявив, что я «докучаю» свидетелю уже на третьем вопросе. Судья одёрнула меня насчёт тона, но позволила ответить.

— Я излагаю факты, — ответил Друкер. — Присяжные сами делают выводы.

— Вы сказали, что этот «потаённый шкаф» был спрятан за вешалкой с одеждой, так? — продолжил я.

— Да. Там была вешалка, которая закрывала дверь, и нам пришлось её отодвинуть.

— То есть теперь он не спрятан, а просто закрыт? — уточнил я. — Кстати, вешалка была на колёсах?

— Да, вроде.

— Значит, вам «пришлось» просто откатить её в сторону, верно?

— Да.

— И я присутствовал при этом обыске?

— Да.

— Но об этом вы в своих показаниях почему‑то не упомянули?

— Нет, не упоминал.

— Разве я не указал вам, что за этой вешалкой находится шкаф с моими финансовыми документами? — спросил я.

— Не помню.

— Правда? Не помните, как пришли ко мне домой с ордером на обыск, а я предложил провести вас на склад, чтобы вы не ломали замок?

— Вы согласились встретиться с нами на складе и открыть его, — сказал он.

— Отлично. И когда мы там были, — продолжил я, — разве я не указал вам, в каком ящике лежат документы о моей переписке с Сэмом Скейлзом?

— Не помню, — ответил он.

— Сколько вообще картотек было в том шкафу, детектив? — спросил я.

— Не помню.

— Больше одной?

— Да.

— Больше двух?

— Не помню, сколько именно.

Я повернулся к судье:

— Ваша честь, возражаю, — сказал я. — Свидетель уклоняется от ответа.

— Ответьте на вопрос, детектив, — сказала Уорфилд.

— Их было больше двух, — сказал Друкер. — Возможно, до пяти.

— Благодарю, детектив, — сказал я. — Вы проверили все пять?

— Нет. Вы сказали, что большая часть там — клиентские дела, защищённые адвокатской тайной. Вы отказались их показывать.

— Но картотеку с финансовыми документами я вам открыл, верно?

— Не помню, был ли он заперт.

— Зато вы прекрасно помните, что к части картотек доступ вам был закрыт, а к той, которую вы обыскивали, — нет, верно?

— Полагаю, верно.

— Итак, сначала вы не помнили, что я показывал вам картотеку со своими финансовыми документами, а теперь признаёте, что я направлял вас туда. Я имею на это право, детектив?

— Возражаю! — выкрикнула Берг.

Судья подняла руку, останавливая перепалку.

— Это перекрёстный допрос, мисс Берг, — сказала она. — Оспаривание достоверности — допустимая цель. Ответьте, детектив.

— Вы действительно направили нас к картотечному шкафу, — сказал Друкер. — Прошу прощения за неточность. Я не так визуализировал события.

— Хорошо, идём дальше, — продолжил я. — Вы сказали, что обыскали шкаф, нашли дело Сэма Скейлза и извлекли документ, теперь отмеченный как «улика L». Всё верно?

— Да.

— Вы искали или забрали какие‑то ещё документы с моего склада?

— Да. У нас было ещё два письма Сэму Скейлзу аналогичного характера — с требованиями оплаты судебных расходов.

— То есть я требовал, чтобы он оплатил судебные расходы, верно?

— Да.

— В тех письмах были угрозы расправы, если он не заплатит? — спросил я.

— Насколько помню, нет.

— Поэтому вы их сегодня не показали присяжным?

Берг возразила и попросила подойти к судье. У меня пошёл хороший темп с Друкером, и я не хотел его терять. Поэтому я снял вопрос сам, отметив возражение и необходимое уточнение, и продолжил:

— Итак, больше ничего из моих бумаг вы не изымали?

— Нет. Ордер касался только финансовой переписки между вами и жертвой.

— Значит, вы не просили судью, выдавшего ордер, разрешить проверку моих налоговых деклараций, чтобы выяснить, списал ли я долг Сэма Скейлза как убыток?

Он замялся — вопрос был для него новым.

— Вопрос простой, детектив, — подсказал я. — Вы…

— Нет, мы не запрашивали налоговые декларации, — наконец сказал он.

— Как думаете, если бы вы узнали, что этот долг списан как безнадёжный, это ослабило бы вашу уверенность, что долг был мотивом убийства? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он.

— Считаете, что такая информация могла бы быть полезна для расследования? — продолжил я.

— Любая информация полезна. Мы любим закидывать широкую сеть.

— Но в этом случае сеть оказалась не такой уж широкой, верно?

Берг возразила, заявив, что вопрос спорный. Судья удовлетворила возражение — что мне и было нужно. Я не хотел, чтобы Друкер отвечал. Вопрос был адресован присяжным.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов, — сказал я, — но я вызову детектива Друкера как свидетеля защиты.

Я вернулся к столу, пока Берг вызывала следующего свидетеля. Мэгги кивнула, признавая удачный первый удар в сторону Друкера.

— Хорошая линия, — сказала она тихо. — Может, поручим Лорне сходить на склад и достать твою налоговую декларацию? Мы могли бы использовать её как доказательство.

— Не стоит, — прошептал я. — Вычета нет.

— В смысле? — спросила она.

— Ты этого не знаешь, потому что всю жизнь на госслужбе, — сказал я. — То же самое — Берг и Друкер. Даже судья — бывший государственный защитник. Но частник не может списать неоплаченные гонорары как убыток. Налоговая этого не позволяет. Просто живёшь с этим.

— То есть это был блеф? — уточнила она.

— Почти, — ответил я. — Примерно столько же «правды», сколько и в том, будто моё письмо Сэму было завуалированной угрозой убийства.

Мэгги откинулась на спинку стула и уставилась перед собой, переваривая сказанное.

— Добро пожаловать в уголовную защиту, — прошептал я.

Глава 44 

Линейная, методичная, рутинная — Дана Берг шла по классическому сценарию представления дела. Обвинение почти всегда обладало подавляющим преимуществом — в ресурсах, статусе, влиянии, — и этого в большинстве случаев было достаточно. Государство давило массой и мощью. Прокуроры могли позволить себе быть безыдейными и даже занудными. Они преподносили дело присяжным так, будто зачитывали инструкцию по сборке мебели из ИКЕА: по шагам, с крупными картинками, с полным набором «инструментов». Не нужно искать особый угол, не нужно изобретать. В итоге у присяжных должен был получиться крепкий «стол» — решение, одновременно стильное и функциональное.

Берг закончила день показаниями и видеозаписями ведущего криминалиста, руководившего работой на месте преступления, а затем — заместителя коронера, проводившего вскрытие тела. Оба были частью «скелета» обвинения, фундаментом, даже если ни один из них не представил улик, напрямую указывающих на меня. От перекрёстного допроса криминалиста я отказался — взять было нечего. С коронером иначе: Берг начала его прямой допрос в привычные 16:30, когда обычно уже не вызывают новых свидетелей.

Судья Уорфилд любила использовать последние полчаса дня, чтобы отпустить присяжных с напоминанием держаться подальше от СМИ и не обсуждать дело ни в сети, ни в реальной жизни, а потом — обсудить с адвокатами любые организационные вопросы. Но я поднялся, прежде чем она успела перейти к этой части.

— Ваша честь, у меня всего несколько вопросов к свидетелю, — сказал я. — Если я задам их сейчас, обвинение завтра сможет начать с нового свидетеля, а доктор Джексон вернётся к своей работе в офисе коронера.

— Если вы уверены, мистер Холлер, — ответила судья, в голосе прозвучало сомнение.

— Пять минут, Ваша честь. Может, меньше.

— Очень хорошо.

Я подошёл к кафедре с экземпляром протокола вскрытия и кивнул свидетелю, доктору Филипу Джексону.

— Доктор Джексон, добрый день. Скажите присяжным: считаете ли вы, что жертва страдала ожирением?

— У него был лишний вес, — ответил Джексон. — Не уверен, что это можно назвать ожирением.

— Какой вес был указан в протоколе вскрытия?

Он заглянул в свою копию.

— 94 килограмма.

— Рост?

— 173 сантиметра.

— Знаете ли вы, что по таблице желательного веса Национальных институтов здравоохранения максимальный «нормальный» вес взрослого мужчины ростом 173 сантиметра — 72 килограмма?

— На память — нет.

— Хотели бы взглянуть на таблицу, доктор?

— Нет, звучит похоже на правду. Я не спорю.

— Хорошо. Какой у вас рост?

— 183 сантиметра.

— А вес?

Как я и ожидал, Берг поднялась и возразила, сославшись на нерелевантность.

— Куда он клонит, Ваша честь? — спросила она.

— Мистер Холлер, — сказала судья, — мы можем прервать заседание и вернуться к этому…

— Ваша честь, — перебил я, — ещё три вопроса — и всё. Связь станет очевидной.

— Заканчивайте, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Доктор, можете ответить.

— 86 килограмм, — сказал Джексон. — По последним данным.

Из ложи присяжных и галерки прошёл лёгкий смешок.

— Итак, вы довольно крупный мужчина, — сказал я. — Когда при вскрытии возникла необходимость осмотреть спину жертвы, вы сами переворачивали тело?

— Нет, мне помогали.

— Почему?

— Перекатывать тело тяжелее собственного веса трудно.

— Полагаю, да, доктор. Кто вам помогал?

— Насколько помню, на вскрытии присутствовал детектив Друкер, я попросил его помочь перевернуть тело.

— Ваша честь, у меня нет больше вопросов.

Берг не стала задавать дополнительные вопросы, и Уорфилд объявила перерыв. Пока судья давала присяжным обычные инструкции, Мэгги наклонилась ко мне и слегка похлопала по руке.

— Это было хорошо, — прошептала она.

Я кивнул. Мне понравилось, как легко она меня коснулась. Я надеялся, что этот пятиминутный перекрёстный допрос останется у присяжных в голове по дороге домой.

На данный момент Берг ещё не дала ни единого внятного ответа на вопрос, как именно я, будучи легче Сэма Скейлза килограмм на 25, засунул его — в багажник своей машины, чтобы застрелить. Версии могли быть разные: от сообщника, который помог бы переместить обессиленного Сэма, до сценария, где я накачиваю его наркотиками и приказываю залезть в багажник под дулом пистолета, прежде чем вещества подействуют. Я не знал, собиралась ли Берг вообще обходить этот вопрос стороной или у неё припасено что‑то ещё.

Но пока я контролировал поле. Удачно помогала и моя потеря веса — с момента ареста я сбросил почти 14 килограмм. Задавая вопросы Джексону, я наблюдал за присяжными: несколько человек смотрели уже не на свидетеля, а на меня — явно прикидывая, смогу ли я в одиночку запихнуть почти 100 килограмм в багажник.

Суд всегда был азартной игрой. Обвинение — это казино. У него банк, колода и дилеры. Всё, что может сделать защита, — ухватить любой выигрыш, какой только удаётся. Когда заместитель шерифа Чан пришёл за мной и увёл обратно в камеру предварительного заключения, я был доволен прошедшим днём. Я потратил на перекрёстный допрос свидетеля обвинения меньше пятнадцати минут, но чувствовал, что заработал очки и сумел ударить по казино. Иногда это максимум, о чём можно просить. Ты просто сеешь семена — мысли, сомнения — и надеешься, что они прорастут и расцветут уже на стадии защиты.

Третий день подряд я ощущал, как растёт импульс.

Я переоделся в тюремную робу в камере предварительного заключения и стал ждать помощника шерифа, который должен был отвезти меня обратно в «Башни». Сидя там, я размышлял, как Берг поведёт дело дальше. Казалось, основное ядро её версии уже донесли до присяжных через Друкера.

Завтрашний день почти наверняка будет посвящён моему гаражу. В списке свидетелей обвинения значились ещё один криминалист, обследовавший гараж утром после убийства, эксперт по ДНК, который подтвердит, что кровь на полу принадлежит Сэму Скейлзу, и баллистик, который расскажет об анализе пуль.

И всё же не покидало чувство, что будет что‑то ещё. Что‑то, чего нет в списке. «Октябрьский Сюрприз» — так защитники называли внезапный «подарок» от обвинения в середине процесса.

Что‑то назревало. Я отметил, что Кент Друкер ушёл из зала сразу после своих показаний. Его напарник Лопес не занял его место за столом обвинения. Значит, остаток дня Берг работала фактически «вслепую» — без ведущего детектива, который мог бы подсказать по документам или деталям дела. В делах об убийстве такое почти не случается, и это было сигналом: Друкер и Лопес чем‑то заняты. И если их уже сняли со всех прочих дел на время процесса, значит, это связано именно с моим. Я был уверен: их «Октябрьский Сюрприз» где‑то рядом.

Так нарушали дух справедливого процесса. Откладывая представление нового свидетеля или улик до самого начала суда, прокурор мог потом утверждать, что речь идёт о «вновь открывшихся обстоятельствах» — и что у него просто не было возможности сообщить о них защите заранее. Защита тоже играла в такие игры. У меня, например, были люди, вручившие повестку Луису Оппарицио — моему собственному «Октябрьскому Сюрпризу». Но когда такими хитростями пользовалось государство, имея все рычаги и все карты, это казалось особенно нечестным. Как «Нью‑Йорк Янкиз»: которые всегда забирают лучших игроков, потому что могут себе это позволить. Поэтому моей любимой бейсбольной командой была любая, которая играла против «Янкиз».

Мысли прервал помощник шерифа, пришедший за мной и проводивший вниз, к подземному гаражу для доставки заключённых. Через двадцать минут я сидел на заднем сиденье патрульной машины шерифа — меня везли в «Башни‑Близнецы» по личному распоряжению судьи Уорфилд. За рулём был другой помощник, не тот, что возил меня утром и на прошлой неделе. Лицо казалось знакомым, но я не мог его связать ни с каким эпизодом: за четыре месяца между тюрьмой и судом мимо меня прошли десятки разных помощников шерифа.

Когда мы выехали от здания суда на Спринг‑стрит, я наклонился к металлической решётке, отделявшей меня от водительского места.

— Что с Беннетом? — спросил я. На форме нового водителя значилось имя «Пресли». Оно тоже крутилось, где‑то в памяти, но вспомнить я не мог.

— Перераспределение, — ответил Пресли. — Я буду возить вас до конца недели.

— Звучит неплохо, — сказал я. — Вы недавно работали в блоке для задержанных?

— Нет. Я из транспорта.

— Кажется, я вас уже видел.

— Наверное, потому что я пару раз сидел за вами в суде.

— В этом деле?

— Нет, раньше. Элвин Пресли — мой племянник. Он был вашим клиентом.

Имя и лицо всплыли сразу. Двадцатиоднолетний парень с района, пойманный на продажах наркоты в таких объёмах, что ему светил большой срок. Мне удалось выбить ему год окружной тюрьмы.

— Точно. Элвин — сказал я. — Вы выступали за него на вынесении приговора. Помню, дядя был помощником шерифа.

— Верно.

Вот где был «крючок».

— Как у Элвина дела?

— Нормально. Для него это был тревожный звонок. Взялся за ум, переехал в Риверсайд, подальше от всей этой суеты. Живёт с моим братом, они там ресторан держат.

— Рад это слышать.

— В общем, вы поступили по‑честному по отношению к Элвину, так что я поступлю честно по отношению к вам. В тюрьме есть люди, сильно недовольные вами.

— Можете мне не рассказывать. Я и так знаю.

— Нет, серьёзно. Вам нужно быть начеку.

— Поверь, я в курсе. Вы ведь везёте меня потому, что меня уже пытались задушить в автобусе. Слышали об этом?

— Все слышали.

— А до этого? Кто‑то вообще знал, что такое может случиться?

— Не знаю, мужик. Не я.

— Сегодняшняя газетная статья — полный бред, — сказал я.

— Да, ну… дерьмо случается, когда поднимаешь шум. Запомните.

— Я это знаю всю жизнь, Пресли. Есть что‑то, чего я не знаю?

Я замолчал, давая ему шанс. Он тоже молчал. Я попытался подтолкнуть.

— Похоже, вы рискнули, когда попросили себе мою машину, — сказал я. — Раз уж рискнули, может, и скажете?

Мы свернули в подземный гараж «Башен‑Близнецов». К машине подошли двое помощников шерифа.

— Просто будь осторожен, — сказал Пресли.

Я давно понимал, что являюсь потенциальной мишенью для любого из четырёх с половиной тысяч заключённых за восьмиугольными стенами тюрьмы. Поводом может стать что угодно — стрижка, цвет кожи, случайный взгляд. Но предупреждение о тех, кто по должности должен обеспечивать мою безопасность, — это совсем другой уровень.

— Всегда, — сказал я.

Дверь открылась, и один из помощников потянулся, чтобы отстегнуть наручник от кольца в сиденье и вытащить меня наружу.

— Дом, милый дом, придурок, — бросил он.

Глава 45 

Вторник, 25 февраля

Утреннее заседание прошло для защиты неудачно. Благодаря анализу места преступления, ДНК и баллистике свидетели обвинения убедительно показали: Сэм Скейлз был застрелен в багажнике моего «Линкольна», припаркованного в моём гараже. Орудие убийства так и не предъявили, ни одна улика прямо не связывала меня с нажатием на курок, но это было то, что адвокаты защиты называют «доказательством здравого смысла». Жертву убили в машине подсудимого, в гараже подсудимого. Здравый смысл диктует: ответственность несёт подсудимый. Конечно, в этой цепочке достаточно звеньев для разумного сомнения, но иногда именно здравый смысл становится решающим для присяжных.

Каждый раз, когда я смотрел на лица присяжных в течение утра, я не видел в них ни намёка на скепсис. Они внимательно следили за вереницей свидетелей, которые хотели похоронить меня заживо.

Двоих я даже не стал допрашивать. В их показаниях не было ни одного слабого места, за которое можно было бы ухватиться, ни одной ниточки, за которую стоило тянуть. Мне показалось, что я набрал очко, когда спросил у баллистика, есть ли на пулях следы глушителя. Он ответил, как я и ожидал: звукопоглощающие устройства не соприкасаются с пулей, поэтому определить, был ли установлен глушитель, невозможно.

Но тут Берг отыграла своё. На переадресации она выжала из моего вопроса максимум, добившись от эксперта разъяснения: глушитель вовсе не превращает выстрел в тишину, как в кино; звук всё равно остаётся громким. Я сравнил выход из зала суда в обеденный перерыв с уходом команды в раздевалку, проигрывая по счёту. Мы были близки к поражению, и я чувствовал тяжесть страха, когда заместитель шерифа Чан вёл меня в камеру предварительного заключения.

После того как меня заперли, он должен был привести Мэгги Макферсон с обедом, и я был уверен, что мы разберём утренние удары и попытаемся понять, можно ли что-то исправить на стадии защиты.

Но эти планы рассеялись, как дым, едва я прошёл через стальную дверь из зала суда и Чан повёл меня по коридору в комнату для свиданий адвоката с клиентом. Сразу донёсся женский голос, эхом отражающийся от стали и бетона. Проходя мимо камер по обе стороны, я заглянул через решётку в одну из них — внутри сидела Дана Берг. Теперь я вспомнил, что она поднялась из-за стола обвинения сразу после того, как судья вышла. Но голоса, которые я слышал, принадлежали не ей. Второй женщину я не видел — камера тянулась вправо вдоль стены, за дверью.

Я узнал голос, но не мог сразу вспомнить, кому он принадлежит.

Чан довёл меня до комнаты адвоката и клиента.

— Эй, с кем это Берг сидит? — как будто между прочим спросил я.

— С твоей бывшей девушкой, — так же небрежно ответил Чан.

— С какой именно?

— Скоро узнаешь.

— Да ладно, Чан. Если я всё равно узнаю, скажи сразу.

— Честно — не знаю. Всё под секретом. Слышал только, что её привезли из Чоучилла.

Он захлопнул за мной тяжёлую стальную дверь, и я остался один с единственной зацепкой: Чоучилл. Центральная долина Калифорнии, одна из крупнейших женских тюрем штата. Хотя около восьмидесяти процентов моих клиентов были мужчины, у меня было и несколько заключённых-женщин. Обычно я не отслеживал их судьбу после приговора, но одну бывшую клиентку я запомнил: она, согласно последним сведениям, отбывала пятнадцать лет за непредумышленное убийство именно в Чоучилле. И теперь эхом от бетона точно искажался её голос.

Лиза Траммел. Вот он — «Октябрьский Сюрприз».

Дверь отъехала в сторону, и вошла Мэгги с пакетом нашего обеда. Аппетит пропал моментально. После того как дверь снова громко захлопнулась, я объяснил ей ситуацию.

— Они привели свидетеля, с которым нам придётся бороться, — начал я.

— Кого? — спросила Мэгги.

— Слышишь голоса в другой камере? Это она. Лиза Траммел.

— Лиза Траммел… Откуда я её знаю?

— Моя бывшая клиентка. Её обвиняли в убийстве, и я её «отмазал».

Я увидел, как в лице Мэгги проявился прокурор.

— Господи, точно, — сказала она.

— Её только что привезли из Чоучилла для дачи показаний. Вопрос — о чём?

— И правда, о чём? — спросила Мэгги.

— Не знаю. Но голос узнаю, да и с кем ещё ей там сидеть, как не с Даной Берг. В её деле я перекинул всё на Оппарицио. Он был «козлом отпущения». Я уговорил его использовать «Пятую Поправку».

— Ладно, давай думать, — сказала Мэгги, разворачивая пакет и доставая сэндвичи из «Нискел Динер». Лорна помнила, что мне нравится их «бекон с беконом», и конечно же, его заказала.

Мэгги уже подносила сэндвич ко рту, но остановилась:

— Микки, никого просто так из Чоучилла не возят. Тут что-то особенное. Подумай.

— Пойми, она — лгунья, — сказал я. — И очень хорошая лгунья. Девять лет назад, когда её дело дошло до суда, она убедила и меня. Полностью.

— Ладно. И что она может соврать, чтобы помочь обвинению?

Я покачал головой. Не знал.

— Что угодно, — сказал я. — Я вёл её дело о вымогательстве, потом — по убийству. Она была очень похожа на Сэма Скейлза: искусная лгунья, которая в итоге и меня провела, а потом…

Я щёлкнул пальцами — меня осенило.

— Деньги. Как и Сэм, она мне так и не заплатила. Берг использует её, чтобы подтянуть мотив. Она соврёт про деньги, скажет, что я ей угрожал, требовал, шантажировал, — что угодно.

— Ладно, это нам придётся гасить в суде. Сначала — возражения, потом перекрестный допрос, если её допустят. Но твоя атака на неё будет выглядеть некрасиво.

— Согласен.

— Тогда расскажи мне всё, что нужно знать.

Через полчаса обед закончился, и меня вернули в зал суда. Сиско, вернувшийся из Аризоны, стоял у перил и, по его виду, хотел что-то срочно сообщить. Я попросил Чана снять с меня наручники.

— Можно мне поговорить со следователем? — спросил я.

— Быстрее. Судья уже почти готова.

Я подошёл к перилам, и мы с Сиско могли поговорить достаточно конфиденциально.

— Две новости, — сказал он. — Во‑первых, мы потеряли Оппарицио в Скоттсдейле.

— Что значит «потеряли»? — спросил я. — Я думал, твои ребята должны были с него глаз не спускать.

— Так и было. Они устроились в соседней комнате и ждали, когда он пошевелится, но он так и не пошевелился. Мне только что позвонили: сегодня утром горничная убрала его номер. Его нет. Машина стоит на месте, а самого нет.

— Чёрт.

— Извини, Мик.

— Что-то тут не так. Скажи им, пусть продолжают наблюдать за машиной. Он может вернуться за ней.

— Они уже в машине, — сказал Сиско. — Плюс пытаются понять, как он вообще вышел из номера. В коридоре же камеры.

— Ладно. А вторая новость?

— Помнишь Херба Даля, этого мерзкого кинопродюсера, который когда-то встречался с Лизой Траммел?

— И что с ним?

— Он сидит в коридоре у входа в зал. Думаю, его тоже позвали свидетелем.

Я кивнул. Картина становилась яснее.

— Лизу привезли из Чоучилла, — сказал я. — Она тоже ждёт своей очереди.

— В списке свидетелей их не было, — сказал Сиско.

— «Октябрьский Сюрприз», — сказал я. — Слушай, вот что: выйди, позвони Лорне, пусть поднимает дело Лизы Траммел и приносит её письма, которые она мне писала все эти годы. Как только Лорна подойдёт, передай всё Мэгги. Придётся, возможно, подождать её на Спринг‑стрит.

— Понял.

— И держи меня в курсе насчёт Оппарицио.

— Сделаю.

Сиско вышел, а я сел как раз в тот момент, когда заместитель шерифа Чан объявил о возобновлении заседания, и судья вошла в зал. Мэгги поднялась одновременно со мной, давая Уорфилд сигнал: есть вопросы до приглашения присяжных. Я ещё не успел рассказать ей ни о Хербе Дале, ни о «письмах ненависти» от Лизы.

Я посмотрел на стол обвинения и увидел, как вслед за Мэгги встаёт и Берг.

— Вернёмся к протоколу, — сказала Уорфилд. — Мисс Макферсон, я видела, что вы поднялись первой. Хотите обратиться к суду?

— Да, Ваша честь, — ответила Мэгги. — Защите стало известно, что государство намерено представить свидетеля, имя которого не было ни в одном из списков, предоставленных нам. Этот свидетель — осуждённая убийца, ранее лгавшая под присягой, и она сделает это снова, если ей позволят дать показания.

— Для меня это новость, — сказала Уорфилд. — Мисс Берг, вы тоже стоите. Выскажетесь?

— Да, Ваша честь, — ответила Берг.

Пока она представляла Лизу Траммел как свидетеля и обосновывала необходимость её показаний, я потянул Мэгги за рукав, и она наклонилась ко мне.

— У неё есть запасной свидетель в коридоре, — прошептал я. — Кинопродюсер Херб Даль. Лиза и Даль уже сговаривались против меня во время её процесса.

Мэгги лишь кивнула, выпрямилась и снова сосредоточилась на аргументах Берг перед судьёй.

— Это систематические доказательства, Ваша честь, — говорила Берг. — Доказательства прошлых неправомерных действий: того, как подсудимый обращался с клиентами — требовал денег, а потом угрожал и реализовывал угрозы, если денег не получал. Кроме того, у меня есть второй свидетель, Герберт Даль, который лично сталкивался с подобным и которому мистер Холлер также угрожал из‑за денег.

— Вы пока так и не объяснили, почему эти свидетели внезапно появляются сегодня в моём зале без уведомления защиты и суда, — сказала Уорфилд. — Я почти уверена, что следующий аргумент мисс Макферсон будет о том, что защита поставлена в заведомо невыгодное положение. И это очень весомый аргумент.

Берг возразила: мол, никакого «заговора» нет, поскольку она узнала о Траммел и Дале лишь в субботу, когда вскрыла письмо Лизы, отправленное после просмотра телерепортажа о деле Скейлза. Прокурор передала судье письмо и конверт с почтовым штемпелем. Копию она дала Мэгги.

— Ваша честь, это письмо оказалось на моём столе в прошлую среду, — сказала Берг. — Вы видите штемпель: день до этого. Как вы знаете, на прошлой неделе суд шёл без перерывов. У меня физически не было времени разбирать почту. Я занялась ей в субботу и обнаружила письмо. Немедленно связалась с детективом Друкером, и мы поехали в Чоучилл поговорить с мисс Траммел и оценить её как свидетеля. Мы выслушали её историю и решили, что присяжные должны её услышать, если нам удастся её подтвердить. Она назвала имя Герберта Даля. Пока мисс Траммел везли сюда вчера, детектив Друкер закончил показания и поехал допрашивать мистера Даля. Никаких хитростей тут нет. Мы представили этих свидетелей суду, как только убедились в их правдивости и значимости.

Пока Мэгги возражала, я читал письмо. Там в однобокой манере рассказывалось, как плохо я якобы обращался с Лизой Траммел. Она обвиняла меня в том, что я посадил её в тюрьму и оставил без копейки. По её версии, мной руководили жадность и жажда внимания прессы — качества, которые, по иронии, лучше всего описывали её саму.

В конце концов, Мэгги не удалось переубедить судью. Уорфилд постановила: Траммел и Даль могут дать показания, а присяжные сами решат, верить им или нет.

— Однако, — добавила она, — я дам защите достаточно времени для подготовки к допросу этих свидетелей, если это необходимо. Мисс Макферсон, сколько вам нужно?

— Могу ли я посоветоваться с клиентом? — спросила Мэгги.

— Конечно, — ответила судья.

Мэгги села и придвинулась ближе ко мне.

— Прости, — сказала она. — Я должна была это предотвратить.

— Не бери в голову, — сказал я. — Ты сделала всё, что могла. И не переживай: обвинение только что совершило большую ошибку.

— Правда? По ощущениям, она как раз добилась своего.

— Да. Но теперь мы можем использовать Траммел, чтобы открыть дверь к Оппарицио. А потом уничтожим её на перекрёстном.

— Значит, сколько времени на подготовку?

— Нисколько. Сразу берём её.

— Ты уверен?

— Я уже послал Сиско за Лорной и досье Траммел с её письмами. Думаю, мы сможем ответить на их «Октябрьский Сюрприз» собственным.

— Ладно. Рассказывай. 

Глава 46 

Я услышал голос Лизы Траммел ещё до того, как увидел её в зале. Её ввёл заместитель шерифа Чан. Я увидел женщину, которую едва узнал. Волосы поседели и были подстрижены почти под машинку. Бумажно-бледная кожа обтягивала скулы, словно она стала вдвое легче той женщины, которую я защищал десять лет назад. На ней висел мешковатый оранжевый тюремный комбинезон, над левой бровью — расплывшаяся синяя татуировка: ряд звёзд дугой. Все взгляды присяжных были прикованы к этой «диковинке», когда она встала для приведения к присяге.

Как только Траммел села в кресло, Дана Берг подошла к кафедре и начала.

— Мисс Траммел, где вы сейчас проживаете?

— В женской тюрьме Центральной Калифорнии, в Чоучилле.

— Как долго вы там находитесь?

— Шесть лет. До этого три года была в Короне.

— Корона — это тоже тюрьма?

— Да.

— За что вы были осуждены?

— Пятнадцать лет за непредумышленное убийство.

— В чём заключались обстоятельства преступления?

— Я убила своего мужа. Он очень жестоко ко мне относился, и я положила этому конец.

Я следил больше за присяжными, чем за Траммел. Их реакция на неё определяла, как Мэгги будет строить перекрёстный допрос. Сейчас они были внимательны, свежие после обеда. Появление такого свидетеля резко сменило привычный ритм и удерживало их интерес. Я заметил, как шеф-повар из «Голливуд Боул» наклонилась вперёд и села на край стула.

— Вы знакомы с подсудимым Майклом Холлером? — спросила Берг.

— Да. Он был моим адвокатом.

— Можете показать его присяжным?

— Да.

Траммел указала на меня. Наши взгляды встретились. В её глазах пылала чистая ненависть.

— Расскажите присяжным о ваших отношениях, — попросила Берг.

Лиза не спешила отводить от меня взгляд.

— Я наняла его примерно одиннадцать лет назад, чтобы он попытался спасти мой дом, — сказала она. — Я была матерью-одиночкой девятилетнего сына, отставала по ипотеке, банк собирался забрать дом. Я наняла его после того, как получила по почте листовку.

Она впервые появилась у меня на фоне волны обращений по поводу лишения права выкупа после кризиса 2008 года. Защита от дефолта частного лица, стала растущей нишей, и я, как и многие уголовные адвокаты, взялся за такие дела. Я зарабатывал прилично, содержал офис, несколько человек — и, к несчастью, познакомился с Лизой Траммел.

— Вы тогда работали? — спросила Берг.

— Я была учителем, — ответила Лиза.

— И смог ли мистер Холлер вам помочь?

— И да, и нет. Он отсрочил неизбежное. Подал бумаги, оспорил действия банка, и ещё больше года всё тянулось.

— Что было дальше?

— Меня арестовали. Обвинили в убийстве человека из банка, который забирал мой дом.

— Как его звали?

— Митчелл Бондюран.

— Вас судили за его убийство?

— Да.

— Кто был вашим адвокатом?

— Он. Холлер. Дело привлекло много внимания в прессе. И он буквально умолял меня позволить ему меня защищать.

— Почему, как вы думаете?

— Как я и сказала, дело было громким. Бесплатная реклама для него. Это и было условием. У меня не было денег на адвоката, поэтому я согласилась.

— Дело дошло до вердикта?

— Да. Меня признали невиновной.

— Вы имеете в виду оправдательный вердикт?

— Да. Меня признали невиновной присяжные.

При этих словах Траммел повернулась к присяжным, словно говоря: присяжные уже верили мне однажды — должны поверить и сейчас. Я скользнул взглядом по первому и второму ряду — они смотрели на неё, как зачарованные, — потом перевёл взгляд в зал. Моя дочь тоже внимательно наблюдала.

— Был ли у вас финансовый спор с мистером Холлером? — продолжила Берг.

— Да, был.

— Из‑за чего?

— На процессе присутствовал кинопродюсер, который хотел снять фильм по делу. В то время тема дефолта была на слуху, людям было интересно. Особенно потому, что я оказалась невиновной, понимаете?

— Как его звали?

— Херб Даль. У него был контракт с «Арчвай Пистурес», он приносил им проекты. Он сказал, что они заинтересованы в истории.

— И как это переросло в спор с мистером Холлером?

— Адвокат сказал, что хочет гонорар. Где-то в середине процесса заявил, что хочет долю от будущих доходов за фильм.

Я медленно покачал головой. Это движение не было рассчитано на присяжных — просто неконтролируемая реакция на ложь. Но Берг заметила.

— Ваша честь, — сказала она, — не могли бы вы попросить мистера Холлера не демонстрировать реакции, отвлекающие присяжных?

Уорфилд посмотрела на меня.

— Мистер Холлер, вам следует это знать и без напоминаний, — сказала она. — Пожалуйста, воздержитесь от подобных проявлений.

— Да, Ваша честь, — ответил я. — Но трудно не реагировать, когда о тебе врут…

— Мистер Холлер, — резко оборвала судья. — И от комментариев придётся воздержаться.

Губы судьи сжались в тонкую линию — я уже видел, как она мысленно назначает мне взыскание за неуважение к суду. Но в итоге передумала.

— Считайте это предупреждением, — сказала она. — Продолжайте, мисс Берг.

— Мисс Траммел, — продолжила прокурор, — мистер Холлер говорил вам, сколько денег он хочет?

— Да, — ответила Лиза. — Четверть миллиона долларов.

— Вы согласились?

— Нет. У меня не было таких денег, а Херб Даль сказал, что максимум, что мне светит, — половина этой суммы в качестве аванса за права на историю.

— Как отреагировал мистер Холлер?

— Он угрожал. Сказал, что будут последствия, если я ему не заплачу.

— Что произошло дальше?

— Меня оправдали. Я сказала ему, что сделка есть сделка. Он получил свою рекламу — особенно после вердикта. Сказала, что, возможно, ему всё равно заплатят, когда начнут снимать, потому что придётся использовать его имя, его работу в суде и всё такое.

— Он согласился?

— Нет. Сказал, что будут последствия, и я пожалею.

— Что было потом?

— Полиция пришла ко мне домой с ордером и нашла моего мужа. Он был похоронен на заднем дворе. Я закопала его после его смерти. Я боялась, что никто не поверит про насилие и что я потеряю сына.

Она уже плакала — голос дрожал, хотя лицо оставалось почти неподвижным. Для меня это было чистое притворство. Но Берг сделала паузу, подчёркивая момент. Присяжные не сводили с Лизы глаз, на некоторых лицах читалось сочувствие — в том числе у шеф-повара из «Голливуд Боул».

Это было настоящее бедствие.

Я наклонился к Мэгги.

— Чистейший бред, — прошептал я. — Сейчас она ещё более искусная мошенница, чем тогда.

В ту секунду мне показалось, что в глазах Мэгги тоже мелькнуло сочувствие. Я не рискнул оборачиваться, чтобы посмотреть на лицо дочери.

— Мистер Холлер представлял вас в этом деле, связанном со смертью мужа? — спросила Берг.

— Нет. Конечно, нет, — ответила Лиза. — Это он рассказал им, что я похоронила Джеффри. Мне был нужен кто-то, кто…

— Возражение, слухи, — вмешалась Мэгги.

— Поддерживается, — сказала Уорфилд. — Ответ — «нет». Присяжные игнорируют остальное.

Берг на миг сменила курс, явно пытаясь всё-таки вытащить нужный ей смысл: будто я выдал тайну клиентки полиции в отместку за деньги. Отсюда рукой подать до идеи, что я мог убить Скейлза за долги.

— Был ли момент, когда вы начали подозревать, что не можете доверять мистеру Холлеру как своему адвокату? — спросила она.

— Да, — ответила Лиза.

— Когда?

— Когда нашли тело моего мужа и меня арестовали. Я знала, что это он донёс. Больше никто не знал. Это была расплата…

— Возражаю, — сразу же сказала Мэгги. — Предположение фактов, которых нет в доказательствах. Мисс Берг пытается подсунуть присяжным чистую фантазию. Нет никаких записей о нарушении адвокатской тайны со стороны мистера Холлера, но обвинение…

— Вы рассказали им! — выкрикнула Лиза, указывая на меня пальцем. — Только вы знали. Это была расплата…

— Тишина! — рявкнула Уорфилд. — Поступило возражение, свидетель обязана молчать.

Голос судьи обрубил Траммел, как топор. Она выдержала паузу, оглядела зал и продолжила уже спокойнее.

— Мисс Берг, объясните свидетелю, что является слухами, а что — нет, и держите её под контролем, — сказала судья. — Ещё одна подобная вспышка — и вы обе получитевзыскание за неуважение к суду.

Она повернулась к присяжным:

— Присяжные игнорируют сказанное свидетелем. Это слухи, не доказательства.

Потом к адвокатам:

— Продолжайте, мисс Берг. Осторожнее.

Когда внимание снова переключилось на Берг, я услышал позади шёпот и увидел, что Сиско тянет папку через перила. Я похлопал Мэгги по руке и жестом попросил её взять материалы. Она тут же раскрыла папку.

Тем временем Берг явно предпочла свернуть прямой допрос: она уже донесла до присяжных, что я якобы мстителен, когда речь о деньгах.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов к свидетелю, — сказала она.

Судья передала слово защите, и Мэгги попросила короткий перерыв перед перекрёстным допросом. Уорфилд дала пятнадцать минут, и мы использовали их, чтобы пролистать письма Траммел за все годы.

Когда заседание возобновилось, Мэгги была готова. Она встала с блокнотом и подошла к кафедре, сразу взяв высокий темп.

— Мисс Траммел, вы когда‑нибудь лгали полиции? — спросила она.

— Нет, — ответила Лиза.

— Никогда?

— Я сказала «нет».

— А под присягой лгали?

— Нет.

— То есть сейчас вы тоже говорите правду под присягой?

— Да, я…

Берг возразила, обвинив Мэгги в давлении на свидетеля. Судья поддержала и посоветовала двигаться дальше. Мэгги послушалась — формально.

— Верно ли, что вы изначально согласились делиться с мистером Холлером любыми доходами от фильма по вашей истории? — спросила она.

— Нет. Он хотел славы, а не денег. Такой была договорённость.

— Вы убили Митчелла Бондюранта?

Траммел непроизвольно отодвинулась от микрофона — вопрос застал её врасплох. Берг вскочила, напомнив судье, что Лиза была оправдана по делу Бондюранта.

— Все знают, что оправдательный вердикт — это не то же самое, что доказанная невиновность, — сказала Мэгги.

Судья разрешила Лизе ответить.

— Нет, я не убивала Митчелла Бондюранта, — звонко произнесла она.

— Тогда в суде установили, кто его убил? — спросила Мэгги.

— Был подозреваемый.

— Кто?

— Луис Оппарицио. Гангстер из Вегаса. Его вызывали, но он сослался на Пятую поправку и отказался свидетельствовать.

— Почему он вообще стал подозреваемым?

— Потому что у него были какие‑то дела с Бондюрантом. Тот обратился в ФБР, началось расследование, а потом его убили.

— После вашего оправдания Оппарицио предъявляли обвинения?

— Нет, никогда.

Имя Оппарицио вошло в протокол. Присяжные его услышали. Даже если бы больше из этого допроса нам ничего не перепало, одного этого было достаточно, чтобы развивать тему на стадии защиты.

Но Мэгги не закончила. Она попросила минуту, вернулась к столу защиты, взяла письма из досье Лизы — всё по плану. Она хотела, чтобы Лиза внимательно следила за каждым её движением и понимала, что её ждёт.

— Итак, мисс Траммел, вы явно считаете мистера Холлера виновным в том, что вы сейчас сидите в тюрьме, верно? — спросила Мэгги.

— Я сама признала вину, — ответила Лиза. — Не было суда. Я призналась и взяла ответственность на себя.

— Но вы вините мистера Холлера в том, что полиция обнаружила тело вашего мужа на заднем дворе, верно?

— Мне показалось, судья запретила на это отвечать.

— Вам нельзя говорить за него. За себя вы говорить можете.

— Тогда да. Виню.

— Но разве это не вы угрожали мистеру Холлеру и не вы неоднократно писали ему, что он «ответит» за свои действия? — спросила Мэгги.

— Нет. Это неправда.

— Вы помните, что отправляли мистеру Холлеру серию писем из тюрьмы? — спросила Мэгги.

Лиза замялась.

— Это было давно. Не помню.

— А более свежие письма? Скажем, год назад. Вы писали мистеру Холлеру из Чоучилла?

— Не помню.

— Каков ваш номер заключённой в Чоучилле?

— A‑V‑1‑8‑1‑7‑4.

Мэгги посмотрела на судью:

— Ваша честь, можно я подойду к свидетелю?

Получив разрешение, она передала Лизе конверт.

— Откройте, пожалуйста, и достаньте письмо. Вы узнаёте письмо, отправленное девятого апреля прошлого года мистеру Холлеру? — спросила она.

Берг тут же возразила:

— Ваша честь, мне этот документ не показывали. Письмо мог написать кто угодно.

— Возражение отклоняется, — сказала Уорфилд. — Как только мисс Макферсон завершит установление подлинности через этого свидетеля, вы сможете задать вопросы. Продолжайте, мисс Макферсон.

— Это ваш номер заключённой на конверте, мисс Траммел? — спросила Мэгги.

— Да. Но я его не писала.

— А подпись в конце письма? Ваша?

— Похожа. Но я не уверена. Её могли подделать.

— Тогда посмотрите на остальные четыре письма. Там та же подпись и тот же номер заключённой?

Лиза оглядела письма, разложенные перед ней.

— Да, — сказала она наконец. — Похоже на мою подпись, но я не уверена. В тюрьме много женщин, которые подделывают подписи на чеках.

— То есть вы хотите сказать, что кто-то девять лет подряд подделывал ваши письма адвокату? — уточнила Мэгги.

— Не знаю. Всё возможно.

Но нет, не всё. И Мэгги её топила.

— Ваша честь, — сказала она, — защита предлагает принять эти письма как вещественные доказательства защиты A–E.

Она передала их секретарю для маркировки.

— При необходимости офис-менеджер мистера Холлера подтвердит получение этих писем и то, что они все годы лежали в её деле, — добавила Мэгги.

— Давайте посмотрим, — сказала судья.

Мы с Мэгги подошли к скамье. Уорфилд пролистала оригиналы, Берг дали копии.

— Как бывший судья по уголовным делам и прокурор с двадцатилетним стажем, — сказала Мэгги, — я могу сообщить суду: в государственных тюрьмах заключённым не разрешают отправлять анонимную корреспонденцию. Именно поэтому номер заключённого всегда указан в обратном адресе.

— Даже если письма от неё, возникает вопрос релевантности, — возразила Берг.

— О, они более чем уместны, мисс Берг, — сказала судья. — Она только что обвиняла подсудимого в угрозах из‑за денег. Вещественные доказательства приняты. Продолжайте, мисс Макферсон.

Мы вернулись на свои места. Мэгги подошла к свидетелю и положила перед ней одно из писем.

— Мисс Траммел, вы писали это письмо и отправляли мистеру Холлеру из Чоучилла? — спросила она.

Лиза долго молча читала текст.

— Понимаете, — сказала она, — девять лет назад, в центре приёма заключённых, мне поставили диагноз «биполярное расстройство». Иногда я впадаю в состояние фуги и делаю вещи, которых не помню.

— Это ваш номер заключённой на конверте? — повторила Мэгги.

— Да. Но я не знаю, кто его туда поставил.

— Это ваше имя под письмом?

— Да, но его мог написать кто угодно.

— Прочитайте письмо присяжным, пожалуйста, — сказала Мэгги.

Лиза посмотрела на Берг, затем на судью — надеясь, что кто‑то её спасёт. Но спасения не было.

— Читайте, мисс Траммел, — сказала Уорфилд.

Она ещё раз посмотрела на письмо, затем начала:

— «Дорогой придурок-адвокат. Просто хотела, чтобы ты знал: я о тебе не забыла. Никогда. Ты всё испортил, и однажды тебе придётся за это ответить. Я не видела сына уже шесть лет. Из‑за тебя! Ты — полное дерьмо. Ты называешь себя адвокатом, но ты — ничто. Надеюсь, ты нашёл Бога, потому что он тебе понадобится».

Я наблюдал за присяжными, пока она читала. С каждой строкой доверие к Лизе на их лицах таяло. И часть этого, я был уверен, переходила на Берг. Прокурор сидела за столом, понимая, что её ослепила жадность — жадность до ещё одной улики против меня. Она услышала историю Лизы от Друкера и решила, что эта «бомба» захлопнет за мной дверь тюрьмы.

Но её «Октябрьский Сюрприз» оказался «Февральским Провалом». Она даже не стала вызывать Херба Даля. Его уже отпустили. Было не ясно, насколько сильно промах с Лизой ударит по обвинению в глазах присяжных — особенно после утренней демонстрации твёрдых доказательств того, что Скейлза убили в моём гараже. Но к концу дня Берг, видимо, почувствовала достаточно уверенности, чтобы формально завершить свою часть процесса. Каких бы свидетелей она ни оставила в запасе, она решила сохранить их для опровержения — для финального акта.

— Ваша честь, — сказала она, — государство завершает представление доказательств. 

Глава 47 

Среда, 26 февраля

Ночью я почти не спал, лежа на койке и прислушиваясь к хаотичным крикам и ругани отчаявшихся людей в темноте. Слышал хлопки стальных дверей и дурашливый смех помощников шерифа, работавших в ночную смену. Временами меня буквально трясло: я чувствовал физическую дрожь от тяжести момента. Как можно спать, когда понимаешь, что ближайшие два дня определят всю дальнейшую жизнь? В глубине души я знал: если всё пойдёт по худшему сценарию, жить «дальше» я не захочу. Я найду способ уйти сам.

Тюрьма заставляет думать о последней стене. Они могут забрать ремень и шнурки, но не могут помешать тебе перелезть через неё. У меня было три клиента, которые сделали это — покончили с собой в течение нескольких недель после приговора. Теперь, когда перспектива долгого срока нависла над моей собственной головой, я понимал и уважал их выбор. Я знал, что сделаю то же самое.

Заместитель шерифа Пресли отвёз меня в суд пораньше, и я сидел в камере предварительного заключения, ожидая начала заседания. Когда Мэгги и Сиско привели ко мне на предсудебное совещание, я понял по их лицам: новости плохие.

— Оппарицио всё ещё нет? — предположил я.

— Нет, — сказала Мэгги. — Всё хуже.

— Он мёртв, — сказал Сиско.

— Нам придётся всё перестроить, — сказала Мэгги. — Полностью. Поменять порядок…

— Подождите, — сказал я. — Стоп. Что значит — мёртв?

— Его убрали, — сказал Сиско. — Тело нашли прошлой ночью. Его выбросили на обочину недалеко от Кингмана.

— Это по дороге в Вегас. Как так, если двадцать четыре часа назад твои ребята, как ты говорил, держали его «под замком»?

— Помнишь, я говорил, что у него на двери была камера? — сказал Сиско. — Сегодня с утра её посмотрели. В понедельник вечером он заказал обслуживание в номер. Ничего необычного — он обычно ел в комнате. Но в этот раз ужин привезли на тележке, накрытой скатертью.

— Вот так его и вывезли? — спросил я.

— Ага. Под тележкой. Какой‑то тип, переодетый официантом, избил его в номере, засунул под тележку и вывез. Он перехватил заказ у сервисного лифта. Настоящего официанта мои люди нашли у него в квартире. Тот признался: ему заплатили за то, чтобы он отдал красный пиджак и ушёл домой. Он был в стельку пьяный.

— Откуда этот псевдоофициант вообще знал, где он? — спросил я.

— Полагаю, Оппарицио кому‑то позвонил и сообщил, что ему пришла наша повестка, — сказал Сиско. — Ему обещали «вытащить» его оттуда. Потом сделали подставу с обслуживанием номеров — с той разницей, что его не спасли, а убили.

— Зачем? — спросил я.

— Кто знает? — сказал Сиско. — Возможно, не захотели рисковать и тащить его в суд. Они знали, что он уже скомпрометирован.

Я посмотрел на Мэгги, ожидая её анализа.

— Мотивов может быть много, — сказала она. — Но можно уверенно сказать одно: он стал обузой. Мы не можем сейчас зацикливаться на этом, Микки. Это меняет всё. Как теперь выстраивать защиту? Как указывать на Оппарицио, если он мёртв?

— А Босх? — спросил я. — Он знает?

— Я ему сказал, — ответил Сиско. — У него до сих пор связи в Аризоне и Неваде с тех времён, когда он был в полиции. Он собирался сделать несколько звонков, посмотреть, что можно выяснить.

Я замолчал на несколько минут. В голове крутились варианты: как перестроить стратегию, если наша «третья сила» исчезла. Я понимал: смерть Оппарицио не меняет сути нашей теории, но, как сказала Мэгги, резко усложняет её подачу.

— Ладно, — наконец сказал я. — Нам нужно пережить сегодняшний день, а потом перегруппироваться. Кто у нас готов?

— У нас есть Шульц из Агентства по охране окружающей среды, — сказала Мэгги. — Он приехал вчера вечером. Я сказала ему, что, вероятно, он будет нужен завтра, но можем подтянуть его на сегодня. Он живёт в «Билтморе».

— Давайте его, — сказал я. — Ещё у нас Друкер. Можем начать с этого.

— На сегодня ещё заявился детектив из округа Вентура, который арестовывал Сэма в прошлый раз, — сказал Сиско. — Гарри его уговаривал. Но повестки нет, так что поверю, когда увижу. Ещё у нас Мойра из «Красного Дерева» и эксперт по рогипнолу по повестке. Как только мы закончим тут, я проверю, кто уже в коридоре.

— А что с девушкой Оппарицио? — спросил я.

— Мы вручили ей повестку в ту же ночь, когда исчез Оппарицио, — сказал Сиско. — Она должна была приехать в четверг. Но теперь, после его смерти, она, скорее всего, исчезла. Мы переключили наблюдение с неё на самого Оппарицио, так что…

— …так что теперь не знаем, где она, — закончил я. — То есть на неё рассчитывать нельзя, если только она по чистой совести не решит выполнить повестку. Я бы поставил на это ноль.

— Зато есть ты, — сказала Мэгги.

— Я не собирался давать показания, — сказал я.

— Теперь, возможно, придётся, — ответила она. — Без живого Оппарицио, который мог бы подстраховать нас, нам, вероятнее всего, понадобишься именно ты, чтобы связать всё воедино перед присяжными.

— Если я выйду свидетельствовать, Берг вытянет всё: таблетки, реабилитацию, любую грязь, — сказал я. — Вся моя история окажется на виду.

— Я не переживаю, — сказала Мэгги. — Ты умеешь защищать себя.

Я помолчал ещё.

— Ладно. Начнём с Друкера, потом остальных, — сказал я. — Надеюсь, до меня очередь дойдёт не раньше завтра. Что насчёт агента Рут из ФБР?

— Я ей звонила, оставляла сообщения, — сказала Мэгги. — Буду продолжать.

Дверь открылась, и заместитель шерифа Чан просунул голову:

— Пять минут.

Я поднялся, но вспомнил ещё одну тему:

— А что с Милтоном? Мы получили записи телефонных разговоров? — спросил я.

— Да, я собиралась рассказать позже, — сказала Мэгги. — Не хотела добивать тебя ещё и этим. Мы их получили, но они нам не помогают.

— Почему? — спросил я.

— Он действительно получил сообщение в то самое время, когда его видно на видео, — сказала она. — Но это было от другого копа, который смотрел камеры в ту ночь. Тот просто спрашивал, во сколько они пойдут ужинать и куда.

— Может, они что-то подделали? — спросил я.

— Документы выглядят подлинными, — сказала Мэгги. — Проверить на фальсификацию можно, но точно не на этой неделе.

— Значит, от этого хода откажемся, — сказал я.

— Проблема в том, что Берг от него не откажется, — сказала Мэгги. — В рамках раскрытия информации она тоже всё получила. Можешь не сомневаться: она вытащит это в опровержение.

Это был удар. Потеряв Оппарицио и подарив обвинению приличную карту для опровержения, мы начинали день уже в минусе. Я понимал, что встреча с Друкером будет непростой, но мне нужна была возможность хоть немного пробить дыру в их деле.

Спустя пять минут я сидел за столом защиты, когда судья Уорфилд вошла и заняла своё место. Присяжных посадили, судья посмотрела на меня и попросила вызвать первого свидетеля. Она выглядела чуть удивлённой и, возможно, разочарованной, когда я назвал Кента Друкера. Наверное, она считала, что начинать защиту с вызова свидетеля обвинения — слабый ход.

Сам Друкер тоже выглядел удивлённым. Он сидел на галерке, но теперь прошёл через ворота к месту свидетеля, по пути взяв на столе обвинения дело об убийстве — освежить память при необходимости.

Судья напомнила ему, что он всё ещё под присягой после предыдущих показаний.

— Детектив Друкер, сколько раз вы обыскивали мой дом? — спросил я.

— Дважды, — ответил он. — На следующий день после убийства и в январе, когда мы вернулись к обыску.

— Сколько раз вы обыскивали мой склад?

— Один раз.

— Мои два других «Линкольна»?

— Один раз.

— Можете назвать эти обыски тщательными?

— Мы стараемся быть максимально тщательными.

— «Стараетесь»? — уточнил я.

— Мы были тщательными, — поправился он.

— Если вы были настолько тщательны при первом обыске моего дома, зачем понадобился второй?

— Расследование продолжалось, появлялась новая информация, и мы поняли, что нужно вернуться и поискать дополнительные доказательства.

— Вчера один из экспертов обвинения показал, что баллистические характеристики пуль, которыми был убит Сэм Скейлз, указывают на пистолет «Беретта» калибра .22. Вы с этим согласны?

— Да.

— И после всех ваших тщательных обысков моих домов и машин вы нашли такое оружие?

— Нет.

— Боеприпасы к нему?

— Нет.

— Эксперты обвинения также показали, что есть веские основания считать: убийство произошло в гараже под моим домом. Вы согласны?

— Да.

— Коронер указал время смерти — между десятью часами вечера и полуночью. Вы согласны?

— Да.

— Проводился ли опрос соседей в районе, где произошли убийства?

— Я лично нет, но опрос проводился.

— Кем?

— Другими детективами и патрульными по поручению моего напарника.

— Сколько времени он занял?

— Около трёх дней. Приходилось возвращаться, чтобы застать людей дома.

— Вы были дотошны?

— Да. У нас был список всех домов, мы обязательно разговаривали хотя бы с кем‑то по каждому адресу.

— Сколько человек заявили, что слышали выстрелы между десятью и полуночью в ночь убийства?

— Никто. Ни одного сообщения.

— Учитывая ваш опыт и знания, сделали ли вы из этого какие‑то выводы?

— Не совсем. Могло быть много причин.

— Но вы по‑прежнему уверены, основываясь на доказательствах, что Сэм Скейлз был убит в моём гараже?

— Да.

— Вы предполагаете, что ворота гаража были закрыты во время стрельбы, чтобы заглушить звуки?

— Мы рассматривали такой вариант, но это будет предположение.

— А вы не любите строить предположения в деле об убийстве, верно?

— Верно.

— Не вдаваясь пока в результаты, вы уже сообщили присяжным, что полиция проводила звуковые испытания в моём гараже, так?

— Да.

— Опять же, не раскрывая пока результаты, скажите: кто‑нибудь был наверху, в спальне, когда в гараже стреляли, чтобы проверить, слышно ли выстрелы?

— Нет.

— Почему?

— На тот момент это не входило в наши задачи.

Я хотел показать присяжным возможный сценарий: я мог спать наверху, в то время как выстрелы глушились многотонной бетонной коробкой гаража.

— Хорошо, — сказал я. — При опросе соседей вам поступали сообщения о других странных звуках или событиях в ночь убийства?

— Одна соседка сказала, что слышала спор двух мужчин, — ответил Друкер.

— Правда? Но вы не сочли нужным рассказать об этом присяжным в прошлый раз?

— Нет.

— Почему? Спор двух мужчин в ночь убийства не показался вам важным?

— После токсикологического отчёта мы пришли к выводу, что Сэм Скейлз в момент убийства, скорее всего, был без сознания.

— То есть соседка, слышавшая спор, солгала или ошиблась?

— Мы считаем, что она ошиблась. Возможно, это был телевизор, возможно, другая ночь. Там много неопределённостей.

— Поэтому вы просто не стали говорить присяжным?

— Мы ничего не «скрывали». Мы…

— То есть если что-то не укладывается в вашу версию, вы просто убираете это из поля зрения присяжных? — перебил я.

Берг тут же возразила, и Уорфилд поддержала её, посоветовав дать свидетелю договаривать ответы. Я кивнул.

— Продолжайте, детектив, — сказал я.

— Мы оцениваем каждого потенциального свидетеля, — сказал Друкер. — Этот источник показался нам недостоверным. Никто больше не слышал спора, и были основания считать, что свидетельница могла ошибиться с датой. Мы ничем не манипулировали.

Я попросил у судьи минуту, вернулся к столу и наклонился к Мэгги.

— У тебя под рукой протокол ареста из Вентуры? — прошептал я.

Она уже держала его наготове и передала мне.

— Что ещё мне стоит вытащить до финального удара? — спросил я.

Мэгги задумалась.

— Думаю, всё. Пора наносить удар, — сказала она.

— Шульц уже здесь? — спросил я.

— Сиско писал: он в коридоре и готов, — ответила Мэгги. — Раунтри тоже там, сидит с Гарри. Бармен, правда, пока не объявился.

— Хорошо. В зависимости от того, как пойдёт дальше, я, возможно, вызову детектива Раунтри, — сказал я.

— И ещё: не хочу тебя отвлекать, но агент Рут сидит на заднем ряду, — добавила Мэгги.

Я задержал на ней взгляд. Не был уверен, как относиться к присутствию агента ФБР. Она пришла наблюдать и докладывать? Или смерть Луиса Оппарицио что‑то для неё изменила?

— Мистер Холлер, — напомнила судья, — мы ждём.

Я кивнул Мэгги и вернулся к кафедре. Взгляд снова упёрся в Друкера.

— Детектив, вы ранее свидетельствовали, что Сэм Скейлз пользовался именем Уолтер Леннон на момент смерти. Так?

— Если я это свидетельствовал, значит, так. Не обязательно повторять, — ответил он.

— Учту, детектив. Что ещё вы выяснили насчёт Уолтера Леннона?

— Где он жил. Где якобы работал.

— Где?

— Своему арендодателю он сказал, что работает на нефтеперерабатывающем заводе «Биогрин» недалеко от дома в Сан-Педро. Мы это не подтвердили.

— Вы пытались?

— Мы связались с «Биогрин». У них не оказалось ни Уолтера Леннона, ни Сэма Скейлза в списках. Руководитель отдела кадров не узнал его по фотографии.

— На этом вы и остановились?

— Да.

— Вы знаете, чем занимается «Биогрин»?

— Это нефтеперерабатывающий завод. Перерабатывают нефть, производят чистое топливо.

— Переработанная нефть — это смазочный материал? — спросил я.

Друкер замялся, понимая, что я подвожу его к провалу.

— Не знаю, — сказал он.

— Вы не спросили у них? — уточнил я.

— Мы разговаривали с кадровиком. Сомневаюсь, что она это знает.

Я едва сдержал улыбку. Друкер оборонялся и пытался выставить очевидный пробел в расследовании моей проблемой.

— Спасибо, детектив, — сказал я. — Слышали ли вы выражение «Зверь, истекающий кровью»?

Он снова задумался.

— Не могу сказать, что слышал, — ответил он.

— Ладно, вернёмся к другому, — сказал я. — Объясните присяжным, какую роль в этом деле играл Луис Оппарицио?

— Я не могу, — сказал Друкер.

— Вы знаете это имя?

— Да. Слышал.

— В каком контексте?

— Оно всплыло в этом деле. Вчера свидетель упоминала его. А до этого люди говорили мне, что вы можете использовать «дымовую завесу» и что мне нужно быть готовым, — ответил он.

— Я не хочу вас отвлекать, детектив, — сказал я. — Тогда другой вопрос: изучали ли вы судимость Сэма Скейлза после того, как опознали его как жертву?

— Да, конечно.

— Что вы обнаружили?

— У него был длинный послужной список мошенника и афериста. Но вы и сами это знаете.

Он начал хмуриться и отвечать жёстче. Меня это только устраивало: это означало, что я достал его.

— Расскажите присяжным о его последнем аресте, — попросил я.

Друкер раскрыл дело об убийстве.

— Его арестовали за организацию мошеннической онлайн-схемы сбора средств для жертв стрельбы на музыкальном фестивале в Лас-Вегасе, — сказал Друкер. — Он был признан виновным и…

— Позвольте прервать, — сказал я. — Я спрашивал о последнем аресте, а не о последнем осуждении.

— Это одно и то же. Дело в Вегасе.

— А как насчёт ареста в округе Вентура за одиннадцать месяцев до смерти? — спросил я.

Друкер посмотрел в раскрытое дело.

— У меня нет данных об этом, — сказал он.

Я открыл досье, которое дала мне Мэгги. Это был тот самый момент, ради которого живёт любой адвокат.

— Ваша честь, могу я подойти к свидетелю? — спросил я.

Получив разрешение, я отнёс протокол об аресте: один экземпляр — секретарю, один — Берг, третий положил перед Друкером. Возвращаясь к кафедре, я мельком взглянул на зал, кивнул дочери и перевёл взгляд на задний ряд. Там сидела агент Дон Рут. Мы на долю секунды встретились глазами, прежде чем я повернулся обратно к Друкеру. Нужно было торопиться: как только Берг поймёт, что этого протокола не было в их списках раскрытия, она устроит скандал.

— Что это, детектив Друкер? — спросил я.

— Похоже на протокол об аресте из офиса шерифа округа Вентура, — ответил он.

— Кто арестован?

— Сэм Скейлз.

— Когда и за что?

— Первого декабря 2018 года. За организацию мошеннического онлайн-сбора средств для жертв массового расстрела в баре в Таузенд-Оукс.

— Это стандартная форма? — уточнил я.

— Да.

— Внизу есть несколько пунктов, которые отмечают галочкой. Что они значат?

Я посмотрел на стол обвинения. Помощник Берг в галстуке-бабочке уже листал документы.

— Один из пунктов отмечен как «межштатное мошенничество», — сказал Друкер.

— А что значит пометка «ФБР — Лос-Анджелес»? — быстрым ударом вбил я следующий вопрос.

— Что отделение ФБР в Лос-Анджелесе было уведомлено об аресте, — ответил он.

— Почему этот арест не всплыл при проверке судимостей Скейлза? — спросил я.

— Вероятно, ему не предъявили обвинений, и информация об аресте не была внесена в базу, — сказал Друкер.

— Почему? — продолжил я.

— Вам нужно спросить об этом шерифов Вентуры.

— Часто ли бывает, что человека арестовывают по одному эпизоду, а затем предлагают сотрудничество по более крупному делу? — уточнил я. — Это стандартная практика правоохранительных органов?

— Как я уже сказал, это вопрос к Вентуре, — ответил он раздражённо. — Это было их дело.

Боковым зрением я заметил, как Берг встаёт возражать.

— Сэм Скейлз был информатором ФБР, не так ли, детектив? — спросил я.

Прежде чем он успел ответить, Берг поднялась с возражением и попросила обсудить вопрос у судьи. Судья посмотрела на часы и решила объявить перерыв. Она сказала, что выслушает доводы Берг в совещательной комнате.

Когда присяжные вышли, я вернулся к столу защиты и сел. Мэгги наклонилась ко мне:

— Ты всё успел, — прошептала она. — Что бы теперь ни случилось, присяжные уже слышали, что он был информатором.

Я кивнул. Это был решающий момент. Удар по системе. 

Глава 48 

Судья Уорфилд была расстроена, а Дана Берг — в ярости. Ни одна из них не поверила моему объяснению нарушения порядка раскрытия информации. Тогда вмешалась Мэгги Макферсон, готовая взять на себя вину, чтобы защита — моя защита — могла продолжить работу без потерь.

— Судья, это моя вина, — сказала она. — Я допустила ошибку.

Уорфилд с подозрением посмотрела на неё.

— Расскажите, мисс Макферсон.

— Как вам известно, мистер Холлер потерял своего со‑адвоката, и я согласилась её подменить. Игра уже была в разгаре, и я пыталась наверстать упущенное, знакомясь с доказательствами, теорией защиты и версией обвинения. Многое ускользнуло от внимания. Как объяснил мистер Холлер, происхождение полицейского отчёта неизвестно. Его подсунули…

— Ни на секунду в это не верю, — перебила Берг. — И, если вы собираетесь так говорить, вам никогда не следует возвращаться в офис прокурора, и они не должны вас возвращать.

— Мисс Берг, дайте ей договорить, — сказала Уорфилд. — И не переходите на личности, когда у вас есть возможность ответить. Продолжайте, мисс Макферсон.

— Как я уже говорила, — продолжила Мэгги. — Происхождение этого документа неизвестно и, честно говоря, сомнительно. Его нужно было подтвердить, и этим занялся следователь. Он подтвердил, и документ был приобщён к материалам дела в начале недели. Я всю неделю была в суде и готовила выступление защиты по вечерам. Между мной и мистером Холлером возникло недопонимание. Усугубляло ситуацию то, что он находится под стражей и недоступен для меня в любой момент. Я понимала, что мы не будем представлять протокол об аресте до конца недели, и это дало бы мне время передать копии властям штата и суду сегодня. Всё изменилось сегодня утром, когда наш следователь сообщил нам, что детектив Раунтри из управления шерифа округа Вентура сегодня приезжает в город и может дать показания.

Возникла небольшая пауза, пока мы ждали реакции судьи на объяснение. Но Берг отреагировала первой.

— Это полная чушь, — сказала она. — Они с самого начала всё так спланировали, чтобы мой детектив оказался в шоке перед присяжными.

— Он бы не был в шоке, если бы его расследование было таким тщательным, как он утверждал, — сказал я.

— Постойте, — произнесла Уорфилд. — Мы не собираемся превращать это в боксёрский поединок. И, мисс Берг, я бы подправила эту формулировку, если вы не хотите быть единственной, кто уйдёт отсюда с санкциями.

— Ваша честь, вы же не серьёзно, — взорвалась Берг. — Вы даёте им на это право?

В её голосе звучало явное возмущение.

— Что вы хотите, чтобы я сделала, мисс Берг? — спросила судья. — Этот документ, безусловно, важен для этого дела. Каково ваше предложение? Утаить его от присяжных из‑за неправомерных действий защиты, умышленных или нет? Этого не произойдёт. Не в моём зале суда. Здесь ищут истину, и я ни за что на свете не стану скрывать от присяжных ни документ, ни расследование защиты. Взгляните на себя, мисс Берг: это доказательства, которые должно было предоставить государство. И если я узнаю, что у прокуратуры действительно было что‑то подобное, и она это замяла, то мы действительно увидим санкции.

Берг словно съёжилась в кресле под уничтожающим ответом судьи. Она прекратила наступление и сразу же перешла к собственной защите.

— Могу заверить вас, судья, что ни я, ни прокуратура ничего не знали об этом, пока защита не подняла этот вопрос в суде, — сказала она.

— Приятно слышать, — сказала Уорфилд. — И позвольте суду напомнить вам, что обвинение допустило многочисленные нарушения порядка раскрытия информации, в результате которых не было никаких санкций, а присяжным было дано лишь одно указание. Я готова дать указание по этому вопросу, но опасаюсь, что это усилит мотивы защиты, представившей этот документ.

Судья имела в виду, что готова сообщить присяжным: защита нарушила правила, но такое предупреждение может лишь подчеркнуть важность протокола об аресте.

— В этом нет необходимости, — сказала Берг. — Но, Ваша честь, ещё раз: правила были намеренно нарушены, и защите нельзя просто позволить уйти. Должны быть последствия.

Уорфилд долго смотрела на Берг, прежде чем заговорить.

— Ещё раз: что вы хотите, чтобы я сделала, мисс Берг? — спросила она. — Вы хотите, чтобы адвоката вызвали за неуважение к суду? Хотите, чтобы их оштрафовали? Какое финансовое наказание является уместным за это?

— Нет, Ваша честь, — ответила Берг. — Я считаю, что наказание должно быть назначено свидетелю. Адвокат упомянул, что детектив округа Вентура был в городе и готов дать показания. Я прошу суд отклонить его показания, поскольку…

— Защита возражает против этого, — сказала Мэгги. — Как минимум нам нужно, чтобы детектив Раунтри подтвердил подлинность отчёта. Он также должен объяснить, что случилось с ФБР. Он проехал весь этот путь от…

— Спасибо, мисс Макферсон, — прервала её Уорфилд. — Но я думаю, мисс Берг предложила справедливое решение этого нарушения правил раскрытия информации. Отчёт представлен в качестве доказательства защиты, но не свидетель.

— Ваша честь, — настаивала Мэгги. — Как нам объяснить присяжным значение произошедшего?

— Вы умный адвокат, — сказала Уорфилд. — Вы найдёте способ.

Ответ лишил Мэгги дара речи.

— Думаю, мы закончили, — сказала Уорфилд. — Давайте вернёмся, и, мистер Холлер, вы сможете продолжить допрос детектива.

— Ваша честь, — сказал я, — думаю, я закончил с детективом и готов двигаться дальше.

— Хорошо, — сказала Уорфилд. — Мисс Берг может провести перекрёстный допрос, если пожелает. Суд возобновит заседание через десять минут.

Мы вышли из кабинета и направились в зал суда. Берг угрюмо следовала за Мэгги, мной и помощником шерифа Чаном — обязательный участник процессии, поскольку я был под стражей.

— Надеюсь, ты сможешь с этим жить, — бросила Берг в спину Мэгги.

Мэгги обернулась к ней, не сбавляя шага.

— Надеюсь, ты сможешь, — ответила она.

Когда заседание суда возобновилось, у Берг было несколько вопросов к Друкер, но она воздержалась от обсуждения ареста в округе Вентура и ограничилась лишь некоторыми разъяснениями по предыдущим ответам детектива. Тем временем Мэгги вышла в коридор, чтобы сказать детективу Раунтри, что он напрасно проехал так далеко из Вентуры, и подготовить Арта Шульца к слушанию, когда Друкер наконец уйдёт со стенда.

По предварительной договорённости Шульц должен был быть свидетелем Мэгги. Я хотел, чтобы она сыграла роль обвинителя и использовала Шульца, чтобы раскрыть детали преступления, которые, по моему мнению, лежали в основе дела.

Шульц был троянским конём. Его добавили в список свидетелей как отставного биолога из Агентства по охране окружающей среды, который должен был обсудить материал, найденный под ногтями жертвы. Это должно было выставить его незначительным. Мы надеялись, что следователи Берг не станут тратить время или будут слишком заняты другими важными делами, чтобы поговорить с ним до его показаний. Это сработало, и теперь он собирался дать показания, где Мэгги использовала бы его, чтобы заложить основу для теории защиты и обвинения.

Шульц выглядел так, будто рано вышел на пенсию, возможно, чтобы начать карьеру эксперта‑свидетеля по всем вопросам, связанным с Агентством по охране окружающей среды. Ему было чуть больше пятидесяти пяти, он был подтянутым и в хорошей форме, с тёмным загаром. На нём были очки в стальной оправе и обручальное кольцо.

— Доброе утро, мистер Шульц, — начала Мэгги. — Не могли бы вы начать с того, чтобы рассказать присяжным, кто вы и чем зарабатываете на жизнь?

— Я сейчас на пенсии, но проработал тридцать лет в Агентстве по охране окружающей среды, — сказал Шульц. — Я работал в отделе по обеспечению соблюдения законодательства, в основном на Западе, мой последний офис находился в Солт‑Лейк‑Сити. Я остался там и после выхода на пенсию три года назад.

— Вы биолог по образованию?

— Да. У меня есть дипломы Университета Невады в Лас‑Вегасе и Университета Сан‑Франциско.

— Вас попросили проанализировать материал, обнаруженный под ногтями жертвы в этом деле, верно?

— Да.

— И что вы определили какой этот материал?

— Я согласен с выводами судмедэксперта, что это смесь материалов. Там был куриный жир и растительное масло. Небольшая доля сахарного тростника. Ресторанный жир — это, по сути, то, что мы называем сырьём.

— Когда вы говорите «мы», мистер Шульц, кого вы имеете в виду?

— Моих коллег из Агентства по охране окружающей среды.

— И вы имели дело с сырьём — ресторанным жиром — в Агентстве по охране окружающей среды?

— Да. Мне было поручено следить за соблюдением правил, касающихся программы Агентства по охране окружающей среды по биотопливу. Эта программа касается возобновляемого топлива — переработки сырья в биодизельное топливо. Она призвана снизить нашу национальную зависимость от нефти с Ближнего Востока.

— Итак, чем вызвана необходимость следить за соблюдением правил?

Берг встала и возразила, разводя руками и выражая недоумение по поводу того, какое отношение этот вопрос имеет к рассматриваемому делу.

— Ваша честь, — ответила Мэгги, — я прошу суд о снисхождении. Очень скоро станет совершенно ясно, какое отношение это имеет к убийству Сэма Скейлза.

— Продолжайте, мисс Макферсон, но поторопитесь, — сказала Уорфилд. — Свидетель может ответить на вопрос.

Мэгги повторила вопрос. Я расположился так, чтобы видеть большинство присяжных. Пока никто не скучал, но мы вступали в стадию, когда разрыв между этапами защиты становился всё шире. Нам требовались их полное внимание и терпение.

— Контроль за соблюдением правил был необходим, потому что там, где есть деньги, всегда будет мошенничество, — сказал Шульц.

— Вы говорите о государственных деньгах? — спросила Мэгги.

— Да. Государственные субсидии.

— Как это работало? Я имею в виду мошенничество.

— Это дорогостоящий процесс. Топливные отходы, сырьё, как бы вы их ни называли, необходимо собрать ещё до того, как они попадут на нефтеперерабатывающий завод. Их не качают из земли, как сырую нефть. Их собирают в центрах переработки, доставляют на нефтеперерабатывающий завод, затем перерабатывают и продают. Чтобы стимулировать переход нефтеперерабатывающих заводов на биотопливо, правительство запустило программу субсидирования. По сути, правительство платит производителю два доллара за баррель — примерно сто шестьдесят литров — за производство биотоплива.

— Что это означает, скажем, для автоцистерны, полной возобновляемого топлива?

— Автоцистерна перевозит около двухсот баррелей — примерно тридцать две тысячи литров. То есть каждый раз, когда грузовик отправляется с грузом, нефтеперерабатывающему заводу выплачивается четыреста долларов.

— И в этом‑то и заключается мошенничество?

— Да. Моё последнее крупное дело было в Эли, штат Невада. Там был нефтеперерабатывающий завод. Они провернули аферу, перевозя одну и ту же нефть на завод и обратно. У них был целый парк танкеров, которые прибывали и убывали с одним и тем же грузом. Менялась только маркировка. Проще говоря, на входе было написано «сырьё», а на выходе — «биодизель». Но это был один и тот же товар, и они получали по четыреста долларов за рейс. У них было двадцать пять грузовиков, и они получали сто тысяч долларов в неделю от правительства.

— Как долго это продолжалось?

— Примерно два года, прежде чем мы их засекли. Правительство Соединённых Штатов потеряло на этой схеме около девяти миллионов.

— Были ли аресты и судебное преследование?

— ФБР занялось этим и прикрыло дело. Были аресты, люди сидели в тюрьме, но главного так и не поймали.

— И кто это был?

— Неизвестно. В ФБР мне сказали, что этим заправляет мафия из Вегаса. Они использовали кого‑то в качестве прикрытия, чтобы купить долю в нефтеперерабатывающем заводе, и тогда началось мошенничество.

— У этой аферы было название?

— Мошенники называли её «кровопусканием зверя».

— Знаете, почему её так назвали?

— Они говорили, что этим зверем было правительство Соединённых Штатов. Оно было настолько огромным и обладало такими деньгами, что даже не заметило бы, сколько утекает через эту аферу.

Берг снова встала.

— Возражаю, Ваша честь, — сказала она. — Это интересная история, но как она связана с тем, что Сэма Скейлза нашли застреленным в гараже подсудимого, а затем в багажнике его машины?

Я не мог не восхищаться Берг за то, что она в своём возражении напомнила присяжным сразу о двух ключевых элементах своей позиции, призвав их не упускать из виду главное.

— Вот в чём вопрос, мисс Макферсон, — сказала Уорфилд. — Должна признать, я немного устала ждать, пока всё прояснится.

— Ваша честь, ещё несколько вопросов — и мы всё проясним, — сказала Мэгги.

— Хорошо, — сказала Уорфилд. — Продолжайте.

Я услышал мягкий стук закрывшейся двери зала суда и обернулся, чтобы осмотреть галерею. Агент Рут исчезла. Я догадался, что она знала, каким будет по крайней мере один из двух последних вопросов Шульцу.

— Мистер Шульц, вы назвали это последним крупным делом, в котором вы участвовали, — сказала Мэгги. — Когда это было?

— Ну, — сказал Шульц, помолчав, чтобы вспомнить детали, — насколько нам известно, мошенничество началось в две тысячи пятнадцатом году, и мы открыли дело и закрыли два года спустя. Уголовное преследование некоторых менее важных фигур началось уже после того, как я вышел на пенсию.

— Хорошо. И вы сказали, что, когда мошенничество было обнаружено, вы уведомили ФБР. Верно?

— Да, ФБР взяло это дело под свой контроль.

— Вы помните имена агентов, которые вели расследование?

— Было много агентов, но двое, которым поручили это дело, были здесь, в Лос‑Анджелесе. Их звали Рик Айелло и Дон Рут.

— А вам говорили, что дело, которым вы занимаетесь, уникально?

— Нет, они сказали, что это происходит на нефтеперерабатывающих заводах по всей стране.

— Спасибо, мистер Шульц. У меня больше нет вопросов. 

Глава 49 

Показания Арта Шульца были ключом к нашему делу, но больше всего нас заинтриговали его последние несколько ответов. Упоминание поимённо агентов ФБР давало нам некоторое преимущество, и мы намеревались его использовать. После смерти Оппарицио это, возможно, был мой единственный способ добиться «эн‑джи» — оправдательного вердикта.

Пока я наблюдал, как Дана Берг проводит поверхностный перекрёстный допрос отставного биолога Агентства по охране окружающей среды, Мэгги Макферсон вышла в коридор со своим ноутбуком, чтобы составить судебное постановление, которое мы должны были представить судье на рассмотрение. Она вернулась к тому времени, как Берг закончила беседу с Шульцем. Я встал и заявил, что защита должна обратиться к судье без присутствия присяжных и прессы. Судья Уорфилд рассмотрела просьбу, затем неохотно отправила присяжных на ранний обед и пригласила адвокатов в свой кабинет.

Как обычно, в связи с моим статусом опеки, заместитель шерифа Чан вошёл в кабинет вместе с нами и встал у двери.

— Судья, — сказал я, пока мы ещё выбирали места и рассаживались, — могу ли я попросить заместителя шерифа Чана выйти за дверь? Ничего личного к нему, но то, что мы собираемся здесь обсудить, весьма деликатно.

Судья долго смотрела на меня. Я знал, что ей не нужно напоминать о расследовании, которое этот суд начал в отношении незаконного прослушивания и сбора информации ведомством Чана. Но прежде, чем она успела что‑либо сказать, Берг возразила против моей просьбы.

— Это вопрос безопасности, Ваша честь, — сказала она. — Мистер Холлер, возможно, и в своём лучшем костюме, но он всё ещё находится под стражей и обвиняется в убийстве. Не думаю, что он должен быть вне надзора и контроля шерифа. Лично мне некомфортно, когда помощник шерифа находится за пределами кабинета.

Я покачал головой.

— Она всё ещё думает, что я хочу сбежать, — сказал я. — Мне осталось два дня до вынесения оправдательного приговора по этому делу, а она думает, что я планирую побег. Вот это и показывает её невежество.

Судья подняла руку, останавливая меня.

— Господин Холлер, вы должны уже знать, что личные нападки ни к чему не приведут в моём суде, — сказала она. — В том числе и в моём кабинете. Заместитель Чан работает в моём зале уже четыре года. Я ему полностью доверяю. Он останется, и всё, что вы скажете, не будет раскрыто или распространено иначе, как через официальный протокол.

Она кивнула судебному секретарю, которая, как обычно, сидела в углу со своимстулом и стенографом.

— Итак, — продолжила Уорфилд, — что мы здесь делаем?

Я кивнул Мэгги.

— Судья, — сказала она, — я только что написала и отправила вашему секретарю приказ на подпись. Это ходатайство о выдаче приказа «Habeas Corpus Ad Testificandum», обязывающего одного из только что названных в суде агентов ФБР явиться и дать показания.

— Подождите, — сказала Уорфилд.

Она взяла телефон, позвонила секретарю и попросила его скачать и распечатать три копии приказа Мэгги и принести их в кабинет. Затем она повесила трубку и попросила Мэгги продолжить.

— Судья, мы хотим, чтобы вы приказали агенту ФБР Дон Рут явиться в суд для дачи показаний, — сказала Мэгги.

— Разве я не подписывала повестку ФБР месяц назад? — спросила судья.

— И они проигнорировали её, как федеральное правительство и привыкло делать, — сказала Мэгги. — Стандартная операционная процедура в федеральном ведомстве. Именно поэтому мы хотим, чтобы вы выдали судебный приказ. Федеральному прокурору и агенту Рут будет сложно вас игнорировать, особенно если приказ будет направлен из суда.

Эта последняя часть была намёком. Если судья выдаст судебный приказ, она сможет его более строго использовать. Федеральный прокурор может проигнорировать его или приказать агенту Рут не отвечать на него. Но если невыполнение приведёт к выдаче ордера на арест, то агент Рут и федеральный прокурор могут быть взяты под стражу, как только выйдут за пределы федерального здания и окажутся на территории, находящейся под юрисдикцией судьи Уорфилд. Это был бы смелый шаг, но мы с Мэгги догадывались, что Уорфилд из тех судей, кто на это решится.

— Обвинение возражает, — сказала Берг. — Всё это — часть тщательно спланированной попытки отвлечь присяжных от доказательств. Это специализация Холлера, Ваша честь. Он делает это в каждом деле, в каждом судебном процессе. Здесь это не сработает, потому что это мошенничество. Назовите это мошенничеством «кровопускание зверя». Но это не имеет никакого — никакого — отношения к доказательствам.

— Это не отвлечение, судья, — сказал я, перекрывая остальных. — Агенты Рик Айелло и Дон Рут только что были названы свидетелем перед присяжными. Агент Рут была в зале суда до этого, следя за этим делом. Каждый из этих присяжных…

— Подождите секунду, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Вы знаете агента Рут в лицо?

— Да, — сказал я. — Она и Айелло встретились со мной у меня дома, когда моя команда начала копаться в этом деле. Это те самые агенты, которые отправились в округ Вентура, чтобы забрать Сэма Скейлза из рук тамошнего шерифа.

Это было всего лишь моё обоснованное предположение, но оно казалось логичным, поскольку я был уверен, что слитый отчёт об аресте исходит от Рут. Я продолжил:

— Теперь имена Рут и Айелло занесены в протокол и представлены присяжным, — сказал я. — Они ожидают услышать хотя бы одного из них, и защита имеет право на их показания.

— У них также есть имя Луис Оппарицио, — сказала Берг. — Мы его увидим?

Я повернулся к Берг. На её лице была ухмылка. Это была оговорка. Она, очевидно, знала, что Оппарицио был в нашем списке свидетелей и что Уорфилд подписала повестку защиты на него. Но то, что мы уже знали: Оппарицио мёртв — было очень важным. Это означало, что обвинение следило за Оппарицио гораздо пристальнее, чем я думал. Это также означало, что Берг выжидала и была готова предпринять шаги, чтобы предотвратить его появление или нейтрализовать его, если ему позволят дать показания. Её оговорка позволила мне заглянуть за кулисы.

Всё это, по‑видимому, Мэгги пропустила мимо ушей в пылу спора, и она продолжила свою аргументацию.

— Ваша честь, — сказала она, — вы обязаны обеспечить подсудимому справедливое судебное разбирательство. Без показаний ФБР здесь, это невозможно. В этом и заключается суть дела. Единственная альтернатива — снять обвинение.

— Ага, конечно, — саркастически ответила Берг. — Этого не произойдёт. Судья, вы не можете этого сделать. Это огромный отвлекающий манёвр. Они просто хотят привлечь ФБР, чтобы отвлечь присяжных от истины. Вы не можете…

— Вы не говорите от имени суда, мисс Берг, — сказала Уорфилд. — Позвольте мне задать очевидный вопрос. Агенты упоминались в показаниях по делу о мошенничестве трёхлетней давности в Неваде. Где их отношение к этому делу?

— Они сообщили Шульцу, что это происходит по всей стране, — сказала Мэгги.

— Защита докажет с помощью показаний агента и других доказательств, что дело в Неваде имеет более чем прямое отношение к убийству Сэма Скейлза, — добавил я. — Мы покажем, что Сэм Скейлз участвовал в аналогичной схеме в «Биогрин Индастриз» в порту Лос‑Анджелеса.

— Но детектив Друкер дал показания, что не может подтвердить, что Сэм Скейлз вообще там работал, — сказала Уорфилд.

— Именно поэтому нам нужны показания агента Рут, — сказал я. — Она может это подтвердить, потому что именно она отправила его туда в качестве информатора. Он работал на них, и именно это привело к его гибели.

Я заметил, что Мэгги повернулась на своём месте и посмотрела на меня. Я знал, что раскрываю больше, чем следовало, и обещаю больше, чем могу дать. Но я инстинктивно чувствовал, что это ключевой момент дела. Мне нужно было вызвать агента Рут на свидетельское место, и я был готов сказать всё, чтобы она там оказалась.

— Ваша честь, — сказала Мэгги. — Это дело о виновности третьей стороны, и добиться показаний агента Рут — это то, что нам необходимо.

Берг покачала головой.

— Вы не можете всерьёз это обдумывать, — сказала она. — Это так же тонко, как паутина. Вы можете видеть всё насквозь. Здесь нет ничего, кроме домыслов. Никаких доказательств, никаких показаний, которые хоть отдалённо связывали бы происходящее в «Биогрин Индастриз» с убийством Сэма Скейлза в его гараже!

Она подкрепила своё возражение пальцем, указав на меня.

После паузы Уорфилд обдумала все аргументы, а затем вынесла решение.

— Спасибо за ваши аргументы, — сказала она. — Я подпишу постановление, предписывающее агенту Рут явиться завтра в десять часов утра. На этот раз я передам его федеральному прокурору и напомню ему, что он должен покинуть здание в конце дня, и когда он это сделает, он будет на моей территории. Кроме того, я скажу ему, что это дело привлекло большое внимание средств массовой информации, и могу гарантировать, что репортёры завтра в зале суда услышат моё мнение об ФБР и федеральном прокуроре, если они не подчинятся.

— Благодарю вас, Ваша честь, — сказала Мэгги.

— Судья, обвинение всё ещё возражает, — сказала Берг.

— Ваше возражение отклонено, — сказала Уорфилд. — У вас есть что‑то ещё?

— Да, постоянное возражение, — сказала Берг. — При всём уважении, с самого начала этого процесса суд постоянно выносил решения, наносящие ущерб обвинению.

В кабинете повисла ошеломлённая тишина. Берг обвиняла судью в том, что та пренебрегла своей беспристрастностью и своими решениями отдавала предпочтение защите. Как юрист, вышедшая из адвокатуры, Уорфилд была бы особенно чувствительна к такому обвинению. Берг провоцировала Уорфилд на вспышку гнева, которая могла бы подтвердить правоту возражения.

Но судья, казалось, взяла себя в руки, прежде чем ответить.

— Ваше постоянное возражение принято к сведению, но отклонено, — спокойно сказала она. — Если ваше заявление направлено на то, чтобы разжечь или запугать суд, будьте уверены, что ваши усилия не увенчались успехом, и что суд продолжит выносить решения беспристрастно и независимо, основываясь на законе и применяя его к делу.

Уорфилд замолчала, ожидая, не возразит ли Берг, но прокурор промолчала.

— Итак, есть ли ещё какие‑нибудь вопросы для обсуждения? — спросила Уорфилд. — Я бы хотела опубликовать это постановление, а потом пообедать.

— Ваша честь, — сказала Мэгги, — мы потеряли нашего главного свидетеля на сегодня, и…

— И кто это был? — спросила Уорфилд.

— Луис Оппарицио, — сказала Мэгги.

— Повестка была доставлена? — спросила Уорфилд.

— Да, — ответила Мэгги.

— Тогда почему его здесь нет? — спросила Уорфилд.

— Его убили, — сказала Мэгги. — Его тело нашли вчера.

— Что? — вскрикнула судья.

— Да, — сказала Мэгги. — В Аризоне.

— И это имеет какое‑то отношение к этому делу? — спросила Уорфилд.

— Мы так думаем, Ваша честь, — ответила Мэгги.

— Вот почему вам нужно, чтобы ФБР пришло и дало показания, — сказала Уорфилд.

— Да, Ваша честь, — ответила Мэгги. — И, помимо Оппарицио, на сегодня у нас был назначен только один свидетель — детектив Раунтри, которого вы не допустили.

— Вы хотите сказать, что у вас нет других свидетелей по вашему делу? — спросила Уорфилд.

— У нас есть только один: мистер Холлер, — сказала Мэгги. — И мы не хотим, чтобы он давал показания, пока мы, возможно, не получим ответ от ФБР и агента Рут. Он будет нашим последним свидетелем.

Уорфилд выглядела расстроенной. Она явно не хотела терять время.

— Кажется, я припоминаю новые имена в вашем списке свидетелей, — сказала она.

— Это правда, но ход судебного процесса диктовал изменения в нашей стратегии, — сказал я. — Мы исключили некоторых свидетелей только сегодня утром. У нас был токсиколог, готовый к сегодняшнему дню, но детектив Друкер и заместитель судмедэксперта уже занимались тем же вопросом. У нас была повестка на владельца дома, но детектив Друкер также охватил и её информацию.

— Кажется, у вас в списке был бармен, — сказала Уорфилд.

Я колебался. Мы описали Мойру Бенсон в списке свидетелей как человека, который мог бы дать показания о том, что я не пил на праздновании Нового года и был совершенно трезв, когда ушёл. Но это была маскировка, чтобы скрыть истинную ценность её показаний. На самом деле она собиралась рассказать присяжным, что в ночь вечеринки ей позвонили в бар «Красное Дерево», и анонимный абонент спросил, ушёл ли я. В тот момент я уже расплатился и направлялся к двери, замедляемый рукопожатиями и благодарностями от гостей, которые за мой счёт выпили свою вечернюю порцию алкоголя. Она сказала звонившему, что я направляюсь к двери. Согласно версии защиты, после этого звонка Милтону пришло сообщение о моём уходе. Но теперь, с распечатками телефонных звонков, которые мы получили, мы не смогли нанести тот двойной удар, на который надеялась защита. Это не означало, что всё было иначе. Распечатки телефонных звонков могли быть подделаны, или Милтон мог получить сообщение на одноразовом телефоне. Но мы не смогли превратить предположение в факт, и я не счёл нужным вызывать бармена на допрос.

— Её показания также не нужны, учитывая недавно полученные нами записи, — сказал я.

Судья на мгновение задумалась и решила больше не спрашивать о бармене.

— Итак, у вас остались только ФБР, о котором мы ничего не знаем, и мистер Холлер, — сказала она.

— И это сильно изменило бы нашу стратегию, если бы ему пришлось давать показания до того, как мы услышим голос агента Рут, — сказала Мэгги.

— Если мы услышим голос агента Рут, — сказала Уорфилд.

— Судья, это просто абсурд, — сказала Берг. — У них не было никакой стратегии. Вся эта история с Рут всплыла сегодня.

— Обвинение ошибается, — сказала Мэгги. — ФБР было у нас на примете с самого начала. И мы всегда планировали закончить дело решительным отрицанием мистером Холлером обвинений. Мы хотели бы, чтобы так и осталось.

— Хорошо, — сказала Уорфилд. — Я отпускаю присяжных на сегодня. Надеюсь, завтра мы заслушаем ФБР, а затем и ответчика. В любом случае, советую вам всем использовать время, пока сегодня не будет заседаний, для работы над заключительными аргументами. Возможно, вы дадите их завтра днём.

— Судья, мы представим доказательства в качестве опровержения, — сказала Берг. — И, возможно, свидетеля, в зависимости от завтрашних показаний.

— Это будет вашей прерогативой, — сказала Уорфилд.

Я заметил, что Берг перестала обращаться к Уорфилд «Ваша честь». Интересно, заметила ли это судья.

— Думаю, мы закончили, — сказала Уорфилд. — Я увижусь со всеми в зале суда в час дня, когда распущу присяжных.

Вернувшись в зал суда через коридор перед кабинетом судьи, я подошёл за Берг, которая на этот раз шла впереди.

— Ты знала, что Оппарицио мёртв, ещё до того, как мы туда вошли, — сказал я. — Если всё это было просто отрепетированной попыткой отвлечь присяжных, почему ты так на него набросилась?

— Потому что я вижу, к чему ты приближаешься за километр, Холлер, — ответила Берг. — И мы были готовы к Оппарицио, живому или мёртвому. Ты, очевидно, нет.

Она продолжала идти, а я замедлил шаг, чтобы Мэгги могла меня догнать.

— О чём это было? — спросила она.

— Ни о чём, — ответил я. — Просто ещё одна чушь. Итак, как ты думаешь, каковы наши шансы с повесткой?

— Пригласить агента на свидетельское место? — переспросила Мэгги. — Где‑то между нулём и нулём. Думаю, всё будет зависеть от тебя и того, как ты расположишь к себе присяжных. Так что будь готов и покажи себя с самой лучшей стороны.

После этого мы шли молча. Я знал, что какие бы риски ни ждали впереди, все они лежат на мне. 

Глава 50 

После того как присяжные были отправлены домой, а в зале суда стало темно, нам с Мэгги Макферсон разрешили поработать в комнате для адвокатов и клиентов в зале суда, пока не придёт время моего личного трансфера обратно в «Башни‑Близнецы».

Мы многое успели сделать. Вместо того чтобы сосредоточиться, как предлагала судья, на заключительном слове, мы работали над вопросами для последних двух свидетелей — специального агента Дон Рут и меня. И это было особенно важно для агента Рут, потому что именно эти вопросы, скорее всего, содержали информацию, которую мы хотели донести до присяжных. Мы предполагали, что, если нам повезёт вызвать Рут на свидетельское место, она в лучшем случае будет неохотным свидетелем. Мы не стали бы спрашивать: «Был ли Сэм Скейлз информатором ФБР?» Мы бы спросили: «Как долго Сэм Скейлз был информатором ФБР?» Таким образом, присяжные получили бы необходимую нам информацию, независимо от того, были ли даны ответы на сами вопросы.

Было решено, что я буду допрашивать Рут, если она ответит на распоряжение судьи, а Мэгги, конечно же, будет допрашивать меня. Во время рабочего заседания она убедила меня дать показания. Преодолев это внутреннее препятствие, я с энтузиазмом принял эту идею и начал думать о вопросах и ответах, которые мы сочиняли вместе.

Я оставался в костюме, пока мы работали, не желая проводить это время с Мэгги в арестантской форме. Это было мелочью, и ей, вероятно, было всё равно, но мне — нет. Помимо нашей дочери, она всегда была самой важной женщиной в моей жизни, и мне было важно, что она обо мне думает.

Я знал, что нас всё время снимают на камеру, и прикосновения запрещены, но в какой‑то момент я не смог сдержаться. Я потянулся через стол и накрыл её руку своей, пока она пыталась записать один из вопросов, которые задаст мне на следующий день.

— Мэгги, спасибо, — сказал я. — Что бы ни случилось, ты была рядом со мной, и это значило для меня больше, чем ты можешь себе представить.

— Ну, — сказала она, — давай вернёмся к «эн‑джи», как ты это называешь, — и всё будет хорошо.

Я убрал руку, но было слишком поздно. Из динамика рядом с камерой раздался голос, потребовавший, чтобы я больше к ней не прикасался. Я сделал вид, будто не слышал его.

— Всё ещё думаешь вернуться в офис окружного прокурора после всего этого? — спросил я. — Теперь, когда ты увидела завесу высокорискованной работы защиты?

Я добродушно улыбнулся, желая немного передохнуть.

— Не знаю, — сказала она. — Уверена, начальство получает от Даны сплошные жалобы на меня. Колодец может быть отравлен — особенно когда мы выиграем. Может, мне стоит привыкнуть к тому, чтобы ставить на место этого человека, — сказала она с полным сарказмом.

Но она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ.

В шестнадцать ноль‑ноль я получил пятнадцатиминутное предупреждение от заместителя шерифа Чана о том, что меня переводят в шаттл и мне придётся снять костюм. Мэгги сказала, что она тоже пойдёт.

— Когда выберешься отсюда, позвони Сиско, — сказал я ей. — Сними копию видео с парня из обслуживания номеров в Аризоне и принеси её завтра в суд. Она может нам понадобиться.

— Хорошая идея, — сказала она.

Через двадцать минут я сидел в патрульной машине, которую вёл к «Башням‑Близнецам» заместитель шерифа Пресли. Он поехал обычным маршрутом от здания суда, пересёк шоссе сто один по Мэйн‑стрит и спустился по авеню Сесара Чавеса к улице Виньес.

Но на Виньес, вместо того чтобы повернуть налево к улице Боше и тюрьме, он повернул направо.

— Пресли, что случилось? — спросил я. — Куда мы едем?

Он не ответил.

— Пресли, — повторил я. — Что происходит?

— Просто успокойся, — сказал Пресли. — Скоро узнаешь.

Но его ответ меня не успокоил. Вместо этого меня охватило сильное беспокойство. Рассказы о том, как помощники шерифа совершают или организуют зверства в тюрьмах, пронизывали местную систему правосудия. Ничего невообразимого. Но, правда это или вымысел, все эти истории происходили внутри тюрьмы, где всё контролировалось и не наблюдалось посторонними свидетелями. Пресли увозил меня из тюрьмы, и мы ехали за железнодорожным комплексом Юнион‑Стейшен, подпрыгивая на путях, и въезжали на ремонтную станцию, где рабочие закончили работу ровно в пять.

— Пресли, ну же, — сказал я. — Тебе не обязательно этого делать. Я думал, мы договорились. Ты же говорил мне быть осторожнее. Зачем ты это делаешь?

Я наклонился вперёд, насколько позволяли ремень безопасности и наручники между ног. Я увидел лёгкую улыбку на его лице и понял, что он меня разыграл. Он не был сочувствующим. Он был одним из них.

— Кто тебя подговорил, Пресли? — спросил я. — Берг? Кто?

Снова молчание моего похитителя. Пресли заехал в открытый бокс, накрытый гофрированной и ржавой металлической крышей. Затем он открыл замки задних дверей и вышел из машины.

Я следил за ним, пока он обходил машину спереди. Но он остановился и посмотрел на меня через лобовое стекло. Я был озадачен. Он собирается меня вытащить или как?

Задняя дверь напротив открылась, и я обернулся и увидел, как специальный агент Дон Рут скользнула на пластиковое сиденье рядом со мной.

— Агент Рут, — выпалил я. — Что, чёрт возьми, происходит?

— Успокойтесь, Холлер, — сказала она. — Я здесь, чтобы поговорить.

Я повернулся и снова посмотрел через лобовое стекло на Пресли. Я понял, что только что совершенно неправильно его понял.

— И я должна задать вам тот же вопрос, — сказала Рут. — Что, чёрт возьми, происходит?

Я оглянулся на неё, немного обретая самообладание и хладнокровие.

— Вы знаете, что происходит, — сказал я. — Чего вы хотите?

— Во‑первых, этого разговора не было, — сказала она. — Если вы когда‑нибудь попытаетесь сказать, что он был, у меня будут четыре агента, готовые обеспечить мне алиби, и вы будете выглядеть лжецом.

— Хорошо. О чём именно идёт разговор?

— Ваша судья вышла из себя. Приказывает мне явиться для дачи показаний? Этого не будет.

— Хорошо, не появляйся. Потом сможете прочитать об этом в «Таймс». Но, если хотите знать моё мнение, так расследование не скроешь.

— И вы считаете, что давать показания в открытом суде — это…?

— Послушайте, если вы будете сотрудничать, мы сможем подготовить ваши показания. Мы сможем защитить то, что вам нужно защитить. Но мне нужно зафиксировать в протоколе, что Сэм Скейлз был информатором и что Луис Оппарицио узнал об этом и приказал его прикончить.

— Даже если это не так?

Я долго смотрел на неё, прежде чем ответить.

— Если это не так, то что же тогда? — наконец спросил я.

— Подумайте, — сказала она. — Если бы Оппарицио считал Сэма информатором, продолжил бы он мошенничество в «Биогрин»? Или убил бы Сэма и закрыл бы лавочку?

— Ладно, значит, вы говорите, что мошенничество продолжалось — даже после того, как Сэма убили. Значит, операция Бюро тоже продолжается.

Я попытался сопоставить всё это, но не смог.

— Почему Сэма убили? — спросил я.

— Вы, наверное, знали его лучше всех, — сказала Рут. — Как думаете, почему?

Меня осенило.

— Он проворачивал свою аферу, — сказал я. — На Бюро и Оппарицио. Что это было?

Рут колебалась. Она была воспитана в культуре, где секреты никогда не раскрывались. Но сейчас был подходящий момент — разговор, который можно было и нужно было отрицать.

— Он занимался мошенничеством, — сказала Рут. — Мы узнали об этом после его смерти. Он тайно основал собственную компанию по дистрибуции нефти. Зарегистрированную в правительстве. Он направлял танкеры в порт и обратно, но половина субсидий шла ему.

Я кивнул. Дальше сюжет развивался легко.

— Оппарицио узнал и был вынужден его прикончить, — сказал я. — Он не хотел, чтобы расследование в отношении «Биогрин» затронуло его, и увидел в этом возможность свести со мной счёты.

— И я не собираюсь давать показания ни по одному из этих вопросов, — сказала она. — Нет причин не делать этого. Оппарицио мёртв, если вы не слышали.

Она продолжила, — Вы думаете, Оппарицио всем этим руководил? Думаете, он был целью? Он руководил одной операцией. Мы следим за шестью нефтеперерабатывающими заводами в четырёх штатах. Текущие операции. Оппарицио не отдавал приказы, он их выполнял. И поэтому им было легко решить, что он должен уйти. Его внештатная вендетта с вами показала его недальновидность, а эти люди этого не терпят. Совершенно. Вы думаете, он смылся в Аризону, чтобы избежать повестки? Не глупите. Он прятался от них, а не от вас.

— Вы тоже за ним следили?

— Я этого не говорила.

Через лобовое стекло я видел, как Пресли расхаживает перед машиной. У меня было ощущение, что нас отслеживают. Это была несанкционированная остановка.

— Он тоже на вас работает? — спросил я. — Пресли? Или у вас есть что‑то на него?

— Не беспокойтесь о нём, — сказала Рут.

Я снова подумал о своей ситуации.

— И что же мне делать? — спросил я. — Пожертвовать собой? Получить обвинительный приговор, чтобы дело продолжилось? Это безумие. Вы спятили, если думаете, что я так поступлю.

— Мы надеялись, что наше расследование дойдёт до стадии ареста ещё до того, как ваше дело дойдёт до суда, — сказала она. — Мы бы тогда всё уладили. Но этого не произошло — вы отказались отложить дело. Многое из того, что должно было произойти, не произошло.

— Без шуток. Позвольте задать вам один вопрос: вы видели, как они убили Сэма? Вы просто позволили этому случиться — чтобы защитить своё расследование?

— Мы бы никогда не допустили подобного. Особенно чтобы защитить расследование. Его схватили на нефтеперерабатывающем заводе. У нас больше никого не было внутри. Мы не знали, что он мёртв, пока полиция Лос‑Анджелеса не сняла отпечатки пальцев, обнаружив его тело в твоём багажнике.

Через лобовое стекло я видел, как Пресли начал подавать Рут знаки. Он указал на часы и покрутил пальцем в воздухе. Он велел ей закругляться. Когда мы недавно пересекали шоссе сто один, он сообщил по рации патрульной машины, что перевозит своего заключённого в «Башни‑Близнецы». Вскоре они заметят, что мы не приехали.

— Так почему же вы просто не пошли в полицию Лос‑Анджелеса или к окружному прокурору и не выложили всё начистоту? — спросил я. — Вы могли бы просто сказать им, чтобы они отстали от меня, и ничего бы этого не случилось.

— Это было бы немного сложновато, учитывая, что в Сэма стреляли в вашем гараже и последовавшую за этим бурю в средствах массовой информации, — сказала Рут. — Вся эта история с самого начала была неудачным стечением обстоятельств.

— И в итоге у вас осталось чувство вины. Вот почему вы подсунули мне под дверь протокол об аресте в Вентуре.

— Я не говорю, что это сделала я.

— Вам и не обязательно. Но спасибо.

Рут открыла дверь.

— И что будет завтра? — спросил я.

Она оглянулась на меня.

— Понятия не имею, — сказала она. — Это точно не в моей власти.

Она вышла, закрыла дверь и отошла назад, а я даже не стал оглядываться, чтобы посмотреть ей вслед. Пресли быстро сел за руль. Он выехал задним ходом из бокса и покинул двор тем же путём, которым мы приехали.

— Извини, Пресли, — сказал я. — Я уже запаниковал и неправильно тебя понял.

— Не в первый раз, — сказал он.

— Ты агент или просто работаешь с ними?

— Думаешь, я тебе скажу?

— Наверное, нет.

— Значит, если в «Тауэрс» что‑нибудь случится из‑за нашего опоздания, я скажу, что остановился, потому что тебе стало плохо.

Я кивнул.

— Подтверждаю, — сказал я.

— Они даже не спросят, — сказал он.

Мы вернулись на улицу Виньес. Через лобовое стекло я видел впереди «Башни‑Близнецы». 

Глава 51 

Четверг, 27 февраля

Утром меня разбудили рано и посадили в машину сопровождения к восьми часам. В тюрьме мне никто не объяснил, почему.

— Пресли, ты знаешь, почему я еду так рано? — спросил я. — Суд откроется только через час.

— Понятия не имею, — сказал Пресли. — Мне просто сказали тебя туда отвезти.

— Какие‑нибудь последствия небольшого крюка домой прошлой ночью?

— Какого крюка?

Я кивнул и выглянул в окно. Я надеялся, что Мэгги уже предупредили.

Когда мы добрались до здания суда, меня передали охраннику, который отвёл меня в лифт, закрытый на карантин, и открыл его ключом. Вот тогда я и начал заполнять пробелы. Обычно меня отводили на девятый этаж, где находился зал суда судьи Уорфилд. Охранник повернул ключ рядом с кнопкой восемнадцатого этажа. Каждый адвокат в городе знал, что главный офис окружного прокурора находится на восемнадцатом этаже здания уголовного суда.

Выйдя из лифта, меня проводили в запертую комнату для допросов, которая, как я предполагал, использовалась для допросов подозреваемых в преступлениях, когда они соглашались сотрудничать. Не стоит оставлять такие соглашения без внимания. Люди меняют своё мнение — как подозреваемые, так и адвокаты. Если кто‑то, столкнувшийся с серьёзным обвинением или суровым приговором, тихо предлагает властям оказать существенную помощь, на следующий день назначать встречу не стоит. Вы ведёте их наверх и извлекаете всю информацию, какую можно извлечь. И это происходило в комнате, в которой я сейчас сидел.

Прикованный наручниками к поясной цепи и всё ещё в своей хандре, я сидел один пятнадцать минут, прежде чем начал смотреть в камеру в углу потолка и кричать, что хочу увидеть своего адвоката.

Это не вызвало никакой реакции ещё пять минут, а затем дверь открылась, и появился охранник. Он провёл меня по коридору и через дверь. Я вошёл в нечто, похожее на зал заседаний — скорее всего, такое место, где определялась политика, а прокуроры и руководители обсуждали важные дела. Десять стульев с высокими спинками стояли вокруг большого овального стола, и большинство из них были заняты. Меня проводили к свободному месту рядом с Мэгги Макферсон. Я либо узнал большинство людей, собравшихся за столом, либо мог догадаться, кто они. С одной стороны, сидела Дана Берг вместе со своим помощником в галстуке‑бабочке, а также окружной прокурор Джон «Большой Джон» Келли и Мэтью Скаллан, который, как я знал, был начальником Берг и главой отдела по расследованию особо тяжких преступлений. В этой должности он ранее был начальником Мэгги, пока её не перевели в отдел по охране окружающей среды.

Напротив государственных прокуроров за столом сидели федералы. Я увидел агента Рут и её партнёра Рика Айелло, а также прокурора Соединённых Штатов по Южному округу Калифорнии Уилсона Корбетта и ещё одного мужчину, которого я не узнал, но предположил, что это прокурор среднего звена, скорее всего курирующий расследование по делу «Биогрин».

— Мистер Холлер, добро пожаловать, — сказал Келли. — Как у вас дела?

Прежде чем ответить, я посмотрел на Мэгги, и она слегка покачала головой. Этого было достаточно, чтобы понять: она тоже не представляет, в чём дело.

— Я только что провёл ещё одну ночь в ваших замечательных апартаментах в «Башнях‑Близнецах», — сказал я. — Как, по‑твоему, я себя чувствую, Большой Джон?

Келли кивнул, словно знал, что я так отвечу.

— Что ж, кажется, у нас для вас хорошие новости, — сказал Келли. — Если мы сможем договориться по некоторым вопросам, мы закроем дело против вас. Вы можете сегодня спать в своей постели. Как вам такое?

Я окинул взглядом лица в комнате, начиная с Мэгги. Она выглядела удивлённой. Дана Берг — расстроенной, а Рик Айелло выглядел так же, как в последний раз, когда я видел его на крыльце: злобным.

— Обвинение снято? — спросил я. — Присяжные приведены к присяге. Приговор вердикта вступил в силу.

Келли кивнул.

— Верно, — сказал он. — Вас нельзя судить повторно по статье о двойной ответственности. Никаких повторений. Всё сделано.

— И по каким вопросам нам нужно прийти к соглашению? — спросил я.

— Пусть это сделает мистер Корбетт, — сказал Келли.

Я мало что знал о Корбетте, кроме того, что он не имел прокурорского опыта, пока нынешний президент не назначил его федеральным прокурором.

— У нас сложилась непростая ситуация, — сказал он. — Мы ведём расследование, которое зашло гораздо глубже, чем вы думаете. Дело не ограничивается Луисом Оппарицио. Но раскрытие даже малой его части в суде поставит под угрозу более масштабное дело. Нам нужно, чтобы вы согласились хранить молчание до завершения и вынесения решения по более крупному делу.

— И когда это произойдёт? — спросила Мэгги.

— Мы не знаем, — ответил Корбетт. — Процесс продолжается. Это всё, что я могу вам сказать.

— И как это будет работать? — спросил я. — Обвинения просто снимаются без объяснений?

Келли снова взял слово. Я смотрел на Дану Берг, пока он говорил.

— Мы будем ходатайствовать о снятии обвинений как противоречащих общественным интересам, — сказал он. — Мы заявим, что окружная прокуратура располагает информацией и доказательствами, которые ставят под серьёзное сомнение обоснованность и справедливость нашего дела. Эта информация и доказательства останутся конфиденциальными в рамках продолжающегося расследования.

— И всё? — спросил я. — Это всё, что вы скажете? А как насчёт неё? Что говорит Дана? Она уже четыре месяца называет меня убийцей.

— Мы хотим привлечь к этому как можно меньше внимания, — сказал Келли. — Мы не можем продолжать этот процесс и при этом защищать федеральное расследование.

Берг смотрела на стол перед собой. Я видел, что она не одобряет этот план. Она искренне верила в свою правоту до самого конца.

— Итак, это сделка? — спросил я. — Обвинения сняты, но я никогда не могу сказать, почему, а вы никогда не признаете, что были неправы?

Никто не ответил.

— Вы думаете, что идёте на компромисс? — сказал я. — Думаете, что это сделка, по которой вы позволяете убийце уйти ради общего блага.

— Мы не выносим вердикт, — сказал Келли. — Мы знаем, что у вас есть информация, которая может навредить общему благу, если она выйдет наружу.

Я указал на Дану Берг.

— Она выносит вердикт, — сказал я. — Она вынесла вердикт, когда посадила меня в тюрьму. Она думает, что я убил Сэма Скейлза. Вы все так думаете.

— Вы не знаете, что я думаю, Холлер, — сказала Берг.

— Я пас, — сказал я.

— Что? — спросил Келли.

Мэгги положила руку на мою, пытаясь остановить меня.

— Я же сказал, пас, — ответил я. — Отведите меня в суд. Я рискну с присяжными. Они вынесут оправдательный вердикт, и я чист и невиновен. И я смогу рассказать всему миру, как меня подставили прямо под носом у ФБР, а потом окружной прокурор меня подставил. Мне такой расклад нравится больше.

Я отодвинул стул на ножках и повернулся, чтобы найти помощника шерифа, который меня привёл.

— Чего вы хотите, Холлер? — спросил Корбетт.

Я оглянулся на него.

— Чего я хочу? — переспросил я. — Я хочу вернуть себе невиновность. Хочу, чтобы было сказано, что ваши новые данные и доказательства однозначно оправдывают меня по этому обвинению. Я хочу, чтобы это сказали либо вы, Большой Джон, либо Дана. Сначала в ходатайстве суду, затем судье в открытом судебном заседании, а затем на пресс‑конференции на ступенях здания суда. Если вы не можете мне этого дать, я получу это от присяжных, и нам не о чем говорить.

Келли посмотрел через стол на своего федерального коллегу. Я увидел кивок и выражение одобрения.

— Думаю, мы можем это уладить, — сказал Келли.

Берг резко откинулась назад, словно её ударили по лицу.

— Хорошо, — сказал я. — Потому что это ещё не всё.

— Господи Иисусе, — сказал Айелло.

— Мне нужно ещё две вещи, — сказал я, игнорируя Айелло и глядя прямо на Келли. — Я не хочу никаких негативных последствий для моей со‑адвоката. После этого она вернётся к вам на работу. Никакого снижения зарплаты, никакой смены работы.

— Это уже должно было произойти, — сказал Келли. — Мэгги — одна из наших лучших, и…

— Отлично, — сказал я. — Тогда вам не составит труда изложить это в письменной форме.

— Майкл, — сказала Мэгги. — Я не…

— Нет, я хочу письменно, — сказал я. — Я хочу всё это в письменной форме.

Келли медленно кивнул.

— Вы получите письменно, — сказал он. — А что во‑вторых?

— Ну, я думаю, мы убедительно доказали в суде, что офицер Рой Милтон ждал меня той ночью четыре месяца назад, — сказал я. — Его история про пропавший номерной знак — чушь собачья. Меня подставили, а потом избили и чуть не убили, а моё имя и репутацию постоянно очерняли. Полиция Лос‑Анджелеса никогда не будет это расследовать, но у вас есть Отдел по обеспечению общественной честности. Я подам жалобу и не хочу, чтобы её заморозили. Я хочу, чтобы расследование довели до конца. Это не могло бы произойти без помощи изнутри, и Милтон — отправная точка. Уверен, что где‑то есть связь с Оппарицио — я бы начал с его адвокатов, — и я хочу знать, какая именно.

— Мы заведём дело, — сказал Келли. — Мы проведём расследование добросовестно.

— Тогда, думаю, всё в порядке, — сказал я.

Берг покачала головой, услышав мой список требований. Мэгги заметила, что я смотрю на Берг, и снова положила мне руку на предплечье, надеясь удержать. Но это был мой момент, и я не мог его упустить.

— Дана, я знаю, вы никогда не поверите, что это подстава, — сказал я. — Многие не поверят. Но, возможно, когда‑нибудь, когда федералы доведут это расследование до конца, они найдут время показать вам, где вы с полицией Лос‑Анджелеса ошиблись.

Впервые Берг повернулась и посмотрела на меня.

— К чёрту тебя, Холлер, — сказала она. — Ты мерзавец, и никакая сделка этого не изменит. Увидимся в зале суда. Я хочу поскорее с этим покончить.

Затем она встала со своего места и вышла из комнаты. Повисло долгое молчание. Большую часть этого времени я сосредоточился на агенте Рут. Я хотел помочь ей, но не хотел подставлять её за то, что она помогла мне.

— Мы закончили? — спросил Корбетт, положив руки на подлокотники кресла и помедлив, прежде чем подняться.

— У меня есть кое‑что для агентов, — сказал я.

— Нам от вас ничего не нужно, — сказал Айелло.

Я кивнул Мэгги.

— У нас есть видео, — сказал я. — На нём ваш убийца. Человек, который убил Оппарицио и вынес его тело из отеля в Скоттсдейле. Мы вам его передадим. Может быть, оно поможет.

— Не беспокойтесь, — сказал Айелло. — Нам не нужна ваша помощь.

— Нет, — сказала Рут. — Мы возьмём её. Спасибо.

Она посмотрела на меня и кивнула. Я видел, что её слова были искренними и что по крайней мере один человек в комнате не верил, что они освобождают убийцу. 

Глава 52

Час спустя я был в своём костюме и стоял в зале суда перед судьёй Уорфилд. Она распустила присяжных, но сказала, что они могут остаться, если хотят, и все они так и сделали. Дана Берг в неохотном, но тщательно сформулированном заявлении сообщила суду, что появились новые доказательства конфиденциального характера, которые полностью оправдывают меня по всем пунктам обвинения. Она сказала, что окружная прокуратура отзывает обвинение с предубеждением и аннулирует запись о моём аресте.

Мэгги Макферсон стояла рядом со мной, а моя дочь и члены моей команды — позади. Несмотря на предостережение судьи сдерживать эмоции, люди в зале суда захлопали, когда прокурор закончила своё заявление. Я посмотрел на ложу присяжных и увидел среди них шеф‑повара из «Голливуд Боул» — я кивнул. Я правильно отметил её в своей оценочной карточке.

Теперь настала очередь судьи.

— Мистер Холлер, — сказала судья Уорфилд. — В отношении вас была совершена грубая несправедливость, и суд искренне надеется, что вы сможете оправиться и продолжить свою карьеру в качестве судебного исполнителя и защитника прав обвиняемых. Теперь, когда вы сами пережили этот опыт, возможно, вы ещё лучше подходите для исполнения обязанностей в этой должности. Желаю вам всего наилучшего, сэр. Вы свободны.

— Благодарю вас, Ваша Честь, — сказал я.

Когда я это произнёс, голос у меня дрогнул. То, что случилось за последние два часа, заставило меня почувствовать дрожь.

Я повернулся и обнял Мэгги, а затем вернулся к дочери. Вскоре мы все трое обнялись, и ограждение зала суда неловко пролегло между дочерью и родителями. Затем я обменялся рукопожатиями и улыбками с Сиско и Босхом. Я промолчал, потому что слова давались с трудом. Я знал, что всё это случится позже. 

Глава 53 

Пятница, 28 февраля

Мы ждали целый день, прежде чем устроить празднование в баре «Красное Дерево». К тому времени по пресс‑конференциям и в СМИ уже разнеслась весть о том, что с меня сняли все обвинения и оправдали. Казалось уместным собраться там, где начались все потрясения в моей жизни. Не было ни приглашений, ни списка гостей. Это было открытое приглашение — кредитная карта компании Лорны лежала у барной стойки, чтобы оплачивать счёт.

Народ набился быстро, но я позаботился о том, чтобы команда защиты зарезервировала большой круглый стол в задней части зала специально для нас. Я сидел там, как крёстный отец в гангстерском фильме, в окружении своих капо и принимал поздравления и рукопожатия от тех, кто пришёл на вечеринку, чтобы отпраздновать редкую победу защиты.

Напитки лились рекой, хотя я сохранял трезвость, пил апельсиновый сок со льдом и для стиля добавлял несколько коктейльных вишен. Мойра, бармен, радуясь, что ей не придётся давать показания, называла этот коктейль «Липким Микки», и это название прижилось, хотя большинство остальных в баре уже пили его, разбавляя водкой.

Я сидел между двумя бывшими жёнами: слева от меня — Мэгги Макферсон, рядом с ней — наша дочь, справа — Лорна, за ней — Сиско. Гарри Босх расположился прямо напротив меня. Большую часть времени я молчал, просто впитывал всё происходящее и изредка поднимал бокал, чтобы чокнуться с очередным другом, который наклонялся через плечо Босха, чтобы поздороваться.

— Ты в порядке? — прошептала мне Мэгги в какой‑то момент.

— Да, всё отлично, — сказал я. — Просто привыкаю к тому, что всё кончилось, понимаешь?

— Тебе стоит уехать. Поехать куда‑нибудь и очистить голову от всего этого.

— Да. Я как раз подумывал съездить на несколько дней на Каталину. Там только что снова открылся «Зейн Грей», и там очень приятно.

— Ты уже там был?

— Э‑э, онлайн.

— Интересно, сохранился ли там тот зал с камином, который у нас был раньше.

Я подумал об этом — о времени, когда мы были вместе и катались на выходные на Каталину. Вполне возможно, что именно там была зачата наша дочь. Не испортил ли я это воспоминание, взяв туда Кендалл?

— Знаешь, ты могла бы поехать со мной, — сказал я.

Мэгги улыбнулась, и я увидел в её тёмных глазах тот блеск, который так хорошо помнил.

— Может быть, — сказала она.

Мне этого хватило. Я улыбнулся, глядя на толпу. Все они пришли ради бесплатной выпивки. Но и ради меня тоже. Я понял, что забыл про Бишопа. Надо было его пригласить.

Тут я заметил, что Сиско и Босх склонили головы друг к другу и о чём‑то серьёзно разговаривают.

— Эй, — сказал я. — Что?

— Просто говорю об Оппарицио, — ответил Сиско.

— А что с ним? — спросил я.

— Ты знаешь, почему они его убрали, — сказал Сиско. — Гарри говорит, что им пришлось.

Я посмотрел на Босха и слегка запрокинул голову — мне хотелось услышать его версию. Я никому не рассказывал о своём разговоре со специальным агентом Рут на заднем сиденье патрульной машины помощника шерифа Пресли.

Босх наклонился через стол так далеко, как только мог. В баре было шумно, и это было неподходящее место, чтобы выкрикивать версии убийства.

— Он позволил личным делам помешать основному, — сказал Босх. — Ему следовало разобраться со Скейлзом чисто. Избить, закопать, засунуть в бочку из‑под нефтепродуктов и сбросить в канал. Что угодно, только не то, что он сделал. Он использовал ситуацию — какой бы она ни была, — чтобы попытаться свести с тобой старые счёты. Это была его ошибка, и она сделала его уязвимым. Он должен был уйти, и главное — он это знал. Не думаю, что он прятался в Аризоне от тебя и повестки. Он прятался от пули.

Я кивнул. Бывший детектив отдела убийств всё понял правильно.

— Думаешь, они нашли его через нас? — спросил я. — Проследили за нами до него?

— Ты имеешь в виду, проследили за мной, — сказал Сиско.

— Не грызи себя, — сказал я. — Я послал тебя туда.

— Насчёт Оппарицио? — спросил Сиско. — Я ничего не чувствую к этому парню.

— Возможно, так оно и было, — сказал Босх. — Он мог сам оступиться. Рассказать своей девушке или кому‑то ещё. Позвонить.

Я покачал головой.

— Этот трюк с обслуживанием номеров, — сказал я. — Значит, киллер знал, что мы за ним следим. Думаю, они использовали нас, чтобы добраться до него.

Я вспомнил видео, снятое «индейцами», которое я передал агенту Рут. Киллер из обслуживания номеров был белым, лет сорока, с редеющими рыжими волосами. Он не выглядел угрожающе. Выглядел неприметно. Выглядел так, словно его место — в той самой красной куртке, в которой он и пробрался в номер Оппарицио.

— Что ж, очень жаль, — сказала Мэгги. — Он пытался повесить на тебя обвинение в убийстве, Микки. Как и Сиско, мне трудно сочувствовать Луису Оппарицио.

Разговор перешёл в плоскость предположений о том, кто является настоящей целью федеральных властей, и большинство сошлось на том, что это, вероятно, какой‑то корпоративный гангстер, кто‑то из казино Лас‑Вегаса, поддерживавший эту аферу с биотопливом. Но всё это было выше наших возможностей. Я моглишь надеяться, что, когда‑нибудь агент Рут позвонит мне и скажет: «Мы его поймали». Тогда я узнаю личность человека, который в конечном итоге чуть не разрушил мою жизнь.

Вскоре я снова просто наслаждался моментом и наблюдал за людьми в баре. В конце концов мой взгляд упал на женщину, стоявшую у стойки, и я извинился, выйдя из‑за стола, чтобы присоединиться к ней.

— Вы пробовали «Липкий Микки»? — спросил я.

Дженнифер Аронсон обернулась и увидела меня. Широкая улыбка озарила её лицо. Она обняла меня и крепко прижала.

— Поздравляю!

— Спасибо! Когда ты вернулись?

— Сегодня. Как только я услышала, сразу поняла, что должна вернуться сюда ради этого.

— Ещё раз прими мои соболезнования по поводу отца.

— Спасибо, Микки.

— Как всё прошло потом?

— Всё было хорошо. В итоге я стала нянькой у заболевшей сестры.

— А ты в порядке?

— Я чувствую себя хорошо. Но хватит обо мне. Сиско сказал мне, что Мэгги — прирождённый адвокат. Это правда?

— Да, она была замечательна. Но это не приживётся. Она вернётся к прокурору.

— Похоже, это у неё пожизненно.

— И знаешь, ты проделала всю подготовительную работу, Буллокс. Я бы не стоял здесь на свободе, если бы ты не была рядом.

— Приятно слышать.

— Это правда. Садись к нам за стол. Вся команда в сборе.

— Хорошо, хорошо. Я только хочу немного походить, поздороваться. Столько народу из суда пришло.

Я смотрел, как она пробирается сквозь толпу, обнимает друзей и даёт им «пять». Я отступил к барной стойке, прислонился к ней спиной и окинул взглядом всю сцену. Я оглядел зал и понял, что немногие из стоявших передо мной искренне радовались моей невиновности и победе над выступившими против меня силами. Большинство просто верило, что я выиграл дело, что я невиновен по юридическим стандартам, что вовсе не означало действительной невиновности.

Этот момент обжёг меня. Я понял, как на меня всегда будут смотреть в зале суда, в здании суда, в городе.

Я повернулся к стойке и увидел Мойру.

— Можно тебе что‑нибудь принести, Мик? — спросила она.

Я помедлил. Посмотрел на бутылки, выстроившиеся у зеркала в глубине барной стойки.

— Нет, — наконец сказал я. — Думаю, всё в порядке. 

Эпилог 

Понедельник, 9 марта

Ни бумажных полотенец, ни туалетной бумаги. Ни бутилированной воды, ни одной коробки яиц. Я что‑то комментировал по телефону, держа в руках рукописный список, который она составила с помощью Хейли. Так много вещей из списка уже исчезло. Давно исчезло. Я начал просто хватать то, что мог.

— А как же фасоль Пинто? — спросил я. — Я только что купил четыре банки.

Мы разговаривали через мой «Блютус‑Наушник», оставив обе руки свободными, чтобы сгребать продукты с полок.

— Холлер, что мы будем делать с фасолью Пинто? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Начос? Здесь ничего нет. Мне нужно просто купить то, что осталось, а потом нам придётся обойтись этим. У меня дома ещё много всего. Ты проверила кладовую по этому списку?

Я заметил одинокую банку соуса для спагетти «Ньюман соун» на полке с пастой, но другой покупатель подбежал и схватил её первым.

— Чёрт, — сказал я.

— Что? — спросила Мэгги.

— Ничего. Я упустил немного «Ньюман соун».

— Просто сходи по рядам, посмотри, что осталось. Купи что‑нибудь для салатов. А потом возвращайся. Это просто безумие.

«Безумие» — это ещё мягко сказано. Воцарился хаос. Но среди него, по крайней мере, у меня был тихий уголок. Моя семья была вместе впервые за столько лет. Мы решили, что будем втроём укрываться вместе, пока угроза вируса не минует. Даже несмотря на то, что мой домашний офис был переоборудован в спальню для дочери, в моём доме было больше всего места и широкая буферная зона вокруг него по сравнению с квартирой Хейли или кондоминиумом Мэгги. Вся семья вместе переживёт чуму, а теперь нужно было подготовиться.

Это был мой второй поход в супермаркет, первый оказался таким же разочаровывающим. Зато у меня дома были запасы на случай землетрясения, а кладовая почти полностью забита. Мне не хватало именно того списка желаний, который составили мои девочки: красное вино, хорошие сыры и несколько ингредиентов для рецептов Мэгги.

Мне удалось наполнить тележку вещами, которые, как я был уверен, нам никогда не понадобятся, и ничем из того, что действительно понадобится. Мэгги была рядом всё время. Она уехала ко мне домой после праздника в «Красном Дереве», и мы по очереди ночевали друг у друга, пока не решили остаться у меня. Отношения казались новыми и хорошими, и я часто говорил себе, что если за возвращение Мэгги мне пришлось заплатить четырьмя месяцами страха и смятения, то на такую сделку я пойду в любой день недели.

— Ладно, всё, — сказал я. — Я встаю в очередь.

— Подожди, ты купил апельсиновый сок? — спросила она.

— Да, у них действительно был апельсиновый сок. Я взял два пакета.

— Без мякоти?

Я заглянул в тележку и посмотрел, что взял. — Нищим выбирать не приходится.

— Отлично, — сказала Мэгги. — Обойдёмся мякотью. Возвращайся побыстрее.

— Я сниму деньги в банкомате, а потом поеду домой.

— Зачем? Деньги тебе не понадобятся. Всё закрывается.

— Да, но наличные будут править, если финансовые учреждения рухнут, а пластиковые карты перестанут работать.

— Мистер Оптимист. Ты правда думаешь, что такое может случиться?

— Этот год доказывает, что случиться может всё.

— Верно. Бери наличные.

И так всё и продолжалось. Я прождал почти час, чтобы пройти через очередь на кассу. Мы, без сомнения, были на грани истерики. Я был рад, что моя семья рядом, хотя и боялся, что с нами будет, если ситуация станет совсем отчаянной.

На парковке было так многолюдно, что, пока я разгружала тележку, к моему месту подъехала машина и стала ждать.

— Здесь полный бардак, — сказала я Мэгги. — Сейчас всё выйдет из‑под контроля.

Парень, ожидавший меня, задерживал машины позади себя. Кто‑то нажал на клаксон, но он не двинулся с места. Поэтому я стал двигаться быстрее, запихивая сумки в багажник «Линкольна».

— Что это было? — спросила Мэгги.

— Какой‑то тип хочет занять моё место — он всех задерживает, — сказал я.

Я обернулся на звук ещё одного сигнала и заметил мужчину с тёмными волосами и сгорбленными плечами, толкающего тележку в мою сторону. Нижнюю часть его лица закрывала чёрная маска. В детском кресле тележки лежала всего одна коричневая сумка. Я вздрогнул, потому что на сумке было написано «Фонс», а это был «Гелсонз». Я снова посмотрел на мужчину и подумал, что он мне знаком. То, как он раскинул руки на ручке тележки, как сгорбился, как опустил плечи.

В этот момент я узнал его. Мужчину с видео, который толкал тележку с едой в номер отеля Луи Оппарицио в Скоттсдейле. Волосы у него теперь были другими, но плечи — прежними.

Это был он.

Я отступил от багажника и огляделся в поисках пути к отступлению. Мне нужно было бежать.

Моя тележка с резким толчком полетела вперед, врезавшись в его. Я тут же рванул вдоль машины, перепрыгивая на соседнюю полосу. Обернувшись через плечо, когда сворачивал направо, я увидел, как он, выхватывая пистолет из сумки "Фонс", идет за мной.

Я рванул дальше, ловко лавируя между двумя автомобилями и выскочил на соседнюю полосу. Тут же раздались два резких выстрела. Я инстинктивно пригнулся, не сбавляя темпа. Звон разбитого стекла и глухой удар пули о металл – но я был цел. В ушах зазвучал встревоженный голос Мэгги:

— Микки, что происходит? Что происходит?

Позади меня нарастал хаос: крики, сигналы машин.

— ФБР! Стоять! – кто кому кричал, я не разобрал, но бежать не прекратил. Пригнувшись еще сильнее, я продолжал свой путь. Внезапно раздался новый, куда более мощный залп – перекрывающиеся очереди из тяжелого оружия. Оглянувшись, я не увидел никого из видео. Сменив ракурс, я заметил его лежащим на земле, окруженным четырьмя вооруженными мужчинами и женщиной. Я узнал в ней спецагента Дон Рут.

Я остановилась и попыталась отдышаться. Только тогда услышала в ухе голос Мэгги:

— Микки!

— Я в порядке, я в порядке.

— Что случилось? Я слышала выстрелы!

— Всё в порядке. Тот парень с видео, который убил Оппарицио, он был здесь.

— Боже мой.

— Но ФБР тоже здесь. Я вижу там агента Рут. Они его взяли. Он лежит на земле. Всё кончено.

— ФБР? Они следили за тобой?

— Ну, либо за мной, либо за ним.

— Ты знал, Мик?

— Нет, конечно, нет.

— Лучше бы тебе не знать.

— Я же тебе только что сказал… не знал. Слушай, всё хорошо, но мне нужно идти. Мне машут. Наверное, мне придётся дать показания или что‑то в этом роде.

— Просто возвращайся домой поскорее, пожалуйста. Я не могу в это поверить.

Мне нужно было идти, но я не хотел отключаться, не успокоив её.

— Смотри, это значит, что всё кончено. Всё. Всё кончено.

— Просто возвращайся домой.

— Как можно скорее.

Я отключил связь и пошёл обратно к группе, собиравшейся вокруг мужчины, лежавшего на земле. Он не двигался, и никто не пытался делать ему искусственное дыхание. Агент Рут увидела меня и отошла от группы, встретив меня на полпути.

— Он мёртв? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Слава богу.

Я посмотрел на тело. Пистолет, который я видел, лежал рядом с ним. Место стрельбы уже оцепляли.

— Откуда ты знаешь? — спросил я. — Ты же сказала, что всё кончено. Ты же говорила, что они не придут за мной.

— Мы просто приняли меры предосторожности, — сказала она. — Иногда эти люди не любят оставлять незавершённые дела.

— А я — незавершённое дело?

— Ну… скажем так, ты кое‑что знаешь. И кое‑что сделал. Может, ему это не понравилось.

— Значит, это был только он? Он действовал сам?

— Мы этого точно не знаем.

— Что ты знаешь? Я всё ещё в опасности? Моя семья в опасности?

— С твоей семьёй всё в порядке, с тобой всё в порядке. Наверное, он ждал, пока ты уедешь из дома, потому что твоя семья там. Просто успокойся. Дай мне день‑два, чтобы оценить ситуацию, и я тебе позвоню.

— А сейчас? Мне дать показания или что‑то в этом роде?

— Тебе лучше просто уйти. Уходи отсюда, пока тебя не узнали. Мы этого не хотим.

Я посмотрел на неё. Вечный защитник своего дела.

— Как идёт расследование? — спросил я.

— Движется, — сказала она. — Медленно, но, верно.

Я кивнул в сторону тела.

— Жаль, что ты не сможешь его разговорить, — сказал я.

— Такие, как он, никогда не болтают, — сказала Рут.

Я кивнул, и она ушла. Место преступления начало притягивать толпу. Люди в масках. Люди в резиновых перчатках и защитных щитках. Затем я пошёл к своей машине и обнаружил, что багажник всё ещё открыт, но мои покупки в сумках по‑прежнему целы.

Я захлопнул багажник и проверил задний бампер — привычка, выработанная недавним опытом. Номерной знак был на месте, как и положено, девять букв возвещали миру о моей судьбе и моём положении.

«Невиновен»

Я сел в машину и поехал домой, в укрытие.

Оглавление

Часть первая. Башни-Близнецы

   Глава 1 

  Глава 2 

  Глава 3 

  Глава 4 

  Глава 5 

  Глава 6 

  Глава 7 

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10 

  Глава 11 

  Глава 12 

  Глава 13

  Глава 14 

Часть вторая. Следуя за мёдом 

  Глава 15 

  Глава 16 

  Глава 17 

  Глава 18 

  Глава 19

  Глава 20 

  Глава 21

  Глава 22 

  Глава 23

Часть третья. Эхо и железо 

  Глава 24

  Глава 25 

  Глава 26 

  Глава 27 

  Глава 28 

  Глава 29 

  Глава 30 

  Глава 31

  Глава 32 

  Глава 33 

  Глава 34 

  Глава 35 

  Глава 36 

Часть четвёртая. Зверь, истекающий кровью

  Глава 37 

  Глава 38 

  Глава 39 

  Глава 40

  Глава 41 

  Глава 42 

  Глава 43

  Глава 44 

  Глава 45 

  Глава 46 

  Глава 47 

  Глава 48 

  Глава 49 

  Глава 50 

  Глава 51 

  Глава 52

  Глава 53 

Эпилог