КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Путешествие в Египет [Александр Дюма] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:




Дюма А., Доза А.
Путешествие в Египет.


Dumas A., Dauzats А. QUINZE JOURS AU SINAI Paris, 1839 ББК 26. 89 Д96

Редакционная коллегия К. В. Малаховский (председатель), Л. Б. Алаев, Л. М. Белоусов, А. Б. Давидсон, И. Б. Зубков, Г. Г. Котовский, Р. Г. Ланда, Н. А. Симония Перевод с французского М. Е. Таймановой Ответственный редактор и автор послесловия М. Б. Пиотровский

Пер. с франц. М. Е. Таймановой. Предисл. В. А. Никитина. Послесл. М. Б. Пиотровского. М.: Главная редакция восточной литературы издательства "Наука", 1988. 287 с. с пл. ("Рассказы о странах Востока"). Роман повествует о путешествии группы европейцев в Египет и на Синай в начале XIX в. Наряду с занимательной фабулой и познавательной ценностью книга представляет интерес с точки зрения истории, рассказывая в живой и образной форме о нескольких наиболее интересных этапах древней и новой истории Ближнего Востока.

905020000-125

Д013 (02)-88- объявления БК 26.89 (g) Перевод и послесловие: Главная редакция восточной литературы издательства "Наука", 1988.


ПУТЕШЕСТВИЯ РЕАЛЬНЫЕ II ВООБРАЖАЕМЫЕ


В паши дни имя Александра Дюма популярно, конечно же, прежде всего благодаря его прекрасным романам, в первую очередь таким шедеврам, как "Три мушкетера" и "Граф Монте- Кристо". Так было не всегда. При жизни знаменитого писателя его славу питали самые разнообразные источники, поскольку под стать тем незаурядным музыкантам, играющим на многих инструментах, которых иногда наделяют прозвищем "человек- оркестр", он освоил практически все известные в литературе роды и виды и пользовался ими, внося в свои творения блеск неизменно живого, подвижного, как ртуть, таланта. В наследии Дюма представлены драмы, комедии, несколько поэтических жанров, дневники, мемуары, новеллы, романы, критические заметки, есть даже одна книга по кулинарии, а в общей сложности - сотни и сотни томов. И в этом сонме больших и малых произведений значительную долю составили книги, где автор "Трех мушкетеров" постарался рассказать о тех странах, в которых ему довелось побывать.

Александр Дюма был неутомимым путешественником. Он многократно и в самых разных направлениях пересек Западную Европу, посетил несколько стран Северной Африки, долго и с большим удовольствием колесил по России, добрался даже до Кавказа и в десятках книг изложил дорожные впечатления. На протяжении едва ли не всей своей жизни вынашивал он планы грандиозной экспедиции, которая должна была охватить все страны Средиземноморского бассейна и завершиться их всеобъемлющим описанием, в котором язык науки гармонично сочетался бы с языком поэзии. Так, кстати, он строил и своп книги о других поездках. Например, эпопея "Кавказ" полна сведений, почерпнутых из библейской и древнегреческой мифологий, из трудов по геологии, географии, этнографии, из рассказов - порой достаточно фантастических - многочисленных собеседников, из личных - тоже не всегда свободных от гипербол - наблюдений, которые в сочетании со столь же личным, неповторимым стилем Дюма превратили всю эту массу разнородного материала в интереснейший литературный памятник.

Все написанные Дюма книги странствий создавались как романтизированные репортажи и пользовались огромным успехом у его современников. Очень часто бывает, что традиционные записки путешественников по прошествии определенного времени, особенно если оно измеряется столетиями, утрачивают ДЛя читателей свой интерес. Сохранить жизнеспособность произведения надолго либо навсегда помогает элемент художественности. Поэтому Дюма всегда стремится превращать описания своих путешествий в романы. Обычно персонажами этих романов были он сам и его друзья, спутники, местные жители. Главным персонажем романа - итога вынашиваемой им в мыслях великой экспедиции - должна была стать вся европейская цивилизация. Составляя в 1834 г. проспект будущего путешествия, Дюма писал, что писатели-предшественники, включая Шатобриана, лишь "полистали" великую книгу Средиземноморья, но никто не прочитал ее от начала до конца: от Гомера до Байрона, от Ахилла до Бонапарта, от Геродота до Кювье.

По ряду причин заветному проекту Александра Дюма не суждено было осуществиться. И он, как и многие другие, оставил лишь несколько набросков и фрагментов великой книги Средиземноморья. Один из них - "Путешествие в Египет". Книга вышла в Париже в 1839 г., и на ее титульном листе стояли два имени - Александр Дюма и Адриан Доза. Дюма к тому времени уже стал популярным писателем, хотя еще не были созданы пи "Три мушкетера", ни "Граф Монте-Кристо", а о Доза было известно, что он художник, много путешествующий за границей и в своих странствиях черпающий мотивы и вдохновение для творчества. Адриан Доза, в частности, посетил Германию, Испанию, Турцию, Алжир и привез из этих стран многочисленные картины и акварели, отличавшиеся изяществом исполнения и точностью в передаче цвета. Скрепленный общей страстью к путешествиям, творческий союз Дюма и Доза естествен. Однако в нем имеется одна интересная особенность: путешествие на Восток, описанное в книге, совершил только один из соавторов. В составе экспедиции, организованной бароном Тейлором, одним из видных представителей французской интеллигенции того времени, находился только Доза, который привез из путешествия путевые заметки, принявшие затем в руках писателя форму романизованного повествования. Этот случай литературного сотрудничества интересен тем, что он, не будучи в творческой биографии Дюма изолированным фактом, отсылает к центральной проблеме его творчества. Ведь большинство его произведений возникло в результате совместного труда с другими авторами, чем, кстати, отчасти и объясняется их почти фантастическое количество и за что его нередко упрекали недоброжелательно к нему настроенные журналисты. Книга "Путешествие в Египет" создана в середине писательской карьеры Дюма, в переломный ее момент и запечатлела все наиболее характерные моменты его эстетики. Она пришлась также на середину его жизни, которая, тесно слившись с творчеством, была и сама по себе ярким, богатым приключениями романом.

Как и все поколение французских писателей-романтиков, Александр Дюма был сыном французской революции. Не случайно в своих "Мемуарах" он так подробно рассказывает об отце и о смутных временах наполеоновских войн. И в "Путешествии в Египет" тоже бросается в глаза, что историческому экскурсу, где речь идет о пребывании французского экспедиционного корпуса в Египте, уделено почти столько же внимания, сколько самому путешествию. Дело в том, что отец Александра Дюма, родившийся от деклассированного креольского аристократа и черной рабыни, своей блестящей карьерой был обязан лишь себе н республике, в революционных войнах которой он быстро дослужился до генеральского чина. Свою репутацию талантливого и храброго военачальника он подтвердил в первых наполеоновских войнах. Однако республиканские убеждения и прямолинейный характер заставили его открыто высказать недовольство авантюристической политикой в Египте будущего императора, за чем последовали отставка, пленение при возвращении в Европу, тюрьма в Италии, подорвавшая его здоровье, а затем преждевременная смерть в 1806 г.

По матери Александр Дюма принадлежал к средней буржуазии, т. е. к тому классу, который воспользовался всеми плодами революции и находился в начале XIX в. на подъеме; но на фоне этого был еще более явственным и заметным упадок семейства Дюма: мстительный император отказал ему в пенсии. Дюма в "Мемуарах", в самом начале, назвал еще один ориентир своей судьбы - место своего рождения - Вилле-Котре, "в двух лье от того места, где родился Расин, и в семи - от того, где родился Лафонтен", желая тем самым подчеркнуть, что литературная звезда светила ему еще в колыбели.

Образование будущий писатель получил весьма скромное, у не очень сведущего в науках деревенского священника, но зато научился прекрасно ездить верхом. До двадцати лет работал в провинции простым клерком, урывками и самостоятельно приобщаясь к сокровищам мировой литературы, в первую очередь к отечественному классицизму. Несколько поездок в Париж, посещение спектаклей п встреча со знаменитым в те времена актером Тальма, нашедшим для юного провинциала несколько слов ободрения, послужили достаточно сильным стнму- лом, чтобы клокочущий энергией п честолюбием Дюма решил перебраться в столицу. На помощь пришли покровители из числа соратников генерала Дюма, которые устроили Александра на должность мелкого служащего в канцелярии герцога Орлеанского, будущего короля Луи-Филиппа. Решающим аргументом при устройстве на работу оказался красивый почерк юноши. Впоследствии за этот почерк писателя очень любили наборщики.

Переезд в Париж, состоявшийся в апреле 1822 г., сделал возможным более интенсивное изучение жизни подмостков благодаря личным знакомствам с некоторыми литераторами и дальнейшее освоение древней и современной ему литературы. Среди сослуживцев нашлись люди с богатыми духовными запросами, причем такие, которые улавливали новые веяния в драматургии и поэзии и посвящали в них будущего писателя. Во Франции тогда в моду входил Шекспир, вскоре ставший знаменем романтической школы. Вспоминая в "Мемуарах" об этом этапе своего формирования, Дюма писал, что учился он не только на положительных примерах, которые ему предоставляло в изобилии творчество современников: Гюго, Шатобриана, Ламартина, Нодье, но и на примерах отрицательных. Так, у Казимира Делавиня, поэта со скромным воображением, но с непомерной самоцензурой, он учился тому, чего поэт не должен делать никогда. То были уроки раскованности, свободы, нарушения канонов, уроки, сослужившие ему незаменимую службу н в драматургии и в романах. Одной из первых ласточек французского романтизма стали изданные в 1824 г. "Новые оды" Виктора Гюго. А с 1826 г. Дюма уже сам активно участвовал в борьбе за утверждение принципов новой литературной школы.

В то время он уже начинал пробовать свои силы в драматургии, в поэзии и даже добился первого признания: его написанные совместно с двумя другими авторами водевили "Охота и любовь" и "Свадьба и похороны" в 1825 г. были поставлены на сцене, а "Элегия на смерть генерала Фуа", посвященная видному наполеоновскому военачальнику, превратившемуся в годы Реставрации в одного из лидеров антибурбонской оппозиции, принесла ему репутацию барда либерализма. В следующем году он предпринял попытку освоить жанр новеллы, но она оказалась менее плодотворной, поскольку выпущенный им сборник "Современные новеллы" остался нераспроданным. Тогда он снова обратился к драматургии, но уже на более высоком уровне. Уроки Вальтера Скотта помогли ему, как и многим другим писателям-романтикам, понять, каким неисчерпаемым кладезем сюжетов может стать национальная и мировая история. А непосредственным импульсом послужили гастроли английской труппы, сыгравшей в Париже несколько пьес Шекспира. Остановив свой выбор на эпизоде из жизни шведской королевы Кристины, которая после отречения от престола какое-то время жила во Франции, Дюма очень быстро сочинил драму в стихах. И тут же, поскольку "Кристина" хотя и была принята к постановке, но из-за театральных интриг долго не могла попасть на сцену, написал еще одну пьесу - "Генрих III и его двор"; эта пьеса была немедленно одобрена художественным советом "Комеди Франсез", поставлена 11 февраля 1829 г. и имела исключительный успех. Писатель в этих двух произведениях реализовал те теоретические принципы романтической драматургии, которые двумя годами раньше, в 1827 г., Гюго сформулировал в своем знаменитом предисловии к "Кромвелю". Вместо абстрактной рассудочности псевдоклассицизма зритель вдруг обнаружил па сцене раскрепощенную, динамичную атмосферу спектакля-праздника. Эти стремительно развивающиеся в переплетении нескольких любовных и политических интриг исторические драмы, насыщенные неистовыми страстями, наполненные "местным колоритом", в сочетании с элементами комедии и трагедии свидетельствовали о наличии у автора превосходного чувства сцены и исключительно развитого искусства диалога.

Постановка "Генриха III и его двора" оказалась первым триумфом романтической драмы и чем-то вроде репетиции перед той знаменитой битвой романтиков с классицистами, которая развернулась на премьере драмы Гюго "Эрнани". Кстати, успех Дюма стал дополнительным стимулом и для самого Гюго, который тоже вынужден был поторопиться с написанием своей пьесы. Победа романтиков означала наступление нового этапа в истории французского театра - этапа утверждения романтической драмы на сцене, являвшейся до того неприступным оплотом классицизма. Романтики использовали свой шанс и вывели французскую литературу из той серости, в которую ее загнала империя. Из трех постулируемых классицизмом единств романтики сохранили для себя лишь одно - единство действия, превратившееся для Дюма в кредо творчества. Значение пьес Гюго и Дюма определялось тем, что барьер, разделявший враждующие стороны, был не только эстетическим: па их постановке романтизм из камерного, литературного явления превращался в явление общественное, идеологическое. Романтизм в литературе соответствовал в ту пору либерализму в политике. Накалу страстей вокруг этих драм способствовало политическое брожение в недрах французского общества, которое завершилось Июльской революцией, покончившей с режимом Реставрации п с попытками увековечить феодально-абсолютистские порядки во Франции. Не случайно одна из официальных газет назвала драму Дюма "вопиющим заговором против тропа и алтаря".

Июльскую революцию Александр Дюма встретил с восторгом и даже принял в ней самое активное участие - па баррикадах, с оружием в руках. Дюма всю жизнь был республиканцем и всегда судил о политических режимах по степени уважения гражданских свобод. Июльская революция дала ему возможность проявить на деле своп демократические убеждения и республиканские идеалы, которые он хранил и как память об отце, и из-за ненависти к тирании и произволу Бурбонов. И тем более жестоким оказалось его разочарование, когда плодами революции воспользовалась крупная буржуазия, учредившая Июльскую монархию; во главе ее стал бывший работодатель Александра Дюма - герцог Орлеанский, теперь король Луи Филипп. В своих "Мемуарах" Дюма впоследствии с горечью констатировал, что пролетарии, те самые люди, которые сделали революцию в 1830 г., пали жертвами кровавой расправы в монастыре Сен-Мерри, когда два года спустя вновь попытались добиться справедливости. Тогда, в 1832 г., он по ряду причин не смог принять участие в восстании. Однако правительство было недовольно уже и тем, что он открыто выражал свои симпатии к восставшим, и ему посоветовали на время уехать из Франции. Он отправился в Швейцарию, и рассказ о поездке в эту страну стал первой из его многочисленных книг о путешествиях.

Почти все французские писатели того времени были заядлыми путешественниками: Германия, Италия, Испания стали местом паломничества Стендаля, Мюссе, Жорж Санд, Гюго, а Шатобриан, Ламартин, Нерваль, Дюма кроме многочисленных поездок по этим странам посетили еще и Восток. Для французских романтиков эти путешествия стали одним из наиболее надежных средств ухода от социально-политической несвободы. Странствуя, они стремились потерять из поля зрения прежние ориентиры и обнаружить новые. Порой это были странствия чисто литературные: читая книги английских, немецких авторов, они открывали для себя иные цивилизации, иные культуры. Чтение, в первую очередь немецких романтиков, будило желание как воочию увидеть чужие страны, так и получше разглядеть свою собственную землю: провинции и города Франции, окрестности Парижа, наконец, улицы Парижа. В свою очередь, все это сочеталось с любовью к природе, с любовью к национальной истории, складывалось в гармоничный комплекс эстетических ценностей, имеющих единую идеологическую основу. Бегство романтиков от определенного духовного климата, от определенной среды, от определенных социальных условий, путешествие их в пространстве либо во времени отнюдь не было бегством от действительности. Обращаясь к истории, они искали и находили в ней "легенду веков" и в конечном итоге обнаруживали там вечные нравственные ценности, помогавшие лучше ориентироваться в современности, а из странствий привозили путевые заметки и художественные произведения, которые превращались в ценности национальной культуры.

Посетив Швейцарию, Дюма опубликовал в журнале "Ревю де дё монд" свою книгу "Путевые впечатления", не пожелав стеснять себя ни тематическими, ни какими-либо иными рамками. То, что вышло из-под его пера, включало компоненты и географии, и истории, и художественного произведения. А чтобы еще больше обновить жанр, сделать его несколько более субъективным, писатель произвольно поменял местами опубликованные им ранее статьи, нарушив тем самым и естественный порядок изложения впечатлений, и хронологию событий. По существу, он внес тогда в книгу путешествий романный принцип организации материала. Книга очень понравилась читателям и принесла издателю журнала дополнительные подписки. Благодаря этой книге Дюма вновь вернулся, и на этот раз удачнее, чем в начале своей писательской карьеры, к прозе. Будущий романист, как оказалось, учился искусству рассказа не только у драматурга, но н у путешественника и не забыл впоследствии его уроков. (Читатель "Трех мушкетеров", может быть, не случайно впервые встречается со знаменитым гасконцем не в Париже и не в Тарбе, под крышей отцовского дома, а в пути.) "Путешествовать - это жить в полном смысле слова; это забыть о прошлом н будущем во имя настоящего; это дышать полной грудью, наслаждаться всем, овладевать творением как чем-то тебе принадлежащим; это искать в земле никем не открытые золотые рудники, в воздухе - чудеса, которых никто не видел; это пройти следом за толпой и собрать под травой жемчуг и алмазы, которые она, несведущая и беззаботная, принимала за хлопья снега или за капли росы… Многие прошли до меня там, где прошел я, и не увидели того, что увидел я, и не услышали тех рассказов, которые были рассказаны мне, и возвратились они, не наполнив своих рук теми тысячами поэтических сувениров, которые вылетели из-под моих ног, освобожденные, порой с большим трудом, от пыли прошедших столетий",- писал Дюма в "Путевых впечатлениях".

Руководствуясь именно этими принципами, приступил Дюма к работе, когда Адриен Доза предоставил ему свои записи и попросил о помощи, а он, подчиняясь неумолимой логике, которая влекла его все дальше по пути сотрудничества с различными авторами, согласился ему эту помощь оказать. Здесь Дюма уже не нарушал хронологии событий, но остался верен всем своим остальным принципам поиска еще не открытых золотых рудников, жемчужных и алмазных россыпей, принципам превращения рассказа о географии в рассказы о человеческих судьбах, содержащие в зависимости от ситуации все доступные или, точнее, все способные заинтересовать читателя сведения. Что же касается поэтических сокровищ странствия, то, верный традиции романтизма, он их искал в первую очередь в истории.

Обстоятельства сложились так, что как раз в это время, т. е. в 1839 г., Дюма писал книгу о Наполеоне, чем и объясняется такая насыщенность "Путешествия в Египет" наполеоновской тематикой. Ориентиры, направляющие внимание читателя на те события, рассыпаны по всему произведению. Так, уже на первой странице, при описании приближающегося египетского берега, одна из примет пейзажа ассоциируется авторами с битвой, в которой одержал победу Мюрат, а другая - с высадкой на берег французской армии под предводительством Бонапарта. Если в пьесе на стене висит ружье, все знают - оно должно выстрелить; здесь же, перефразируя Чехова, можно сказать, что автор выкатывает пушку, из которой он надеется вдосталь пострелять. И книга действительно оказывается наполненной батальными сценами, оправдывающими исподволь подготовленное ожидание читателя.

Существует достаточно распространенное мнение, согласно которому история является для Дюма лишь предлогом, лишь исходной точкой для фантазирования. Однако когда французский историк п экономист Морис Бувье-Ажам при изучении эпох, описанных в романах Александра Дюма, попытался сопоставить апокрифные мемуары д'Артаньяна, графа Рошфора и ряд других документов с историческим фоном, обрисованным у писателя, то он "был поражен тем, что следует называть реализмом автора". Дюма, конечно, не стремился к доскональной, даже педантичной документированности, которая была свойственна его учителю Вальтеру Скотту или его соотечественнику и современнику Гюставу Флоберу, автору "Саламбо". Он отдавал предпочтение игре повествования перед скрупулезностью ученого, но при этом, обращаясь к истории, оставался человеком театра. История служила ему декорацией, создающей иллюзию. Его главная цель - не воссоздавать эпоху, а дать ее похожий образ и найти удачный эпизод для своей интриги. Отсюда и любовь к смутным временам. История у Дюма как бы изменяет свое естественное движение и замедляет или ускоряет свой ход по воле рассказчика. Вальтер Скотт тяготел к тщательному, реалистическому воссозданию быта описываемой эпохи, а Дюма был романтиком. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать страницу- другую "Путешествия в Египет", где легко обнаруживаются черты приподнятого, торжественного, романтического стиля, особенно когда мы, например, читаем о египетской земле как о "таинственной прародительнице мира" и о "неразрешимом секрете" ее цивилизации. Возможно, правда, что эти и другие аналогичные формулировки принадлежали не ему самому, а его соавтору, но это не имеет принципиального значения. Гораздо важнее то, что сам Дюма, чувствуя опасность риторики и высокопарности, постоянно подстерегающую романтический стиль, умел ее искусно нейтрализовать с помощью своего великолепного, добродушного юмора. Можно, пожалуй, даже сказать: юмор составляет основную художественную ценность этой книги, потому что оп является наиболее очевидным компонентом стиля писателя, а соответственно и выражения его личности. Юмор - один из первых признаков писательского таланта, а очень часто и гения. Впрочем, ту простую истину, что литературе противопоказана чрезмерная серьезность и что отсутствие юмора способно убить не только книги путешествий, понимали и другие романтики; чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать, например, "Путешествие па Восток" Жерара де Нерваля ИЛИ же "Рейн" Виктора Гюго.

С первых до последних страниц книги читателя сопровождает юмор. Нотки иронии угадываются уже в сдержанной реакции капитана Беланже на предложение его пассажиров высадиться на берег, не дожидаясь утра, затем они усиливаются при описании поведения лоцмана-турка и, наконец, достигают апогея, превращаясь в самоиронию, когда путешественники высаживаются на берег. "Прежде чем я успел оглядеться, меня схватили, подняли в воздух, посадили верхом на осла, вынули из седла, пересадили в другое, опрокинули - и все это сопровождалось криками и ударами, наносимыми столь молниеносно, что я не мог оказать ни малейшего сопротивления". Мы словно оказываемся в театре марионеток, а действующие лица превращаются в кукол, не способных совершить самостоятельно ни малейшего движения. Здесь, несомненно, сказалась долгая практика драматурга. Дюма на протяжении всей книги неоднократно пользуется приемом "марионетизацип" персонажей, в частности, когда он описывает сцену посещения бани, в которой рассказчик предстает безвольным объектом манипуляций банщиков, или когда повествует о том, как после ночлега под открытым небом путешественники настолько окоченели, что их пришлось прислонить к пальмам, чтобы они оттаяли в лучах восходящего солнца. Иногда и сознание этих персонажей тоже претерпевает аналогичные изменения и деревенеет, подобно их мышцам л суставам, становится более прямолинейным и наивным, что еще больше усиливает комический эффект. Иными словами, Дюма в книге путешествии использовал все тот же прием гротеска, что и в своих пьесах. Впоследствии персонажи некоторых романов приняли эстафету и в полной мере испытали на себе опыт, приобретенный писателем в "Путешествии в Египет". Такое впечатление, например, возникает, когда Дюма рассказывает о необыкновенной наблюдательности и моментальной реакции д'Артаньяна, позаимствованных, вероятно, у путешественников из "Путешествия в Египет". Те, едва ступив на египетскую землю, в суматохе новых впечатлений в кратчайшие мгновения, когда "добрые мусульмане" избавляли их от назойливости погонщиков ослов, успели-таки разглядеть, что делалось это плетками из жил гиппопотама.

Утрируя детали физического и психического состояния героев, рассыпая щедрой рукой гиперболы или не очень практичные советы, например о том, как следует поступать с обнаруженными в своем кармане руками воров, Дюма создает особую атмосферу повествования, атмосферу диалога и сообщничества с читателем, которая обеспечивает взаимопонимание и скрашивает перипетии воображаемого путешествия.

В книге использовано немалое количество документов, и она содержит массу сведений из самых различных областей знания, но они не утомляют, потому что писатель вводит их умело и осторожно в ходе непринужденной, остроумной беседы. Дюма, несомненно, хорошо усвоил максиму Бюффона, что только хорошо написанные книги могут рассчитывать на бессмертие, которое не обеспечивается ни количеством сообщаемых сведений, ни необычностью фактов, ни новизной открытий.

Арсенал средств А. Дюма достаточно богат, и форма у пего прекрасно гармонирует с содержанием. Рассказ о путешествии плавно переходит в исторический экскурс, и тон меняется, становится серьезным. Затем следует описание местных обычаев, снова перипетии путешествия, описание городов, пейзажей, пирамид, а также вставные новеллы - вроде той, в которой рассказывается о подвигах разбойника Салема. Логично предположить, что тема искусства, органично вписывающаяся в повествование, обязана своей насыщенностью прежде всего А. Дюма. История местной египетской архитектуры выдает глубокое предварительное знание предмета, проверенное п подкрепленное наблюдениями на месте.

Вторая часть книги с художественной точки зрения несколько менее целостна. Бросается в глаза нарушение общей тональности повествования, когда возникает библейская тема. Трудно поверить, что Дюма, человек совсем нерелигиозный, произведения которого по раз становились объектом нареканий со стороны клерикальной цензуры, мог сам с такой мрачной серьезностью и пиететом пересказывать религиозные мифы. Это как раз тот случай, когда мастер оставил нетронутым отдельный фрагмент картины, выполненный старательным, по не слишком раскованным подмастерьем. Что ж, тем очевиднее ценность того остального, к чему мастер свою руку приложил. Однако при этом вторая часть обладает тем преимуществом, что описываемые в ней места гораздо реже посещались путешественниками, нежели Каир, Александрия, пирамиды и вообще вся долина Нила, и соответственно гораздо реже становились объектом литературных произведений.

Большую ценность представляют яркие, живописные портреты местных жителей, которыми полна книга. Здесь обнаруживается искусство контрастной характеристики людей при сопоставлении различных национальных типов: французского, с одной стороны, арабского и турецкого - с другой. Умело, с рассмотрением политических реалий проводится также сравнение двух мусульманских национальных характеров - арабского и турецкого, являющихся одновременно воплощением двух социальных характеров, потому что Египет в описываемую эпоху находился под властью турок. В том, что эти характеры выписаны так живо и рельефно, конечно, немалая заслуга и А. Доза, представившего добротный исходный материал.

В редкие перерывы в работе над романами Дюма совершает краткие поездки в соседние страны, по-прежнему не оставляя мысли о великом средиземноморском плавании. В связи с экспансией Франции на севере Африки некоторые из знакомых писателя посетили Алжир и восхваляли красоты этой страны. А осенью 1846 г. друзья помогли ему организовать нечто вроде экспедиции в Испанию и в страны Магриба. Для этого несколько министерств выделили средства, в распоряжение Дюма предоставили принадлежавший правительству корвет "Велос", что вызвало много шума в прессе; она преподнесла все это как разбазаривание государственных средств. Путешествие было оформлено как "литературная миссия в Алжир", и оно легло в основу книги "Велос", или Танжер, Алжир и Тунис" (1848- 1851).

Когда пошатнувшиеся финансовые дела Дюма почти полностью поправились, он снова вернулся к проекту средиземноморского путешествия и уже разработал план путешествия в Грецию, Сирию и Египет, но судьба подбросила писателю новую идею. Граф Г. А. Кушелев-Безбородко пригласил его посетить Россию, обещая показать все ее необъятные просторы. Такое искушение моментально скорректировало все жизненные планы Дюма, давно интересовавшегося и кровавой историей этой далекой, загадочной страны, и ее современной ему социально-политической жизнью. Тема России уже однажды присутствовала в его творчестве. В 1840 г. он написал роман "Учитель фехтования", использовав "Записки" П. Е. Анненковой, француженки, разделившей тяготы сибирской ссылки со своим мужем - декабристом И.А.Анненковым. Дюма испытывал к России симпатию, призывал к "естественному союзу России и Франции", чьи интересы не сталкиваются, а взаимодополняются.

Путешествие оказалось весьма продолжительным: оно длилось с июня 1858 по февраль 1859 г. В России знаменитого писателя встретили очень тепло. Его гидом по Петербургу был Григорович, а Панаев от имени многочисленных читателей выразил чувство уважения к нему в "Современнике". Дюма, в свою очередь, в репортажах из России пытался дать французским читателям краткие сведения о русской литературе, пропагандировал творчество Пушкина, Лермонтова, Лажечникова, Марлинского. Из Петербурга он выехал сначала в Москву, затем в Казань, по Волге спустился до Астрахани, побывал на Кавказе. Кстати, в Нижнем Новгороде писателю удалось встретиться с Анненковыми, героями своего романа, которым после смерти Николая I было разрешено возвратиться из ссылки. Заметки, сделанные писателем во время этого великого странствия, впоследствии составили многотомную книгу "От Парижа до Астрахани" и уже упоминавшуюся книгу "Кавказ".

Вернувшись во Францию, Дюма все-таки сумел построить корабль для плавания по Средиземному морю и уже был совсем близок к реализации своей заветной мечты, начал путешествие, но в конечном счете не продвинулся дальше Италии. Его остановила другая мечта - мечта о революции, о республике, пусть не во Франции, пусть только в Италии. Подружившись с Гарибальди, он активно включился в борьбу итальянских повстанцев, стараясь помочь им и средствами, и личным участием. Он, в частности, закупал для них оружие. Гарибальди назначил Александра Дюма хранителем музея в Неаполе и руководителем реставрационных работ в Геркулануме и Помпеях. В Италии Дюма провел четыре года. В последние годы он уже больше ничего не писал и умер 5 декабря 1870 г., совершенно разоренный, в разгар франко-прусской войны.

Ему так и не удалось совершить то вожделенное путешествие, книга о котором должна была стать новым, очевидно, многократно расширенным вариантом "Путешествия в Египет". Жаль, интересно было бы узнать, что же еще мог добавить этот титан к тем реальным и воображаемым путешествиям, которые он совершил за свою жизнь. А впрочем, его жизнь продолжается в необъятном, неиссякаемом, радующем миллионы людей творчестве. А значит, продолжается и однажды начатое им нескончаемое путешествие - по всем странам и континентам. В. А. Никитин


ЧАСТЬ I
I. АЛЕКСАНДРИЯ


22 апреля 1830 года, около 6 часов вечера, наш обед на борту брига "Улан", на котором плыли в Египет господин Тейлор господин Мейер и я, был прерван криками: "Земля, земля!" Мы тотчас же поднялись на палубу и приветствовали древнюю землю Птолемеев, освещенную последними лучами заходящего солнца.

Александрия стоит на песчаном берегу. Длинная золотая лента тянется вдоль самой кромки воды; слева, подобно рогу полумесяца, вдается в море мыс Канон, или Абу-Кир, можете называть его так или эдак, в зависимости от того, что вам ближе - поражение Антония или победа Мюрата. Неподалеку возвышаются колонна Помпея и игла Клеопатры - все, что осталось от города Александра Македонского. Между этими памятниками, рядом с пальмовой рощей, стоит дворец вице- короля - неказистое здание, построенное итальянскими архитекторами. И наконец, по другую сторону порта на фоне неба выделяется квадратная башня, воздвигнутая арабами: именно здесь высадилась на берег французская армия под предводительством Бонапарта. Ну а сама Александрия, эта древняя владычица Нижнего Египта, наверное стыдясь своего рабства, прячется за барханами пустыни, словно скалистый остров в песчаном море.

Все это одно за другим, как по волшебству, поднималось из воды, по мере того как судно приближалось к берегу; однако мы не обмолвились ни словом - так переполняли нас разнообразные мысли и чувства. Нужно быть художником, долгое время грезить о подобном путешествии, ступить, как довелось нам, на землю Палермо и Мальты - этих непременных остановок на пути к Востоку, и вот наконец на исходе дивного дня при безмятежном море, когда горизонт озарен всполохами заходящего солнца, а вокруг слышны радостные крики матросов, увидеть, как появляется перед тобою эта древняя голая и выжженная солнцем египетская земля, таинственная прародительница мира, которому она завещала, как загадку, неразрешимый секрет своей цивилизации; только пресыщенный парижанин способен понять, что мы испытали при виде этого берега, не похожего ни на один знакомый пейзаж.

Мы очнулись лишь потому, что пора было готовиться к высадке, но капитан Беланже остановил нас, посмеиваясь над нашей горячностью. Ночь, наступающая на Востоке очень быстро, приглушила яркие краски дня, и с последними отблесками света мы увидели, как пенятся серебряными брызгами волны, разбиваясь о гряду рифов, почти полностью закрывающую вход в порт. Было бы крайне неосмотрительно пытаться подойти туда даже с лоцманом-турком; да и наверняка ни один из морских проводников, не разделявших нашего нетерпения, не рискнул бы ночью подняться на борт "Улана".

Итак, следовало набраться терпения и дожидаться утра. Не знаю, что делали мои спутники, я уже ни на минуту не сомкнул глаз. Несколько раз за ночь я поднимался на палубу, надеясь что-то разглядеть при свете звезд; но на берегу не видно было ни огонька, н из города не доносилось ни звука. Казалось, мы находились в сотне лье от берега.

Наконец наступил рассвет. Желтая дымка затянула весь горизонт, и догадаться о том, где находился берег, можно было лишь по длинному ряду стоявших на рейде бледно-желтых кораблей. Мы двинулись по направлению к порту, и постепенно завеса, покрывавшая эту таинственную Исиду, не падая, становилась все прозрачнее, и, словно через легкую, воздушную ткань, мы вновь увидели вчерашний пейзаж.

Мы находились уже в нескольких сотнях метров от прибрежных рифов, когда наконец появился наш лоцман с четырьмя гребцами; они приплыли на лодке, на ее носу были нарисованы два больших глаза, казалось, они смотрят прямо в море, стараясь разглядеть самые невидимые подводные камни. Лоцман - первый встреченный мною турок, потому что я не считал настоящими турками ни продавцов фиников па Парижских бульварах, ни посланников Блистательной Порты, изредка мне доводилось встречать их в театре. Я смотрел на этого достойного мусульманина с любопытством путешественника, которому уже наскучили и страны, где он побывал, и их обитатели и который, преодолев восемьсот лье, чтобы взглянуть на новые страны и на новых людей, тотчас же спешит приобщиться к первым же увиденным достопримечательностям и в восторге хлопает в ладоши, что сыскал наконец то диковинное и неведомое, за чем ехал так далеко.

Впрочем, лоцман оказался достойным почитателем пророка - с окладистой бородой, в ярких просторных одеждах, со степенными, неторопливыми движениями; его сопровождали невольники: несли табак и набивали ему трубку. Подойдя на лодке к нашему судну, турок величественно поднялся по трапу и приветствовал, скрестив руки на груди, капитана, определив его по мундиру; затем он направился к штурвалу и занял место нашего рулевого. Поскольку я последовал за ним и не спускал с него глаз, то увидел, как несколько минут спустя его лицо исказила гримаса, как если бы в горле у него застряла кость. Наконец, ценой неимоверных усилий ему удалось произнести: "Направо". Слово это вылетело у него вовремя: еще секунда - и он наверняка бы задохнулся. После небольшой паузы последовал новый приступ - на сей раз, чтобы произнести: "Налево". Это были единственные французские слова, которые ему удалось выучить; как видно, его филологическое образование продиктовано строгой необходимостью. Однако, каким бы бедным ни был его словарь, его оказалось достаточно, чтобы подойти к якорной стоянке. Барон Тейлор, капитан Беланже, Мейер и я кинулись к шлюпке, а из нее - на берег. Невозможно описать, что я испытал, ступив па эту землю; впрочем, у меня не оказалось времени разбираться в своих чувствах: неожиданное происшествие вывело меня из этого восторженного состояния. Так же как и на парижских площадях, кучера фиакров, кабриолетов и колясок поджидают пассажиров, здесь в Египте погонщики ослов подкарауливают приезжих. Они стоят повсюду, куда может подойти пусть даже всего один путешественник: у Квадратной башни, у колонны Помпея, у иглы Клеопатры. К чести этих славных египтян, следует признать, что услужливостью и назойливостью они превосходят кучеров наших Со, Пантен и Сен-Дени. Прежде чем я успел оглядеться, меня схватили, подняли в воздух, посадили верхом на осла, вынули из седла, пересадили в другое, опрокинули - и все это сопровождалось криками и ударами, наносимыми столь молниеносно, что я не мог оказать ни малейшего сопротивления. Воспользовавшись минутной передышкой, предоставленной мне в результате сражения, развернувшегося из-за моей персоны, я огляделся и обнаружил, что Мейер находится в еще более критическом положении, чем я. Он оказался совершенно беспомощным, и, несмотря на его крики, осел, подгоняемый погонщиком, уносил его галопом. Я кинулся на выручку и сумел вырвать его из рук нечестивца; мы тотчас же бросились наутек и свернули в первую попавшуюся улочку, пытаясь спастись от этой восьмой беды Египта, о которой Моисей нас не предупреждал, но вскоре погонщики, для пущей быстроты взгромоздившись на ослов, догнали нас, показав преимущество кавалерии перед пехотой. На сей раз я даже не знаю, чем бы все кончилось, если бы проходившие мимо добрые мусульмане, по костюмам распознав в нас франков, не сжалились над нами и, молча, никак не известив нас о своих благих намерениях, не пришли бы нам на помощь и отбили атаку услужливых погонщиков ударами плетей из жил гиппопотама. После этого они продолжили свой путь, не удосужившись даже выслушать наши излияния благодарности.

Мы вошли в город, но, не пройдя и ста шагов, поняли, какую допустили оплошность, отказавшись от поездки верхом: ослы здесь представляют собой единственное средство передвижения по непролазной грязи. В жаркие дни улицы Александрии поливают пять или шесть раз на день; это распоряжение полиции выполняют феллахи; они прогуливаются по улицам с бурдюками под мышкой и время от времени сжимают их так, что из них брызжет вода. Эту процедуру они сопровождают двумя монотонными арабскими фразами: "Поберегись справа, поберегись слева". Вооруженные этим приспособлением для поливки улиц, они походят на наших волынщиков2; песок, смешиваясь с водой, образует что-то вроде строительного раствора, из которого только ослы, лошади и верблюды могут выбраться, не теряя собственного достоинства, христиан еще спасают сапоги, арабы же оставляют в вязком месиве свои бабуши (сандалии). Однако наши злоключения только начинались. Миновав узкую, грязную улочку, мы очутились в центре зловонного базара, одной из тех жутких клоак, которую раз пли два в год посещает чума, а оттуда уже ее болезнетворные миазмы разносятся по всему городу. Тщетно старались мы побыстрее выбраться отсюда: базар являл собой такое скопище ослов, верблюдов, торговцев и тюков, что нас только толкали, ругали, прижимали к стенам лавок, мы же не могли сделать ни шагу и хотели было вернуться, когда увидели кади, совершавшего обход в сопровождении кавасов. Сразу на память пришла "Тысяча и одна ночь". Заметив, что в проходе образовалась пробка, он бросился туда и с великолепной невозмутимостью принялся наносить палочные удары по спинам животных и головам людей. Средство это возымело незамедлительный эффект - проход освободился; кади прошел первым, мы - за ним. Позади нас возобновилось движение, подобно тому как река возвращается в свои берега. Через сто шагов кади свернул направо, чтобы разогнать очередную толпу, а мы - налево, к консулу. Около получаса шли мы по узким, извилистым улочкам; у всех домов фасады, начиная от окон первого этажа до самой кровли, выступают вперед, из- за чего пространство над улицей настолько сужено, что сюда почти не проникает солнечный свет. На пути нам встретилось несколько мечетей, ничем, впрочем, не примечательных, только две или три из них во всем городе украшены маданами3, но довольно невысокими и всего с одной галереей. У дверей мечетей, куда вход гяурам ("неверным") закрыт, сидели истинные правоверные - они курили или играли в манкаля4. Наконец мы попали к консулу, затратив примерно час на преодоление всего четверти мили.

Господин де Мимо встретил нас чрезвычайно радушно. Это был выдающийся литератор, неутомимый археолог, ревностный защитник не только национальных прав, но и национальной гордости, поэтому любой француз мог рассчитывать, что найдет здесь не просто любезный прием - как путешественник, но и защиту - как соотечественник. Консул пригласил нас в большую комнату, где когда-то останавливались Бонапарт, Клебер5, Мюрат6, Жюно7 и другие храбрейшие и достойнейшие генералы Египетской экспедиции. Приехав сюда, почти все они переняли восточный образ жизни и самые доступные развлечения - кофе и чубук. Они курили, расположившись на широких диванах, расставленных вдоль стен, и нам показали на полу следы от пепла, падавшего с их длинных трубок. Да, даже самые незначительные эпизоды нашего пребывания в Египте остались в памяти его обитателей.

Во время оживленной беседы, какая обычно завязывается между соотечественниками, оказавшимися за тысячу лье от родины, господин Тейлор изложил цель своего путешествия и порученную ему миссию к паше, после этого мы попросили позвать проводников с ослами, ибо совершенно излечились от желания прогуливаться пешком. Мы двинулись к воротам Махмудийа, ведущим к развалинам древней Александрии. Теперь, не боясь увязнуть в грязи и удобно расположившись в седле, мы могли взирать па этот необычный мир, подобный которому, пожалуй, больше не сыщешь нигде на свете. Для нас, парижан, все было в диковинку: и природа, и государственное устройство, особые, неповторимые небо и земля, язык и нравы, присущие только этой стране, словно здешний народ специально избрал для себя жизнь, во всем отличную от нашей: у нас носят длинные волосы и бреют подбородки, мусульмане же бреют голову и отращивают бороды. Мы наказываем за многоженство и порицаем содержание наложниц, здесь же поощряют первое и никак не ограничивают второе. Для нас женщина - это супруга, сестра, друг, у них же - несчастнейшая рабыня, обреченная жить затворницей: только господин вправе подойти к ее жилищу. Чем она красивее, тем несчастнее, ибо жизнь ее висит на волоске: стоит ей поднять покрывало - и с плеч упадет голова!

Миновав ворота Махмудийа, мы свернули в сторону, чтобы осмотреть небольшой пригорок и по сей день носящий звучное название - форт Бонапарта. Александрия расположена на низменности, поэтому, чтобы завоевать этот город, французским инженерам пришлось лишь насыпать немного земли и сверху водрузить батарею.

Воздав должное памятнику наших дней, мы углубились в прошлое. Древний Египет, Египет, спускающийся вместе с Нилом от Эфиопии, сохранился лишь на Элефантине и в развалинах Фив. Затем последовал Мемфис, его стены видели, как с Псамметихом пало царство фараонов, некогда завещанное Камбизом своим преемникам. Владычество Дария простиралось от Инда до Понта Эвксинского и от Яксарта до Эфиопии. Продолжая дело своих предшественников, которые уже полтора столетия держали в рабстве Грецию азиатскую и пытались завоевать Грецию европейскую то силой, то золотом, то интригами, Дарий замыслил новое, третье вторжение, но в это время в одной из северных провинций, ограниченной на востоке горой Афон, на западе Иллирией, на севере Эмафией, а на юге Олимпом, объявился двадцатидвухлетний царь, решивший покорить эту огромную империю и свершить то, что не удалось ни Кимону, ни Агесилаю, ни Филиппу. Юного царя звали Александр. Он поднимает тридцать тысяч пехотинцев, четыре тысячи пятьсот всадников, снаряжает сто шестьдесят галер и, взяв с собою семьдесят талантов серебра и запас провианта на сорок дней, выходит из Пеллы, проплывает мимо Амфиполя, минует Стримон, пересекает Гебр, за двадцать дней добирается до Сеста, не встретив сопротивления, высаживается на берег Малой Азии, посещает царство Приама, возлагает цветы на могилу Ахилла, своего предка по материнской линии, пересекает реку Гранин, побеждает персидских сатрапов, убивает Митридата, покоряет Лидию и Мидию, завоевывает Сарды, Милет, Галикарнас, подчиняет себе Галатию, пересекает Каппадокию, порабощает Киликию, в долине Исса встречает персов и гонит их перед собой, словно облако пыли, поднимается до Дамаска, спускается к Сидону, завоевывает и грабит Тир, трижды объезжает вокруг стен Газы, привязав к своей колеснице полководца Бесса, как некогда Ахилл Гектора, посещает Иерусалим и Мемфис, приносит жертвы богу иудеев и богам египтян, спускается по Нилу, задерживается в Канопе, огибает Мареотидское озеро и вскоре достигает северного берега.

Покоренный его красотой и признав достоинства его местоположения, юный царь решает потягаться с Тиром и велит архитектору Динократу построить город, который позже будет наречен Александрией.

Архитектор исполнил приказ: он построил крепостную стену в пятнадцать тысяч шагов, придав ей форму плаща Александра Македонского, и разделил город двумя пересекающимися главными улицами, чтобы пассаты с севера несли сюда прохладу. Одна из этих улиц шла от моря до Мареотидского озера и имела в длину десять стадий, или тысячу сто шагов; другая тянулась через весь город и имела из конца в конец сорок стадий, или пять тысяч шагов. Обе улицы были шириной сто футов.

Но этот новый город поднимался не постепенно, как другие, а вырос сразу - словно из-под земли. Александр заложил здесь фундаменты и отправился в храм Аммона, где был признан "сыном Юпитера", а когда вернулся, "новый Тир" был уже построен и заселен. Тогда его основатель продолжал свое триумфальное шествие к Евфрату и Тигру. Эхо его шагов докатывалось до Александрии, порыв восточного ветра донес сюда гром сражения при Арбелах, отзвуки падения Вавилона и Суз, горизонт обагрился пожаром Персеполя, и, наконец, глухой шум стих за Экбатапами, в пустынях Мидии, на другом берегу реки Ария.

Через восемь лет Александрия увидела похоронную процессию - двухосную колесницу - с четырьмя колесами на персидский манер, с золотыми спицами и ободами. Спицы были украшены львиными головами из массивного золота, держащими в пасти копье. Колесница имела четыре дышла, и от каждого отходили две пары поводьев. К каждому поводу был привязан мул с золотой короной на голове и с золотыми колокольцами, крепившимися на защечных ремнях по обе стороны головы, а па шее висело ожерелье из драгоценных камней. На колеснице стояло отлитое из золота сооружение, напоминающее паланкин со сводчатым потолком, шириной в восемь локтей, длиной - в двенадцать; купол был украшен рубинами, карбункулами и изумрудами. Перед паланкином находился золотой перистиль с колоннами ионического ордера, внутри паланкина висели четыре картины. Первая изображала богатую колесницу искусной работы, в которой восседал воин, держа в руках великолепный скипетр, колесницу окружали гвардия в полном вооружении и отряд персов, впереди шли гоплиты8. На второй картине была нарисована вереница слонов в боевом облачении, на шее у них сидели индийцы, а на крупе - воины армии Александра Македонского. На третьей - отряд кавалерии совершает маневр во время сражения. Наконец, на четвертой - корабли в боевом построении, готовые атаковать вражеский флот, виднеющийся на горизонте.

Над этим паланкином, то есть между потолком и куполом, все пространство занимал украшенный рельефными фигурами квадратный золотой трон, в свисавшие с него золотые кольца были продеты гирлянды живых цветов - их меняли каждый день. Золотой купол был такой величины, что даже человек высокого роста мог свободно стоять внутри него; когда туда падало солнце, купол отражал во все стороны ослепительные лучи. А еще внутри паланкина стоял тяжелый золотой гроб, где, окруженное благовониями, покоилось тело Александра.

Траурной церемонией распоряжался один из тех двенадцати полководцев, кого смерть их генерала сделала царями; в результате дележа мира, свершившегося над гробом, Птолемей, сын Лага, взял себе Египет, Киренанку, Палестину, Финикию и Африку. Сей избранник (его потомкам удалось сохранить империю в течение трех с половиной столетий) изменил путь следования колесницы с телом Александра, дабы тот обрел покой в городе, у колыбели которого стоял.

С этого дня Александрия стала царицей мира, как некогда властвовали над миром Тир, Афины, как это еще предстояло Риму; каждый из ее шестнадцати царей и трех цариц добавлял по драгоценному камню в оправу короны. Птолемей, названный жителями Родоса Сотер, или Спаситель, построил здесь маяк, насыпал мол и соединил остров с материком, перенес в Александрию изображение бога Сераписа и основал знаменитую библиотеку, которую затем сжег Цезарь. Птолемей II, иронически прозванный Филадельфом за то, что преследовал наследных принцев, собрал и велел перевести на греческий язык иудейские книги, и семьдесят толковников оставили нам перевод Ветхого завета; Птолемей III Благодетель отправился в глубины Бактрии и доставил в устье Нила богов Древнего Египта, похищенных Камбизом. Потомки Птолемеев воздвигли театр, мусейон, гимнасию, стадион, храм Посейдона, бани. На обширных территориях были прорыты каналы: четыре - от Нила к Мареотидскому озеру, пятый - от Александрии к Канону и, наконец, шестой начинался у порта Кибот, пересекал весь перешеек, проходил через район Ракотис и впадал в озеро рядом с воротами Солнца. Сегодня от древнего города уцелел только мол, расширенный и укрепленный насыпями, на нем и построен новый город. Среди руин, зачастую бесформенных, с трудом, но все же можно узнать бани, библиотеку и театры, возвышается лишь колонна Помпея и одна из игл Клеопатры, вторая же лежит на земле, наполовину занесенная песком. От той части города, что некогда была островом, в центре которого поднималась крепость, а на восточном побережье - знаменитый маяк, видимый с расстояния в тридцать тысяч шагов, остался безжизненный серповидный берег, полумесяцем огибающий новый город.

Колонна Помпея вытесана из цельного куска мрамора и увенчана коринфской капителью; она стоит на основании, сложенном из обломков античных построек. Такое имя ей дали современные путешественники, и ее название никак не связано с историей создания колонны; если верить сделанной на ней греческой надписи, то этот памятник относится к эпохе Диоклетиана (сейчас колонна наклонена в южную сторону на семь дюймов); ни капитель, ни основание так и не были завершены. Что касается высоты колонны, то мне не довелось ее измерить, но она значительно выше окружающих пальм.

Иглы Клеопатры, одна из которых, как я уже сказал, еще стоит, а вторая лежит на земле, вытесаны из красного гранита, и с каждой стороны на них начертано по три столбца надписей; за тысячу лет до рождества Христова фараон Тутмос9 извлек их из каменоломен Ливийских гор, словно из ларца с сокровищами, и водрузил перед храмом Солнца. Александрия, говорят, позавидовала Мемфису, и Клеопатра, не обращая внимания на ропот старой прабабки, забрала у нее обелиски, словно драгоценности, для которых та стала уже недостаточно красивой. Древние каменные кубы, служившие постаментом обелискам, еще целы и покоятся па трехступенчатом цоколе; эти постаменты греко-романской постройки, и их второе рождение, согласно народному преданию, подтвержденному и научными данными, относится к 30-м или 40-м годам до рождества Христова.

Около двух часов бродили мы среди этих развалин с томиками Страбона и Плутарха в руках; случайно я взглянул на белые брюки Мейера: они стали черными до колен и серыми от колен до бедер. Сначала я подумал, что, торопясь осматривать развалины, он остался в тех же брюках, в которых ходил по грязным улицам Александрии, но вскоре, приглядевшись внимательнее, заметил, что темный цвет брюк, интенсивность которого уменьшалась по мере удаления от земли, состоял из движущихся точек, наверняка этот феномен имел какое-то объяснение. Я сразу же инстинктивно посмотрел на свои брюки, и мне достаточно было одного взгляда, чтобы сделать страшное открытие: на нас кишмя кишели блохи.

В подобных чрезвычайных обстоятельствах единственный выход - незамедлительно отправиться в бани, к тому же мы много раз слышали, что это восхитительное времяпрепровождение; итак, стоило одному из нас высказать подобное предложение, как все единодушно поддержали его. Мы сделали знак проводникам привести ослов, как смогли быстро вскарабкались на них и, вспомнив уроки верховой езды в школе Монмаранси, галопом помчались обратно в город; однако, как только мы сообщили толмачу о своих намерениях, на его лице появилось удивившее нас выражение ужаса: сегодня, в субботу, бани были для нас закрыты, и мы рисковали головой, вздумай мы туда проникнуть. Сейчас я объясню причину этого запрета.

Пятница - воскресенье у турок. Коран же предписывает всем истинным мусульманам исполнять свой супружеский долг в ночь с пятницы на субботу под страхом того, что за каждый случай пренебрежения своими обязанностями при входе в рай ему придется отдать верблюда. Поэтому суббота отводится для женских омовений, и в этот день бани предназначены исключительно для очищения обитательниц гаремов.

В этот день мы видели целые табуны женщин, закутанных в белые или черные покрывала, обутых в короткие желтые сапожки; их лица целиком закрывал лоскут ткани длиной до полутора футов и напоминавший маску домино, заостренную книзу, он закрывал лицо, начиная от глаз, и прикреплялся к спускающемуся на лоб покрывалу с помощью золотой цепочки, нитки жемчуга или связкой ракушек - в зависимости от благосостояния или прихоти владелицы. Эти женщины никогда не ходят пешком, они передвигаются верхом на ослах, впереди которых с палкой в руке идет евнух. Перед нами проходили целые эскадроны, насчитывавшие шестьдесят, восемьдесят, а то и сто женщин. Иногда шествие замыкал сам владелец гарема, что мы воспринимали как верх его тщеславия, беря во внимание предписанные ему религией обязанности.


II. БАНИ


На следующий день я отправился в бани, как только они открылись. После мечетей это самые великолепные сооружения в городах Востока. Меня привели к большому строению незатейливой архитектуры, украшенному искусным орнаментом; сначала я очутился в просторном предбаннике, куда выходят двери комнат, где оставляют накидки. В глубине его, напротив входа, плотно закрытая дверь; перешагнув порог, попадаешь в помещение, где жара еще нестерпимее, чем на улице. Правда, из предбанника еще можно спастись бегством, но стоит очутиться в одной из примыкающих комнат, как все копчено. Вы оказываетесь во власти двух служителей н превращаетесь в собственность заведения.

Именно это и произошло со мной, к моему глубокому изумлению; не успел я войти, как мною завладели два дюжих банщика; в мгновение ока я остался в чем мать родила, затем один из них повязал мне вокруг бедер льняную простынку, второй тем временем прикрепил к ногам гигантские деревянные котурны 10, и я сразу же стал выше на целый фут. Эта странная обувь не только лишала меня последней возможности вырваться на свободу, но к тому же, водруженный на такую высоту, я чуть было не потерял равновесие, если бы мои банщики не поддержали меня под руки. Я попался, отступать было некуда, и я подчинился.

Меня ввели в другую комнату, но, несмотря на полное смирение, я почувствовал, что начинаю задыхаться, настолько жара была невыносимой, а пар - густой. Тут я решил, что мои проводники по ошибке завели меня прямо в печь, п попытался вырваться, но они заранее предусмотрели мое сопротивление; увы, я не обладал ни соответствующим костюмом, ни выгодной позицией, чтобы вести борьбу, в чем, посрамленный, очень скоро был вынужден признаться. Мгновение спустя у меня по телу заструился пот, и, к моему глубокому изумлению, я почувствовал, как дыхание возвращается, а легкие расширяются. Таким образом мы заходили еще в четыре или пять комнат, температура в которых так резко повышалась, что я уже было решил, что пять тысячелетий назад человек ошибся в выборе своей стихии: истинное его предназначение быть сваренным или зажаренным. Наконец мы очутились в парильне, но сначала я не мог ничего рассмотреть даже в двух шагах от себя - все застилал густой пар, а жара была столь нестерпима, что мне показалось, я теряю сознание. Закрыв глаза, я отдался на волю своих поводырей, а они, протащив меня еще несколько шагов, сняли пояс, котурны и в полубессознательном СОСтоянии ПОЛОЖИЛИ на возвышение посреди комнаты, походившее на мраморный стол в анатомическом театре.

Однако постепенно я начал привыкать и к этой адской температуре; воспользовавшись тем, что мало-помалу прихожу в себя, я огляделся. Как и все тело, глаза постепенно привыкли к окружающей обстановке, и, несмотря на завесу пара, мне даже удалось рассмотреть некоторые предметы. Казалось, мои палачи забыли обо мне, я видел, что они чем-то заняты в другом конце комнаты, и решил воспользоваться короткой передышкой.

Я наконец понял, что нахожусь в центре большого квадратного зала, стены на высоту человеческого роста были инкрустированы разноцветным мрамором, из кранов нескончаемым потоком в облаках пара струилась на плиты пола вода, оттуда она стекала в четыре похожих на паровые котлы чана, стоявшие по углам зала, из чанов торчали бритые головы, а лица посредством весьма забавной мимики выражали крайнее блаженство. Я так увлекся этой сценой, что не придал должного значения возвращению моих банщиков: один нес большую деревянную миску, полную мыльной пены, другой - мочалку.

Внезапно мне показалось, что в голову, в глаза, в нос и в рот вонзились тысячи игл: это злодей-банщик плеснул мне в лицо своим снадобьем и, пока его напарник держал меня за плечи, принялся яростно растирать мне лицо, голову и грудь. Боль была столь невыносимой, что ко мне вернулась прежняя энергия; я подумал, что нелепо вот так, безропотно позволять издеваться над собой; я оттолкнул одного банщика ногой, другого отбросил ударом кулака и, решив, что единственное спасение - это целиком погрузиться в воду, храбро ринулся в самый густонаселенный из четырех чанов - там оказался кипяток. Я закричал, как кричат на костре, и стал цепляться за соседей; те, по-видимому, не могли понять причин моего беспокойства. Я вскарабкался на край чана почти столь же стремительно, как погрузился в него. Но каким бы коротким ни было омовение, оно возымело свое действие: весь я, с головы до ног, стал красным как рак.

На мгновение я замер, решив, что все это снится мне в страшном сне. У меня на глазах люди заживо варились в кипятке и, по-видимому, получали величайшее наслаждение от этой пытки. Это противоречило всем моим представлениям о том, что есть наслаждение, а что - страдание, ибо то, что заставляло меня страдать, другим явно доставляло удовольствие. Отныне, подумал я, нельзя больше полагаться на собственные суждения, нельзя доверяться собственным чувствам, а потому не следует сопротивляться, что бы со мной ни делали. Таким образом, когда оба палача подошли ко мне, я уже полностью смирился со своей участью и покорно последовал за ними к одному из четырех чанов. Подведя меня к нему, они подали знак спускаться; я подчинился и погрузился в воду, температура которой, как мне показалось, достигала тридцати пяти - сорока градусов, то есть была вполне умеренной.

Из этого чана я перешел в другой, где вода была горячее, но все же терпимой. В нем, как и в первом, я оставался не более трех минут, затем банщики отвели меня в третий - здесь вода была на десять-двенадцать градусов выше, чем в предыдущем; и, наконец, я очутился перед четвертым чаном, где мне уже довелось изведать муки, какие, должно быть, ожидают грешника в аду. Прежде всего я осторожно попробовал воду ступней - она показалась мне достаточно горячей, но не такой, как в первый раз. Я осмелился опустить в чан сперва одну ногу, затем другую и в конце концов погрузился целиком. Каково же было мое изумление: вода больше не казалась мне кипятком! Правда, когда я вылез из чана, цвет кожи у меня несколько изменился: из пунцового я стал малиновым.

Мои проводники вновь завладели мною, повязали мне пояс, обмотали голову платком на манер тюрбана и провели меня в обратном порядке через комнаты, где мы уже побывали раньше, причем каждый раз, когда температура воздуха понижалась, они непременно надевали на меня очередные пояс и тюрбан. Наконец я очутился в той комнате, где оставил одежду. Там уже были приготовлены мягкий ковер и подушка, с меня снова сняли пояс и тюрбан, нарядили в просторный шерстяной пеньюар и, уложив, как ребенка, оставили в одиночестве. Тогда я испытал бесконечное блаженство, я чувствовал себя совершенно счастливым, но настолько ослабел, что когда через полчаса заглянули в мою комнату, меня нашли совершенно в таком же положении, в каком оставили.

На сцене появился новый персонаж - статный, мускулистый араб. Когда он по-хозяйски подошел ко мне, я посмотрел на него некоторым страхом, вполне естественным после испытаний, выпавших на мою долю, но был настолько слаб, что даже не попытался подняться. Сначала араб дернул меня за кисть левой руки, да так, что захрустели суставы; потом принялся за правую, с которой обошелся не лучше. Затем настал черед ступней и коленей, и, наконец, последним ловким движением он распластал меня, как голубку на сковороде, и нанес мне удар, каким приканчивают приговоренного к смерти. На сей раз я взвыл от боли, решив, что у меня сломан позвоночник, ну а мой массажист, довольный достигнутым результатом, от первого упражнения перешел ко второму и принялся с необычайным проворством мять мне руки, ноги и ляжки; это продолжалось еще четверть часа, затем он покинул меня. Теперь я совсем ослабел, к тому же у меня болели все суставы и даже не хватило сил поближе подтащить ковер и укрыться.

Слуга принес мне кофе, чубук и курильницы; заметив мою наготу, набросил на меня шерстяное одеяло и ушел, оставив наслаждаться благовониями и табаком. В этой полудреме я провел еще полчаса, погруженный в сладостное опьянение, испытывая неведомое мне ощущение блаженства и полнейшее безразличие ко всему на свете. Из этого блаженного состояния меня вывел цирюльник, он принялся меня брить, затем расчесал бороду и усы и напоследок предложил выщипать волосы на всем теле; поскольку я не имел ни малейшей склонности к подобной процедуре, это предложение осталось без ответа.

Цирюльника сменил мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, он зашел якобы за тем, чтобы потереть мне пятки кусочком пемзы. Совершенно не догадываясь о его дальнейших намерениях, я вверил ему свои ноги; операция завершилась, но мальчик все стоял, словно ожидая чего-то; тогда я спросил, что ему нужно. Он ответил арабской фразой, однако я не понял ни слова и отрицательно покачал головой в знак того, что мне ничего не ясно; тогда он дополнил свое высказывание столь выразительным жестом, что сомнений не оставалось. Я ответил ему другим, от которого он отлетел шагов на десять.

Услышав шум, вернулся массажист, знаком я показал ему, что хочу уйти; он принес мне костюм и помог одеться, ибо я чувствовал себя столь слабым и разбитым, что едва держался на ногах. Он проводил меня в комнату, выходившую в предбанник, где лежал мой плащ; потом я заплатил за баню, где провел три часа, за банщиков, цирюльника, массажиста, за трубку, кофе и благовония, за сделанное мне предложение и за пинок, мой ответ на него,- всего полтора пиастра, или, по-нашему, одиннадцать су. Великолепно!

У дверей меня ждали ослы, па сей раз я не заставил себя долго просить, взгромоздился в седло и медленно тронулся в путь. Хотя уже было около одиннадцати часов утра, мне показалось, что воздух на удивление свеж - вероятно, по контрасту с баней. Теперь я понял, почему турки так фанатично предаются этому времяпрепровождению, вначале показавшемуся мне столь тягостным.

Вернувшись в консульство, я узнал, что Ибрагим- паша11 в отсутствие отца, отправившегося к Дельте, соблаговолит принять нас сегодня же. Аудиенция была назначена на полдень. У меня еще оставалось два часа, и, воспользовавшись этим, я улегся в постель.

В назначенный час прибыл офицер принца, чтобы возглавить кортеж, состоявший из господина де Мимо, барона Тейлора, капитана Беланже, Мейера и меня. По бокам шли два каваса, им вменялось в обязанность ударами палок отгонять любопытных, мешавших шествию нашего посольства.

Совсем недавно, примерно около полугода назад, паша осуществил реформу, отменявшую роскошь, он упразднил старый военный костюм и ввел новый, названный иизам-джедид. На пути нашего кортежа встретилось много подразделений пехотных войск, облаченных в эту униформу: красный тарбуш, красная куртка, красные штаны и красные туфли. Этот костюм был введен повсеместно, и воинские подразделения являли собой приятное для глаз зрелище. Правда, лица солдат отличались разнообразием оттенков - от белой и матовой кожи черкесов до кожи цвета слоновой кости у уроженцев Нубии; но, увы, несмотря на все усилия, это неудобство паше до сих пор устранить не удалось. О другом, не менее серьезном неудобстве я уже упоминал. Полки, движущиеся по грязным улицам Александрии под грохот барабанов, исполняющих французские марши, вопреки всем стараниям замыкающих шествие сержантов сохранять в рядах порядок не могут не только шагать в ногу, но даже просто соблюдать строй, поскольку каждые пять минут красные бабуши солдат увязают в грязи и их обладателям приходится останавливаться, чтобы извлечь их оттуда. Этот непрерывный маневр, вовсе не предусмотренный в школе пехотинцев, вносит беспорядок в ряды египетского ополчения, из-за чего этих доблестных воинов можно принять за национальную гвардию. Впасть в подобную ошибку тем более легко, что в таком жарком климате, где самый небольшой груз превращается в тяжкое бремя, каждый солдат песет свое ружье как ему вздумается, лишь бы было удобно.

Наконец, преодолев все препятствия, наш кортеж добрался до дворца. Во дворе в полном вооружении пас ожидал полк из таких же ополченцев. Мы миновали двое ворот, поднялись по лестнице, прошли через анфиладу совершенно пустых белых залов с непременным фонтаном в центре. В предпоследнем зале господин Тейлор остановился, чтобы разложить подарки, предназначенные принцу Ибрагиму. Это были доспехи полковников, кирасиров и карабинеров, охотничьи ружья и боевые пистолеты. Затем мы вошли в парадный зал.

Он ничем не отличался от предыдущих, здесь также не было мебели, кроме огромного дивана, опоясывающего зал. В самом темном углу на диван была брошена львиная шкура, а на этой шкуре, нога на ногу, восседал Ибрагим, держа в левой руке четки, а правой перебирая пальцы на ноге.

Господин Тейлор поздоровался и сел справа от принца, господин де Мимо - слева, остальные участники процессии расположились как пришлось. Вначале никто не произнес ни слова; когда все расселись, Ибрагим подал знак принести зажженные трубки, и мы закурили. В течение пяти минут, пока длилась эта процедура, мы успели разглядеть принца Ибрагима. На нем был греческий колпак и мундир нового образца, выглядел он лет на сорок - коренастый, плотный, с красным лицом, живыми, блестящими глазами, усы и борода такого же цвета, как шкура, на которой он восседал.

Когда с трубками было покончено, принесли кофе. Трубка и кофе, поданные вместе, означают высшее расположение. На обычных приемах чаще всего подают либо одно, либо другое. Выпив кофе, Ибрагим медленно поднялся, пошел к двери - господин Тейлор и остальные следом за ним - и вошел в зал с подарками. Он рассматривал наши подношения одно за другим и явно остался ими доволен; доспехи карабинеров, украшенные золотым солнцем, казалось, особенно ему понравились, но тем не менее, осмотрев все подарки, принц поискал что-то еще и, не обнаружив, сказал несколько слов своему толмачу; тот обратился к господину Тейлору:

- Его высочество спрашивает, привезли ли вы ему шампанское?

- Да,- подтвердил принц, сопровождая последнее слово выразительным движением головы,- да, шампанское, шампанское!

Господин Тейлор ответил, что мы предугадали желание его высочества и ящики с бутылками шампанского, должно быть, уже доставлены во дворец.

С этой минуты Ибрагим стал с нами еще более любезен; он вернулся в парадный зал, долго говорил о Франции, которую считает, как он сказал, своей второй родиной, поскольку его бабка - француженка. В заключение в знак особого уважения рабы умастили нам бороды и лица благовониями из горящих курильниц. Когда эта церемония была завершена, господин Тейлор поднялся и простился с принцем, поочередно поднося правую руку ко лбу, ко рту и к груди, что па иносказательном и поэтичном языке Востока означает: мои мысли, мои слова и мое сердце принадлежат тебе.

Затем процессия, выстроившись в том же порядке, вернулась в консульство.

Вечером господин де Мимо предложил нам пойти в театр. В Александрии существует драматический театр. Там играли два водевиля Скриба.


III. ДАМАНХУР


Поскольку господин Тейлор должен был дожидаться возвращения паши в Александрию, он, не желая терять драгоценное время, послал пас с господином Мейером в дивный город "Тысячи и одной ночи", который арабы называют Маср, а французы - Каир, зарисовывать мечети.

Утром 2 мая мы выехали из Александрии верхом на ослах в сопровождении двух погонщиков и слуги Мухаммеда. Этот юноша-нубиец отличался выносливостью и смекалкой, к тому же немного изъяснялся по-французски; его достаточно простой и вместе с тем весьма экзотический костюм состоял из белых штанов и синей рубахи с широкими закатанными рукавами, подтянутыми при помощи шелковых шнуров, проходящих по плечам и связанных в узел за спиной. На голове у него был надет тарбуш, обмотанный белым тюрбаном, на плечи накинут черный плащ абайа, а на поясе висел кинжал с рукояткой из слоновой кости; выразительное лицо с тонкими чертами обрамляли черные кудри, усы подчеркивали безупречную форму рта и переходили в остроконечную бородку.

Кроме двух погонщиков и нубийца в наш кортеж входили еще два каваса - своего рода телохранители из городской охраны; губернатор Александрии приставил их к нам, дабы облегчить первые дни путешествия. Униформа кавасов напоминала ту, что некогда носили мамлюки. Им было велено заручиться для нас поддержкой и покровительством турецких властей, что и впрямь потребовалось нам очень скоро.

Несколько часов мы двигались по дороге, ведущей из Александрии в Даманхур, и подошли к каналу Махму- дийа, в древности называвшемуся Фосой, несущему воды Нила из Шедии в Александрию; канал охранялся турецкими солдатами, которым мы предъявили наши tekeriks - паспорта. Начальник, склонив голову перед украшавшими их иероглифами, объявил нам, что мы можем продолжать свой путь, но только пешком и без свиты. Мы попросили объяснить причину столь странного решения и снова показали свои паспорта; на сей раз начальник ответил, по-прежнему почтительно согнувшись, что наши документы в полном порядке: в центре изображены план и постамент храма Соломона, по углам - печать Салах ад-Дина, печать Сулеймана, сабля и рука справедливости Мухаммеда. Но нигде ни слова не говорится о нашем слуге, ослах и погонщиках.

Тогда мы призвали на помощь кавасов, но те никак не могли примирить нас. Однако они дали совет - вручить десяток пиастров начальнику караула. Поскольку египетский пиастр соответствует семи-восьми французским су, мы не усмотрели никаких затруднений, последовали их совету и не замедлили убедиться в его правильности.

Ворота открылись, и мы сами, наши животные и слуги торжественно прошествовали через них; кавасы же с нами не пошли, ибо их функции ограничивались лишь тем, чтобы открыть перед нами ворота канала, с чем они успешно справились. Тем не менее мы дали им бакшиш, иначе говоря, французские pourboire, немецкие Trinkgeld, испанские propina - золотой ключик к воротам всех стран.

Мы двигались вдоль канала и после двух часов пути по унылой равнине остановились у ворот дома грека по имени Туитза, он принял нас в своем квадратном дворике, позволил перекусить в тени при условии, что еда у нас с собой и он разделит нашу трапезу. Гостеприимство грека напомнило мне Сицилию, где путешественники кормят трактирщиков.

Покончив с едой, мы распрощались с хозяином и тронулись в путь. Дорога из Александрии в Даманхур характерна отсутствием всякой растительности; мы продвигались по колено в песке. Время от времени обжигающий порыв ветра, смешанного с пылью, слепил глаза, а когда внезапно сдавливало грудь, мы догадывались, что дышим раскаленным воздухом пустыни. Изредка то слева, то справа, на небольших холмах, при разливе реки превращающихся в острова, возникали круглые деревни из кирпичных или глинобитных домов конической формы. Небольшие квадратные отверстия проделаны в них так, что в помещение попадает дневного света ровно столько, сколько необходимо, а жаркого воздуха - как можно меньше.

Наконец, через неравномерные промежутки, но довольно часто нам стали попадаться одинокие могилы отшельников, или дервишей, они располагались под сенью пальмы - верной спутницы гробниц; над пальмами с пронзительными криками кружили быстрые ястребы.

Было около трех часов, когда вдали показался Даманхур - первый истинно арабский город на нашем пути, ибо Александрия являет собой лишь смешение различных наций, чья самобытность постепенно стирается из-за космополитического характера этого города.

Пред нами возник мираж: остров, окруженный водой и подернутый дымкой. По мере того как мы приближались к городу, озеро, порожденное нашим воображением, постепенно исчезало и предметы обретали свои подлинные очертания; наши тени стали длиннее в последних лучах заходящего солнца, свежий вечерний ветер слегка раскачивал зеленые верхушки пальм, когда мы спешились перед городскими воротами, за которыми взметнулись ВВЫСЬ грандиозные минареты мечетей, раскрашенных красными и белыми полосами.

Прежде чем пройти через ворота, мы на мгновение остановились, чтобы насладиться этим непривычным для нас пейзажем. Яркое небо той чистоты красок, какую не способна передать ни одна кисть; озера и в самом деле подходят к городу с одной стороны и повторяют в своих ленивых водах его крепостные стены; длинные вереницы верблюдов медленно шествуют в город, подгоняемые крестьянами-арабами,- все это вносит жизнь в дивную картину, излучающую безмятежный покой, столь желанный после долгого странствия по пустыне.

В Даманхуре восемь тысяч душ населения, но только один постоялый двор. Мухаммед провел нас по улицам, отличавшимся какой-то диковатой самобытностью, к благословенному караван-сараю; после "Тысячи и одной ночи" он представлялся нам чем-то сказочным. Увы, мы даже не могли сравнить вымысел и реальность. "Отель" был так переполнен постояльцами, что в него не прошмыгнула бы даже мышь, и, несмотря на все наши доводы и посулы, пришлось уйти ни с чем. Хотя нам уже довелось испытать много разочарований, я вспомнил об арабском гостеприимстве, так часто восхваляемом путешественниками и воспетом поэтами, и попросил Мухаммеда попытать счастья у владельцев самых комфортабельных домов, но все наши просьбы оказались тщетными. Весьма пристыженные полученным отказом, мы были вынуждены вернуться к спутникам; они, будучи предусмотрительнее и не желая понапрасну расходовать силы, ждали нас у городских ворот. Ничего не оставалось, как подыскать удобное место для лагеря, и, завидев рощу финиковых пальм, я велел расстелить ковры под ними; затем первым подал пример покорности провидению, затянув потуже брючный ремень и улегшись спиной к негостеприимному, отвергнувшему нас городу.

И тут в поле моего зрения попал прелестный арабский дом, белые стены которого четко выделялись на нежно-зеленом фоне зарослей мимозы. Я не смог удержаться и предпринял последнюю попытку, отрядив Мухаммеда для переговоров с владельцем этого оазиса. Увы, хозяин отсутствовал, и слуги не осмелились принять в доме иностранцев.

Полчаса спустя я увидел, как из Даманхура выехал, направляясь в нашу сторону, роскошно одетый всадник на прекрасном белом коне в сопровождении многочисленной свиты; я готов был побиться об заклад, что это и есть хозяин дома, и велел нашему небольшому каравану принять как можно более жалкий вид и расположиться на обочине дороги, где должен был проехать всадник. Когда он был в десяти шагах от нас, мы приветствовали его, он ответил на наше приветствие и, распознав в нас по костюмам франков, поинтересовался, какая причина удерживает нас в столь поздний час за городскими стенами. Тогда мы поведали ему о своих злоключениях, и этот рассказ мог бы растрогать кого угодно. И в самом деле, он возымел замечательный эффект, хотя в переводе явно проигрывал; как бы то ни было, хозяин предложил нам следовать за ним и переночевать в окруженном зелеными мимозами белом доме, вот уже час являвшемся предметом наших вожделений.

Сначала нас провели в просторную комнату с широкими диванами вдоль стен, устланными циновками. Мы, правда, положили сверху свои ковры, по от этого матрасы не стали мягче. Едва мы закончили приготовления к ночлегу, как вошли трое слуг, каждый из них нес фарфоровое блюдо, закрытое высокой серебряной крышкой искусной работы: на одном было что-то вроде рагу из барашка, на другом - рис, на третьем - овощи; слуги поставили эти угощения прямо на пол.

Мы с Мейером сели на корточки друг против друга. Невольник принес нам сосуд для омовения рук, и мы принялись знакомиться с восточной кухней при помощи пальцев, что, несмотря на голод, лишило нашу трапезу некоторого очарования. Что же касается напитков, то их заменила самая обычная вода, поданная в графине с серебряной пробкой. После ужина тот же невольник снова принес все необходимое, чтобы ополоснуть руки и рот; затем подали кофе и чубуки и предоставили нам право выбора спать или бодрствовать.

Какое-то время мы поглядывали друг па друга СКВОЗЬ табачный дым; затем, отдав должное гостеприимству хозяина дома, закрыли глаза, моля пророка ниспослать милость этому дому.

Я проснулся, едва рассвело, соскочил с дивана и выбежал из дома. Я обошел весь город в поисках самого живописного места, а затем, набросав общий вид и сделав две или три зарисовки мечетей, бегом вернулся к нашему каравану, чтобы распорядиться насчет отъезда. Прежде чем отправиться в путь, я хотел поблагодарить хозяина, но достойнейший мусульманин находился в это время в гареме, и, таким образом, увидеть его не представлялось никакой возможности; тогда я решил узнать его имя, чтобы сообщить нашим благодарным потомкам: его звали Рустум-эфенди. Я дал бакшиш слугам, мы уселись на ослов и, отъехав шагов пятьсот от Даманхура, вновь оказались в пустыне.

Шесть-семь часов мы двигались среди песков; наконец достигли небольшого горного хребта и с его вершины неожиданно увидели Нил.

Безжизненные равнины сменились живописными пейзажами: вместо одиноких пальм, затерявшихся на раскаленном горизонте, появились рощи фруктовых деревьев и поля маиса.

Египет - это долина, по ее дну течет река, а по берегам разбит огромный сад, который с обеих сторон подтачивает пустыня; среди зарослей мимозы и далий, над полями проса и риса кружились птицы с оперением цвета рубинов и изумрудов, оглашая воздух звонкими криками. Бесчисленные стада буйволов и овец под присмотром обнаженных пастухов, как и мы, передвигались по берегу Нила. В пятидесяти шагах от нас из гущи деревьев вышли два огромных волка, вероятно привлеченные запахом добычи, и остановились посередине дороги, словно собираясь преградить нам путь, но сразу же обратились в бегство, когда погонщики стали бросать в них камнями. Ночь стремительно опускалась, и дорога, то и дело пересекаемая оросительными каналами, становилась все труднее; иной раз мы ошибались, и ослы резко останавливались, провалившись по колено в воду. Мы побаивались идти пешком по этой трясине, но пришлось спешиться; вскоре, преодолев настоящие водяные потоки, мы промокли с ног до головы; эти омовения, пусть даже более освежающие, чем Александрийские бани, были куда менее приятными. Вышла луна, слабо освещая нам путь, ее свет придал иные краски этому дивному пейзажу. Несмотря на трудную дорогу, мы не могли остаться равнодушными к окружающей нас красоте: на холмах, отделяющих долину от пустыни, на фоне ночного неба грациозно раскачивались силуэты пальм, то и дело встречались мечети, стоявшие у самой воды, их окружали зеленые раскидистые смоковницы, низко склонив свои душистые ветви. Увы, каждые несколько минут нам приходилось отрывать взгляд от этих изумительных пейзажей и спускаться в какой-нибудь канал или преодолевать очередную трясину. Когда на горизонте появилась Розетта, мы уже основательно промокли, поскольку, подобно Панургу12, "залили через ворот порядочно влаги в штаны".

По мере того как мы приближались к городу, настроение становилось все радужнее, мы уже видели себя в отдельной комнате, где кто-нибудь из добрых мусульман взамен мокрой одежды даст нам сухую, так как весь багаж остался в Александрии и наш гардероб состоял лишь из того, что было на нас. К тому же жалобно взывал желудок, и мы с наслаждением вспоминали вчерашний ужин, мечтая повторить его, даже если пришлось бы вновь прибегнуть к помощи пальцев; что же касается постели, то мы так устали, что нас удовлетворил бы любой, самый захудалый диван. Мы были согласны на все. С таким настроением подошли мы к воротам Розетты. Они оказались закрыты!

Мы стояли, словно громом пораженные: из всех возможных вариантов только этот не приходил нам в голову; мы стучали изо всех сил, но охрана не желала ничего слышать. Мы сулили бакшиш - сильное средство примирения любых разногласий; увы, отверстия в воротах были слишком малы, чтобы просунуть туда пят и- франковую монету. Мухаммед просил, молил, угрожал все оказалось тщетно. Тогда он повернулся к нам и с невозмутимостью смирившегося объявил, что сегодня вечером войти в Розетту не представляется возможным; впрочем, по истинно мусульманской покорности самого Мухаммеда и погонщиков ослов, которые немедленно начали озираться по сторонам в поисках удобного места для ночлега, мы поняли, что это была правда. Мы же впали в такую ярость, что еще с четверть часа стояли вдвоем перед воротами. Наконец Мухаммед вернулся и сообщил, что обнаружил весьма удобное место для бивуака. Ничего не оставалось, как последовать за ним, изрыгая проклятия. Он привел нас к мечети, стоящей среди кустов цветущей сирени, там под сенью двух великолепных пальм уже были разостланы наши ковры; мы улеглись на голодный желудок и в мокрой одежде, но усталость взяла свое: сперва мы дрожали от озноба и у нас зуб на зуб не попадал, но вскоре мы впали в забытье, и тот, кто увидел бы нас неподвижно лежащими на земле, непременно решил бы, что мы спим. Назавтра, когда мы открыли глаза, то поняли, что па смену вчерашней воде пришла утренняя роса; мы буквально закоченели от холода, хотели было подняться, но не сгибался ни один сустав, мы чувствовали себя в своих мокрых одеждах, как заржавленные кинжалы в ножнах. Мы кликнули на помощь Мухаммеда и погонщиков; поскольку им чаще, чем нам, случалось спать под открытым небом, они сумели подняться на ноги и подойти. Нам обоим казалось, что все тело превратилось в застывшую глыбу, слуги подняли нас за плечи, как паяц Арлекина, и прислонили к пальмам лицом к восходящему солнцу; несколько мгновений спустя мы ощутили целительное действие его лучей; вместе с теплом возвращалась п жизнь; мало-помалу мы отогревались, и наконец около 8 часов утра одежда наша просохла, и мы уже достаточно владели своим телом, чтобы войти в город.


IV. ПЛАВАНИЕ ПО НИЛУ


Дома в Розетте кирпичные и в большинстве своем пяти-шестиэтажные; нижние аркады опираются на разной величины колонны розового гранита, найденные среди развалин древней Александрии.

Нил, омывающий город, образует здесь удобную гавань. На его берегах простираются рисовые поля, их нежно-зеленый цвет контрастирует с темной массой черных смоковниц и пальмовых рощ, исчезающих за горизонтом.

Чиновник французского консульства господин Кап принял нас весьма радушно и представил жене и дочери. В обществе этих дам мы встретили еще одного соотечественника, некоего господина Амона - искусного ветеринара, выпускника школы Альфор 13, который вот уже пять или шесть лет состоял на службе у паши Египта; в Розетте он женился на девушке-коптке. Как известно, копты - христиане; таким образом, этот брак никак не затронул его религиозных убеждений; однако необычность ситуации заключалась в самой процедуре женитьбы. Когда господин Амон твердо решил жениться, он навел справки, есть ли в округе девушка на выданье. Особа, к которой он обратился, специалистка по подобным услугам, взялась за поиски и несколько дней спустя дала утвердительный ответ. Она сыскала для него красивую коптскую девушку четырнадцати лет. Господин Амон захотел увидеть ее. Ему ответили, что это невозможно, поскольку подобное требование противоречит местным устоям, тем не менее он вправе задать любые вопросы, даже если на первый взгляд они покажутся весьма нескромными, и получит честные ответы. Вероятно, ответы оказались весьма лестными для избранницы, ибо уже на следующий день ее родители получили соответствующий выкуп. К тому же был выбран день церемонии; в назначенный час господин Амон, с одной стороны, и родители невесты - с другой, встретились у кади. Деньги были пересчитаны, девушка послужила распиской, и супруг удалился, уводя супругу. Только у себя дома он снял покрывало. Его ни в чем не обманули, и господин Амон и по сей день не может нарадоваться этому браку, хотя он брал жену как кота в мешке.

Однако не следует думать, что так бывает всегда. Часто случаются жестокие разочарования. Тогда обманутый муж отсылает супругу обратно к родителям, вручив ей второй выкуп, равный первому. Он сохраняет за собой это право даже в том случае, если его разочарование - чисто моральное, когда, прожив какое-то время, супруги убеждаются в несходстве характеров. Став свободными, уже на следующий день после развода по взаимному согласию они вправе вступить во второй, третий или четвертый брак. Господин Амон поведал нам эти подробности, когда сопровождал нас в пригород Розетты для осмотра мечети Абу-Мандур, стоящей па берегу Нила. Это истинно восточное сооружение расположено в дивном месте: оно возвышается на самом краю обрыва, над рекой, так что между основанием мечети и другим берегом, где среди рисовых полей рассеяны небольшие домики, остается довольно узкое пространство. Над белыми стенами мечети, украшенными фестонами, поднимается купол в форме перевернутого сердца, увенчанный полумесяцем; из одного угла кружевных галерей устремляется ввысь точеная мадана, тогда как противоположная часть здания будто опирается на песчаный холм; вокруг мечети зеленеет пальмовая роща; несколько пальм, взметнувшись в небо, пробили насквозь темную крону раскидистой смоковницы, словно украшая ее султанами.

Истинные правоверные утверждают, что это святой дервиш Абу-Мандур держит на своих плечах горы песка, которые словно собираются поглотить мечеть и преградить путь Нилу.

Любопытное для европейцев зрелище ожидало нас по возвращении в Розетту: в тени на ступенях мечети безмятежно возлежал совершенно голый сантон (бродячий дервиш, блаженный); и "костюм" и поза были для него вполне естественны, и он ждал, когда набожные женщины, живущие по соседству, принесут ему пропитание; внезапно среди своих кормилиц он заметил одну, по-видимому давно ему приглянувшуюся, и немедленно почтил ее своими ласками, принять которые та сочла для себя за честь. Это странное зрелище ни у кого не вызвало возмущения, более того, когда несколько дней назад какой-то достойный мусульманин прикрыл своим плащом эту пару, крайне походившую на киника Кратеса и его жену Гиппархию 14, его действия расценили как проявление излишней щепетильности.

И господин Кан, и господин Амон предложили нам приют, но, боясь стеснить их, мы отказались и решили расположиться на старом подворье капуцинов - в просторном обветшалом здании, где остался всего один монах этого ордена - живой обломок среди руин прошлого. Бедный старец, подобно солдатам Улисса, некогда отведал плоды лотоса и потерял память: вот уже двадцать лет ни одна весточка из этого мира, забывшего о его существовании, не долетала до его ушей, и он отвечал Европе безразличием на безразличие. Своей праведной жизнью, просторными одеждами на восточный манер он заслужил уважение арабов, да, я совсем забыл упомянуть, что этому в немалой степени способствовала и его борода.

Мы отправились провести вечер у одного из друзей господина Амона - достойнейшего турка, пожертвовавшего самой известной заповедью Корана из-за пристрастия к вину. Помещение, где он принимал нас, отличалось скромностью, как и почти все восточные гостиные: вдоль стен комнаты стоял огромный диван, а в центре бил прелестный фонтан, струи которого падали в мраморную чашу восьмиугольной формы, вокруг с большой изысканностью было расставлено несколько горшков с яркими цветами, покрытыми жемчужными каплями. словно на них выпала утренняя роса, эти растения придавали огромному залу уютный и веселый вид. Турок принял нас в компании своих друзей, рассадил среди них и велел принести трубки и кофе. Полчаса спустя подали лимонад, приготовленный его женами; увы, это не внесло оживления в беседу, протекавшую на редкость вяло, поскольку требовалось переводить и то, что изрекали мы, и то, что нам отвечали. Любой, самый остроумный диалог не выдержит подобного испытания; к тому же это умственное напряжение настолько утомило и собеседников и переводчиков, что мы не сговариваясь встали и раскланялись. Турок же, следует отдать ему должное, не стал нас задерживать.

Назавтра из Александрии приехали господин Тейлор, майор Беланже и господин Эйду - полковой штаб- лекарь. Последний прибыл не столько из любопытства, сколько из филантропических побуждений, вызвавших у пас большое расположение к нему. Он был наслышан об ужасной болезни - воспалении глаз,- столь частой в Египте, и готов был подвергнуть опасности собственные глаза, дабы спасти наши.

Ничто не задерживало нас в Абу-Мандуре, к тому же мы стремились поскорее увидеть Каир, поэтому на следующий день, 6 мая, наняли самую большую, около сорока футов длиной, джерму с несколькими латинскими парусами огромной величины. Когда все уже было готово к отплытию, обнаружилось, что дует встречный ветер; пришлось запастись терпением и отправиться в бани.

Как и в Александрии, это была самая большая и красивая городская постройка; как и в Александрии, я прошел через испытания густым паром и кипящей водой; но то ли мои легкие расширились, вдыхая песок, то ли кожа загрубела под лучами египетского солнца, но на сей раз я не испытал никаких страданий, даже процедура массажа принесла мне полное удовлетворение, и под руками банщика я без труда принимал такие позы, которые сделали бы честь Мазюрье и Ориолю 15. Утром 7 мая нас разбудили, объявив хорошую новость: ветер изменил направление. Пребывание в Абу- Мандуре нам уже наскучило, ибо, несмотря на пристрастие к баням, я все же не мог привыкнуть к чужой для себя стихии, поэтому мы тронулись в путь, испытывая неподдельную радость. День стоял восхитительный; ветер дул, словно подчиняясь нашим приказам, а матросы, выполняя необходимые маневры, пели, чтобы подбодрить себя и грести в едином ритме. Мы попросили перевести две их песни: первая, состоящая из нескольких куплетов, прославляла Аллаха, вторая излагала собрание философских сентенций и размышлений, связанных между собой по смыслу, самой оригинальной и достойной из них нам показалась следующая: "Земля - тлен, все ничтожно в этом мире!"

Поскольку мы пребывали в радостном расположении духа и эти истины показались нам слишком сложными, мы попросили арабов спеть что-нибудь повеселее. Они тут же достали музыкальные инструменты для аккомпанемента; это оказались свирель, похожая па античную флейту, и простой барабан из обожженной глины, расширявшийся кверху; на самую широкую часть была натянута тончайшая кожа, обычно ее натягивают, предварительно нагрев над огнем. И вот зазвучала такая страшная, дикарская музыка, что она поглотила все наше внимание и мы даже забыли спросить смысл слов, стараясь различить в этом грохоте хотя бы одну музыкальную фразу. Однако вскоре наше любопытство привлек толстый турок в зеленом тюрбане, потомок Мухаммеда; его, должно быть, эта мелодия привела в экстаз: он медленно поднялся, приплясывая в такт то на одной, то на другой ноге, затем, видимо решившись, принялся самозабвенно исполнять свой неуклюжий и сладострастный танец. Когда он остановился, мы стали осыпать его похвалами, выражая свой восторг этим неожиданным удовольствием, которое он нам доставил; он непринужденно ответил, что именно так на площадях Каира танцуют альмеи. К счастью, будучи парижанами, мы не слишком верили ему и поэтому отнеслись к его высказыванию достаточно скептически.

Весь день прошел в подобных музыкальных и хореографических развлечениях. Перед нами открывались живописные берега Нила, заросшие яркой зеленью; вечером быстро село солнце, и его последние лучи расцветили своими теплыми красками прелестную деревушку и верхушки пальм над нею.

Мы устроились на корме, где матросы соорудили палатку или скорее нечто наподобие навеса из холстины, крепившегося на двух гибких тростниковых жердях; мы разостлали ковер и заснули.

Утром, проснувшись, мы обнаружили, что пейзаж со вчерашнего дня не изменился, разве что, по мере того как мы поднимались вверх по течению, деревни попадались все реже и становились все меньше.

День прошел в тех же развлечениях, вот только потомок Мухаммеда казался нам уже не столь забавным, как накануне: вероятно, мы просто привыкли к смешному.

На следующее утро песни зазвучали очень рано, когда мы еще спали; открыв глаза, мы было решили, что экипаж исполняет в нашу честь серенаду; ничуть не бывало; дул встречный ветер, и матросам приходилось грести изо всех сил, чтобы справиться с течением. Капитан джермы распевал во все горло литанию, и на все куплеты арабы отвечали: "Элейсон". При каждом припеве лодку относило назад на пятьдесят шагов.

Капитан уверил пас, что если так пойдет и дальше, то к вечеру или, уж во всяком случае, на следующее утро мы непременно окажемся опять в Абу-Мандуре. Он отдал приказ причалить к берегу возле одной из деревень, мимо которой мы проходили, пятясь назад. Как только привязали лодку, я сразу же выскочил на берег и направился к ближайшему дому; мне с трудом удалось раздобыть там немного молока; мы расположились за глинобитной стеной, чтобы спастись от раскаленной песчаной пыли, и принялись за еду. Вдруг мы увидели направляющуюся к нам святую угодницу, блаженную чудовищного вида, напоминающую своим "одеянием" собрата из Даманхура; по если тот показался нам где-то даже привлекательным, то старуха выглядела ужасно. Она приближалась, и мною овладел сильный страх: а вдруг ей вздумается, увидев, что мы чужеземцы, одарить нас своими ласками? Я поспешил поделиться этой мыслью с остальными, которые от страха буквально задрожали всем телом. К счастью, наши опасения не оправдались: старуха ограничилась лишь тем, что попросила у нас милостыню; мы торопливо дали ей хлеба, фиников и несколько монеток; довольная полученным выкупом, она удалилась, позволив нам завершить трапезу. Через два часа ветер стих, и мы тронулись в путь.

Мы медленно продвигались вперед: встречный ветер сменился низовым, и, хотя наше судно сидело в воде всего на три фута, иногда оно касалось песчаного дна, таким образом, за четыре или пять часов мы с трудом проделали два-три лье. Вечером перед нами на красноватом горизонте медленно выросли три симметричных горы, четко прорисовываясь на фоне неба: пирамиды!

Пирамиды на глазах становились все больше, а слева, над самым Нилом, нависли первые гранитные склоны Ливийских гор. Мы замерли, не в силах оторвать глаз от этих гигантских сооружений, навевавших величественные воспоминания о далеком прошлом и гордость за события недавних дней. Здесь простиралось поле боя современного Камбиза, и, подобно Геродоту, видевшему трупы персов и египтян, мы тоже могли отыскать здесь останки своих отцов.

Солнце опускалось за горизонт, его отблески падали на стены пирамид, а их основание уходило в тень; вскоре сверкала лишь одна вершина, похожая на красный клин; затем и по ней скользнул последний луч, словно свет маяка. Наконец, это пламя будто отделилось от вершины, точно взметнулось в небо, чтобы мгновение спустя зажечь звезды.

Наш восторг граничил с безумием, мы аплодировали этим великолепным декорациям, а затем кинулись к капитану, умоляя его не трогаться с места ночью, чтобы на следующее утро можно было вновь полюбоваться величественным пейзажем, который предстанет нашему взору. Все складывалось на диво удачно: он, со своей стороны, объявил нам, что из-за трудностей навигации ему придется бросить здесь якорь. Мы еще долго стояли на палубе, глядя на пирамиды, пока их не поглотила тьма; потом отправились к себе под навес, хотя бы поговорить о пирамидах, раз уж их нельзя видеть.

Наутро я проснулся первым и с удивлением обнаружил: несмотря на то что уже давно рассвело, все еще спали. Я чувствовал сильное недомогание и разбудил своих спутников - все они тоже жаловались на нездоровье; мы вышли из-под навеса: воздух был тяжелым и удушающим, сквозь пелену раскаленного песка, поднятого ветром пустыни, пробивалось унылое, тусклое солнце. Мы ощущали страшную тяжесть, как бывает, когда попадаешь в слишком сгущенную атмосферу; казалось, воздух обжигал грудь. Не понимая, что происходит, мы огляделись: матросы и капитан неподвижно сидели на палубе джермы, закутавшись с головой в плащи так, что был закрыт даже рот, это придавало им сходство с персонажами Данте на рисунках Флаксмана16; живыми оставались лишь глаза, со страхом устремленные вдаль. Наше появление на палубе нисколько не отвлекло их от этого занятия; мы обратились к ним, но не получили ответа; наконец я осведомился у самого капитана о причине подобного уныния; тогда он указал рукой на горизонт и, по-прежнему закрывая рот плащом, произнес:

- Хамсин.

Едва прозвучало это слово, как мы сразу же увидели все признаки этого разрушительного ветра, которого так боятся арабы. Во все стороны гнулись пальмы. В небе с силой сталкивались потоки воздуха, ветер взметал вверх песок, хлеставший по лицу, и каждая крупинка обжигала, как искра, вылетевшая из горнила печи. Испуганные птицы покидали возвышенные места и летели, прижимаясь к земле, будто спрашивая, какая беда гнетет ее; стаи узкорылых ястребов кружились в небе с пронзительными криками, затем внезапно падали камнем на кусты мимозы, откуда вновь взмывали ввысь, стремительные и напряженные, как стрелы, ибо чувствовали, что дрожат даже деревья: неодушевленные предметы словно разделяли ужас живых существ. Ни один из этих признаков не ускользнул от внимания наших арабов, но по их бесстрастным, устремленным в одну точку глазам и по непроницаемым лицам невозможно было определить, являлось ли то добрым или дурным предзнаменованием. Поскольку при высоком атмосферном давлении хамсин не должен нанести серьезных разрушений, мы вышли на берег, взяв с собой ружья, и устроили засаду на длинноногих птиц. Мы шли по берегу реки, как настоящие охотники с равнины Сен-Дени, привыкшие идти вдоль канала, с той только разницей, что эти края куда более богаты дичью. Мы подстрелили несколько цапель и огромное число жаворонков и горлиц.

К вечеру голоса зовущих нас матросов, а затем их песни привели нас назад к джерме, экипаж наш ликовал: хамсин был на исходе. Матросы прыгали от радости и освежали лицо и руки нильской водой. Это омовение по-европейски раззадорило меня; мне не хотелось, чтобы праздник завершился без моего участия. В мгновение ока я остался в костюме сантона и, оттолкнувшись от лодки, нырнул в воду вниз головой, как гусар, непременно желающий продемонстрировать свои красные штаны. Когда я всплыл, то увидел, что все матросы пристально меня разглядывают; я знал, что в Ниле крокодилы водятся ниже первого порога, и поэтому отнюдь не испытывал страха, а всеобщий интерес к моей персоне мог объяснить лишь причинами, весьма лестными для моего самолюбия, отчего я стал еще более ловок и проворен: все стили плавания - от простого брасса до двойного кульбита - были исполнены с возрастающим успехом перед моими смуглолицыми зрителями. Я демонстрировал плавание на спине, когда внезапно получил в правое бедро удар, похожий на разряд электрического тока, такой силы, что у меня парализовало половину тела; я тотчас же перевернулся на живот, чтобы плыть к лодке, но почувствовал, что без посторонней помощи мне до нее не добраться. Улыбаясь и глотая воду, я просил опустить мне багор, высовывал из воды правую руку, пытаясь удержаться на поверхности одной левой, правая же нога настолько онемела, что я даже не мог ею пошевелить.

К счастью, Мухаммед, словно заранее предвидя подобное злоключение, стоял на борту джермы с веревкой в руке. Он тотчас бросил мне конец, я за него ухватился и поднялся на судно совсем не так триумфально, как покинул его. Однако по той радостной беспечности, с которой окружили меня арабы, я рассудил, что, вероятно, в этом происшествии не крылось ничего опасного, но мне все же захотелось узнать, в чем же дело, чтобы впредь оградить себя от подобных неприятностей. Мухаммед объяснил мне, что помимо множества рыб, отменных па вкус и отличающихся занятными повадками, в Ниле водится разновидность электрического ската, чьи коварные свойства хорошо известны арабам; опасаясь испытать болевые ощущения наподобие тех, что выпали на мою долю, они, как мне уже пришлось наблюдать, довольствуются ополаскиванием в реке лица и рук.

Из всего происшедшего я заключил лишь одно: самим арабам электрические разряды крайне неприятны, но видеть, какое действие они оказывают на европейцев, им доставляет удовольствие; впрочем, боль утихла еще до того, как были закопчены объяснения, и рука и йога обрели былую подвижность.

Ветер совсем стих. Мы решили отведать дичи, добытой на охоте, и сделали это на борту джермы, чтобы уж наверняка оградить себя от визита очередной святой угодницы. Потом мы отправились осматривать наши ковры, опасаясь, как бы какому-нибудь скорпиону не вздумалось, подобно электрическому скату, сыграть с нами шутку, что, впрочем, было бы вовсе не так забавно; к тому же на этот раз принять подобную меру предосторожности нам посоветовали арабы. Покончив с осмотром, мы заснули со сладкой мечтой увидеть завтра Каир, от которого нас отделяло семь или восемь лье.


V. КАИР


На следующее утро, едва рассвело, мы подняли якорь и стали быстро приближаться к пирамидам; они же, казалось, все время обгоняли нас и вырастали прямо перед судном. У подножия голой и безжизненной цепи Ливийских гор через плотную пелену тумана и песка мы стали различать минареты и купола мечетей, увенчанные бронзовыми полумесяцами. Мало-помалу северный ветер, подгонявший нашу лодку, усилился и раздвинул завесу: нашему взору предстали кружевные башни Каира, тогда как основание города оставалось скрыто высокими берегами реки. Мы быстро продвигались и уже почти достигли пирамид Гизы. Чуть поодаль, на том же берегу Нила, изящно раскачивалась на ветру пальмовая роща, которая поднялась на месте древнего Мемфиса и тянется вдоль того самого берега, где некогда дочь фараона спасла из вод младенца Моисея, а над верхушками пальм в дымке - но не тумана, а песка - мы различали красноватые вершины пирамид Саккара, далеких предков пирамид Гизы. Нам навстречу проплыли лодки с невольниками: в одной из них сидели женщины. Как только наш капитан увидел их, он тотчас вонзил нож в главную мачту и бросил в огонь щепотку соли - эти его действия должны были снасти нас от дурного глаза, и впрямь, заклинание подействовало: час спустя мы благополучно причалили к правому берегу Нила возле Шубры. Нам издали показали летнюю резиденцию паши - прелестное строение, утопавшее в зелени.

Мы сумели разыскать ослов с погонщиками, первые были красивее и крупнее александрийских, вторые - расторопнее и воинственнее, если это возможно, своих собратьев с морского побережья. На сей раз, наученные горьким опытом, мы не стали упрямиться, а двинулись в путь по изумительной аллее смоковниц, сквозь ветвистые кроны которых пробивались солнечные лучи, и быстро преодолели расстояние в одно лье. Сменив способ передвижения, мы теперь, вместо того чтобы подниматься вверх по течению Нила па лодке, ехали вдоль берега верхом на ослах. Мы преодолели тридцать футов, и перед нами открылась широкая панорама, а прямо напротив нас лежал остров Рода, где сооружен Ниломер. Он предназначен для измерения высоты паводков Нила: по нанесенным отметкам можно определить годы, когда разливы реки вызывали небывалые урожаи. Именно здесь ежегодно шейхи мечетей, сообщая об уровне подъема воды, указывают, что ждет покорных мусульман - радость от богатого урожая или засуха и голод.

Итак, справа от нас поднимались пирамиды Гизы, мы могли разглядеть их от самого подножия до вершины, а также небольшое возвышение - сфинкса: вот уже три тысячи лет он сторожит их, повернув к гробницам фараонов свое гранитное лицо, обезображенное солдатами Камбиза. Панорама все расширялась, и слева перед нами предстало прославленное Клебером поле боя Гелиополя, величавое однообразие которого, насколько хватает глаз, нарушала лишь одинокая смоковница, зеленеющая среди раскаленной пустыни.

Проводники обратили наше внимание на это дерево; арабское предание гласит: именно под его сенью отдыхала дева Мария, спасаясь от жестокого Ирода. "Иосиф,- говорится в Евангелии от Матфея,- встал, взял младенца и Матерь Его ночью и пошел в Египет" 17. Магометане считают, что своим чудесным долголетием и вечнозеленой листвой это священное дерево обязано тому, что некогда укрыло в своей тени богоматерь.

Тем временем мы прибыли в Булак - каирское предместье; словно часовой, охраняет он порт Каира. Нам оставалось преодолеть с пол-лье. Мы бросили взгляд на рейд со множеством лодок и джерм; они привозят из Нижнего Египта плоды его садов, а туда доставляют те фрукты, каким не созреть под нежарким солнцем Дельты. Судя по числу обитателей деревни, мимо которой мы проезжали, и по их разнообразной деятельности, можно было заключить, что мы приближаемся к большому городу; я указал Мухаммеду на крепостные стены; он понял мое нетерпение.

- Эль-Маср, - вскричал он, пуская осла в галоп и жестом приглашая нас следовать за собою. Нас не нужно было просить, а животные, чувствуя приближение дома, старались изо всех сил, разделяя нашу горячность.

Вскоре мы увидели Каир, город, возвышавшийся среди океана песка, чьи раскаленные волны беспрестанно бились о его гранитные стены и непременно проделали бы бреши, если бы дважды в год могучий союзник города - Нил не вызволял его из этой тягостной осады, По мере нашего приближения к городу мы различали разноцветные постройки и изящные силуэты куполов; затем над яркими зубцами крепостной стены, подобно гигантским шахматным фигурам, взметнулись ввысь минареты трехсот мечетей. Наконец, мы достигли ворот Победы - самых красивых из семидесяти двух ворот, окружающих Каир; через эти ворота 29 июля 1798 года, на следующий день после битвы у пирамид, вошел в город Бонапарт.

Только мы въехали в город, как господин Тейлор, уже познавший, что европеец, прогуливаясь по Каиру, чувствует себя так же неуверенно, как провинциал в Париже, устремился галопом в одну из близлежащих улочек; боясь отстать, мы последовали за ним и сразу же заметили: наши европейские костюмы явно привлекают внимание, что было нам совсем ни к чему. Порой, даже не видя опасности, ощущаешь ее приближение то ли инстинктивно, то ли в силу каких-то предчувствий. Морская офицерская форма странным образом заинтересовала слуг пророка. Мы увеличили скорость, в испуге задевая турок и арабов в ярких одеждах, мелькавших перед нами; те кричали нам: "Йамин" или "Шемаль" ("налево" или "направо")-в зависимости от того, какой маневр, па их взгляд, нам следовало предпринять, чтобы не помешать их степенному, размеренному движению пешком или верхом. Все происходило словно во сне. Наконец после этой бешеной скачки по заполненным неизвестными, загадочными существами узким, извилистым улочкам - кратчайшему пути, предложенному господином Тейлором,- мы очутились в квартале франков и остановились у дверей итальянского отеля.

Перво-наперво мы попросили пригласить портного; хозяин отеля незамедлительно привел его. Это был чистокровный турок. Он помог нам выбрать ткань, затем извлек из кармана брюк бечевку с прикрепленным на конце кусочком свинца п приложил ее верхним концом к плечу так, что нижний повис у подъема ноги,- мерка была снята; портной-проделал аналогичную операцию с каждым из пас.

Покончив с этим делом, мы подумали о другом, но менее насущном: воспоминания о грандиозных событиях, величественные пейзажи и неуемное желание увидеть наконец Каир заставили нас забыть об обеде, но едва мы оказались у себя в комнатах, где из-за отсутствия необходимой одежды обречены были ннаходиться до вечера, как наши желудки стали настойчиво требовать полагавшуюся им двойную порцию. Мы поспешили удовлетворить эти вполне справедливые притязания. Мы позвали хозяина, довольные тем, что нашелся наконец Человек, с которым можно беседовать без переводчика, п заказали ужин. Через полчаса в комнате уже стоял сервированный по-европейски стол; должен признаться, я испытал истинное наслаждение, усевшись за него по- христиански. Однако, занятые гастрономическими проблемами, мы не забыли и о Мухаммеде и кликнули его из окна. Он принял приглашение и уселся подле нас на полу! Если в начале путешествия он смеялся над нами, когда мы вместо ложки, ножа и вилки были вынуждены обходиться пальцами, то теперь пришло время нашего торжества; бедняга совершенно растерялся, глядя, как мы ловко манипулируем неизвестными ему предметами. Правда, он попытался подражать нам, но, несколько раз уколов губы и десны, вернулся к привычному для себя способу, отказавшись от столовых приборов. Пышность нашей трапезы тоже удивила этого араба, представителя народа, отличающегося неприхотливостью; но тут он оказался куда сговорчивее и съел все до крошки.

Когда наступил вечер, мы под покровом темноты выбрались из отеля и проскользнули во французское консульство. Вице-консул, обрадованный встрече с соотечественниками, решил устроить в нашу честь небольшой праздник: явились с полдюжины местных музыкантов и, усевшись на корточки кружком перед диваном, где мы расположились, с невозмутимо серьезным видом настроили инструменты и принялись исполнять национальные мелодии, чередуя их с песнями. Только тот, кому уже приходилось слышать турецкую или арабскую музыку, может представить себе в полной степени эту какофонию, а то, что звучало для нас, превосходило все допустимые пределы, и, если бы музыканты с самого начала не отрезали нам пути к отступлению, полагаю, мои печальные воспоминания об опере-буфф взяли бы верх над природной вежливостью и на четвертом такте я спасся бы бегством. По истечении двух самых страшных часов в моей жизни исполнители наконец поднялись, по-прежнему важные и невозмутимые, несмотря на дурную шутку, которую они с нами сыграли, и удалились. Вице-консул объявил, что в нашу честь были исполнены самые торжественные произведения, но в следующий раз мы сможем услышать более веселые и быстрые каватины.

Мы вернулись в отель в сопровождении каваса: он шел впереди и освещал нам путь бумажным фонарем с вделанной туда спиралью из проволоки. Улицы были совершенно пустынны, нам навстречу не попалось ни одной живой души. Мы улеглись в кровати - впервые после Александрии.

Однако, несмотря на преимущество кроватей перед диванами, а матрасов перед коврами, я никак не мог заснуть, потому что был очень возбужден после концерта адской музыки, сыгранной в нашу честь. Вскоре к нервному потрясению прибавилась еще одна, вполне конкретная причина: я чувствовал, как по моей постели шныряют и скачут какие-то животные, правда, не мог определить в темноте, какие именно, так как, несмотря на все мои попытки поймать их, они проворно ускользали, обнаруживая тем самым немалый опыт в подобного рода упражнениях; забывшись на мгновение и лежа неподвижно, я услышал, что Мейер в другом углу комнаты занят такой же охотой. Сомнений не оставалось: это была планомерная и регулярная атака. Мы решили объединить наши усилия и, сообщив друг другу о том критическом положении, в котором находился каждый из нас, прижались к спинкам кроватей, чтобы не быть застигнутыми врасплох сзади, и приступили к обороне по всем правилам военного искусства. Увы, слова и действия оказались тщетными: подобно мамлюку, который "то бьется, то бежит, то в битву рвется снова…", наши враги были неуловимы. Держа в руках потухшую свечу, я решил предпринять попытку добраться до передней, где горела лампа. На сей раз, хоть мы и не смогли поймать своих противников, но по крайней мере сумели их рассмотреть: это были огромные крысы, старые и жирные, как патриархи; увидев зажженную свечу, они, испуская крики ужаса, поспешно ретировались под дверь, где зияла щель фута в четыре. Тогда мы постарались со всей изобретательностью, на какую были способны, перекрыть им путь к очередному нападению. Тщетно испробовав множество средств, я понял, что настал великий час жертвоприношений, и, подобно Курцию18, пожертвовал - правда, не собой, а собственным сюртуком, скатав его жгутом и заткнув щель под дверью. Не успели мы улечься и погасить свет, как была предпринята новая попытка осады; на сей раз она сорвалась, и мы уснули, гордые тем, что наша тактика оказалась правильной.

Ночью я затолкал в щель под дверью сюртук, а утром извлек из нее нечто вроде жилета; короче говоря, он стал добычей осаждающих.

Урон, нанесенный моему гардеробу, плюс невозможность выйти из квартала франков, где, кстати, и нет особых достопримечательностей, не подвергаясь оскорблениям, вынудили меня задержаться в отеле. Я воспользовался этим карантином, чтобы набросать на бумаге некоторые свои соображения относительно местной архитектуры - результат прежних штудий, проделанных мною совместно с господином Тейлором на Севере, и новых, начатых нами на Востоке.

На первый взгляд арабская архитектура производит яркое и необычное впечатление, поэтому она, как и многие местные растения, воспринимается как нечто исключительное и не имеющее себе подобных нигде за пределами этой земли. Однако, как бы таинственно эта неблагодарная дева ни укрывалась под своими золотыми куполами, украсив голову венцом из священных стихов, начертанных на незнакомом языке, который сжимает ей лоб, подобно испещренным иероглифами табличкам египетской мумии, как бы ни рядилась она в свою накидку из многоцветного мрамора, стоит только археологу свыкнуться с ослепительной роскошью ее убранства и перейти от мелких деталей к общим заключениям, стоит только снять верхний слой и пристально взглянуть на нее, как мускулы и внутренние органы тотчас выдают ее античное происхождение, тот общий источник, где и Север и Восток, и христианство и магометанство искали то, чего так недоставало каждому, иначе говоря, руку, начертавшую планы мечетей Каира и базилик Венеции.

Вот в нескольких словах изложение истории арабской архитектуры. Появившись на свет одновременно с архитектурой древней индийской цивилизации, она тем не менее, прежде чем строить дворцы, начала рыть пещеры; прежде чем сооружать ажурные соборы, возводила монолитные храмы. И только гораздо позднее то, что было сокрыто от глаз, понемногу вышло на поверхность, и тогда миру явилось искусство великих эпох и великих наций.

Пересекла ли индийская архитектура Красное море и достигла ли Эфиопии? Нам это неизвестно. Была египтянка ее сестрой или всего лишь дочерью? Нам это тоже неведомо. Мы знаем только то, что она отправилась в путь из Мероэ, величавая и могущественная, создала Филе, Элефантину, Фивы и Дендеру и остановилась, наблюдая, как чужеземцы, пришедшие ей навстречу из низовий Нила, поднимают стены Мемфиса. Это уже началась вторая эпоха - эпоха прогресса, которая предшествовала эпохе искусств; это было время, когда и по сей день неизвестными средствами на монолитные стержни насаживали гигантские каменные громады; когда архитрав из цельного каменного блока, поставленный на капители, образовывал квадратный плоский и массивный свод, и, наконец, когда все памятники, независимо от их назначения, казалось, были сооружены великанами, ибо в слове "величие" заключено содержание той эпохи; оно начертано от Вавилона до Palanque и от Элефантины до стен Спарты, но не на камнях, на глыбах.

На смену Египту приходит Греция - изящная, кокетливая дочь молчаливой, закутанной в покрывало матери; на смену служению идеалам приходит искусство, на смену величию - красота. Появляются неведомые доселе слова - чистота, пропорции, элегантность; Афины, Коринф, Александрия рассеяли веселую семью нимф среди колонн четырех ордеров; сооружение остается незыблемым, лишь орнаментация достигает своего совершенства.

Затем приходит трудолюбивый Рим со своими землепашцами и солдатами; гранит, порфир и мрамор, на которые не скупились предшественники, становятся для него редкостью, в распоряжении Рима остается лишь травертин. Теперь дорогостоящие материалы заменяют дешевыми, но на помощь бедности спешит наука. Она создает полукруглый свод - отныне отличительная черта римского зодчества, его можно увидеть всюду: в храмах, акведуках и триумфальных арках; только в отдаленных уголках и на границе империи в него проникают отголоски зодчества соседних стран. В Петре, как и в Индии, он вторгается в монолитность дворцов; в Персеполе тосканские и коринфские капители замени- ли слонов Дария и коней Ксеркса. Внезапно это вавилонское столпотворение прекращается; Восток оттесняет Север к Западу, и оба они движутся по Старому Свету, обвивая его, как змеи, захлестывая, как воды, пожирая, как пламя. Рим, владыка мира, торопливо готовит священный ковчег, который причаливает к берегам Византии с семенами всех искусств на борту, как некогда Ной приплыл к горе Арарат с представителями всех наций.

Однако не только один мир сменил другой, небом была изречена новая мысль, и вспыхнул доселе неведомый символ; возникла необходимость в святилище, дабы запечатлеть эту мысль, и в постаменте, дабы водрузить на него этот символ; варвары обратили взор к Византии и узрели крест на куполе святой Софии; идея христианства нашла свое воплощение.

Но там, где вера, там и искусство, там и просвещение; именно там христианин находит своих живописцев, а араб - своих градостроителей, ибо араб так же невежествен, ревностен и дик, как и христианин.

Итак, Византия - их общий предок. Ее сыны, призванные перестроить мир, приходят на смену отцам, неся па челе печать вырождения. Они помнят античность, но им неведомы ремесла, они пробуют, идут наугад, подражают… Церковь Христа и мечеть Мухаммеда - сестры, и только когда призывы Евангелия и Корана зазвучали так громко, что им вняли камень, гранит и мрамор, только тогда эти сестры отошли друг от друга, чтобы разлучиться навеки.

И вот обе еще не сформировавшиеся мысли привнесли в свой зримый символ все, что могло его дополнить: у христиан базилика принимает в плане сначала форму креста греческого, затем - форму креста латинского, креста Иисуса; у врат поднимается колокольня, указующая на небо каменным перстом тем, к кому обращены ее колокола; в память о двенадцати апостолах строят двенадцать приделов, переместив хоры вправо, ибо Иисус, умирая, склонил голову к правому плечу, и на этих хорах прорубают три окна, ибо бог един в трех лицах и весь свет исходит от него. Потом наступает черед многоцветных витражей, рассекающих солнечные лучи и создающих в любой час дня полумрак для размышлений и молитв; затем появляется орган - громовой глас собора, говорящий на всех языках, от языка мести до языка милосердия; готический собор XV века - самая высокая степень совершенства христианской мысли. Совсем иные религиозные сооружения у мусульман, ибо у них все обращено не к душе, а к материи и в награду правоверным после радостей этого мира уготованы райские наслаждения. Прежде всего эти памятники как бы распахивают свои своды вечной небесной улыбке; в центре сооружены фонтаны; журчание их серебряных струй несет успокоение; мусульмане окружают свои мечети раскидистыми, благоуханными деревьями, под сенью которых они внемлют соловьям и поэтам, по оставляют свободным небольшое квадратное пространство, где покоятся мощи святого мусульманина, под куполом, испещренным затейливыми арабесками; рядом с мечетью - взметнувшийся вверх минарет - многоярусная башня, откуда муэдзин трижды в день созывает правоверных на молитву, напоминая им главную заповедь ислама. Затем на смену религиозному влиянию приходят местные веяния. Магометанское искусство, хотя и порождено Византией, не минует Персеполь и Дельфы, ничего не восприняв у них; арки позаимствуют у Персии изящество; Индия подарит легкие прозрачные узоры и каменное кружево, которым покроются стены. Вот теперь-то магометанская мысль и найдет свое выражение в мечети, как христианская - в церкви.

В остальном же и те и другие архитекторы сходны: прежде чем созидать, они разрушают. Все они строят новый мир на обломках старого. Они нашли в песке скелет и похитили самые крупные кости; у христиан изучали Парфенон и Колизей, храм Юпитера Статора и золотой дворец Нерона, термы Каракаллы и амфитеатры Тита, у арабов - пирамиды, Фивы, Мемфис, храм Соломона, обелиски Карнака и колонны Сераписа. Их снедало неуемное желание не допустить созидания нового, они требовали, чтобы звенья цепи нанизывались одно на другое, ибо подобная связь открыла бы людям сущность вечного.

Один из этих зодчих и градостроителей, Ибн Тулун, отец которого был начальником стражи халифов в Багдаде, и основал Старый Каир!9. Этот завоеватель-кочевник нарек его Фустат ("шатер") и велел построить здесь мечеть Тулуна. В 969 году фатимидский военачальник Джаухар захватил этот каменный лагерь, начертал план нового города и назвал его Маср-эль-Кахира ("победоносный"), В начале XII века Салах ад-Дин, сподвижник Hyp ад-Дина, завоевал Египет, а вместе с ним и Маср-эль-Кахиру. В его владычество полководец Каракуш велел построить здесь крепость и окружить ее стеной. Через несколько лет Бейбарс, предводитель мамлюков, заколол визиря и занял его место. Его потомки мирно владели городом до тех пор, пока в 1517 году Селим не превратил Египет в турецкую провинцию. В эпоху этих правителей, когда пал город Ибн Тулуна, поднялись величественные постройки города Джаухара.

Каир, занимающий огромное пространство с населением в триста тысяч душ, разделен на множество кварталов, подобно средневековым городам Европы. Арабский, греческий, еврейский, христианский кварталы можно отличить один от другого только по воротам, которые охраняют часовые. Мы поселились, как я уже говорил, в христианском квартале, его именуют кварталом франков, но и здесь опасно появляться в европейском наряде. А чтобы понять, почему именно, читателю и пришлось совершить этот экскурс в археологию и историю, о чем мы смиренно просим прощения, считая, однако, что он необходим, и обещаем, что сделали это в первый и последний раз.


VI. КАИР


На следующий день в назначенный час явился портной. Восхищаясь его пунктуальностью, как, впрочем, и другими его достоинствами, я был вынужден признать превосходство турецких портных над французскими. Несколько любопытствующих соотечественников явились, чтобы присутствовать при свершении метаморфозы. Портной привел с собой цирюльника, в чьи руки, вернее, ноги нам предстояло сперва попасть. Процедура началась с меня; господин Тейлор отправился к консулу исполнить вверенную ему миссию, оставив нас заниматься своим туалетом.

Цирюльник устроился на стуле, усадив меня на пол. Затем извлек из-за пояса небольшой железный инструмент, и по тому, как он провел им по ладони, я признал в нем бритву. Я представил себе, как эта разновидность пилы будет прогуливаться по моей голове, и у меня волосы встали дыбом, но почти тотчас же моя голова оказалась зажата как тисками коленями недруга, и я понял, что лучше всего не шевелиться. И в самом деле, я почувствовал, что этот не вызвавший у меня доверия кусочек металла скользит по моему черепу с приятной мягкостью и проворством. Через пять минут цирюльник разжал ноги, я поднял голову и услышал дружный смех; взглянув в зеркало, я увидел, что обрит наголо, а от волос осталась лишь нежная синева, подобная той, что обычно оттеняет подбородок после тщательного бритья. Я был потрясен подобным молниеносным превращением и узнавал себя с трудом. Я искал над шишкой теософии прядь, за которую архангел Гавриил поднимает мусульман на небо, но даже ее не осталось. Я считал себя вправе потребовать эту прядь обратно, но цирюльник стал объяснять мне, что это украшение принято только в одной отколовшейся секте, не слишком чтимой остальными из-за вольности нравов в ней. Я прервал его речь, уверив, что намеревался принадлежать лишь к секте истинно достойных, в Европе моя нравственность неизменно вызывала всеобщее восхищение. Затем я перешел в руки портного: он водрузил на мою бритую голову белую тюбетейку, а поверх нее - красный тарбуш, обмотав его скрученной жгутом шалью, и теперь я стал похож на настоящего мусульманина. На меня надели платье и абайа; вместо пояса подвязали еще одной шалью, к которой я гордо подвесил саблю, а за пояс заткнул кинжал, карандаши, бумагу и кусок хлеба.

В этом забавном одеянии, кстати безукоризненно сидевшем на мне, я мог, по словам портного, смело идти, куда мне заблагорассудится. Впрочем, я в этом ничуть не сомневался и с нетерпением ждал, как актер перед выходом на сцену, когда будут готовы мои спутники. Теперь им предстояло подвергнуться на моих глазах тем же самым операциям. По правде говоря, я выглядел не самым смешным. Наконец, когда с туалетом всех было покончено, мы спустились по лестнице, перешагнули порог и очутились на подмостках.

Я чувствовал себя не слишком уверенно: голову стягивал тюрбан, платье и накидка затрудняли ходьбу, бабуши и ноги существовали как бы сами по себе, независимо друг от друга, поэтому непрерывность движения часто нарушалась. Мухаммед шел сбоку, повторяя:

- Тише. Тише. В конце концов, когда мы понемногу умерили свою французскую живость и достигнутая плавная медлительность позволила нам идти чуть раскачиваясь, с чисто арабским изяществом, дело пошло на лад. Впрочем, этот идеально приспособленный для местного климата костюм гораздо удобнее нашего, поскольку плотно не облегает и предоставляет полную свободу движений. Тюрбан являет собой хитроумное защитное сооружение вокруг головы: потеет только голова, не причиняя неудобств телу.

Через полчаса после своего "омусульманивания" мы приступили к исследованиям: прежде всего мы решили посетить дворец паши; дорога, которая вела туда, изобиловала многочисленными архитектурными деталями редкой красоты, и Мухаммеду приходилось поминутно отрывать нас от созерцания их. Невозможно передать изысканность и неожиданность арабской орнаментации.

Однако Каир славится не какими-то отдельными деталями, а своим архитектурным ансамблем, он одинаково велик и когда открывает пред вамп уголок какой-нибудь улицы или часть мечети, и когда разворачивает панораму всех трехсот минаретов, семидесяти двух ворот, крепостных стен, могил халифов, пирамид и пустыни.

Мы быстро миновали роскошные базары и крытые навесами улицы и подошли к огромной мечети султана Хасана, главный фасад которой обращен к цитадели, расположенной на другой стороне площади… Мы двинулись по крутой дороге, ведущей к мечети Диван Иосифа ц знаменитому колодцу; о нем рассказывал нам господин Тейлор. Из этого четырехугольного сооружения подается вода в цитадель; в колодец, вырубленный в скале, можно спуститься по ступеням, вначале свет проникает туда через оконца, проделанные в наружной степе, но ниже приходится зажигать факелы.

Что же касается мечети Диван Иосифа, то она покоится на монолитных колоннах из изумительного мрамора, несущих на своих коринфских капителях слегка вогнутые арки, по их контурам проходит арабская вязь, запечатлевшая в камне отдельные строки Корана. Мы поднимаемся дальше и выходим на площадку; здесь, на самом верху, расположен дворец паши - нагромождение камней, деревянных колонн и итальянских картин сомнительного вкуса - все это мало приспособлено к условиям местного климата.

Это Каракуш, полководец и первый министр Салах ад-Дина, построил цитадель, прорыл колодец, начертил план нового города; воспоминания о нем живы и по сей день; поскольку внешность у него была карикатурной, его именем назвали марионетку20, которая, ничуть не смущаясь, прямо на улицах Каира произносит и изображает жестами самые немыслимые непристойности, В Европе такую же скандальную известность получили господа Мальборо21 и ля Палис22.

Нас сопровождал господин Мсара, переводчик при консульстве, бывший драгоман гвардии мамлюков; когда мы приехали, он перебрался в наш отель; к своему древнему ремеслу он добавил еще одно, новое - торговлю антикварными вещами; кроме того, он знал массу анекдотов и потому был весьма занятным чичероне. Он- то и привел нас сюда, чтобы показать, давая необходимые пояснения, великолепную панораму, открывавшуюся с цитадели, куда мы поднялись.

Цитадель возвышается над всем городом. Если встать лицом к востоку, а спиной к реке, взор охватывает огромный полукруг; слева и справа у наших ног возвышаются могилы халифов - мертвый, безмолвный и пустынный город - гигантский некрополь, по величине не уступающий городу живых. Каждая гробница - не меньше мечети, а каждый памятник имеет своего стража, немого как могила. Позже мы возьмем факелы и посетим этот город, вызовем к жизни призраки и вспугнем хищных птиц; днем они сидят на высоких шпилях, а ночью возвращаются в гробницы, словно хотят напомнить душам халифов, что теперь настал их черед выходить на свет божий. Позади этого мертвого величественного города возвышается безжизненная цепь Мукаттам с обрывистыми вершинами, которые отбрасывают жгучие солнечные лучи до самого Каира. Если оторвать взгляд от города мертвых и обернуться, то прямо под ногами увидишь раскинувшийся город живых; стоит всмотреться в лабиринт его узких улочек, и различишь неторопливо и степенно шествующих немногочисленных арабов, облаченных в машлахи, пли еще реже турок, восседающих верхом на ослах; дальше - большие скопления народа, откуда доносятся крики верблюдов и торговцев,- это базары; повсюду нагромождение куполов, похожих на щиты великанов, и лес минаретов, словно пальм или мачт; слева - Старый Каир, или "шатер Тулуна", справа - Булак, пустыня, Гелиополь; прямо перед вами за городской чертой - Нил с островом Рода, на другом берегу - поле боя Имбаба, а еще дальше - пустыня; на юго-западе - Гиза, сфинкс, пирамиды, роща высоких пальм, где спит колосс и где некогда находился Мемфис; над верхушками деревьев вновь вырастают пирамиды, а за ними опять необозримая пустыня - целый океан песка с приливами и отливами; караваны рассекают его гладь, точно корабли, верблюды бороздят его, словно лодки, а самум нарушает его спокойствие, подобно шторму.

На площадке, где мы сейчас находимся, если не ошибаюсь, в 1818 году по приказу паши Египта было уничтожено все воинство мамлюков, которых паша призвал сюда якобы на праздник: они пришли, как заведено, облачившись в парадные костюмы, расшитые драгоценными камнями, и обвешанные самым красивым оружием. По сигналу паши смерть обрушилась на них со всех сторон; из жерл пушек вырывались огонь и железо, люди и лошади падали, истекая кровью. Обезумевшие мамлюки заметались, натыкаясь на стены и испуская дикие крики, полные ярости и жажды мщения, они то сталкивались, как в водовороте, то снова распадались на небольшие группки, разлетаясь, как листья на ветру, затем снова неожиданно соединяясь, чтобы в последнем усилии, не щадя лошадей, броситься на жерла пушек и опять отступить, как потревоженная стая птиц, но тотчас же их настигал шквал огня. Многие мамлюки стали бросаться вниз, разбиваясь и калеча лошадей; и вдруг два лихих всадника, слившиеся воедино со своими конями, словно статуи, с трудом оторвались от земли и умчались с быстротой молнии через незапертые городские ворота за пределы Каира. Они сразу же устремились к городу халифов, миновали безмолвную обитель мертвых, вторившую гулким эхом цокоту копыт, и, наконец, достигли подножия Мукаттама в то самое мгновение, когда кавалерия паши выехала из города и бросилась за ними вдогонку; один из всадников помчался в сторону Эль-Ариша, другой углубился в горы; преследователи разбились на две группы и поскакали за ними.

В этой скачке не на жизнь, а на смерть, когда лошади, выросшие в пустыне, мчались по горным тропам, перепрыгивали с утеса на утес, преодолевали реки и скользили над пропастью, таилось нечто сверхъестественное.

Трижды лошадь одного из мамлюков, задыхаясь, падала, силы покидали ее, и трижды, услышав галоп преследователей, поднималась и продолжала свой бег; в конце концов она рухнула и больше не встала. Тогда человек проявил беспримерную верность своему другу: вместо того чтобы спуститься со скалы и притаиться в ущелье, а затем подняться на недоступную для преследователей вершину, он сел возле своего скакуна, не выпуская поводьев, и стал ждать; солдаты убили его, не услышав ни единой мольбы, ни единого стона.

Второй мамлюк оказался удачливее своего товарища, он пересек Эль-Ариш, достиг пустыни и стал правителем Иерусалима, где нам и довелось его увидеть - последний уцелевший обломок грозного воинства, которое три десятилетия назад соперничало в отваге с лучшими силами нашей молодой армии.

Мы сразу же обратили внимание па то, что у многих прохожих, попадавшихся нам навстречу, недоставало носов и ушей, что придавало всем этим славным малым, обезображенным таким странным образом, весьма экзотический вид. Я поинтересовался у Мухаммеда о причине этого непонятного явления. Он ответил, что все эти высокочтимые инвалиды просто-напросто когда-то предстали перед каирским судом. Мы потребовали объяснений, и господин Мсара, по-прежнему услужливый и словоохотливый, незамедлительно их нам дал.

В Египте, в этой неразвитой стране, не успевшей подняться до европейского уровня цивилизации, не существует армии полицейских шпиков, обязанных следить за воровской братией; впрочем, самые тщательные розыски, самая неотступная слежка не увенчались бы здесь успехом: попавший под подозрение, выйдя за ворота Каира, сразу же оказывается в пустыне. А правосудие боится песка не меньше, чем воды; любое безбрежное пространство пугает его. Нужно было устранить это неудобство. Кади, которых это непосредственно касалось, призадумались и нашли хитроумный выход, как отличить вора от честного человека.

Когда совершена кража и вор схвачен с поличным, что иногда случается, он предстает перед кади; тот вершит судопроизводство и очень скоро выносит приговор. После этого он берет в одну руку ухо вора, в другую - бритву и быстро отсекает ухо осужденного; в результате данной процедуры кусочек плоти остается в руке судьи, а преступник уходит, лишившись одного уха.

Легко вообразить, насколько подобный метод облегчает работу полиции. Когда вор, уже побывавший в руках правосудия, совершает еще одну кражу - никто не сомневается, что это вторая, разве только у него не отросло новое ухо, а это случается крайне редко; и тогда отрезают второе ухо: в основе этой правовой аксиомы лежит латинское изречение поп bis in idem2Z. Если вор неисправим и совершает преступление в третий раз, тогда кади переходит к лицу и отрезает у вора нос, как прежде уши: теперь каирцы должны быть настороже, когда к ним приближается прохожий с недостающими ушами и носом, ибо, сожалея об утерянном, он ищет его во всех карманах, которые попадаются на пути. Так что, если, будучи в Каире, вы вдруг почувствуете у себя в кармане чью-то руку, смело доставайте кинжал, отрезайте эту конечность и, прихватив с собой, ступайте своей дорогой; если на пальцах будут кольца - тем лучше для вас; можете быть спокойны, владелец ни за что не потребует свою руку обратно.

Не успел господин Мсара закончить объяснения, как мы увидели кади за работой. Кади выходит утром па улицу, и никто не знает, куда именно он направляется; он гуляет по городу и в сопровождении помощников совершает набег на первый попавшийся базар; там он располагается в любой приглянувшейся ему лавке, проверяет товары, а также правильность мер и весов, выслушивает жалобы покупателей, допрашивает торговца, замеченного в каких-либо нарушениях; затем, без суда и следствия, а главное, на месте вершит правосудие, приводит приговор в исполнение и подкарауливает следующего преступника. Правда, на базарах иные формы наказания, ибо невозможно назвать торговца вором, хотя между ними есть много общего, иначе он лишится доверия покупателей; поэтому обычно торговцам выносятся чрезвычайно "мягкие" приговоры - конфискация товара, закрытие лавок. Суровым наказанием считается выставление на всеобщее осмеяние. Происходит это таким образом: виновника ставят у стены лавки и заставляют подняться па цыпочках, так что вся тяжесть тела переносится на пальцы ног, и пригвождают его ухо к двери или к ставням лавки, получается, будто он стоит на пуантах, а ля Эльслер24; эта изощренная пытка длится два, четыре, а то и шесть часов. Само собой разумеется, что ннесчастный может сократить наказание, разорвав ухо, но такое случается редко: торговцы-турки дорожат своей честью и ни за что на свете не согласятся походить на воров отсутствием пусть даже крошечного кусочка уха. Я задержался возле одного такого страдальца, которого пригвоздили буквально на моих глазах, и хотел было оплакать его участь, но Мухаммед объяснил мне, что этот человек - привычный к такому наказанию и вблизи его ухо напоминает решето; это замечание кардинально изменило мои намерения по отношению к осужденному. Ему предстояло провести здесь еще почти два часа, за это время я вполне успевал сделать его портрет. Я предложил своим спутникам следовать дальше в сопровождении господина Мсара, а себе в помощь оставил Мухаммеда, но верный Мейер не захотел бросить меня; мы остались втроем, а остальные продолжили путь.

Композиция картины была такова: булочник с прибитым ухом стоял, напрягшись и как бы застыв, на кончиках пальцев; рядом на пороге сидел стражник, наблюдавший за осужденным, и курил чубук, рассчитанный ровно на то время, сколько должна длиться пытка. Возле них полукругом стояли зеваки, число которых то прибывало, то убывало. Мы заняли места сбоку, и я принялся за работу. Минут через десять булочник, видя, что ему не дождаться сострадания у зрителей - среди них он, вероятно, узнал н своих постоянных покупателей,- осмелев, обратился к стражнику:

- Брат мой, одна из заповедей нашего пророка гласит, что люди должны помогать друг другу.

Стражник, казалось, не собирался возражать по этому поводу и продолжал мирно курить свою длинную трубку.

- Брат,- взывал наказуемый,- ты слышишь меня?

Стражник ничего не ответил, только выпустил прямо в лицо своему пригвожденному соседу кольцо дыма.

- Брат,- продолжал тот,- один из нас мог бы помочь другому п тем самым совершить поступок, угодный Мухаммеду.

Кольца дыма следовали одно за другим, повергая несчастного в отчаяние.

- Брат,- взывал он жалобно,- подложи камень мне под пятки, и я дам тебе пиастр25.- Полная тиши- па.- Два пиастра.- Пауза.- Три пиастра, четыре пиастра.

- Десять пиастров,- произнес стражник.

Ухо булочника и его кошелек вступили в яростную борьбу, отразившуюся на его лице; в конце концов боль взяла верх, и к ногам стражника упали десять пиастров, тот поднял их, пересчитал, положил к себе в кошелек, прислонил чубук к стене, встал, принес камешек не больше птичьего яйца и осторожно подложил его под пятки клиента.

- Брат,- взмолился тот,- я ничего не чувствую под ногами.

- И все же там лежит камень,- ответил стражник, садясь па прежнее место, беря чубук и продолжая курить,- но я выбрал его в соответствии с суммой. Дай мне талари (пять франков), и я подложу тебе под ноги прекрасный камень, он так облегчит твою участь, что даже в раю ты будешь сожалеть о месте возле дверей своей лавки.

В результате этих переговоров стражник получил пять франков, а булочник - камень. Правда, я не знаю, чем закончилась эта история, поскольку я завершил свой рисунок через полчаса.

Жара становилась невыносимой, а наша прогулка была еще в самом разгаре. Мухаммед подал знак, и к нам подвели двух ослов, покрытых роскошными попонами. Это оказались самые резвые животные, каких нам доводилось здесь встречать, но так как мы выезжали на эскизы, а не за призом Шантийи26, то заставили их идти шагом, что оказалось совсем нелегко, особенно для Мейера, ибо, будучи морским офицером, он не имел ни малейшей склонности к верховой езде.

Мухаммед уверил нас, что, до того как французы появились в Каире, там никогда не видели ослов, скачущих галопом; но мирным четвероногим прежде не приходилось испытывать на своей шкуре хитроумных методов дрессировки, которые привезли с собой чужестранцы: острие штыка или сунутый под хвост подожженный трут способствуют освоению этого резвого - аллюра, все ускоряющегося от поколения к поколению. Однако Мухаммед утверждал, что обычно ослы чувствуют, к какой нации принадлежит всадник. И впрямь, я встречал животных, которых мне не удавалось оседлать никакими силами, в то же время они мирно везли на себе степенного турка или благодушно трусили под тяжестью торговца-копта; путешественникам-французам же попадались настоящие буцефалы.

Мы посетили подряд множество базаров; каждый базар славится каким-то одним товаром, купцы тоже обычно продают только один определенный товар. Мы начали с базара, где торговали съестным: на первом месте стоит рис, его легче всего перевозить, и он составляет основную пищу населения; за ним идет абрикосовый мармелад, свернутый рулоном, как ковер двадцати пяти - тридцати футов в длину и трех-четырех в ширину, паста эта продается на аршин, что противоречит нашему, европейскому представлению о конфитюрах; затем идут отборные финики, дальше - финики перезревшие и неспелые, сложенные в пирамиды весом сто - сто пятьдесят фунтов. Рис и финики - основная пища бедняков; правда, первый считается обедом, а вторые - десертом; впрочем, паста продается почти даром.

Базары, где торгуют одеждой, очень богатые. Здесь предлагается несметное количество индийских шалей по ценам примерно вдвое дешевле, чем во Франции. Оружейные базары поражают роскошью; особенно великолепно холодное оружие, но найти его не просто. Здесь вы не сумеете отыскать готовые кинжалы или сабли: сначала покупается клинок, затем оружейник приделывает к нему рукоятку, футлярщик изготавливает ножны, серебряных дел мастер украшает кинжал, подвешивает перевязь, и, наконец, поверщик ставит клеймо. Некоторые клинки баснословно дороги - две, две с половиной и три тысячи франков.

Стоит возникнуть каким-нибудь денежным затруднениям - и на помощь покупателю спешит еврей, предлагая обменять золото или серебро или дать взаймы знакомым, если тем потребуется более крупная сумма, чем та, что у них есть при себе; узнать евреев можно с первого взгляда по одежде черного цвета: каирские законы запрещают им носить иные цвета.

Напоследок мы отправились на невольничий рынок. Помещение, где содержат невольниц, разбито на крохотные квадратные дворики, каждый поделен на два яруса: на втором находятся более комфортабельные комнаты для невольниц подороже.

"Товар" предстал перед нашим взором в обнаженном виде, чтобы сразу же можно было оценить все его достоинства; присмотревшись, мы увидели, что он разделен по цвету кожи, по нациям и по возрасту: там были еврейки с правильными чертами лица, прямыми носами и миндалевидными черными глазами; смуглолицые арабки с золотыми браслетами па руках и ногах; нубийки с волосами, разделенными пробором и заплетенными во множество тоненьких косичек, эти последние, совершенно черные, делились, в свою очередь, на две категории и стоили по-разному - дороже ценились те, что принадлежали к народу, у представителей которого кожа, подобно змеям, при любой жаре остается прохладной; для хозяина это неоценимое достоинство: под этим палящим солнцем все живое проводит десять часов в день в поисках тени. И наконец, тут были юные гречанки, привезенные с Спроса, Накоса и Мелоса, среди них выделялась одна - очаровательное и грациозное дитя; я осведомился о цене, она составляла триста франков.

Для невольниц нет хуже доли, чем остаться на рынке, поскольку торговцы держат их впроголодь, избивают за малейшую провинность или, вернее, по любой прихоти хозяина. Поэтому каких только гримас, улыбок и безмолвных клятв не расточают эти бедняжки пришедшим сюда покупателям. Торговцы обходятся с ними совершенно как со скотом, зевакам, пожалуй, не будет дозволено так всесторонне удовлетворить свое любопытство при покупке лошади, как это разрешается, когда речь идет об этих несчастных созданиях. К тому же в этом огнедышащем климате в двадцать лет женщина уже считается немолодой.

На этих рынках также можно встретить евреев: здесь они торгуют одеждой. Поскольку "живой товар" вручается владельцу сразу же по совершении сделки, то требуется хотя бы прикрыть его чем-то, чтобы увести с собой.

Возле каждого базара расположен великолепный фонтан - почти всегда прекрасное, величественное сооружение, чаще всего он стоит особняком, а его стоки закрыты бронзовой решеткой. К каждому окошку на цепи подвешена медная чаша; берешь чашу, просовываешь руку сквозь решетку, набираешь воду, пьешь и возвращаешь чашу на место, ее уже дожидаются чьи- то жаждущие уста. Обычно у каждого фонтана сидит дюжина арабов; они перемещаются вокруг него вместе с солнцем, и, таким образом, у них есть то, что больше всего ценится в этом климате,- вода и тень.

Мы были так взволнованы увиденным на рынке, что предоставили своим ослам идти, куда им заблагорассудится. Выехав на улицу, ведущую к кварталу франков, мы внезапно наткнулись на процессию женщин, направляющихся в баню; все они ехали верхом на мулах и были закутаны в белые покрывала; процессию возглавлял евнух, состоящий на службе у паши. Все. кто шел им навстречу, немедленно уступали дорогу: мужчины бросались ничком на землю, не поднимая глаз, или же прижимались лицом к степе. Так получилось, что посреди улицы остались только мы с Мейером. Заметя опасность, Мухаммед тотчас же схватил моего осла за повод п потащил его за угол ближайшего дома, крича Мейеру:

- Влево, влево!

Но дать совет легче, чем ему последовать; как настоящий моряк, Мейер ориентировался, только когда речь заходила о штирборте или о бакборте, и теперь, боясь ошибиться, он натягивал поводья то в одну, то в другую сторону; его осел встал посреди дороги, как валаамова ослица. В ту же минуту Мейер очутился лицом к лицу с евнухом; имея привычку устранять все препятствия одним движением, тот ударил осла палкой по голове. Осел взвился на дыбы, а ошеломленный Мейер едва не упал, но, уцепившись одной рукой за седельную шишку, а другой за шею животного, обрел былую невозмутимость и, в свою очередь приблизившись к ничего не подозревавшему евнуху, сбил его с ног, да таким ударом, какой тот вряд ли когда-нибудь получал; затем, как истинный парижанин, Мейер извлек свою визитную карточку, которую предусмотрительно переложил из жилетного кармана в карман абайа, и протянул ее евнуху - на случай, если тот остался недоволен и захочет его найти. Но евнух, испуганный непривычным обращением, поднялся на колени и, видя, что Мейер протягивает ему бумагу, униженно поцеловал ее. Удовлетворенный этим поступком, Мейер наконец осуществил маневр, подсказанный ему Мухаммедом, и, взяв влево, присоединился к нам, а кортеж после остановки продолжил свой путь в баню.

Едва Мейер подъехал к нам, как Мухаммед молча схватил в обе руки уздечки наших ослов и поскакал галопом через лабиринт узких улочек прямо к воротам консульства Франции. Там мы попросили нашего переводчика объяснить причину этого молчаливого, безумного бегства, но он произнёс только:

- Скажи консулу, скажи консулу!

И впрямь, это был самый лаконичный совет; мы поднялись к вице-консулу, чтобы рассказать ему о происшедшем; он с ужасом выслушал нас и произнес:

- Ну что ж, все обошлось как нельзя лучше, но если бы евнух заколол вас па месте, я даже не посмел бы потребовать назад ваши тела.

Вероятно, болван-евнух, наказанный подобным образом, решил, что так могли поступить лишь очень важные персоны, и принял визитную карточку Мейера за наш фирман, это-то и спасло нам жизнь. Мы дождались в консульстве наступления ночи, а затем нас отвели прямо в квартал франков.


VII. МУРАД. ПИРАМИДЫ


1 июля 1798 года Бонапарт ступил на землю Египта близ форта Марабу, неподалеку от Александрии.

Сейчас мы вкратце опишем политическое положение Египта в ту пору, когда произошло это событие. Этот небольшой экскурс в историю объяснит и причины французской экспедиции, поэтому нужно рассказать о ее основных этапах, ибо они оставили свой неизгладимый след как раз в тех местах, где нам предстояло побывать.

Порта не располагала в Египте реальной властью: паша Сеид Абу-Бекр был скорее пленником Каирской цитадели, нежели властителем города; подлинная же власть находилась в руках двух беев - Мурада и Ибрагима, первый был эмир-элъ-хадж, или главой паломников, второй - шейх-эль-белад, правителем страны. В течение двадцати восьми лет эти два столь непохожих человека делили Египет, подобно тому как делят добычу тигр и лев, один силой, а другой хитростью вырывая у соперника куски этой богатой страны; но чаще всего их ссоры были непродолжительны. К радости остальных беев - свидетелей этих распрей, оба принимались отстаивать свои истинные интересы, вместе защищаясь от общей опасности. Однажды Ибрагим предложил попытаться получить признание у Порты, и они отправили верного человека к своему верховному владыке, послав ему лошадей, ткани, оружие как знак добровольной дани; но их гонец, вернувшись, рассказал, что в Порте ему присвоили титул вакиля, то есть представителя египетского султана, а также о том, что он получил подношения вместе с предложением шпионить за своими хозяевами; тогда оба правителя решили остерегаться Порты: вполне вероятно, что другой, менее честный посланник в один прекрасный день привезет в ответ на их подарки припрятанный кинжал или сильнодействующий яд. Первым поступком, которым они объявляли себя независимыми, был отказ платить дань. Отныне эти два правителя заключили между собой нерасторжимый пакт о грабежах и кровопролитиях. Ибрагим своим низким, постыдным вымогательством, Мурад публичными расправами и набегами средь бела дня гребли золото; Ибрагим набивал им погреба, а Мурад раздавал его своим мамлюкам, осыпал жен жемчугами, украшал лошадей расшитыми золотом попонами, а оружие - бриллиантами. Владыки Египта сперва морили страну голодом, а затем открывали на базарах собственные лавки, ломившиеся от риса и маиса; грабеж порождал мятежи, а мятежи кончались взиманием подати; именно этого и добивались Мурад с Ибрагимом. Подать они делили между собой с чисто арабскими представлениями о справедливости, ею облагались как египтяне, так и иноземцы. Когда стали взыскивать налоги с французских торговцев, консул пожаловался Директории, а та в ответ па жалобу направила в Египет французскую армию; она прибыла сюда для того, чтобы, во-первых, отомстить за оскорбления, нанесенные нации, а во-вторых, помешать торговле Лондона с Александрией и поставить стражу в Суэце; через него Бонапарт намеревался проложить свой путь в Индию.

Когда оба правителя Египта узнали о высадке французской армии в Александрии, каждый повел себя соответственно своему характеру: Ибрагим разразился упреками в адрес Мурада, обвиняя его в том, что из-за него сюда пришли чужестранцы; Мурад вскочил на боевого коня и вместе с мамлюками стал объезжать каирские улицы, веля муэдзинам возглашать эту новость; он заявил, что если французы пришли в Египет из-за пего, то он сумеет их оттуда выгнать.

Отныне Мурад потерял покой и сон, с его диким, гордым нравом нелегко было пережить случившееся; он возглавил собранных в спешке мамлюков и двинулся навстречу пришельцам, о которых все слышали столько чудес; вместе с Мурадом вниз по Нилу спустилась флотилия из джерм, барок и канонирских лодок; Ибрагим же остался в Каире бросать в тюрьмы французских торговцев и грабить их магазины.

В Рахманийи Бонапарт узнал о том, что мамлюки движутся ему навстречу. Генерал Дезе, который в Александрии был поставлен во главе авангарда, писал 14 июля из деревни Минийя-Саламе, что в трех милях от него замечены тысяча двести - тысяча четыреста всадников и утром на аванпостах - еще сто пятьдесят мамлюков. Сам Бонапарт избрал тот путь, по которому теперь, спустя десятилетия, двигались мы, и, как Мурада, его сопровождала флотилия, поднимавшаяся из Розетты вверх по течению, под предводительством комапдира дивизии Перре; это был самый труднодоступный и опасный путь, но при этом самый короткий. Мурад же позаботился о том, чтобы французы успели проделать лишь полпути - по суше и по воде, и послал навстречу свой авангард; так впервые столкнулись армии Востока и Запада.

Удар был страшен: джермы, барки и лодки встали нос к носу, борт к борту; мамлюки и французы сошлись, скрестив сабли и штыки. Воинство Мурада, сверкающее золотом, быстрое как ветер, всеистребляющее, как пламя, атаковало наши каре, круша стволы ружей своими дамасскими саблями; когда из каре, как из вулкана, начал извергаться огонь, мамлюки развернулись цепью, словно лентой, сотканной из стали, золота и шелка, и галопом бросились к непробиваемым флангам, откуда вырывалось пламя; но, видя, что им не найти ни малейшей бреши, они отступили, точно стая испуганных птиц, оставив вокруг наших батальонов раненых людей и лошадей; затем они отошли, перестроились и предприняли новую попытку, столь же тщетную и гибельную, как и первая.

В полдень мамлюки перестроились, но двинулись не к позициям неприятеля, а в сторону пустыни и исчезли на горизонте в тучах песка; они несли Мураду весть о первом поражении. Это произошло как раз в том районе Нила, где мы сели на мель.

О поражении в Шебреиссе Мурад узнал в Гизе. Итак, все оказалось правдой: неверные псы охотились за львом. В тот же день в Сайд, Файюм, пустыню - всюду были разосланы гонцы; беев, шейхов, мамлюков созывали на борьбу с общим врагом, каждый был обязан взять с собой лошадь и оружие. Три дня спустя вокруг Мурада сплотилось войско из шести тысяч всадников.

Все они, примчавшись на боевой клич, встали беспорядочным лагерем на берегу Нила, откуда открывается вид на Каир и пирамиды; правый фланг находился у поселения Имбаба, а левый - у Гизы, излюбленной резиденции Мурада. Сам Мурад велел разбить свой шатер возле гигантской смоковницы, под сенью которой могло бы разместиться с полсотни всадников. Теперь, внеся относительный порядок в свои ряды, он ждал французскую армию с таким же нетерпением, с каким она искала встречи с ним.

Ибрагим же собрал своих жен, сокровища, коней и был готов в любую минуту бежать в Верхний Египет. Ну а Бонапарт находился в деревне Омединар и знал, что мамлюки ждут его напротив Каира. Город должен был стать наградой победителю. И Бонапарт приказал готовиться к сражению.

На рассвете 23 июля Дезе, по-прежнему будучи в авангарде, увидел отряд из пятисот мамлюков, посланный в разведку; они отступили, оставаясь в поле зрения французов. В четыре часа утра Мурад услышал громкие крики: это армия Бонапарта приветствовала пирамиды.

В шесть часов обе армии стояли друг против друга. Представьте себе поле боя - то же самое, что некогда избрал Камбиз, древний завоеватель, пришедший сюда с другого конца света, чтобы разбить египтян. С тех пор минуло две тысячи четыреста лет; Нил, пирамиды по-прежнему находились здесь; только гранитный сфинкс с лицом, обезображенным персами, был почти весь засыпан песком, так что виднелась лишь его гигантская голова. Колосс, о котором писал Геродот, лежал поверженный. Исчез Мемфис, появился белый Каир.

Место действия представляло собой обширную песчанную равнину, словно созданную для кавалерийских маневров. Посредине находилась деревня Эль-Бекир, омываемая ручейком, чуть поодаль от Гизы стоял Мурад со всей своей кавалерией, тылом к Нилу и Каиру.

Бонапарт хотел не просто победить мамлюков, оп хотел уничтожить их. Он развернул свою армию полукругом, построив каждую дивизию огромным каре, с артиллерией в центре. Дезе, привыкший идти во главе войска, командовал первым каре, находившимся между Имбабой и Гизой, дальше стояла дивизия Ренье, за ней - дивизия Клебера под предводительством Дюга, затем - дивизия Мену под командованием Виаля, и, наконец, крайний левый фланг возле Нила, самый ближний к Имбабе, занимала дивизия генерала Бона.

Всем этим каре предстояло двинуться по направлению к Имбабе, а затем деревням, лошадям, мамлюкам и укреплениям было уготовано оказаться в Ниле.

Мурад был не из тех, кто выжидает, притаившись за песчаными барханами. Едва каре заняли исходные позиции, как мамлюки высыпали из-за укреплений и не раздумывая бросились на ближайшие каре - дивизии Ренье и Дезе.

Подойдя к ним на ружейный выстрел, нападавшие разделились на две колонны: первая устремилась к левому флангу дивизии Ренье, вторая - к правому флангу дивизии Дезе. Французские солдаты подпустили их на десять шагов, а затем открыли стрельбу. Лошади и всадники были остановлены лавиной огня. Два первых ряда мамлюков упали, словно под ними разверзлась земля; остаткам колонны, подхваченным волной отступления, путь преградила стена железа и пламени, и они не могли и не хотели повернуть назад; ничего не понимая, они двинулись вдоль фронта каре Ренье, но выстрелы в упор отбросили их к дивизии Дезе, зажатой ЭТИМИ двумя бурлящими людскими водоворотами, там первый ряд встретил их в штыки, в то время как два других вели огонь, а фланги, разомкнувшись, пропускали ядра, вносившие свою долю в кровавое празднество.

В какое-то мгновение обе дивизии оказались окруженными, и тогда были пущены в действие все средства, чтобы разбить эти неколебимые смертоносные каре. Мамлюки, атаковавшие с десяти шагов, получали в ответ двойной огонь - из ружей и пушек; тогда они попытались подойти ближе, развернув лошадей, испуганных видом штыков, заставляя их пятиться, но лошади взвивались на дыбы и падали вместе со своими всадниками, а те, очутившись на земле, ползли на коленях или по-пластунски, как змеи, к нашим солдатам, стремясь перерезать им сухожилия.

Это чудовищное побоище продолжалось около часа. Встретив столь неожиданную манеру ведения сражения, наши солдаты решили, что имеют дело не с людьми, а с призраками, приведениями, демонами, скользящими среди дыма и пламени на заколдованных конях. Наконец, стихло все - крики обезумевших мамлюков, французов и ржание лошадей; рассеялись огонь и дым. Между двумя дивизиями пролегало лишь обагренное кровью поле, покрытое убитыми и ранеными, ощетинившееся оружием п знаменами, стонущее и вздымающееся, как беспокойное море.

И тогда Бонапарт подал сигнал к общему наступлению. Дивизии Бона, Мену и Виаля получили приказ выделить из каждого батальона первую и третью роты, построить их в колонну, тогда как вторая и четвертая оставались на своих позициях, сплотив ряды каре; таким образом они выдвинулись вперед, чтобы поддержать атаку.

Рассеянная по полю, обезумевшая конница мамлюков двинулась к деревушке Эль-Бекир, где рассчитывала перестроиться, но по стечению обстоятельств судьба сейчас благоприятствовала французам.

Дивизии Дезе и Ренье, как мы говорили, первыми достигли своих позиций и встали между Нилом и Эль-Бекиром; солдаты решили, что в этой деревушке можно раздобыть воду и пропитание, и попросили разрешения у генерала отправиться туда. Предположение это было не лишено основания, и к тому же казалось разумным провести разведку этой скрытой точки, откуда мог неожиданно напасть неприятель. Тогда Дезе велел четырем ротам гренадеров и карабинеров, роте артиллерии 4-го полка и отряду саперов под предводительством командиров батальонов Дорсена и Пэжа занять деревню и забрать находящееся там продовольствие. Наши фуражиры не ошиблись в своих предположениях и принялись за дело, когда услышали перестрелку и грохот пушек.

С первыми звуками атаки командир батальона Дор- сен счел, что двум дивизиям будет мало толку от его отрядов, и, боясь, что его вместе с шестью ротами могут застигнуть врасплох, велел своим людям рассредоточиться и укрыться за изгородями, в домах и на террасах. Мамлюки влетели в деревню, как стая куропаток, опускающаяся на землю, но едва голова колонны появилась на улице, как из домов, с террас, из-за заборов раздались выстрелы. Однако мамлюки не отступили; колонна, извиваясь, словно огромная змея, проскакала галопом через деревню; вырвалась из засады, изувеченная и окровавленная, промчалась, образовав гигантский полукруг, по берегу реки и вновь возникла справа от дивизии Дезе.

В это время все каре двинулись вперед, сжав Им- бабу железным кольцом; внезапно шеренга беев, в свою очередь, разразилась выстрелами; тридцать семь артиллерийских орудий накрыли равнину огнем; на Ниле закачалась на волнах флотилия, сотрясаемая отдачей бомбард, а Мурад во главе трех тысяч всадников тоже ринулся па врага, решив, что пришло время вонзить зубы в эти адские каре, но колонна, которая выступала первой, узнала его и вышла вперед, чтобы встретиться с главным своим смертельным врагом.

Должно быть, орел, круживший над полем брани, наблюдал захватывающее зрелище: шесть тысяч лучших в мире всадников на конях, не оставлявших следов на песке, как свора гончих псов, метались вокруг неподвижных, брызжущих огнем каре, сжимая их, словно тисками, обвивая кольцами, чтобы задушить, если не удастся разомкнуть их ряды. Всадники разлетались по равнине, соединялись, вновь разлетались, поворачивали в другую сторону, как волны, бьющиеся о берег моря, затем выстраивались в шеренгу и, словно гигантская змея, иногда показывавшая свою голову там, где находился неутомимый Мурад, нависали над каре.

Внезапно батареи, находившиеся в укрытиях, изменили направление огня; мамлюки услышали совсем рядом грохот собственных пушек, увидели, как от этих залпов редеют их ряды; загорелась и взлетела на воздух их флотилия. Пока Мурад со своими всадниками пытались львиными клыками и когтями растерзать наши каре, три атакующие колонны завладели укреплениями, и Мармон, руководивший боевыми действиями на равнине, с высот Имбабы разил мамлюков.

Тогда Бонапарт приказал осуществить последний маневр, и все было кончено: каре разомкнулись, развернулись, соединились и слились воедино - как звенья огромной цепи; Мурад и его воины оказались зажатыми между собственными укреплениями и французской армией. Мурад понял, что битва проиграна; он собрал остатки войска и сквозь двойной огонь пустил галопом своих быстроногих коней, которые летели, вытянув шеи, между дивизией Дезе и Нилом. Как смерч ворвался он в Гизу, в мгновение пересек ее и устремился к Верхнему Египту с двумя-тремя сотнями всадников - свидетелями его былого могущества.

Ибрагим же совсем не участвовал в сражении, за которым наблюдал с противоположного берега Нила; едва он понял, что битва проиграна, как сразу же вернулся в Каир.

Мурад оставил на поле брани три тысячи воинов, сорок артиллерийских орудий, сорок навьюченных верблюдов, шатры, лошадей, рабов; эту бескрайнюю равнину, устланную золотом, кашемировыми тканями и шелком, отдали па откуп солдатам-победителям, им досталась иесметная добыча, ибо мамлюки взяли с собой лучшее оружие, надели па себя все драгоценности, все золотые и серебряные украшения.

Бонапарт заночевал в Гизе, в загородном доме Мурада.

Ночью Ибрагим отправился в Бельбейс, столицу провинции Шаркия, взяв с собой Сеида Абу-Бекра, представителя верховной власти.

На следующий день французские торговцы явились в штаб-квартиру Бонапарта и сообщили ему эту новость. Он решил в тот же вечер войти в Каир и послал генерал-адъютанта Бовэ к генералу Бону в Имбабу с приказом срочно отрядить роты гренадеров 32-й бригады вместе с генералом Дюпюи, назначенным губернатором Каира. Дюпюи выбрал для сопровождения лучших воинов и спокойно отправился с двумя сотнями солдат занимать город в триста тысяч душ, он приказал под покровом ночи пробраться в квартал франков и укрепиться там; в восемь вечера была совершена переправа через Нил из Имбабы в Булак.

Стояла глухая ночь, когда небольшой отряд подошел к стенам Каира; ворота оказались закрыты, но охраны не было; французам оставалось только толкнуть их, и они распахнулись, открыв взорам темный, безмолвный город - словно перед ними лежало кладбище халифов.

Генерал Дюпюи приказал бить в барабан, чтобы те, кто замыкал колонну, не заблудились среди узких, неприветливых улиц. Приказ был исполнен, и этот ночной непривычный шум, не пробудив арабов от оцепенения, вселил в них еще больший ужас.

Однако разыскать квартал франков в незнакомом городе, где и днем-то нельзя обойтись без проводника, оказалось непосильной задачей для наших солдат; и они заблудились, правда, не поодиночке, а все вместе. В час ночи, после трехчасовых блужданий по неровным, каменистым каирским улицам, уставший генерал Дюпюи велел устроить привал и приказал выломать двери огромного дома, возле которого они остановились. Судьбе было угодно, чтобы дом этот принадлежал одному из военачальников мамлюков, последовавшему за Мурадом, и потому был пуст.

Французы вошли в него и разместились в ожидании утра. Расставив часовых, они заснули так же безмятежно, как если бы находились в центре Парижа, в квартале Попинкур, или в казарме Бабилон.

Так закончился первый акт захвата Каира; в тот же день Бонапарт вместе со своим генеральным штабом вошел в столицу Египта. Два года мы властвовали над Каиром и над всей Дельтой.


VIII. СУЛЕЙМАН ЭЛЬ-ХАЛЕБИ


Мы, как французы, прежде всего воздали должное именно этим воспоминаниям и, когда паше любопытство было удовлетворено, отправились осмотреть площадь Эзбекия, где па одной из террас был убит Клебер.

Осада, которой подвергся Каир после второго восстания, нанесла большой урон городу: целые улицы были сожжены, многие дома оказались непригодными для жилья, и среди них дом генерала Клебера. Клебер отправился в Гизу, в загородную резиденцию Мурада, и оттуда приезжал в Каир руководить восстановительными работами. 25 прериаля VIII года 27 он прогуливался по галерее, выходившей на площадь, и отдавал последние распоряжения архитектору Протену, когда из колодца с колесным механизмом выскочил молодой араб и, прежде чем генерал успел что-либо предпринять, четырежды ударил его кинжалом в грудь. Протен, попытавшийся оттолкнуть араба тростью, которую держал в руке, в свою очередь, получил шесть ран и упал без чувств; когда он пришел в себя, убийца уже скрылся, а Клебер еще стоял, прислонившись к перилам, но лишился сил и голоса. Протен поднялся и добрел до него, бормоча, что выходить без охраны было крайне неосторожно, на что Клебер прошептал:

- Друг мой, сейчас не время давать мне советы, я очень дурно себя чувствую,- и упал замертво. В тот же день офицеры Перен и Робер заметили в саду, у французских бань, относившихся к генеральному штабу, молодого араба, прятавшегося за полуразрушенными стенами, местами запятнанными кровью; у его ног нашли зарытый в песок кинжал, песок, приставший к лезвию, потемнел от крови. Араб был смуглолиц, с живыми глазами, невысокого роста и хрупкого телосложения. Представ перед военным трибуналом, он заявил, что его зовут Сулейман эль-Халеби, что он уроженец Сирии, ему двадцать четыре года, он писец по профессии и живет в Алеппо; что же касается остального, то он упорно все отрицал.

Протокол гласит, что обвиняемый упорствовал, и поэтому генерал велел наказать его палками, согласно местному обычаю, приказ был немедленно приведен в исполнение, и вскоре араб объявил, что готов сказать всю правду. Он вновь предстал перед трибуналом; ниже мы дословно приводим обращенные к нему вопросы и ответы на них.

Вопрос. Как давно ты находишься в Каире?

Ответ. Я нахожусь здесь тридцать один день, шесть дней я добирался в Каир из Газы на верблюде.

Вопрос. Для чего ты приехал?

Ответ. Для того, чтобы убить верховного главнокомандующего.

Вопрос. Кто послал тебя совершить это убийство?

Ответ. Меня послал ага янычар; возвращаясь из Египта, турецкие войска искали в Алеппо человека, который взялся бы убить верховного главнокомандующего; за это мне обещали денег и продвижение по военной службе, и я предложил свои услуги.

Вопрос. К кому ты обращался в Египте и делился ли с кем-нибудь своими планами; что ты делал после приезда в Каир?

Ответ. Я ни к кому не обращался, а устроился на ночлег в главной мечети.

Услышав подобные признания, суд не стал медлить: Сулейману, сознавшемуся в убийстве главнокомандующего Клебера, был вынесен приговор: сжечь правую руку, а затем посадить на кол, где он будет находиться до тех пор, пока его труп не растерзают хищные птицы. Эта экзекуция состоялась по возвращении похоронного кортежа генерала Клебера на укрепленном холме в присутствии армии в трауре и испуганных горожан, привыкших к правосудию, которое вершили паши и беи, когда обычно весь город нес наказание за преступление, совершенное одним человеком. Теперь они не могли взять в толк, почему за содеянное должен отвечать только один человек. К тому же Сулейман, считавший себя жертвой рока, скромно и бесстрашно шел на казнь, спокойный и непоколебимый, как великомученик. С него сняли рубашку, прикрывавшую грудь, и положили его руку на костер. Пытка длилась минут пять, но он не издал даже стона; внезапно раскаленный уголь выскочил из костра и упал ему на сгиб руки, и тут разом исчезла вся его стойкость, он начал вырываться и потребовал, чтобы убрали этот уголек. Палач заметил тогда, что непонятно, как человек, проявляющий столько мужества, когда ему жгут руку, может возмущаться из-за такого пустяка.

- Я кричу не от боли,- ответил Сулейман,- а требую справедливости. В приговоре ничего не говорится об этом угольке.

Когда кисть руки была сожжена, палач велел Сулейману подняться на минарет ближайшей мечети, и там он был посажен на шпиль купола; Сулеймап жил еще четыре с половиной часа, читая стихи из Корана, прерываясь лишь для того, чтобы попросить пить. Наконец муэдзин сжалился над ним и принес ему стакан воды, Сулейман выпил и испустил дух; после этого труп оставался наверху еще около месяца, пока хищные птицы не исполнили последнюю часть приговора.

Скелет этого несчастного был доставлен во Францию одновременно с трупом его жертвы. Он хранится в здании, примыкающем к королевскому саду, в первом анатомическом зале, слева от входа; принадлежит он человеку ростом примерно пять футов два дюйма. Кости кисти правой руки обожжены, следы огня видны и по сей день; шпиль, па который он был посажен, сломал ему два спинных позвонка; их заменили двумя деревянными, так искусно имитирующими настоящие, что отличить их почти невозможно.

Мы решили, что на следующий день доберемся до пирамид, по пути осмотрим поле боя и вернемся в Каир через Гизу. На рассвете нам привели первоклассных ослов, они всего за десять минут доставили нас в Булак; мы переправились через Нил и оказались на поле боя, где тридцать два года назад была разрешена последняя ссора между Востоком и Западом. Осмотр продолжался недолго; с высот Имбабы нам открылся прекрасный вид. К тому же все здесь навевало воспоминания и раздумья, но совсем не вдохновляло на описания. Отсюда мы продолжили свой путь к пирамидам; вскоре пришлось перейти на шаг, поскольку ослы увязали в песке по колено, и, таким образом, нам потребовалось около пяти часов, чтобы добраться до первой пирамиды; когда мы спешились, нам показалось, что до нее рукой подать.

Самая большая пирамида, па вершину которой обычно поднимаются путешественники, покоится на основании длиной шестьсот девяносто девять футов, и если смотреть на нее снизу, то кажется, что к вершине она становится слегка округлой. Пирамида состоит из камней, положенных один на другой, так что каждый следующий ряд немного отступает от края предыдущего, образуя гигантскую лестницу со ступенями высотой четыре фута и шириной десять дюймов. На первый взгляд нам показалось, что восхождение если и возможно, то, во всяком случае, трудноосуществимо. Но Мухаммед устремился к первой ступени, преодолел ее, влез на вторую и подал нам знак следовать за ним, словно приглашал совершить нечто чрезвычайно простое. Нужно признаться, что подъем на четыреста двадцать один фут под палящим солнцем - сомнительное удовольствие, к тому же камни, по которым мы карабкались, как ящерицы, были сильно раскалены, и поэтому мы вовсе не испытывали стыда, отставая от проводника. Что же касается Мейера, привыкшего взбираться по корабельным реям, то он чувствовал себя здесь превосходно и перескакивал со ступени на ступень как резвая козочка. Наконец через двадцать минут упорного труда, изрядно обломав ногти и ободрав колени, мы достигли вершины, откуда предстояло тотчас же спускаться вниз, иначе мы рисковали лишиться последних запасов жира, которые растопило бы египетское солнце. Однако я все же успел осмотреть открывшийся перед нами пейзаж. Если встать СПИНОЙ к Каиру, то слева видишь огромную пальмовую рощу, выросшую на месте Мемфиса; за ней возвышаются пирамиды Саккара, дальше расположено само селение, а за ним - пустыня; прямо перед вами тоже лежит пустыня, пустыня раскинулась и справа; иначе говоря, все пространство занимает огромная равнина огненного цвета, и, насколько хватает глаз, ее рельеф нарушают лишь небольшие песчаные холмики, наносимые ветром. Повернувшись лицом к Напру, видишь собственно Египет, то есть Нил, текущий по дну изумрудной долины; затем Каир - живой город, стоящий между двумя СВОИМИ мертвыми собратьями - Фустатом и кладбищем халифов, за могилами халифов - безжизненную цепь Мукаттам, словно гранитная стена закрывающую горизонт.

Несколько минут я прогуливался по площадке размером примерно тридцать на тридцать пять футов; огромные торчащие глыбы напоминали обломанные вершины горного хребта и были испещрены надписями, среди которых еще можно различить имена генералов французской экспедиции; по соседству с этими славными именами я увидел имена Шарля Нодье 28 и Шатобриана 29, запечатленные здесь господином Тейлором во время предыдущего путешествия.

Я посмотрел вниз на наших ослов и погонщиков - сверху они казались не больше скарабеев и муравьев - и попытался бросить в них камешек, но, как ни старался, камни падали, задевая стену пирамиды и могли достичь земли, только перепрыгнув со ступени на ступень.

Эта шалость напомнила мне о спуске; следует заметить, что поначалу он показался мне гораздо труднее подъема из-за диспропорции высоты и ширины ступеней; край каждой из них скрывает следующую, поэтому, стоя наверху, думаешь, что добраться до низа можно, усевшись на собственные ягодицы и скользя по этому покатому спуску до самой земли. Однако, прежде чем решиться на подобный поступок, нужно хорошенько все взвесить. К тому же, когда спускаешься па одну ступень, становится видна следующая, и так далее. Но, повторяю, путь этот отнюдь не легок, и тем, кто подвержен головокружениям, лучше вообще не подниматься на пирамиды.

Очутившись внизу, я рухнул на песок; меня мучила жара и жажда. Я не чувствовал этого во время подъема, поскольку меня одолевали совсем иные мысли. Мухаммед тут же произнес целую речь о том, что воду нужно пить не всю сразу и маленькими глотками, но я вырвал бутылку у него из рук и залпом осушил ее. Как только прошла жажда, меня стал донимать голод. К счастью, все остальные члены экспедиции честно признались, что испытывают те же неприятные ощущения, и поэтому мы единодушно решили: пришло время обеда. Привели осла, навьюченного провизией, и мы с радостью удостоверились, что в дороге с ней ничего не приключилось.

Мы обошли вокруг пирамиды, чтобы отыскать хоть какую-нибудь тень. Увы, солнце стояло в зените и потому равномерно изливало свои лучи на все четыре грани гробницы Хеопса. Мы начали озираться, пытаясь найти место, где можно было бы посидеть более пяти минут, не рискуя сойти с ума. Тогда наши арабы сказали, что па трети высоты пирамиды, с северной стороны, расположен вход, через который можно попасть внутрь. Это темное отверстие, казалось, специально проделано в камне для того, чтобы колосс мог дышать, оно выглядело прибежищем тени и прохлады, и, несмотря на усталость, мы вновь двинулись наверх и уже через пять минут достигли цели. Мы обнаружили помещение, вполне пригодное для столовой, пусть не слишком комфортабельное, по уж, во всяком случае, прохладное; большего нам и не требовалось.

Покончив с трапезой, мы велели принести факелы, чтобы осмотреть, раз уж мы здесь очутились, пирамиду изнутри. Туда ведет наклонный под углом сорок пять градусов коридор, заканчивающийся квадратным отверстием со стороной около метра. Чем дальше от входа, тем прохладнее, но к дыму факелов еще примешивается неосязаемая пыль, которую поднимают посетители, и поэтому здесь очень трудно дышать. Наконец попадаешь в две камеры, одна из них называется камерой царя, другая - камерой царицы; в первой стоит гранитный саркофаг с разбитой крышкой, вторая камера пуста. Мы вышли из покоев их величеств, где было нечего осматривать, кроме стен, и отправились приветствовать его высочество сфинкса - огромного пса, сторожа гранитного стада, лежащего в сотне шагов по направлению к Нилу. С помощью арабов мне удалось вскарабкаться к нему на спину, а оттуда на голову, что, уверяю вас, совсем не просто. Мейер тут же последовал за мной. Тогда я быстро спрыгнул па плечи гиганта, а потом на землю и стал рисовать Мей- ера, который, стоя на ухе сфинкса, служил ему плюмажем, а мне - масштабом.

Возле большой пирамиды есть еще одна, поменьше, с сохранившейся остроконечной вершиной; сюда поднимаются редко, и первым, как рассказали арабы, на нее взобрался французский барабанщик, спасаясь от мамлюков; у него не оставалось другого выхода, как взобраться на пирамиду, где он становился недосягаемым для преследователей. Когда он добрался до вершины, ему пришла в голову мысль изо всех сил бить в барабан, взывая о помощи. Этот грохот был слышен на целое лье вокруг, п генерал Ренье послал две роты; они обратили мамлюков в бегство и освободили пленника; он спустился с пирамиды и был встречен со всеми подобающими случаю военными почестями.

Мы вновь уселись па ослов и вернулись в Гизу, но не для того, чтобы осматривать загородный дом Мурада, от которого наверняка не осталось и следов, а чтобы посетить заведение для цыплят-сирот.

Все знают, что в Египте наседок, способных высидеть только полтора десятка яиц одновременно, заменили паровыми печам, где выводят тысячи цыплят. Хозяин этого любопытного заведения не только работает па себя, но и принимает за небольшую мзду в инкубатор все яйца, которые ему приносят. Дортуар, где размещаются его пансионеры в скорлупках, представляет собой длинную галерею с двухъярусными ячейками по обеим ее сторонам; тепло распространяется от котла с водой, нагретой до нужной температуры, расположенного под полом. Заслонки этих ячеек выходят на галерею; первые десять-двенадцать дней они закрыты, потом их начинают ненадолго открывать, с каждым днем оставляя их открытыми все дольше и дольше, и наконец па двадцатый день появляются цыплята.

Мы подоспели в тот момент, когда у одной из печей "начались схватки", и, таким образом, роды произошли в пашем присутствии. Процедура эта крайне проста: яйца разбивают, словно для приготовления омлета, и цыплят вылущивают оттуда, как горох, затем одного за другим бросают обратно, причем обращаются с ними так, будто кидают в кучу камни. Сразу после "высиживания" цыплята начинают пищать что есть силы, а затем пускаются на поиски пропитания, впрочем напрасные, поскольку хозяин заведения берет на себя труд следить за тем, чтобы цыплята вылупились из яиц, но вовсе не намерен кормить их. К тому же они могут прожить без пищи три дня - наверное, благодаря теплу; если за этот срок их не забирают владельцы, то они переходят в собственность хозяина-наседки, который отправляет их на рынок и продает, не стараясь предварительно откормить.

Мы вернулись в Каир, заехав на остров Рода, где находится Ниломер.

Это приспособление, предназначенное для измерения высоты уровня воды в Ниле, представляет собой всего-навсего колонну высотой в восемнадцать локтей вместе с капителью; ежегодно на ней отмечают высоту воды в реке в момент паводка. Этот Нпломер, сильно пострадавший во время оккупации Каира французской армией, по приказу генерала Мену был восстановлен под руководством инженера путей сообщения Шаброля. Когда работы были завершены, перед памятником соорудили портик, а под перистилем над дверью в стену вмуровали плиту из белого мрамора и высекли па ней по-французски и по-арабски такую надпись:

"Во имя Аллаха милостивого и милосердного. В год IX30 Французской Республики и в 1215 год хиджры, 30 месяцев спустя после завоевания Египта Бонапартом, главнокомандующий Мену восстановил Ниломер. Самый низкий уровень Нила соответствовал 3 локтям 10 дюймам после солнцестояния VIII года.

В Каире воды начали прибывать на 16-й день после упомянутого солнцестояния и я.

Они поднялись на 2 локтя 3 дюйма над стержнем колонны па 107-й день после упомянутого солнцестояния.

Они начали спадать на 114-й день после упомянутого солнцестояния. Все земли были затоплены. Этот невиданный паводок высотой 14 локтей 17 дюймов позволяет надеяться на особо плодородный год".

В тот же вечер, вернувшись в Каир, господин Эйду, врач с "Улана", сопровождавший нас из филантропических побуждений, почувствовал, что сам подвергся тому самому заболеванию, от которого хотел уберечь нас. Господин Мсара тут же посоветовал послать за господином Десапом, врачом из Безансона, он обосновался в Каире со времен французской экспедиции и приобрел большой опыт в лечении глазных болезней, специально их изучив. Мы поспешили исполнять его совет, и час спустя пред нами предстал величественный старец в восточных одеждах и с большой бородой - это был наш соотечественник. Арабы, оценивающие ученость по длине бороды, высоко чтут этого человека. Поспешим добавить, он этого заслуживает, опровергая поговорку, что внешность обманчива.


IX. ВИЗИТ К ПОЛКОВНИКУ СЕЛЬВУ


И КЛОТ-БЕЮ 31

Узнав о возвращении в Александрию вице-короля, господин Тейлор отправился туда, мы же остались в Каире готовиться к путешествию на Синай.

Благодаря замечательному топографическому чутью, присущему парижанам, мы уже чувствовали себя в Каире так свободно, словно родились здесь; наши мусульманские одежды, которые, признаюсь без ложной скромности, мы носили с истинно восточным достоинством, распахивали перед нами любые двери, даже врата мечетей, куда мы взяли привычку частенько наведываться. Мечеть - это оазис города: здесь вас ждут прохлада, вода, тень, деревья и птицы. Здесь вы встретите арабских поэтов, они приходят сюда, чтобы в перерывах между молитвами толковать стихи из Корана, и своим пением убаюкивают набожных бездельников, проводящих все свое время под сенью цветущих апельсиновых деревьев; нам доставлял истинное удовольствие размеренно-монотонный голос муэдзина; пока он молод, он взбирается на самый верх мадана и оттуда призывает народ на молитву; с годами он опускается на ярус ниже и голос его тоже утрачивает былую звонкость; еще позже, будучи дряхлым старцем, он способен подняться лишь на самую низкую галерею, откуда его слышат только прохожие.

Часто нам доводилось находиться в мечети во время омовения, и, подобно истинным правоверным, мы тоже принимали участие в исполнении этих религиозных обрядов; по тому рвению, с которым мы смачивали водой нос и руки, можно было бы заключить, что мы прибыли из святых мест - Медины или Мекки. Нас всегда забавляло то, как при выходе из мечети молившиеся "разбирали" свою собственность; каждый мусульманин, входя в мечеть, оставляет на пороге обувь, и возле дверей всегда возвышается гора бабушей всех цветов и фасонов. Вспомните разъезды после парижских балов, где каждый берет не свою шляпу, а ту, что покажется ему самой лучшей; то же происходит и с бабашами; это форменный грабеж, поскольку никто из молившихся даже не дает себе труда разыскать пару обуви хотя бы того же цвета, что и его. Что же касается самых ревностных правоверных, то они возвращаются из мечети вообще босиком, поскольку те, кто остался недоволен доставшимися им бабушами, возмещают ущерб качества количеством и уходят, унося по четыре туфли: две на ногах и две на руках.

Можете себе представить, сколь частым и разнообразным бывает это развлечение в таком городе, как Каир, где только на одной улице мы насчитали около шестидесяти мечетей; мы по очереди зарисовали самые примечательные из этих храмов: гигантскую мечеть султана Хасана, где укрывались мятежники во время каирского восстания, с которыми расправились при помощи кавалерии и пушек; мечеть Мухаммед-бея, ее купол покоится на колоннах, уцелевших от древнего Мемфиса; мечеть Му-Рустам, отделанную редкостной мозаикой - все это великолепные памятники искусства XI-XII веков; мечеть султана Калауна, ее квадратные столбы доверху облицованы фаянсовыми плитками ослепительных цветов; мечеть султана Гури, ее роскошные своды украшены прихотливо переплетенными и кокетливо изогнутыми арабесками, и, наконец, мечеть Ибн Тулуна, названную в честь построившего ее завоевателя; для арабов, которые приходят сюда молиться чаще, чем в другие мечети, она стала святыней, для любопытных чужеземцев - достопримечательностью, ибо все в ней поражает- и древность (она построена в IX веке), и невиданные размеры, и необычный минарет, снаружи опоясанный лестницей. Зарисовывая интерьер этой мечети, я едва не стал причиной ужасного скандала. Поскольку христиане могут проникнуть в мечеть лишь под страхом наказания, назначаемого обычно теми, кто застигает их там врасплох, поскольку лишь очень немногие мусульмане занимаются живописью, мы из предосторожности улучали такой момент, когда в мечети оставалось совсем немного правоверных - они либо дремали, расположившись под цветущими апельсиновыми деревьями, либо предавались видениям, порожденным опиумом, кроме них были там еще поэты, поглощенные толкованием Корана или самосозерцанием и не обращавшие на пас никакого внимания. Я достал из-за пояса кроме бристольской бумаги32 еще один лист, испещренный арабскими буквами, и принялся за дело.

Заслышав за спиной чьи-то шаркающие, неторопливые шаги, я тут же клал исписанный лист поверх своего наброска; проходивший мусульманин искоса глядел на пего и, принимая нас за копиистов или поэтов, уходил, пожелав либо терпения, либо вдохновения, в зависимости ОТ ТОГО, чем, ПО его мнению, мы работали - руками или головой. Но тут я, вероятно, так углубился в созерцание своего творения, что не услышал, как ко мне кто- то приблизился; это оказался один из самых фанатичных завсегдатаев мечети; заметив тень на наброске, я инстинктивно положил сверху исписанный лист, но было уже поздно: правоверный увидел рисунок и признал во мне франка. Это открытие повергло его в такой ужас, что он бросился к одной из внутренних дверей, испуская дикие крики; я не стал терять времени, засунул рисунок, бристольскую бумагу и страницу рукописи за пояс и, решив, что если мусульманин позволил себе бегать в святом месте, то и я имею на это право, кинулся к выходу, в свою очередь не дав себе труда отыскать принадлежавшие мне туфли, обулся в первые попавшиеся и скрылся в соседней улочке.

Однако, чудом избегнув мук святого Стефана, я чуть было не повторил участь святого Лаврентия33. Горел один из домов в квартале франков; когда я увидел, что все бегут в направлении моего отеля, и к тому же имея только одному мне известные причины поторапливаться, я тоже устремился вслед за бегущими. Скоро мы оказались у места пожара, который спокойно делал свое дело, в то время как присутствующие пытались бороться с ним главным образом криками, жестами или молитвами. Между тем показался кади со своей гвардией, вооруженной бамбуковыми палками; в мгновение ока все вокруг опустело; рота солдат и около сотни добровольцев устремились к соседним деревянным домам, стоявшим вблизи горевшего. Работавшие действовали весьма рьяно, через час от домов не осталось и следа. Таким образом был отрезай путь огню, затем топорами подрубили главные опоры объятого пламенем дома, и он сразу рухнул; обломки залили водой и, оставив их тлеть под надзором стражи, разошлись.

Нашим вторым развлечением, не столь опасным, как первое, было посещение кофеен. Как известно, это светские заведения, и их смело может посещать кто угодно; курильщики опиума, игроки в шахматы и в мангаля - самые рьяные завсегдатаи кофеен. Ну а мы, не будучи любителями ни одного из этих развлечений, просто-напросто заказывали кофе и трубки. Мы не сразу привыкли к кофе, который на Востоке готовят иначе, чем во Франции: зерна слегка обжаривают, измельчают пестиком и заливают кипящей водой; пьют его таким горячим, как может выдернуть нёбо. Сначала я имел слабость попросить сахару и все необходимое для этой процедуры. Когда официант принес мне в ладони немного сахарного песку, я велел дать ложечку, чтобы размешать сахар, он поднял с пола какую-то щепку и любезно преподнес ее мне. Мои принципы не позволяют мне оскорблять окружающих, и поэтому, несмотря на брезгливость, которую я испытывал к этой импровизированной сахарнице, я подставил свою чашку, а затем поскоблил щепку перочинным ножом, чтобы освободить ее от всего наносного, и таким образом мне как нельзя лучше удалось испортить этот напиток. Тогда я попросил еще одну порцию кофе, выпил во всей его восточной первозданности и почувствовал изумительный аромат и изысканнейший вкус. Небольшие порции позволяют выпивать в день двадцать пять - тридцать чашек кофе; кофе вселяет бодрость, тогда как трубка - это развлечение. Стоит куда-нибудь зайти, и вам сразу же приносят кофе и чубук; кофе восстанавливает силы, отнятые жарой, ну а чубук заменяет разговор.

Происшествие, случившееся со мной в мечети Ибн Тулуна, на какое-то время отвратило нас от посещения святых мест, и мы решили совершить вторую поездку за город. Однажды, проезжая по Старому Каиру, мы встретили полковника Сельва, он изъявил желание принять в своем шатре господина Тейлора и просил передать ему это приглашение. Полковник Сельв, став Сулейман- беем, отрекся от христианской религии и от французских привычек, принял ислам и зажил восточной жизнью; несмотря на перемену веры и нравов, сердце его оставалось европейским и в нем еще жили национальные воспоминания: он велел расписать стены своего дома картинами самых славных баталий времен революции и империи, и отныне перед его взором всегда предстают соотечественники; он показывал нам эти картины с грустной улыбкой, и мы поняли, сколько страданий и душевной борьбы претерпел он, прежде чем отважился на то, что во Франции именуют вероотступничеством; он просил, чтобы мы посвятили ему целый день, и мы обещали. Как-то утром он явился к нам, требуя исполнения данного обещания. Господин Тейлор отыскал на Роде переданную в его распоряжение лодку, чтобы мы смогли добраться до пирамид Саккара и к развалинам Мемфиса, затем на обратном пути вместе с французскими офицерами, состоящими на службе у вице-короля, мы должны были устроить ужин по-европейски. Мы отправились в путь, взяв с собой господина Мсара, сопровождавшего нас во всех странствиях.

Дул попутный ветер, путешествие проходило великолепно. Мы плыли по Нилу - древние величали его отцом всех рек; волны, раскачивавшие нашу лодку, некогда омывали руины Фив и Филе; мужчины, которых мы видели на берегах, были одеты так же, как во времена Исмаила34, а женщины - как во времена Агари35; итак, нам ни минуты не приходилось скучать, а пояснения Сулейман-бея и господина Мсара придавали окружающему еще большую поэтичность. Из своих французских пристрастий господин Сельв сохранил любовь к охоте; я подробно расспросил его относительно здешних животных, н особенно о крокодилах.

Крокодилы никогда не спускаются до Нижнего Египта, и, чтобы увидеть их, нужно подняться до Дендера: в самые жаркие дни, когда уровень воды в Ниле очень низок, крокодилы выбираются из реки погреться на солнце; однако, прежде чем доставить себе подобное удовольствие, они принимают меры предосторожности, из чего можно заключить, что эти животные прекрасно отдают себе отчет в том, какой опасности подвергают себя, покидая свою естественную среду. Обычно их можно увидеть на песчаных отмелях, открывающихся, когда в Ниле убывает вода; они лежат неподвижно, как стволы деревьев, и почти всегда окружены большими птицами, которые, по-видимому, находятся с ними в самых добрых отношениях; один из лучших друзей крокодила - пеликан, как у буйвола и коровы- белая цапля, загадочный спутник, чья привязанность поистине необъяснима.

Когда крокодил не находит себе островка, где можно пожариться на солнце, он осмеливается вылезти на берег, но не удаляется от воды больше чем на пять- шесть шагов и, заслышав малейший шум, пыряет обратно. Именно в этом случае пеликан, наделенный очень тонким слухом, оказывает крокодилу неоценимую помощь: он взлетает, хлопая крыльями и испуская громкие крики, и таким образом предупреждает друга об опасности; крокодил стремительно погружается в реку. Кроме того, поскольку эти животные покрыты прочным панцирем, за исключением отдельных участков под конечностями, то, даже приблизившись к нему на расстояние выстрела, редко кому удается попасть именно в то место, где отсутствует эта природная броня.

Во времена Египетской экспедиции в Дендере жил один кашиф36; он очень любил охотиться на крокодилов и знал их излюбленные места, как наши браконьеры знают, где водятся зайцы и косули; иногда он устраивал засаду и, прикрывшись водорослями и пальмовыми листьями, проводил там целые дни, подстерегая свою редкостную добычу. Таким образом кашиф убил семь или восемь крокодилов внушительных размеров и водрузил их на крышу своего дома; издали они напоминали артиллерийскую батарею; этот обман зрения был единственной выгодой, которую кашиф извлекал из охоты. Он не разу не подвергся нападению крокодила, а наоборот, неоднократно наблюдал, как крокодилы убегают от человека.

После восхитительного двухчасового плавания мы сошли на берег против пирамид Саккара. Они древнее по возрасту и поэтому хуже сохранились, чем пирамиды Гизы,- их очертания утратил былую четкость, у одних ступени совсем невысокие, у других же, чтобы добраться до вершины, нужно преодолеть два огромных уступа, словно рассчитанных на великанов; у основания пирамид, на земле, валяются кости; достаточно слегка разгрести песок, и можно обнаружить остатки мумий, погребальных бинтов или же статуэтки богов, амулеты и скарабеев. Под землей находятся гигантские катакомбы, где покоятся обитатели древнего Мемфиса; некрополь раскинулся по всему побережью Нила.

Кроме женских и мужских погребений здесь захоронены животные - спелёнатые священными повязками кошки, ибисы, ящерицы - все они прежде почитались божествами. Положены эти разнообразные божества в общую могилу "валетом". Я взял под мышки ибиса и кошку, которые по внешнему виду показались мне значительными фигурами своего времени, и отправился, прихватив эту парочку, отдохнуть в склепе, испещренном иероглифами, местами прекрасно сохранившимися, а местами полустертыми путешественниками, этими варварами цивилизации. От пирамид Саккара мы отправились к пальмовой роще, выросшей на месте древнего Мемфиса, примерно в одном лье от пирамид. Трудно подобрать лучший саван для этих древних египетских руин: из земли выступают какие-то мраморные плиты и колонны и как бессмертный дух этих величественных развалин - поверженный колосс фараона Рамсеса Великого, покрывающий пространство в тридцать шесть футов.

В нескольких шагах от колосса находится библейский памятник, почти ровесник завоевателя, чья статуя лежит неподалеку; это склеп, арабы называют его темницей Иосифа, они считают, что именно сюда был привезен сын Иакова и что он поднимался по ведущим во дворец ступеням, которые вам непременно покажут, дабы толковать сон фараона. Впрочем, на Востоке языческие и библейские традиции всегда переплетаются; обе легенды связаны между собой, it нам еще не раз представится случай воскресить их в памяти одновременно.

Мы вернулись тем же путем, по Нилу,- это единственная дорога, пересекающая Египет, причалили напротив Шубры и отправились к полковнику Сельву.

Нас ждали к ужину. Среди приглашенных была одна знаменитость. Ля Контанпореп37, путешествовавшая в это время по Египту, была принята нашим щедрым соотечественником с королевскими почестями. Несколько дней назад она заболела и, поскольку чувствовала себя еще довольно слабой, чтобы встать с постели, попросила накрыть стол в ее комнате. Говорила она без умолку, так как ела мало, благодаря чему мы остались только в выигрыше. На следующий день мы начали готовиться к паломничеству на гору Синай. Мы прибегли к помощи соотечественника, молодого француза, господина Линана, который не так давно сопровождал графа де Форбена в Сирию и, придя в восторг от климата, архитектуры и от всей пронизанной поэзией атмосферы Востока, остался в Каире, предварительно исполнив свои обязательства перед знаменитым попутчиком. Он-то и предложил нам свои услуги па предмет объяснений с проводниками-арабами. Настало время вступить в переговоры с этими сынами пустыни; и вот мы отправились к господину Линану напомнить об обещании - он был готов его исполнить. Результат не замедлил сказаться; на следующий же день к нам явилась депутация племени валед-саид - одного из самых многочисленных на Синайском полуострове. Мы условились с вождем о цене и договорились о том, что сначала им предстоит привезти господина Тейлора из Александрии в Каир, а затем уже совершить путешествие на Сипай и вернуться в Суэц. Мы столковались на пятидесяти пиастрах за дромадера, то есть все путешествие должно было обойтись нам в восемнадцать франков.

Я наблюдал, как арабы со своими животными входили во двор нашего отеля, и это зрелище навело меня на серьезные размышления; всякий раз, когда я слышал рассказы о путешествиях на Восток, в качестве средства передвижения упоминались верблюды, и, думая об этом животном, я представлял его себе таким, как его описывает господин Бюффон38,- с двойным горбом на спине; в какой-то мере я свыкся с ним мысленно и тысячу раз воображал себя во время путешествия расположившимся в этом созданном природой ущелье на спине этого загадочного четвероногого, но с приездом на Восток все мои представления странным образом развеялись. Прежде всего я узнал, что двугорбых верблюдов в Египте вообще нет и что здесь без разбора всех верблюдов именуют дромадерам, и наоборот. Верблюд же рядом с дромадером примерно то же, что лошадь в упряжке рядом с верховой. Это открытие перевернуло всю стройную систему моих понятий: вместо ущелья оказалась гора, и к тому же, вместо того чтобы использовать ее как точку опоры для поясницы или груди, арабам пришло в голову взгромоздить именно на нее седло, увеличивающее высоту еще на восемь или десять дюймов, и, таким образом, поднять путешественника на десяток футов над землей. Прибавьте к этому рысь, от которой буквально выворачиваются наизнанку все внутренности, и можете себе представить все прелести этого восточного способа передвижения.

Для человека, по два-три раза падающего со своего осла на каждой прогулке, это не такая уж веселая перспектива. К счастью, я давно взял за правило бороться лишь с реально угрожающей опасностью и поэтому, имея впереди десять дней пли по меньшей мере неделю, гнал от себя тревожные мысли и был готов на следующий же день вновь предаваться беззаботной, полной соблазнов жизни, которую мы вели вот уже почти три недели.

На сей раз к нам в дверь постучал еще один француз, намеревавшийся занять нас на весь день. Это был Клот-бей, знаменитый врач, нам довелось встречать его в Париже в 1833 году; он состоял на службе у паши и, кстати, не раз оказывал ему неоценимые услуги; недавно ОН ОТ крыл В Абу-Забале больницу и хотел показать ее господину Тейлору, а затем приглашал нас к себе домой провести вечер на турецкий манер. Нетрудно вообразить, что мы с радостью согласились. Паша придавал исключительную важность больнице в Абу-Забале: она должна была стать школой для молодых врачей; мы увидели все страшные болезни Востока, неизвестные или забытые в Европе, которые упоминаются лишь в Библии: слоновая болезнь, проказа, водянка - иначе говоря, все болезни из Книги Иова. Молодые хирурги-арабы с внимательными, умными глазами демонстрировали своих больных, проявляя при этом излишнюю горячность, свидетельствовавшую об их стремлении понравиться начальству. Клот-бей понимал, что это зрелище, представляющее интерес для людей науки, у нас могло вызвать любопытство ненадолго, и мы быстро перешли в небольшой сад - настоящий оазис, где росли кусты сирени и апельсиновые деревья; казалось, здесь, в тени и прохладе, выздоровление наступает само по себе.

Около двух часов дня Клот-бей заметил, что погода резко ухудшилась, поэтому он предложил нам сесть на ослов и как можно скорее вернуться в Каир. Он рассудил так не без основания, ведь если ураган застанет нас в Абу-Забале, нам придется провести здесь весь день, что врядли доставит нам удовольствие, к тому же Клот-бей уже отдал необходимые распоряжения по поводу предстоящего приема. Мы мчались галопом, и, хотя больница находилась в двух - как нам показалось, нескончаемых - лье от Каира, меньше чем через час мы были у цели; я с радостью убедился, что я и мой осел до последней минуты составляли неразделимое целое; это вселило в меня некоторые надежды в отношении дромадеров.

Перед ужином Клот-бей повел нас в бани. Я уже подробно рассказывал, как происходит эта процедура, в главе об Александрии, поэтому не стану повторяться; к тому же я вполне освоился и, в свою очередь, превратился в ярого приверженца восточных бань.

Мы отправились в дом Клот-бея на ужин; все было на турецкий манер, единственная уступка Европе - наличие ножей и вилок; ужин состоял главным образом из плова, вареной баранины, риса, рыбы и сластей. После трапезы Клот-бей пригласил нас перейти в салоп и расположиться на огромном диване; нам подали по нескольку чашек превосходного кофе, которым мы наслаждались; затем каждому вручили по чубуку, а в ногах улегся негр, в чьи обязанности входило набивать, зажигать и выбивать трубки; видя, что мы устроились весьма удобно, Клот-бей хлопнул в ладоши, и вошли четверо музыкантов.

Признаюсь, увидев их, я ужаснулся, вспомнив музыкальный вечер в доме у вице-консула, мне совсем не хотелось вторично выслушивать подобный тарарам. Я с опаской взглянул на инструменты, и, увы, их вид не успокоил меня: во-первых, там был барабан, уже известный мне по путешествию на лодке; во-вторых, скрипка зэ, железная ножка которой была зажата между коленями исполнителя; два других инструмента напоминали мандолины с грифом невиданной величины. Оказалось, что злодеи-музыканты к тому же еще наделены голосами, они скрывали их до поры до времени, но в конце концов мы их услышали.

Концерт только начался и, казалось, ничем не должен был отличаться от того, что нам уже пришлось слушать, как вдруг вошел Жиль, одетый во все белое, с чем-то наподобие шляпы из тонкого фетра на голове, как у Пьеро. За ним - четыре женщины, в которых мы без труда узнали альмей. Это были каирские тальони40. Теперь мы уже не обращали внимания на музыку, его поглотили эти спустившиеся с небес гурии в элегантных, роскошных одеждах; на голове - богато расшитые и отделанные драгоценными камнями тарбуши, из-под которых ниспадали волосы, заплетенные в десятки длинных топких косичек, украшенных венецианскими цехинами с проделанными по краям дырочками. Монеты располагались так плотно друг к другу, что издали напоминали золотую чешую. Несколько косичек было перекинуто на грудь, но основная масса струилась по спине, прикрывая плечи дивной позванивавшей золотой накидкой. До талии платье плотно облегало тело и напоминало сюртук с овальным вырезом, оставляющим грудь обнаженной, от талии оно ниспадало свободно и пышно; рукава, тоже сверху узкие и облегающие, к локтю расширялись, открывая руки и свисая до пола; под платьем были надеты причудливые турецкие шаровары со -множеством сборок, доходившие до щиколоток; золотая тесьма почти целиком покрывала тонкую, прозрачную блузку зеленого или синего цвета. Этот костюм дополняла кашемировая шаль, повязанная на талии так, что свисавшие концы были разной длины, и, хотя с виду этот наряд кажется простым, стоит он баснословно дорого: одни только тарбуш обходится в десять, двадцать, а то и в тридцать тысяч франков. Кроме того, как и у многих турецких женщин, у альмей ногти на ногах и па руках выкрашены хной, а веки густо покрыты кухлем, придающим глазам удивительный блеск; гибкий и тонкий стан этих танцовщиц, пожалуй, одно из самых сильных впечатлений, дарованных нам на Востоке.

Неожиданное появление альмей, их живописный облик и поэтичное имя немедленно снискали наш восторг, воцарилась глубокая тишина. Клот-бей, привыкший к подобным зрелищам, невозмутимо курил, у нас же чубуки буквально выпали изо рта, и мы принялись аплодировать - так принято в Париже приветствовать именитых актеров. Альмей же в ответ на наш восторженный прием приблизились к нам, грациозно покачивая бедрами, и исполнили нежную, сладострастную песню под негромкий аккомпанемент музыкантов. После чего они подошли к нам, сделали изящный пируэт и отошли от нас; теперь они разделились на пары, и их медленный танец изобиловал причудливыми фигурами. Хотя альмей все время двигались, им, однако, удавалось сохранять простые и величественные позы, которые воскрешали в памяти античные статуи. Но постепенно их танец становился все стремительнее, движения - сладострастнее, жесты - зазывнее, певцы запели громче, к альмеям присоединился шут и, став в центре, начал принимать непристойные позы; паяц и альмей, возбужденные пением и музыкой, вошли в экстаз. Их голоса уже заглушали музыку, виртуозные исполнительницы пели сладострастную песню, и между четырьмя женщинами и их партнером разыгралась сцена, напоминающая борьбу вакханок с сатиром. Наконец, растрепанные, тяжело дыша, они кинулись к нам, обвивая трепещущими руками, как змеи, проскальзывая под наши широкие восточные одеяния.

Однако за удовольствия надо платить, фальшивые ласки расточаются ради денег: одни зрители держат губами цехин, и альмей должны забрать его также губами, другие покрывают влажные от пота лица и грудь девушек мелкими золотыми монетами, которые альмеи затем стряхивают в серебряную кружку. Именно здесь проявляется скупость или щедрость мусульманина.

За первым действием последовало сольное выступление. Музыка вновь стала спокойной и бесхитростной, зазвучали размеренные стихи: девушка прогуливается по чудесному саду и собирает цветы для букета. Стихи изысканны и ярки, как клумба, с которой это юное создание обрывает цветы; в стихах воспеты и пестрокрылые бабочки, и сладкоголосый соловей, и золотое солнце, душа и огонь природы; вся пантомима, разыгранная девушкой, сопровождается строфа за строфой, куплет за куплетом пением музыкантов. Внезапно девушка пугается пчелы, рассерженной тем, что она сорвала розу, которую та облюбовала; девушка прогоняет ее и продолжает собирать цветы. Но пчела возвращается, певцы смеются, девушка снимает пояс, чтобы отогнать ее, но пчела не улетает, и музыканты потешаются над девушкой. Вдруг, хотя она и прикрывает грудь руками, пчела забирается туда, и девушка в испуге срывает платье, рубашку, пышные панталоны и остается голой. Но пчела по-прежнему яростно нападает; музыканты хохочут, девушка мечется, кружится на месте, а затем с криками начинает кататься по земле; ее страстные, неистовые, стремительные, необузданные движения завораживают. В этом зрелище есть что-то волшебное, магическое. Внезапно, словно моля о помощи, одним движением она оказывается на коленях у одного из зрителей, показавшегося ей в минуту отчаяния самым отзывчивым; она кутается в его одежду, прижимается к его груди и закрывает свое лицо и плечи копной волос.

Обычно этой сценой, как фейерверком, завершается представление. Избранник обретает свободу с помощью цехинов; вечер с альмеями вообще стоит очень дорого: подобное развлечение доступно лишь весьма знатным людям, ибо хозяин дома, чтобы доставить подобное удовольствие гостям, должен заплатить не менее двух или трех тысяч пиастров. За эти деньги, если не очень привередничать из-за цвета кожи, можно купить шесть или восемь невольниц.


X. ГОРОД ХАЛИФОВ


Как-то вечером, когда мы ужинали, во внутреннем дворе раздался сильный шум - кричали люди, ревели дромадеры; посмотрев из окна столовой, мы увидели, что вернулся господин Тейлор. Выехав накануне утром из Александрии, он преодолел сорок пять лье пустыни, отделяющих ее от Каира, со скоростью арабской почты.

Переговоры, которые вел господин Тейлор, были окончены, правда, они оказались сложнее, чем он предполагал. Как он ни торопился, как ни скрывал свои планы, но о них стало известно. Англия опередила Францию, и оба обелиска, за которыми господин Тейлор приехал в Египет, уже были обещаны Великобритании. Мухаммед Али стремился, как мог, угодить сразу обеим державам, мечтая помирить их. Именно из-за обелисков господин Тейлор предпринял предыдущее путешествие и сам исследовал места, где находились эти памятники древности. Это, несомненно, сыграло свою роль: господин Тейлор бывал в Египте начиная с 1828 года и заявил, что поскольку речь об обелисках шла уже в ту пору, то приоритет в их поиске принадлежит ему. Затем, чтобы достичь общего согласия, он предложил Англии взамен двух обелисков Луксора обелиск Карнака, он даже превосходит их по высоте. Возникли еще какие-то споры, и тогда англичанам были обещаны еще два сфинкса; в конце концов оба обелиска Луксора и один Александрийский обелиск перешли в собственность Франции.

Итак, господин Тейлор пребывал в прекрасном расположении духа, поскольку переговоры увенчались успехом, и он непременно желал продолжить путешествие; по его предложению мы единодушно назначили отъезд на следующий вечер. Утром этого великого дня мы вместе с арабами отправились к вице-консулу Франции господину Дантану, чтобы заключить с ними договор в его присутствии; сперва мы условились о количестве животных и людей для пашей экспедиции, потом перешли к основному вопросу - сколько нужно заплатить за путешествие в оба конца, которое продлится около месяца.

Чувствовалось, что арабы попали в свою стихию: хитрые, упрямые, изворотливые, они беспрестанно ускользали от наших доводов, делая вид, что не понимают их, или приводили аргументы, на которые мы не могли возразить, поскольку не знали ни местности, ни здешних нравов; боясь продешевить, они увеличивали своп притязания, а потом, пойдя на какие-то незначительные уступки, с видом, что приносят огромную жертву, в конечном итоге наживались вдвойне. Свою высокую цену они мотивировали тем, что на Синайском полуострове живут три племени, заключившие соглашение не мешать друг другу сопровождать путешественников; по их словам, это "невмешательство" достигалось лишь с помощью денег, и поэтому требуемая сумма, казавшаяся нам весьма внушительной, по их мнению, была вполне умеренной, ибо за вычетом из нее доли двух других племен оставшегося едва хватало, чтобы заплатить проводникам. Как видите, это один из тех сомнительных аргументов, на который нечего возразить; таким образом, нам пришлось удовлетворить почти все их требования, и мы сумели добиться лишь единственной уступки - во время путешествия арабы будут питаться отдельно; дромадеры же переходили на наше иждивение. Когда с переговорами было покончено, господин Дантан предупредил нас, что не следует полностью полагаться на дружеские отношения племени валед-саид с другими племенами; правда, его представители славятся храбростью и преданностью, поэтому в случае неприятностей они помогут нам защищаться. В связи с этим господин Дантан призвал нас присовокупить к багажу оружие, а к провианту - свинец и порох.

Наши арабы пытались понять то, что говорил нам Дантан, но так как они находились довольно далеко, то не могли ничего расслышать; по выражению наших лиц они, видно, поняли, что сказанное было не в их пользу и мы сожалеем о заключенной сделке и ищем предлог, чтобы ее расторгнуть; тогда один из них, Бешара, который немного изъяснялся по-французски, подошел к нам и, делая вид, будто не замечает, что прервал разговор, пригласил посмотреть на дромадеров. Сам того не зная, он задел мое слабое место. Следом за Бешарой я пошел во двор к животным. Он поведал мне о том, что существуют разные виды дромадеров, нам же предстояло путешествовать на настоящих хаджинах41, быстроногих, как газели, сильных, как львы, кротких, как ягнята; у каждого из них имелась своя родословная, как у самых породистых и прославленных арабских скакунов, к тому же, когда мы будем идти по пустыне, то сможем убедиться, что они даже не оставляют следов на песке - так стремительна и легка их поступь.

Последнее высказывание, нужно признаться, подтверждалось самым беглым осмотром несчастных верблюдов, удостоенных подобного панегирика; они отличались феноменальной худобой, а кожа, которая, казалось, прежде принадлежала животным вдвое толще их, свисала бесчисленными складками, покрывая тело как бы стальным каркасом, но легко позволяя прощупать все выпуклости. Правда, морда у них была добродушной и кроткой, а железное кольцо, продетое в ноздри, на мой взгляд, с лихвой заменяло поводья, поэтому единственной причиной для недовольства был их непомерный рост. Кроме всего прочего я проникся жалостью к нашим будущим спутникам: их прославленная воздержанность была буквально написана па их телах; правда, испытав жалость, я, естественно, начал высказывать сомнения относительно состояния здоровья этих несчастных животных. Тогда арабы принялись дружно возражать мне, Мухаммед тоже присоединился к их хору. Все, что у меня вызывало тревогу, по их мнению, лишь обеспечивало безопасность, то, что мне казалось недостатком, превозносилось моими собеседниками как достоинства. Я понял, что мне их не переспорить, и решил не высказывать вслух своих сомнений; правда, меня смущало, что я пи разу не встречал верблюдов столь гигантского роста…

Ко мне подошли барон Тейлор и Мейер - нужно было срочно запасаться провизией; мы отложили завершение сделки на вечер и попросили арабов составить список необходимых в дорогу вещей. Хотя этот список и не был длинным, но из-за разнообразия перечисленных в нем предметов нам предстояло посетить все каирские базары, поскольку каждый торговец и каждый базар специализируются на каком-то определенном товаре и вы ни за что не найдете здесь того, что продает торговец из соседнего квартала.

По представленному перечню этих вещей можно судить о простоте нравов кочевников, сводящей нужды путешественников к суровой жизненной необходимости: бурдюки для воды; сосуды из кожи, прикрепляемые к седлу, чтобы можно было пить на ходу, не останавливая караван и не открывая бурдюков; рис на трех человек в расчете на дорогу в оба конца; нас убеждали, что мы найдем рис на Синае, но мы все- таки предпочли запастись им в Каире; мука для выпечки хлеба; бобы для корма дромадеров; финики - эти фрукты лучше всего сохраняются в подобных путешествиях; мишмиш; говоря о базарах, где торгуют съестным, я уже упоминал эту высушенную на солнце абрикосовую пасту, которую скатывают, как рулон материи, и продают на аршин; этот продукт весьма удобен для перевозки, поскольку занимает не больше места, чем чемодан, а сваренный в воде, превращается в превосходный мармелад; табак, предназначенный как для нашего эскорта, так и для арабов, которые могут нам повстречаться в пути; дрова, чтобы готовить пищу; кофе против угрожающего нам обильного потоотделения; сахар в дар монастырю; палатка для защиты от палящего солнца и ночной прохлады; наконец, железные горшки для приготовления еды, поскольку глиняные выдерживают рысь дромадеров не больше десяти минут.

Последний пункт напомнил мне о моей навязчивой идее: перечисляя все достоинства хаджинов, Бешара забыл похвалить их необыкновенную рысь; увы, в путешествии нам предстояло сыграть роль глиняных горшков, каким бы нелестным для нас ни было подобное сравнение.

Однако ж за два-три часа нам следовало обежать дюжину базаров, поэтому приходилось поторапливаться; мы кинулись на ближайшую станцию нанимать ослов и оседлали этих достойных четвероногих, оказавших нам уже немало услуг; теперь, когда близилась минута расставания с ними и одновременно знакомства с новым средством передвижения, я еще выше оценил этих добродушных животных. Мы делали покупки, а Мухаммед свозил их в нашу штаб-квартиру; за три часа мы приобрели все необходимое. Я забыл сказать, что к полученному перечню мы еще добавили свечи, чтобы можно было писать и рисовать после захода солнца. Нам также пришлось расстаться с бабушами и маркубами42, сменив их на длинные красные сапоги, изготовленные в Марокко, тонкие п облегающие ногу, как шелковые чулки; на тюрбан набросили красно-желтый полосатый платок, благодаря которому лицо остается в тени, его концы, свисающие по обе стороны лица, украшены шелковыми кистями, оплетенными серебром. Нарядившись таким образом, мы вернулись в квартал франков, чтобы присутствовать при упаковке нашего скарба; МЫ были без сил, но полны решимости тронуться в путь в тот же вечер.

Сборы в дорогу уже шли к концу - арабы, на мой взгляд, лучше всех умеют упаковывать вещи: все было скатано, перетянуто шнурами и завязано веревками; два из четырех верблюдов, предназначенных для перевозки багажа, навьючены. Тогда господин Мсара, видя, что оставшаяся часть работы может быть также проделана без нашего участия, посоветовал нам, пользуясь свободной минутой, пойти в греческий монастырь в Каире - представительство монастыря на горе Синай - и попросить рекомендательные письма. Совет показался нам дельным, и мы поспешили исполнить его, но не успели мы проехать три или четыре улицы, как путь нам преградил свадебный кортеж: новобрачная, плотно закутанная в огромное шелковое покрывало, восседала верхом на осле, четверо евнухов несли над ее головой балдахин, а толпа женщин, тоже в покрывалах, шла следом, издавая особые, присущие только арабским женщинам щелкающие звуки, которые получаются, когда языком касаются нёба. Эти звуки обычно выражают радость. Одну мелодию сменила другая, более дикарская: двенадцать певцов, аккомпанируя себе на уже описанных инструментах, исполняли песни, прямо скажем, анакреонтические; жонглеры и шуты старались выразительными жестами передать смысл песен для тех, кто, как и мы, увы, не знал языка. За этим кортежем, достаточно многочисленным самим по себе, двигалась такая огромная толпа, что хотя мы привстали в стременах, но конца ее так и не увидели. Мы прикинули, что если эта толпа будет двигаться в таком темпе, то нам придется прождать здесь не меньше часа, а это слишком долго. Тогда мы решили отказаться от рекомендательных писем и вверить всевышнему заботу о нас, а сами повернули назад. Арабы были уже готовы, верблюды навьючены, оставалось лишь окончательно договориться о цене; эта сделка сводилась к следующему: мы даем задаток, а арабы оставляют заложников в консульстве в знак того, что будут за нас отвечать. Заложниками, жизнь которых зависела от наших, стали два воина из того же племени и их верблюды; мы обратили внимание арабов, что нас трое и поэтому следует оставить по меньшей мере трех заложников, по их вождь заявил, что двум франкам соответствуют два воина, а вместо третьего представлены два дромадера; хотели мы того или нет, пришлось согласиться с таким раскладом; хотя он и не слишком льстил нашему самолюбию, мы пережили это унижение. Господа Дантан, Мсара и Десап, пожелавшие присутствовать при пашем отъезде, наградили нас прощальными поцелуями, арабы зажгли факелы и подвели лошадей, которыми мы решили воспользоваться до первого привала, поскольку опасались, что рысь незнакомых нам верблюдов по узким, извилистым городским улицам может повлечь за собой всякого рода неприятности. Об этой предосторожности позаботился Мухаммед, чем по- настоящему расположил меня к себе; наконец в девять часов вечера наши арабы уселись на верблюдов, мы - на лошадей и наш кортеж выехал из двора отеля при свете факелов, которые несли впереди два проводника. Мы проехали по Каиру, вызывая восхищение жителей, несмотря на присущую им леность, они выскакивали из домов, привлеченные великолепием и необычностью представшего им зрелища. Мы выехали через ворота Победы, ближайшие от квартала франков, затем повернули направо п, двигаясь вдоль городских стен, через час оказались возле другого города - города мертвых, который превосходит город живых красотой, богатством и величием. Это некрополь халифов, где рядом с высшей каирской аристократией в гробницах из мрамора и порфира покоятся военачальники Салах ад-Дина и потомки мамлюка Бейбарса; мы решили устроить первую остановку, чтобы осмотреть этот некрополь, трудно было выбрать более "подходящий час" для посещения могил.

Арабы начали разбивать лагерь, а мы в сопровождении нескольких человек с факелами двинулись пешком к городу мертвых, возвышавшемуся вдали огромной темной массой, ни очертаний, ни форм которой нельзя было различить. Через двести шагов блики факелов стали отражаться на поверхности огромного сооружения; при зыбком свете факелов мы смогли рассмотреть на его подножии строки из Корана, опоясывавшие его, как священные облачения мумию, мы подняли факелы над головами, и над нами, отбрасывая тень, внезапно выросли карнизы и резко выступающие углы, но свет совсем растворился во мгле, не достигнув верхушки мадана, чей золотой полумесяц блестел в ночном небе, как звезда.

Мы постучали в дверь этого величественного сооружения; от шума, непривычного в столь поздний час, проснулись ястребы, прятавшиеся среди каменных арабесок, и с громкими криками взвились в небо. В ответ раздался протяжный вой; мы было решили, что некрополь населен лишь хищными птицами да собаками, но тут послышались шаги. Наши арабы обменялись несколькими словами с тем, кто стоял за дверью, наконец она открылась, и на пороге этой великолепной гробницы показался ее хозяин.

Это был старец, отличавшийся истинно мусульманским немногословием; узнав о цели нашего визита, он знаком пригласил нас войти и провел по всей гробнице, показав разные помещения и погребальный склеп, стены которого украшали мозаичные цветы тончайшей работы; внутри склепа стоял прекрасно сохранившийся гранитный саркофаг.

Однако нам не хотелось ограничиваться осмотром лишь одной могилы; мы сказали об этом старцу, и он дал нам понять, что находится в нашем распоряжении; мы вышли из гробницы и очутились на улице, где нас поджидали ястребы; при виде света они вновь принялись испускать громкие крики и кружиться так низко над факелами, что почти исчезали в клубах дыма; кроме того, нас с воем окружили сотни бездомных собак, которые днем рыщут по каирским улицам в поисках пропитания, а по вечерам находят пристанище среди могил. Воем и криками собаки и ястребы выражали свое недовольство тем, что появившиеся здесь в столь неурочное время живые существа нарушили тишину и мрак; от шума проснулись арабы-бедуины, представители неукротимого племени, они сочли бы себя пленниками, если бы за ними закрылись городские ворота, разлучив их, пусть лишь па ночь, с пустыней; бедуины поднялись, кутаясь в бурнусы, и застыли на ступенях мечетей и в могильных нишах; в своих белых саванах они казались разгневанными тенями тех, чей покой мы потревожили.

В окружении этой мрачной свиты и могильных призраков мы добрались до самого заброшенного уголка кладбища, где нам показали гробницы джузамитов - одной из ветвей арабского племени кахлан, обосновавшейся в Египте во времена мусульманского завоевания. Здесь выделялись два величественных памятника - могилы людей, прославившихся своим радушием и щедростью: у одного из них, Тарифа, каждый день за столом пировало не менее тысячи гостей, их приводили к нему в дом невольники, расставленные у всех городских ворот; другой, Мухенна, сжег богатые трофеи, доставшиеся ему от неприятеля, когда у него не хватило дров, чтобы приготовить угощение для путешественников, нашедших приют в его шатре. Этим людям после смерти было оказано такое же гостеприимство, которым они отличались при жизни; они покоятся в прекрасных, просторных гробницах, похожих па дворцы.

Осмотрев эти памятники, мы отправились к последнему, показавшемуся нам древнее остальных, его стены испещрены многочисленными трещинами, а местами в них просто зияли дыры; Мухаммед показал нам надпись у одной из трещин, начертанную персидским поэтом, смысл которой мы не очень-то поняли: "Каждая расселина этого древнего сооружения - полуоткрытые уста, смеющиеся над преходящей роскошью царских обителей".

Мы провели около двух часов в этом городе мертвых, осмотрели самые прекрасные его сооружения, но пора было возвращаться; мы двинулись в обратный путь под эскортом все тех же ястребов, в сопровождении собак, бок о бок с призраками. Однако, словно повинуясь чьей-то высшей воле, запрещавшей кортежу выходить за пределы этого мертвого города, он остановился у ворот, ведущих в долину, и мы без сожаления расстались с ним и направились к своему лагерю. Еще какое-то время до нас доносились крики ястребов и лай собак, по, успокоенные тишиной ночи, одни вернулись к своим мраморным гнездам, другие - к гранитным конурам; все стихло, и ни один звук больше не нарушал покоя мертвого города, который мы ненадолго пробудили от его вечного сна.

Когда мы вернулись, арабы сидели вокруг огня и рассказывали различные истории. За их спинами, слившись с песком, лежали верблюды, образуя второй, больший по размеру круг; наша палатка была разбита в стороне; сейчас мы могли рассмотреть всех, кто нас сопровождал, кому мы вверили свою жизнь.


XI. АРАБЫ И ДРОМАДЕРЫ


Предводителя, или шейха, арабов звали Талеб; небольшого роста, худой, подвижный, он выглядел симпатичным и приветливым, несмотря на некрасивое лицо; говорил он редко и был немногословен; его быстрый взгляд неотступно следил за нашими арабами, и впоследствии мы не раз имели возможность убедиться в верности его глаза и силе характера.

Слева от него сидел Бешара, с которым я уже познакомился во дворе отеля, это он расхваливал мне достоинства своих верблюдов, демонстрировал их необыкновенные качества. По дородности он не превосходил шейха, но, насколько первый был сдержан и немногословен, настолько этот - добродушен и разговорчив; с восхода до захода солнца он распевал, сидя на своем верблюде, а когда наступал вечер, то Бешара, эта Шахерезада пустыни, терзал своих спутников всевозможными историями до тех пор, пока их не одолевал сон. Он еще какое-то время продолжал свой монолог и наконец тоже засыпал. Благодаря этому нескончаемому потоку красноречия, столь ценному в долгих путешествиях для тех, кто по натуре менее разговорчив, Бешара стал кумиром арабов. И если Талеб командовал днем, то сразу же после захода солнца бразды правления безоговорочно переходили к Бешаре.

По другую сторону Талеба сидел собрат по оружию, друг и доверенное лицо Бешары - араб с телосложением Геркулеса; шейх ценил его, а товарищи уважали, поскольку он был самым сильным из них; он первым бросался вперед, если чело Талеба омрачала тревога; он последним засыпал, когда Бешара рассказывал свои бесконечные истории; к тому же Талеб и Бешара чрезвычайно дорожили им, ибо он был рукой одного и ухом другого.

Наряду с этими тремя, стоит упомянуть нашего повара Абдуллу, его наняли по рекомендации господина Мсара, утверждавшего, что он учился своему искусству в лучших домах Каира. Увы, в таком случае он был живым укором своим учителям! Трудно вообразить себе ту чудовищную бурду, которую этот отравитель предлагал нам вместо пищи.

Мы не станем говорить о Мухаммеде, нашем давнем друге, сопровождавшем пас от Александрии, и в этом путешествии он был рядом с нами.

Что же касается остальных участников похода, то они никак не выделялись в интеллектуальном отношении; по своим же физическим достоинствам это были истинные сыны пустыни - легкие и подвижные, как змеи, худые и сдержанные, как верблюды. К тому же очень скоро мы убедились в том, как мало значило для них условие о раздельном питании; во время первой остановки они даже не вспомнили о еде. Решив, что они, как и мы, поужинали в Каире, мы ушли к себе в палатку, не придав этому большого значения.

Я растянулся на ковре, совершенно успокоенный относительно добросовестности наших проводников и тем самым безопасности самого путешествия. Мы являли собой достаточно внушительный отряд из восемнадцати хорошо вооруженных людей. Единственным, неотвязно преследовавшим меня поводом для беспокойства был непомерный горб несчастных дромадеров, на котором, к тому же без стремян, я не видел возможности находиться более пяти минут; наконец я заснул, убежденный в том, что Аллах велик и милосерден.

Я проснулся на рассвете и бесшумно выскользнул из палатки, лелея коварный план выбрать самого низкорослого из трех дромадеров. Арабы уже поднялись и седлали своих верблюдов; я позвал Бешару и попросил отвести меня к животным. Наши три дромадера лежали, подогнув колени, друг подле друга, вытянув свои змеиные шеи, поэтому мне было трудно судить об их росте; я потоптался вокруг, чтобы лучше рассмотреть их, но Бешара не позволил мне слишком близко подходить к голове. Я поинтересовался почему. Ведь они казались такими смирными, а их робкий, томный вид придавал им особую прелесть; он объяснил, что порой дромадеры совершенно неожиданно хватают человека за руку или за ногу и могут сломать их, как соломинку; он показал мне своего приятеля, который во время предыдущего путешествия стал жертвой подобного несчастного случая; а за несколько дней до нашего отъезда из Каира один достопочтенный, ничего не подозревавший турок покупал рулон пасты-мармелада на базаре и внезапно был схвачен за тюрбан и поднят над землей. Когда он упал, все бросились к нему на помощь, но обнаружили, что верхняя часть головы - череп и мозг - осталась в тюрбане. Однако дромадеры совершают подобные нападения не по злобе и без задней мысли, а в редкие минуты радости или дурного настроения, когда и самые спокойные натуры теряют душевное равновесие.

Никто никогда еще не внимал Бешаре с таким благоговением, как я, еще не было случая, чтобы его речь так врезалась в память слушателя. Я незамедлительно показал ему, как считаюсь с его советами, отпрянув от головы и заняв позицию у хвоста того дромадера, на котором я остановил свой выбор. Он беспечно лежал на песке, поджав под себя ноги и вытянув шею; в таком положении седло находилось не выше, чем у обычной лошади. Я решил до прихода остальных и под наблюдением моего друга Бешары произвести, якобы из простого любопытства, небольшой опыт, чтобы поближе познакомиться с животным.

Напевая п делая вид, что мысли мои заняты совсем другим, я уцепился за седло и за свисавшие с него веревки; совершив три классических движения, я взгромоздился на возвышение и оказался в седле; по стоило мне усесться, как животное, знавшее свое верблюжье дело не хуже, чем я ремесло наездника, внезапно подняло заднюю часть туловища, так что мой нос сразу же оказался на восемь дюймов ниже уровня коленей, и я получил в грудь сильный удар седельной шишкой, оправленной медью. В ту же секунду передняя часть верблюжьего туловища поднялась с той же непредсказуемостью, что и задняя. Я почувствовал удар по пояснице седельной лукой, ни в чем не уступавший удару седельной шишкой в грудь. Бешара, ни на минуту не спускавший с меня глаз, пока я проделывал упражнения в вольтижировке, объяснил мне, что эти две выпуклости па седле придуманы на редкость удачно, иначе я неминуемо упал бы вперед или назад; Бешара сделал это замечание, улыбаясь, словно хотел доказать мне, что я был несправедлив по отношению к седлу, из чего я заключил: он просто-на-просто нахал. Поэтому, когда он предложил мне спуститься, я высокомерно ответил ему, правда в глубине души испугавшись собственной дерзости, что останусь сидеть на верблюде так долго, как мне заблагорассудится, и его это вовсе не касается. Бешара понял свою оплошность п в знак примирения предложил мне воспользоваться моей позицией и полюбоваться пейзажем. И впрямь, с той возвышенной точки, где я находился, мне открывалось необозримое пространство. Дромадер стоял головой к северу, хвостом к югу. Справа от меня лежали могилы халифов, ограниченные безжизненной грядой Мукаттам, вершина которой была уже освещена, а подножие еще скрыто в тени; предо мной простиралось поле боя Гелиополя, а слева - Каир с минаретами, блестевшими в первых лучах солнца.

Это изумительное зрелище с Нилом вдали вызвало у меня желание продлить удовольствие и осмотреть пейзаж, находившийся за моей спиной; я дернул дромадера за поводья, чтобы тот повернулся, но он, казалось, не понял моего намерения; я дернул сильнее, он поднял голову и зашагал вперед. За неимением поводьев, я решил действовать ногами, но скоро сообразил, что это намерение не соответствует возможностям, отпущенным мне природой; и, так как верблюд двигался по-прежнему вперед, увлекая меня к Дамьетте, мне пришлось позвать па помощь Бешару; он прибежал, не помня зла, и остановил животное, дав ему на ладони несколько бобов, верблюд тотчас же развернулся в противоположном направлении, словно это был не верблюд, а ученый осел, и тогда моему взору открылись новые горизонты.

Они простираются от Старого Каира до пальмовой рощи, растущей на месте Мемфиса, над которой возвышаются пирамиды Саккара; справа - пирамиды Гизы, слева - цепь Мукаттам, поднимающаяся к Нилу и исчезающая из виду где-то в Верхнем Египте; еще дальше тянется, насколько хватает глаз, пустыня, продолжаясь за горизонтом уже в воображении, необъятная, как океан.

Я заканчивал осмотр, когда полог палатки откинулся и оттуда вышел Мейер. Я сделал вид, что не замечаю его, и принял непринужденную позу. Скосив глаза в его сторону, я увидел, что, не умея так владеть своими чувствами, как я, Мейер смотрит на меня если не с восхищением, то с завистью и, наверное, многим бы пожертвовал, чтобы оказаться на моем месте; правда, теперь зрителей было куда больше, чем четверть часа назад; арабы уже навьючили верблюдов, и теперь отъезд зависел только от нас.

Мейера выручило то обстоятельство, которое меня повергло в замешательство: его дромадер, увидев, что остальные уже стоят, тоже выпрямился, следуя их примеру; арабы пытались заставить его опуститься на колени, но Мейер оценил выгодность подобного положения и попросил их не беспокоиться. Для него, бывалого моряка, вскарабкаться на спину любого животного-детская забава; труднее удержаться в седле. При помощи веревки он мог подняться хоть на самую верхушку колокольни. И теперь, как только он увидел, что с седла свисает веревка, он подал знак, чтобы ему не мешали, и в мгновение ока под восторженные крики зрителей уже восседал на своем дромадере. Что же касается господина Тейлора, то после первого путешествия в Верхний Египет и возвращения в Каир из Александрии он превратился в заправского наездника.

Все были готовы, кроме Бешары: оп что-то искал в песке. Один из арабов устремился вперед, указывая нам путь; в тот же миг весь караван рысью тронулся за ним. Да хранит вас господь от рыси дромадеров!

Однако я не был бы так встревожен, если бы не увидел, что верблюд Бешары сам по себе, без седока, занял место в кавалькаде; казалось, это ничуть не обеспокоило всадника: он продолжал искать потерянный предмет. Наконец, то ли отыскав его, то ли опасаясь, что мы отойдем слишком далеко, он бросился бежать вслед за нами и поравнялся со своим дромадером. Бешара выждал момент и, когда тот поднял левую ногу, поставил одну ногу ему на копыто, другую - на колено, оттуда прыгнул на шею, а с шеи - прямо в седло; он проделал все с такой скоростью, что я даже не успел рассмотреть, как это ему удалось; я буквально остолбенел. Бешара подъехал ко мне с таким простодушным видом, словно это не он только что продемонстрировал чудеса ловкости, и, заметив, что я изо всех сил стараюсь заставить своего верблюда идти помедленнее и для этого одной рукой уцепился за переднюю луку, а другой - за заднюю, он стал давать мне советы относительно того, как нужно держаться в седле. Слово "седло" напомнило мне о том, что Бешара говорил, что наши седла превосходно набиты, тогда как, усевшись в него, я почувствовал, будто сижу на голых досках; Бешара возразил: он вовсе нас не обманывал и па первой же остановке докажет, что мое седло набито как нельзя более тщательно - правда, в нижней своей части, ведь гораздо важнее, добавил он, в таких переходах, как наш, щадить кожу верблюдов, а не путешественников. Вот это истинно арабская логика, подумал я, и решил не снисходить до ответа. Мы продолжали путь, не обмениваясь больше ни словом.

Через полчаса мы достигли подножия Мукаттама. Эта гранитная гряда, выжженная солнцем, совершенно лишена растительности; по крутым склонам можно подняться по вырубленной в скале узкой тропинке, рассчитанной на завьюченного верблюда. Мы выстроились цепочкой, араб, выполнявший роль проводника, по-прежнему шел впереди, мы же следовали за ним в произвольном порядке; этот подъем был для нас некоторой передышкой, поскольку из-за трудной дороги дромадерам приходилось идти шагом.

Мы поднимались таким образом около полутора часов и оказались на вершине горы. В течение почти часа мы шли по ней, то поднимаясь, то спускаясь, иногда совсем теряя из виду западный горизонт, но через минуту оп вновь представал перед нами; спустившись с последнего пригорка, мы уже не увидели домов Каира, затем исчезли и самые высокие его минареты; некоторое время спустя вершины пирамид Гизы и Сак- кара стали напоминать остроконечные пики горной цепи, и, наконец, когда последние зубцы остались внизу, мы очутились на восточном склоне Мукаттама.

С этой стороны гор лежала лишь бескрайняя равнина, море песка, тянувшееся от подножия гор до самого горизонта, где оно сливалось с небом; этот колышущийся красновато-рыжеватый ковер напоминал по цвету львиную шкуру с редкими беловатыми полосами, как накидки наших арабов. Мне уже случалось видеть безводные песчаные пространства, по столь бескрайнее предстало предо мной впервые; никогда еще, казалось, солнце так яростно не жгло землю, а его лучи не слепили глаза.

Мы спускались в течение получаса и оказались среди развалин, которые сначала приняли за руины города, по вскоре заметили, что земля усеяна лишь колоннами, а вглядевшись, обнаружили, что это не колонны, а стволы деревьев. Арабы объяснили нам, что мы находимся среди окаменелого леса; подобное необычное явление природы заслуживает более внимательного исследования, чем то, которое мы могли совершить со спин дромадеров, к тому же мы достигли подножия горы и пришло время полуденного привала, поэтому мы объявили Талебу, что хотим остановиться. Арабы соскользнули со своих дромадеров, а наши, видя это, сразу же опустились на землю; последовало точное повторение процедуры отъезда: сначала верблюды подогнули передние ноги, потом - задние, но поскольку на сей раз я был к этому готов, то так плотно сжался в седле, что отделался только толчком. Ничего не подозревавший Мейер был награжден двумя сильными ударами в поясницу и в грудь.

Мы приступили к осмотру этого побочного места: земля была покрыта стволами пальм, напоминающими обломки колонн; казалось, целый лес в мгновение ока превратился в камни, а самум, обрушившийся па голые склоны Мукаттама, вырвал с корнями эти каменные деревья, и, падая, они разлетелись на куски. Как объяснить это явление? Каким стихийным бедствием? Ответить на эти вопросы невозможно. Более полулье мы шли среди этих странных обломков; казалось, мы находимся в какой-то неведомой Пальмире.

Наши арабы разбили палатку у подножия горы, у самого песчаного моря; когда мы вернулись, то застали их лежащими в тени навьюченных верблюдов. Абдулла приступил к своим обязанностям и приготовил для нас обед - рис и нечто вроде галет из дрожжевого теста, выпеченных па углях; они оказались рыхлыми и вязкими, как сырое тесто; отныне Абдулла потерял мое доверие. Мы пообедали, съев несколько фиников и по куску мармелада, отрывая его от рулона; Мейер так устал от усилий удержаться в седле, что потерял аппетит. Ну а арабы, вероятно, вели свой род от джиннов, которые питаются воздухом и росой, поскольку с отъезда из Каира не держали во рту и маковой росинки.

Мы дремали часа два. Арабы разбудили пас, когда жара немного спала, и, пока они складывали палатку, а мы забирались на своих хаджинов, я размышлял о том, что сегодня вечером мы сделаем привал уже в пустыне.


XII. ПУСТЫНЯ


Талеб дал сигнал трогаться; один из арабов встал во главе каравана, и мы двинулись в путь. Хотя солнце припекало уже не так сильно, как несколько часов назад, но все равно, для нас, европейцев, оно казалось палящим; мы ехали рысью, опустив головы и время от времени поневоле закрывая глаза; нас слепили колышущиеся пески пустыни; воздух был тяжелым, ни дуновения ветерка; на небе, затянутом желтым маревом, четко прорисовывался красноватый горизонт. Позади остались последние обломки окаменелого леса; я постепенно привыкал к рыси верблюда, как на море привыкаешь к качке; Бешара ехал возле меня, напевая арабскую песню, грустную, протяжную и заунывную; и эта песня, вторящая шагам дромадеров, эта давящая атмосфера, эта раскаленная пыль, застилающая глаза, убаюкивали меня, как голос кормилицы у колыбели. Внезапно мой дромадер так резко рванулся, что я чуть не вылетел из седла; я открыл глаза, пытаясь попять причину толчка: оказалось, он наткнулся на труп верблюда, полурастерзанный хищниками; тут я заметил, что мы движемся вдоль тянущейся до самого горизонта белой полосы, сложенной из костей. Это показалось мне весьма странным, и я решил позвать Бешару, чтобы он объяснил это явление. Он даже не стал дожидаться моего вопроса, так как мое удивление не ускользнуло от его проницательности, столь развитой у первобытных и диких пародов.

- Дромадер,- сказал он, подъехав ко мне,- не такое неудобное и чванливое животное, как лошадь: он может идти без остановок, без еды, без питья; он почти никогда не болеет, не бывает ни усталым, пи изнуренным. Араб издалека слышит рев льва, ржание лошади или крик человека, но, как бы близко ни находился он от своего верблюда, он слышит только его более или менее учащенное дыхание и никогда не слышит ни жалобы, ни стона; если болезнь берет верх, если лишения отняли все силы, если жизнь покидает тело, тогда верблюд опускается на колени, кладет голову на песок и закрывает глаза. И человек сразу все понимает, он спешивается и даже не пытается поднять животное на ноги, ибо, зная честность верблюда, не может заподозрить его ни в обмане, ни в слабости, он отвязывает седло, прикрепляет его на спину другого дромадера и уходит, оставив верблюда, не имеющего сил идти за караваном; когда опускается ночь, на запах сбегаются шакалы и гиены, и от бедного животного остается лишь скелет.

Сейчас мы идем по дороге, ведущей из Каира в Мекку, два раза в год по ней туда и обратно проходят караваны. Вдоль этих многочисленных, все новых и новых останков, которые даже ураганы не в силах разметать по пустыне, можно двигаться без проводника, и они приведут вас к оазисам и колодцам, где вы найдете воду и тень, и, наконец, укажут могилу пророка.

Если внимательно приглядеться, можно различить среди этих останков человеческие скелеты; те, кому они принадлежали, нашли здесь вечный покой, не достигнув конца пути: это кости верующих, которые, повинуясь религиозному порыву, решили последовать заповеди, предписывающей всем правоверным хотя бы раз в ЖИЗНИ совершить путешествие к святым местам, но в вихре удовольствий пли в круговерти дней слишком поздно отправились в путь и завершили паломничество уже на небе. Здесь же можно найти останки какого-нибудь глупого турка или спесивого евнуха, уснувших в неурочный час и разбивших себе голову при падении с верблюда, жертв чумы, унесшей половину каравана, и самума, иногда поглощающего остальных. Зачастую эти зловещие вехи появляются взамен исчезнувших, чтобы указывать сынам путь, по которому шли отцы.

- Однако,- грустно продолжал Бешара, чье обычно радостное настроение с легкостью, присущей его нации, менялось в зависимости от темы, разговора,- не все кости находятся здесь, иногда можно найти скелеты верблюда и седока в пяти или шести лье в стороне от дороги, среди пустыни. А объясняется это тем, что в мае или июне, когда наступает самое жаркое время года, у дромадеров случаются внезапные приступы бешенства. Они отделяются от каравана и галопом мчатся вперед, остановить их невозможно; в этом случае самое разумное - позволить им скакать до тех пор, пока караван не начнет исчезать из виду, потому что иногда они сами останавливаются и послушно возвращаются; в противном же случае, если верблюд продолжает мчаться, то вы рискуете потерять из виду своих спутников, которых потом уже невозможно будет отыскать, тогда не остается другого выхода, как пропороть ему горло копьем или размозжить голову рукояткой пистолета, затем не мешкая догнать караван, поскольку шакалы и гиены подстерегают не только упавших без сил дромадеров, но и заблудившихся путников. Вот почему иногда неподалеку от останков верблюда находят скелет человека.

Я слушал долгий печальный рассказ Бешары, устремив взгляд на дорогу: обилие устилавших ее костей подтверждало его слова; среди этих останков попадались столь древние, что они уже почти обратились в прах и смешались с песком; другие - менее старые - блестели, как слоновая кость; встречались и такие, на которых местами еще уцелели лоскутки иссохшей кожи: должно быть, 'смерть тех, кому они принадлежали, наступила совсем недавно. Мысль о том, что если я сверну себе шею, упав с верблюда (вполне возможное предположение), или если меня поглотит самум (такое тоже здесь случается), или если я умру от болезни (и это может произойти), меня бросят среди дороги, куда той же ночью нагрянут гиены и шакалы, а неделю спустя мои кости будут демонстрировать путешественникам, направляющимся в Мекку, увы, не вселяла в меня радужных надежд. Само собой разумеется, мысли мои обратились к Парижу, к моей пусть крохотной, но такой теплой зимой и прохладной летом комнатке, к друзьям, жившим в этот час своей привычной жизнью, заполненной делами, к спектаклям и балам, которыми я пренебрег, дабы слушать, взгромоздившись на верблюда, фантастические бредни какого-то араба. Я спрашивал себя, какое помутнение рассудка привело меня сюда, что мне здесь нужно и какую цель я преследую; к счастью, в ту минуту, когда я задавал себе эти вопросы, я поднял голову и увидел безбрежный океан песка, красноватый, раскаленный горизонт; я смотрел на караван, на длинноногих верблюдов, на арабов в причудливых одеждах, на всю эту диковинную первобытную природу, словно сотворенную богом, описанную в Библии, и подумал, что в конце концов ради этого не жаль расстаться с парижской грязью и пересечь море, даже рискуя прибавить к скелетам, рассеянным по пустыне, еще один.

Следуя этому неожиданному ходу мыслей, я отрешился от обыденности и забыл о своем теле, за которое так опасался в день отъезда. Я удобно устроился на своем дромадере, словно именно здесь и был произведен на свет, а Бешара, взиравший на мои успехи в верховой езде с гордостью учителя, осыпал меня похвалами. Что касается других арабов, не столь красноречивых, как их товарищ, то они довольствовались тем, что вытягивали руку вперед, показывая большой палец, и говорили мне: "Таиб! Таиб!" - что по-арабски означает высшую степень одобрения и соответствует нашему "прекрасно". Ну а в остальном наши проводники, сохраняя невозмутимый вид, тщательно скрывая неизменное любопытство, ни па минуту не выпускали нас из виду. Они подмечали все - выражение лица, любое движение, самые незаметные знаки, которыми мы обменивались между собой, сколь непонятными для других они бы ни были; и шепотом, взглядами, жестами сразу же сообщали друг другу о своих наблюдениях, в этом они замечательно преуспели. Они так хорошо изучают человека, что его образ навсегда запечатляется в их памяти; говорят, араб, вернувшись в свое племя, так точно описывает путешественника, которого сопровождал или просто встретил в пути, что, если много лет спустя его слушателям случайно доведется встретить этого человека, они тотчас же узнают его, хотя никогда прежде и не видели.

Мы продолжали свой путь: Бешара - напевая, я - грезя. Внезапно в ту минуту, когда солнце начало прятаться за склонами Мукаттама и я смог поднять голову, я различил на горизонте черную точку - дерево пустыни, верстовой столб, делящий дорогу из Каира в Суэц пополам. Это была смоковница, одинокая, как островок в море, и тщетно взор пытается найти ей пару.

Кто посадил ее здесь, словно указывая караванам, что пора делать привал? Этого никто не знает. Наши арабы, их отцы и предки, предки их предков всегда видели здесь это дерево, они утверждают, что Мухаммед, решив отдохнуть и не найдя тени, бросил здесь зернышко, наказав ему стать деревом. Эта смоковница скрывает небольшое, неказистое сооружение - гробницу, где покоится прах истинного мусульманина, паши арабы помнят о его святости, но забыли его имя.

Едва наш проводник заметил смоковницу, он пустил дромадера в галоп, и все верблюды так резво бросились за ним, что могли бы посрамить верховых лошадей. Впрочем, этот аллюр оказался более плавным, чем рысь, и был мне больше по душе. Я изо всех сил погонял своего неутомимого хаджина и достиг желанного дерева вторым. Не дожидаясь, пока мой дромадер опустится на колени, я схватился рукой за седельную шишку и рухнул на песок.

Пусть тень смоковницы давала небольшую прохладу, но она была для пас таким наслаждением, попять которое можно, лишь раз его испытав. Чтобы ощутить всю полноту счастья, мы решили выпить немного воды, поскольку паши кожаные фляги опустели во время полуденного привала и языки буквально присохли к гортани. Мне принесли новую флягу, и, взяв ее в руки, я почувствовал, что вода внутри ее такой же температуры, что и воздух; тем не менее я поднес горлышко ко рту и быстро глотнул, увы… Мне пришлось извергнуть все обратно с той же поспешностью: в жизни не ощущал я во рту такого омерзительного вкуса. За один день вода испортилась, стала зловонной и прогорклой. Увидев мою чудовищную гримасу, подбежал Бешара; не говоря ни слова, я передал ему флягу, поскольку был занят тем, что старался выплюнуть до последней капли эту отвратительную жидкость. Бешара, знаток воды, опытный дегустатор, всегда чувствовал близость колодца или цистерны раньше, чем его верблюд, поэтому остальные, не полагаясь на мой испорченный вкус, молча издали его приговора. Сначала он обнюхал флягу, качнул головой сверху вниз, выпятив нижнюю губу, давая попять, что он может высказаться по этому поводу; наконец, сделал глоток и стал перекатывать воду во рту, затем выплюнул ее, подтвердив мою полную правоту. Вода испортилась по трем причинам - из-за жары, из-за тряски и из-за того, что фляги новые. Как только мы узнали о своей участи, нам в десять раз сильнее захотелось пить. Бешара пообещал, что мы сможем утолить жажду на следующий вечер в Суэце. Было от чего сойти с ума!

Но это оказалось еще не все; мы намеревались стать здесь лагерем, но Талеб распорядился иначе. После получасового привала последовал приказ садиться па верблюдов, они тотчас поднялись, едва почувствовали пас в седле, тем самым дав нам понять, что они не столь наивны, как мы, и всерьез этот привал не принимали. Арабы же до сих пор ничего не пили и не ели. Непостижимо! Через два часа пути, за которые, учитывая быструю рысь наших верблюдов, мы, вероятно, проделали около пяти французских лье, Талеб издал звук, напоминающий кудахтанье,- должно быть, условный сигнал дромадерам, поскольку те тотчас же остановились и опустились на колени. Мы спешились, испытывая сильную усталость после долгой дороги и весьма досадуя на отсутствие питьевой воды. Арабы явно разделяли наше плохое настроение: были молчаливы и задумчивы; один Бешара сохранял некоторую веселость.

Тем не менее палатка вскоре была поставлена, лагерь разбит, а ковры разостланы. Несмотря на крайнюю усталость, я разложил на горячем песке намокшую у меня за поясом бумагу для рисования, чтобы ее просушили последние лучи заходящего солнца, и вернулся в палатку, моля бога повторить для нас чудо Агари, хотя мы явно были недостойны этого.

Тем временем Абдулла, засучив рукава, с важностью, присущей всем поварам, готовил нам ужин, состоявший из хлеба и упоминавшегося плова, все это он разбавил и полил водой из наших фляг. Арабы, как умели, помогали ему: строгали своими кинжалами поленья, готовя мелкие щепки па растопку, дули, разжигая огонь, перебирали рис и бросали галеты на раскаленные угли. Мухаммед и Бешара занимались тем, что пытались дезинфицировать воду, они переливали ее из сосуда в сосуд, чтобы она очистилась на воздухе. Тогда я вспомнил: для очистки воды можно использовать красные угли - и предложил свою помощь нашим "химикам"; они вовсе не проявили честолюбия и предоставили мне возможность испробовать новый, неизвестный им метод. На это ушла часть углей из костра Абдуллы. Потом мы отфильтровали воду через полотно, и Бешара, наш титулованный дегустатор, повторил процедуру. На сей раз приговор был обнадеживающим: вода годилась для питья. Эта новость сорвала Мейера с ковра, где он пытался заснуть без ужина, опасаясь, что еда только усилит жажду. В палатке зажгли фонари, Абдулла принес плов в деревянной миске; мы уселись в круг на корточки, как портные, и попытались проглотить несколько ложек плова и попробовать хлеб; увы, мы еще не стали такими гурманами, чтобы оценить кухню Абдуллы, поэтому попросили поскорее унести плов и галеты и дать нам финики и кофе.

В эту минуту к нам подошел Мухаммед, по выражению его лица сразу можно было понять, что он хочет о чем-то нас попросить. Я повернулся к нему, проглотив, не пробуя, полстакана отфильтрованной воды.

- Ну, Мухаммед,- спросил я,- в чем дело?

- Дело в том,- ответил Мухаммед,- что арабы хотят есть.

- А почему у них грустный вид?

- Потому что они голодны,- ответил Мухаммед.

- Бога ради! Если они голодны, пусть едят.

- Они хотели бы, но у них нечего есть.

- Как нечего? Разве они не взяли с собой продукты? Мы же об этом условились.

- Верно. Но они решили, что, поскольку от Каира до Суэца всего два дня пути, они смогут, затянув пояса, обойтись без еды.

- И что, они все-таки без нее не могут обойтись?

- Почему же, могут, но им грустно.

- Полагаю, так и должно быть, если они ничего не ели со вчерашнего дня.

- Нет, они съели по два или по три боба, как и их верблюды.

- Ну что ж! Скажи Абдулле, пусть поскорее приготовит им ужин.

- В этом нет необходимости, если бы вы согласились отдать им оставшийся рис и галеты, этого было бы достаточно.

- Как? То, что осталось от троих, разделить на пятнадцать человек?

- О!-сказал Мухаммед.- Если бы они вовремя пообедали, им хватило бы этого на три трапезы.

Господин Тейлор не смог удорожаться и сказал с улыбкой:

- Возьмите и ешьте, друзья, и пусть Иисус сотворит для вас такое же чудо, как тогда, когда он насытил пятью хлебами пять тысяч человек43.

Мухаммед вернулся к арабам, делавшим вид, что они не слушают наш разговор, и знаком показал: просьба удовлетворена. В ту же минуту на их лицах отразилась радость, и все приготовились принять участие в роскошном пиршестве от наших щедрот.

Образовались два круга. Внутренний состоял из Талеба, Бешары, Арабаллы, Мухаммеда и Абдуллы, где они занимали это почетное место благодаря своему положению: Талеб - в качестве вождя, Бешара - рассказчика, Арабалла - воина, Мухаммед - толмача и Абдулла - повара. Второй круг, внешний, состоял из остальных арабов, которые, занимая не столь высокие ступени социальной лестницы, должны были в последнюю очередь тянуться к миске за своей долей. Все происходило на редкость слаженно: Мухаммед подал сигнал, взяв пальцами щепотку риса и поднеся ее ко рту; Талеб последовал его примеру, и весь первый круг проделал то же; затем настал черед второго ряда; с изумительной ловкостью арабы выуживали свои порции и доносили их до рта, не уронив ни зернышка риса. Эта последовательность строго соблюдалась до тех пор, пока миска не опустела, что, впрочем, наступило очень скоро. Тогда Бешара встал и поблагодарил нас от имени присутствующих; он попросил нас назвать свои имена, дабы он и его товарищи хранили их в сердцах в память о нашей щедрости. Мы выполнили их просьбу, добавив по два финика на брата, с тем чтобы они не только сохранили в сердцах наши имена, но и передали их своим потомкам.

Однако арабы оказались непредусмотрительны: наши три имени, столь непохожие по звучанию, содержащие обилие согласных, были неудобоваримы для восточной гортани; к тому же, несмотря на все их усилия, они так коверкали их, что ни будущие исмаилитские поколения, ни наши лучшие друзья рисковали не узнать их. Подобные филологические упражнения оказались просто непосильны для этих детей природы, которые стоически переносят физическую усталость, но, как и неаполитанские нищие, испытывают отвращение к физическому труду.

После десяти минут тщетных усилий Бешара снова подошел к нам и попросил от имени своих товарищей, неспособных произнести наши назарейские имена, позволить наречь нас арабскими, которые мы должны сохранить до конца путешествия, чтобы они могли обращаться к нам, а мы - отвечать им. Не видя в этой просьбе ничего предосудительного, мы охотно согласились. Нам немедленно поменяли имена. Господин Тейлор в силу своего положения и возраста (он был старше нас) был назван Ибрагим-беем, то есть вождь Авраам; Мейер, внешне - худобой, цветом кожи и чертами лица - походивший на одного араба из нашего эскорта, удостоился имени Хасан, я же, учитывая мою ничем не оправданную склонность изъясняться по-арабски, уверенность, с которой я держался в седле, и вечное стремление что-то записывать или зарисовывать, получил имя Исмаил, а в знак высшего уважения - дополнительное слово "эфенди", то есть ученый.

Когда к общему удовлетворению с этим вопросом было покончено, Бешара, скрестив руки па груди, пожелал нам спокойной ночи, моля пророка Мухаммеда защитить нас от визита Салема.

Поскольку я постоянно охотился за новыми сведениями, вносившими своеобразный колорит в паше путешествие, то спросил у Мухаммеда, кто такой Салем. Он объяснил, что это арабский вор, известный своей отвагой и проворством, и именно там, где мы устроили привал, он совершил настоящие чудеса ловкости. Этого оказалось достаточно, чтобы возбудить наше любопытство; хотя мы устали и хотели спать, но желание послушать рассказ Бешары оказалось сильнее. И вот мы уселись в круг вместе с арабами, все получили табак, разожгли чубуки, и с помощью Мухаммеда Бешара начал свое повествование, наполовину по-французски, наполовину по-арабски, однако не понятное ни на том, ни на другом языке, поэтому для товарищей он дополнял слова жестами, а нам самые непонятные места объяснял толмач.

Итак, Салем - простой араб родом из племени кочевников, незаурядные способности к воровству он проявил еще в детстве; его родители всячески приветствовали эту склонность, понимая, какие выгоды она сулит в будущем, если развивать ее должным образом. Итак, юный Салем, сохраняя неприкосновенной собственность своего племени и дружественных ему племен, употреблял свои зарождавшиеся таланты против тех, с кем его племя враждовало. Гибкий, как змея, ловкий, как пантера, легкий, как газель, он заползал в шатер так, что его полотняные стенки даже не вздрагивали и не скрипел песок, он перепрыгивал поток в пятнадцать футов шириной и обгонял бегущих рысью верблюдов.

По мере того как он рос, его способности развивались; правда, он не стал в одиночку по ночам совершать набеги на какой-нибудь затерянный в пустыне шатер или грабить беспечного путника, а собрал вокруг себя юношей из своего племени, которые не колеблясь признали в нем предводителя и во всем ему повиновались. С таким мощным подкреплением он и пускался в самые рискованные предприятия. Он, например, распространял слух, что приближается караван, везущий сокровища, и, когда воины соседних племен покидали лагерь, чтобы преградить путь каравану, Салем устремлялся к их шатрам, где оставались только старики и дети, забирал скот и продукты; в другой раз, когда из Суэца в Каир или же наоборот действительно шел богатый караван, он посылал араба сообщить поджидавшим его племенам, что на их лагерь совершено нападение, п, когда те опрометью мчались к своим шатрам, Салем, хозяин и царь пустыни, безнаказанно грабил караван и обирал, как ему заблагорассудится, купцов и паломников. Наконец слух об этих дерзких и частых грабежах долетел до Суэцкого бея. Суэц - перевалочный пункт на пути в Индию, ворота Аравии. Он утратил половину былых богатств, когда был открыт морской путь вокруг мыса Доброй Надежды, и теперь лишь время от времени караваны привозили сюда свои грузы; Суэцкого бея серьезно беспокоили набеги Салема, из-за которых караваны станут обходить Суэц стороной, и он отдал грозный приказ схватить разбойника. Целый год велись напрасные поиски; Салем вовсе не скрывался, напротив, каждый день приносил новые вести о его подвигах, но он ускользал от преследователей с таким проворством и отвагой, что бей пришел в ярость и решил сам отправиться на поиски бандита и поклялся не возвращаться в Суэц без Салема.

Бей разбил лагерь на дороге из Суэца в Каир, там, где сейчас устроили привал мы, и его шатер стоял точно на том же месте, где находилась наша палатка. И вот после того как раскинули шатер, поставили вокруг отборные войска, в караул назначили самых зорких часовых и привели оседланного скакуна, бей снял саблю и парадный машлах, улегся на ковре, положив кошелек под голову, помолился Мухаммеду и уснул, вверив себя Аллаху и его пророку.

Проснулся бей на рассвете; ночь прошла спокойно, пи разу в лагере не прозвучал сигнал тревоги; каждый воин был на своем посту, каждая вещь находилась на своем месте, кроме сабли, машлаха и кошелька - они исчезли.

Бей два раза хлопнул в ладоши, и вошел его приближенный раб, но тут же в изумлении отпрянул от своего властелина: ведь он видел своими глазами, как за час до восхода солнца бей выехал из лагеря верхом на коне и еще не возвращался.

Слова раба насторожили бея, а что, если конь разделил участь сабли, машлаха и кошелька? Раб кинулся к лошадям и спросил у конюха, где любимый скакун бея; тот ответил, что, после того как бей трижды хлопнул в ладоши, как было условлено, он подвел ему коня, бей сел на него и скрылся в пустыне и пока не возвращался.

Сперва бей хотел отрубить головы часовому, рабу и конюху, но, поразмыслив, решил: это не вернет ему ни саблю, ни машлах, ни кошелек, ни коня, и раз уж обманули его самого, то сам бог велел обмануть существа низшего порядка - часового, раба и конюха. Он размышлял три дня и три ночи, пытаясь понять, каким образом произошла эта кража, потом, видя, что напрасно теряет время, решил обратиться к самому вору - узнать у него правду; он велел объявить во всех окрестных племенах: если Салем захочет передать ему или сам расскажет о дерзкой краже, которую он совершил, бей не только не накажет его, но и наградит тысячей пиастров (триста французских франков); он дал слово мусульманина - а на Востоке это слово свято,- что, поведав ему все об обстоятельствах кражи, Салем останется на свободе и сможет уйти.

Салем не заставил себя долго ждать. В тот же вечер к шатру бея явился араб лет двадцати пяти - двадцати шести, небольшого роста, хрупкого телосложения, с живыми глазами и дерзким видом, одетый в синюю полотняную рубаху, и заявил, что готов сообщить его милости интересующие его сведения. Бей, человек слова, принял его, как и обещал, и вновь посулил тысячу пиастров, если тот скажет правду; Салем объяснил, что пришел сюда не из корыстных побуждений, а приняв вежливое приглашение столь могущественного владыки. Желая быть во всем точным, он попросил разложить предметы на свои места, приказать часовому пропустить его, а конюха - привести коня, как в ночь кражи. Бей счел эту просьбу вполне справедливой и повесил на столб, поддерживающий шатер, другую саблю, бросил на диван другой машлах, положил под ковер другой кошелек, велел оседлать другую лошадь и лег, как в ту ночь, когда Салем нанес ему первый визит, с той только разницей, что сейчас он смотрел во все глаза, стремясь ничего не упустить. Все встали по местам, и на глазах многочисленных зрителей началось представление. Салем отошел от шатра шагов на пятьдесят; снял рубашку и привязанные к ней шнуры и зарыл их в песок, чтобы они не стесняли движений. Потом он лег плашмя п пополз, как змея, так, что его смуглое тело наполовину зарывалось в песок. Время от времени, же- лая придать происходящему большую достоверность, он озирался, будто боясь быть замеченным или услышанным, затем, удостоверившись в том, что все спокойно, продолжал медленно и бесшумно продвигаться вперед. Достигнув шатра, он просунул голову под полог, и паша, не заметивший, чтобы шатер шелохнулся, неожиданно увидел перед собой устремленные на него горящие, как у рыси, глаза. Сначала он испугался, поскольку был не готов к этому вторжению, но, вспомнив, что это лишь игра, продолжал лежать неподвижно, будто спит. Осмотрев шатер, Салем исчез, и наступила тиши- па, только слышно было, как скрипит песок под ногами часового. Внезапно что-то темное возникло на пути света, лившегося из отверстия вверху шатра, через которое проникала ночная прохлада; по опорному столбу, как тень, соскользнул человек и очутился у изголовья ложа бея; он встал на колено и, опершись на левую руку, прислушался к дыханию якобы спящего владыки, а в правой руке у него поблескивал короткий кривой кинжал. Бей почувствовал, как на лбу у него выступил холодный пот, ибо он понимал, что его жизнь сейчас в руках того, за что голову он обещал награду в тысячу золотых цехинов. Но тем не менее он продолжал играть свою роль в этой странной комедии; дыхание его оставалось спокойным, сердце билось по-прежнему ровно - он ничем не выдал своего страха. В это мгновение, когда все словно замерло, бею показалось, что под его изголовье скользнула чья-то рука, по если бы он спал, то не заметил бы этого движения, настолько неощутимым оно было.

Салем бесшумно поднялся, не спуская глаз со спящего; только в левой руке, прежде пустой, он теперь держал кошелек.

Затем он взял кинжал и кошелек в зубы, пятясь, отошел к дивану и, все так же неотрывно глядя на бея, взял машлах, медленно надел его, протянул руку, снял саблю, повесил ее на пояс, обмотал вокруг головы и талии два куска кашемира, служившие бею тюрбаном и поясом, смело вышел из шатра, поравнялся с часовым, который почтительно с ним раскланялся, три раза ударил в ладони, чтобы привели лошадь; предупрежденный конюх повиновался этому приказу. Салем взлетел на коня и подъехал к шатру, где стоял полуодетый бей.

- Суэцкий бей,- сказал Салем,- вот так я поступил четыре дня назад, чтобы завладеть твоей саблей, машлахом, кошельком и конем. Теперь я получил сполна: вместо тысячи пиастров, что ты мне обещал, я уношу сегодня саблю, машлах, кашемиры, кошелек и лошадь, которые стоят около пятидесяти тысяч.

С этими словами он пустил лошадь бея в галоп и исчез, как тень, в ночной мгле, в бескрайних просторах пустыни.

Бей велел передать ему, что назначает его кашифом своей гвардии, но Салем отказался: он предпочел быть владыкой пустыни, нежели невольником в Суэце.

- Вот,- продолжал Бешара,- что произошло между Суэцким беем и вором Салемом. Берегите свои сабли, машлахи, кашемиры и кошельки, так как сейчас мы находимся в тех местах, где случилась эта история.

Затем он пожелал нам доброй ночи и удалился в сопровождении весело смеющихся друзей, довольных тем, что араб провел турка.

Ночь прошла совершенно спокойно, и назавтра все наши вещи оказались целы и невредимы. Вероятно, Салем занимался своим ремеслом где-то в других краях.


ЧАСТЬ II


долго останавливаются караваны на пути в Мекку, чтобы ссадить путешественников, направлявшихся в Суэц. Паломники продолжают свой путь на восток, путешественники же устремляются к югу и вскоре достигают первого залива Красного моря, тогда как паломникам предстоит еще десять или двенадцать дней пути, прежде чем перед ними откроется второй залив, вдоль берега которого они и будут двигаться до самых ворот священного города. Что же касается змеи, обвившей кольцами дом шейха, то это оказались многочисленные погонщики ослов, пришедшие сюда пополнить запасы воды, поскольку в немногочисленных колодцах и фонтанах города, раскинувшегося на берегу Красного моря, была лишь соленая вода. Как только мы услышали, что вода совсем близко, в нас с новой силой пробудилась надежда утолить жажду. Дромадеры перешли на галоп и меньше чем за час преодолели три или четыре лье, отделявшие нас от желанного источника. Содержатель караван-сарая за небольшую мзду наполнил наши фляги, мы же напились прямо из колодца. Вода показалась нам слегка солоноватой, но нас слишком измучила жажда, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

Справа за невысокой горной грядой, вот уже два дня видневшейся на южном горизонте, тянется та самая дорога, по которой уводил евреев Моисей, а путь им освещал огненный столп; они взяли с собой кости, как наказал им перед смертью Иосиф. Вышли они из Рамсеса, пересекли Мукаттам п расположились лагерем в Ефаме, на краю пустыни. Именно в этом городе господь вновь явился Моисею и сказал ему: "Скажи сынам Израилевым, чтобы они обратились и расположились станом пред Пи-Гахирофом, между Мигдолом и между морем, пред Ваал-Цефоном; напротив его поставьте стан у моря" 2.

Тогда израильтяне спустились к западу и подошли к тому месту, где сейчас находились мы. Возможно, их привлек сюда тот же источник. И там оглянулись они и увидели, что армия фараона идет за ними, "и весьма устрашились и возопили сыны Израилевы к Господу, и сказали Моисею: разве нет гробов в Египте, что ты привел нас умирать в пустыне? что это ты сделал с нами, выведши нас из Египта? Не это ли самое говорили мы тебе в Египте, сказав: "оставь нас, пусть мы работаем Египтянам"? Ибо лучше быть нам в рабстве Египтян, нежели умереть в пустыне.

Но Моисей сказал народу: не бойтесь, стойте и увидите спасение Господне, которое Он сделает вам ныне; ибо Египтян, которых видите вы ныне, более не увидите во веки".

"И сказал Господь Моисею: что ты вопиешь ко Мне? скажи сынам Израилевым, чтоб они шли" 3.

Евреи вновь тронулись в путь прямо к тому месту па побережье Красного моря, где сегодня находится Суэц. Добраться туда можно часа за три, а нам потребовалось еще меньше времени, потому что наши верблюды, миновав дорогу, ведущую в Мекку, пустились галопом на юг и не меняли этот аллюр до самого Суэца. По мере того как мы приближались к побережью, небо принимало серебристый оттенок, справа возвышалась горная цепь, окаймляющая западное побережье Красного моря; слева по-прежнему простиралась пустыня, и между пустыней и горами, выделяясь на фоне морской глади, постепенно вырастали белые стены Суэца, а над их зубцами, нарушая однообразие пейзажа, взметнулось ввысь несколько минаретов. В порту качаются на волнах барки, пришедшие из Тора, и диковинные корабли, которые осмеливаются доходить до Баб-эль-Мандеба и возвращаются, заходя по дороге в Моху.

Остановившись у самого Суэца, мы разбили палатку неподалеку от воды и бросились к морю. Именно здесь Господь сказал Моисею: "А ты подними жезл твой и простри руку твою па море, и раздели его, и пройдут сыны Израилевы среди моря по суше.

Я же ожесточу сердце Египтян, п они пойдут вслед за ними. И покажу славу Мою на фараоне п на всем войске его, на колесницах его и на всадниках его.

И двинулся Ангел Божий, шедший пред станом Израильтян, и пошел позади их; двинулся и столп облачный от лица их, н стал позади их;

И вошел в средину между станом Египетским и между станом Израильтян, и был облаком и мраком для одних и освещал ночь для других, и не сблизились одни с другими во всю ночь.

И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь, и сделал море сушею; и расступились воды.

И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону.

Погнались Египтяне, и вошли за ними в средину моря все кони фараона, колесницы его и всадники его.

И простер Моисей руку свою па море, и к утру вода возвратилась в свое место; а Египтяне бежали навстречу в о д е. Так потопил Господь Египтян среди моря.

И вода возвратилась, и покрыла колесницы и всадников всего войска фараонова, вошедших за ними в море; не осталось ни одного из них" 4.

Когда мы подошли к морю, начался прилив. Если торопишься, то море можно пересечь на лодке, но поскольку мы никуда не спешили и к тому же хотели пройти через морские воды, подобно израильтянам, то решили дождаться отлива, а тем временем посетить Суэц.

Итак, мы подошли к городским воротам и, предъявив свои паспорта, направились к турецкому наместнику, он принял нас исключительно любезно, когда увидел наши рекомендации. Но больше всего в его приеме нас подкупила та поспешность, с какой каждому из нас поднесли по кувшину свежей пресной воды. Мы немедля отведали ее, жадно пили прямо из горлышка, жестами выражая свою признательность. Он пригласил нас навестить его на обратном пути, мы с горячностью пообещали, а затем, опасаясь, что слишком замешкались, простились с любезным хозяином.

Когда мы вышли от наместника, сопровождавший нас Бешара остановился около одного из домов и дважды произнес:

- Бунабардо! Бунабардо!

Мы сразу все поняли, потому что знали: этим именем арабы называют Бонапарта; он приезжал в Суэц, и, должно быть, этот дом имеет какую-то историческую ценность. И в самом деле, именно здесь останавливался Бонапарт; мы вошли внутрь и попросили разрешения побеседовать с хозяином; им оказался грек по имени Команули, представитель англо-индийской компании; признав в нас французов, он сразу же догадался о цели нашего визита и любезно провел нас по своему дому. Комната, в которой жил Бонапарт, выходила окнами в порт и выглядела очень скромно. В ней стоял только диван, но, увы, не осталось ни одной вещи, напоминающей о пребывании здесь главнокомандующего египетской армией.

Бонапарт прибыл в Суэц 26 декабря 1798 года; днем 27-го он осмотрел город и порт, затем 28-го решил пересечь Красное море и посетить колодцы Моисея; в восемь часов утра начался отлив. Бонапарт прошел по прибрежной отмели и оказался в Азии.

Пока он находился у колодцев, ему нанесли визит несколько арабских вождей из Тора и окрестностей, чтобы поблагодарить его за оказанное покровительство в торговле с Египтом; вскоре Бонапарт вновь оседлал коня п направился взглянуть на развалины большого акведука, построенного во времена войны Португалии с Венецией; война эта разразилась после того, как был открыт морской путь вокруг мыса Доброй Надежды, из-за чего торговля последних понесла огромный урон. Вскоре слева от дороги мы увидели этот акведук, по нему вода из источников должна отводиться в резервуары, отрытые близ морского берега, они были предназначены пополнять запасы пресной воды кораблей, проходящих по Красному морю.

Затем Бонапарт решил вернуться в Суэц, но, когда подъехал к берегу, уже стемнело. Вот-вот должен был начаться прилив, и ему предложили разбить палатку на берегу и заночевать здесь, но Бонапарт и слышать ничего не желал, он позвал своего личного проводника и велел ему прокладывать дорогу. Проводник, испуганный тем, что этот приказ исходил от человека, которого арабы почитали пророком, сбился с пути, и они шли на четверть часа дольше; не успели они пройти и половины пути, как первые волны докатились до ног лошадей; как известно, вода здесь прибывает с невиданной скоростью, к тому же в темноте было невозможно определить, сколько еще осталось до берега; генерал Каффарелли, из-за протеза неуверенно державшийся в седле, стал звать на помощь. Его отчаянные крики сразу же внесли сумятицу в небольшой караван; все бросились в разные стороны, и каждый направлял свою лошадь туда, где, по его мнению, находилась суша. Только Бонапарт продолжал невозмутимо следовать за своим проводником. Однако вода все прибывала, лошадь испугалась и отказывалась идти вперед; положение становилось критическим: малейшее промедление грозило гибелью. Проводник, отличавшийся высоким ростом и недюжинной силой, прыгнул в воду, посадил генерала себе на плечи и, держась рукой за хвост лошади, понес Бонапарта, как дитя. Через минуту вода уже была ему по грудь и продолжала прибывать с ужасающей быстротой. Еще пять минут, и судьба мира могла бы измениться из-за смерти одного-единственного человека. Внезапно араб радостно закричал: он достиг берега. Когда обессиленный проводник понял, что генерал спасен, он без чувств рухнул на песок. Караван возвратился в Суэц, можно сказать, без потерь; утонула только лошадь Бонапарта.

Вот что писал Бонапарт двадцать два года спустя на острове Святой Елены, вероятно сохранив на редкость отчетливые воспоминания о том дне: "Воспользовавшись отливом, я пешком прошел по Красному морю; на обратном пути меня застигла ночь, и я заблудился, а вода тем временем прибывала. Я подвергался смертельной опасности, рискуя погибнуть так же, как некогда фараон, чем дал бы прекрасное оружие против себя проповедникам христианства".

Мы тоже оказались на берегу моря, когда вода только что отступила, и момент был выбран как нельзя удачно. Мы свернули палатку, уселись на верблюдов и бросились в море; в самом глубоком месте уровень воды не превышал одного фута, вся переправа заняла сорок минут. В два часа мы уже ступили на землю Азии и, преодолев несколько песчаных холмиков, расположенных у самой воды, оказались в пустыне.

Как только наш караван достиг Синайского полуострова, он сразу приобрел какой-то воинственный вид; все это говорило о том, что мы попали в такие края, где законы природы торжествуют над законами, установленными людьми. Арабалла шел как разведчик в ста пятидесяти шагах впереди каравана, Бешара замыкал шествие, находясь на таком расстоянии, что уже никого не мог развлекать своими сказками и песнями. Так мы прошли около мили, когда Арабалла внезапно остановился и указал копьем на две черные точки, появившиеся на южном горизонте. Талеб приказал двум арабам присоединиться к Арабалле и выехать вперед; этот приказ был исполнен мгновенно: не произнеся ни слова, все трое тут же поскакали вперед и скрылись За качавшимися на ветру слева от нас пальмами, похожими на зеленый островок в пустыне. Караван остановился, и мы на всякий случай приготовили оружие, как вдруг Талеб испустил радостный крик и галопом бросился вперед; наши верблюды тоже припустили со всех ног и быстро домчали нас к зеленому островку, за которым виднелись две черные точки, превратившиеся мгновение спустя в двух всадников - друзей или недругов, этого мы еще не знали. И все же, наверное, друзей, потому что Талеб, отъехав от нас и достигнув маленького оазиса, спешился; наши дромадеры тоже опустились на колени, и мы оказались близ пяти очаровательных фонтанов, стоящих в тени десяти пальм со свежим нежнейшим кустарником у подножия. Мы достигли колодцев Моисея: именно здесь останавливались израильтяне и возносили благодарственный молебен. Тогда Мириам, пророчица, сестра Аарона, взяла "в руку свою тимпан, и вышли за нею все женщины с тимпанами и ликованием.

И воспела Мириам пред ними: пойте Господу; ибо высоко превознесся он, коня и всадника его ввергнул в море" 5.

Мы же, далекие от молитв, немедленно погрузили лицо и руки в древний источник и были еще всецело этим заняты, когда появились Арабалла и его спутники; за ними двигались двое всадников в черных одеждах - монахи с горы Синай; Талеб узнал их издали по одежде и поэтому испустил радостный крик и заставил нас мчаться галопом к колодцам Моисея.

Монахи слезли со своих дромадеров и сели рядом с нами; в пустыне существует либо дружба, либо вражда - здесь или делят палатку, хлеб, рис, или же обмениваются ударами копий, выстрелами из карабинов и пистолетов. У вновь пришедших не было враждебных намерений; мы же, едва узнав, что они принадлежат к монастырю, куда мы направлялись, крайне обрадовались этой удачной встрече; знакомство состоялось; монахи приветствовали нас по-латыни, а мы, как умели, отвечали им. Абдулла уже принялся за дело, и господин Тейлор предложил гостям разделить с нами трапезу; они согласились. Мы сели в тени пальм на чуть влажный песок и вскоре почувствовали безмятежность и благоденствие, которые не испытывали с самого отъезда из Каира. Настал час откровений, мы воспользовались этим и попросили наших гостей объяснить непонятное для нас явление: как двое беззащитных людей, без проводников и без оружия, из богатого монастыря не боятся путешествовать по пустыне, рискуя быть убитыми или ограбленными. Ведь первые же встречные арабы могут потребовать у них выкуп, и тогда не спасут ни возраст, ни принадлежность к религии, ни костюмы; мы выразили нашим благочестивым гостям восхищение их мужеством.

Тогда старший из них извлек из висящего на груди мешочка, украшенного вышивкой, пожелтевшую бумагу - это оказался фирман, подписанный Бонапартом. Вот так, среди пустыни, увидеть подпись человека, чье имя, окруженное ореолом побед, до сих пор вызывает здесь восхищение! Увидеть почтение Талеба, который поднялся, говоря: "Бунабардо, Бунабардо!" Увидеть любопытство арабов, тотчас же окруживших нас таким плотным кольцом, насколько это позволяло уважение к европейцам! Все вместе делало эту сцену исключительно интересной, особенно для французов. Тогда мы спросили у старого отшельника, как попал к нему этот фирман, и вот что он рассказал.

Синайский монастырь, одиноко стоящий между двумя заливами Красного моря, на самой южной оконечности полуострова, в десяти днях пути от Суэца и в двенадцати от Каира, по своему положению полностью зависел от этих городов, чьи правители, исповедуя религию, отличную от учения монахов-отшельников, обычно были не склонны защищать его от грабежей местных мамлюков и от набегов кочевников. Своим существованием монахи обязаны Аравии, Греции и Египту, ибо получали хлеб из Хиона, пряжу, из которой ткали свои одежды,- из Пелопоннеса, а кофе - из Мокки; в конце концов после восстания беев и прихода к власти мамлюков последние стали забирать себе большую часть продовольствия, получаемого монахами из Александрии, Джидды и Суэца, но и этого оказалось недостаточно: приходилось вступать в соглашение с арабами, чтобы привезти груз, платить охране. Это, впрочем, не мешало отдельным соседним племенам - самым многочисленным или самым отважным - иногда нападать на караван, вследствие чего монастырь не только лишался продовольствия, но и святых отцов, поскольку за их выдачу требовали баснословный выкуп. Таким образом, жизнь этих славных монахов-отшельников превратилась в суровую борьбу за существование. К тому же бедуины, подобно стае стервятников, беспрестанно кружили близ монастыря, готовые проникнуть внутрь при первой же оплошности монахов, и захватывали все, что оказывалось за его пределами,- и людей и скот.

Жизнь святых отцов стала просто невыносима, но вот однажды они узнали от самих арабов, что на востоке появился человек, мудрый, как пророк, могущественный, как бог. Они решили отправиться к этому человеку просить у него защиты. Монахи собрались, выбрали двух своих представителей, столковались с вождем одного из племен, чтобы их проводили под защитой к тому, с кем они хотели встретиться; и двое монахов двинулись в путь, унося с собой последнюю надежду своих оставшихся в монастыре собратьев. Десять дней шли они по берегу моря, пока не достигли Суэца, над которым развевался незнакомый флаг. Они спросили, где находится французский султан, и им сказали, что он в Каире, ибо за восемнадцать дней он уже завоевал Египет. Монахи продолжили свой путь через пустыню, пересекли Мукаттам и пришли в город Эль-Тулуи. Их давние недруги - мамлюки были выметены оттуда, как пыль; Мурад-бей, разгромленный у пирамид, бежал в Верхний Египет; Ибрагим, побежденный у Эль-Ариша, скрылся в Сирии; и тот же флаг, который они уже видели в Суэце, реял над минаретами Каира. Они вошли в город, показавшийся им тихим и спокойным. Добравшись до площади Эль-Бекир, монахи попросили разрешения поговорить с султаном. Им показали его дом, и они пошли туда. Адъютант проводил их через сад к палатке, где обычно пребывал Бонапарт, когда первые вечерние часы позволяли покинуть внутренние покои - прохладные благодаря фонтанам и сквознякам.

Бонапарт сидел за столом перед картой Египта. Возле него находились Каффарелли, Фурье и переводчик. Монахи по-итальянски изложили ему цель своего прихода. Бонапарт улыбнулся; они польстили ему больше, чем при всем старании мог бы польстить самый угодливый царедворец. Его слава докатилась до Азии и через Йемен достигнет Индии, опередив его самого. Он сам не знал, как велико могущество его имени, и двое бедных монахов, проделав сто лье по пустыне, убедили его в этом. Он пригласил пришедших присесть и, пока они пили кофе, продиктовал переводчику фирман.

Именно его и показали нам монахи; этот фирман охранял их передвижение и перевозку продовольствия по пустыне и в городах. С этого дня монахов стали уважать, но вот французские корабли ушли из Нила и Средиземного моря, турки обрели былое могущество, мамлюки вновь заняли города, арабы стали властвовать в пустыне, но ни турки, ни мамлюки, ни арабы не осмеливались нарушить фирман, выданный их врагом. И по сей день монахи Сипая, вызывая уважение окрестных племен, могут одни, без охраны, передвигаться по пустыне под защитой магической подписи Бонапарта, полустертой от исполненных священного трепета поцелуев потомков Исмаила (несколько дней назад разграбивших караван, возвращавшийся из Мекки, и похитивших дочь одного бея, чтобы сделать ее наложницей своего вождя).

В этот вечер Бешара вопреки обыкновению слушал, хотя из рассказа отшельника понял лишь то, что тот сопровождал жестами; но он заметил, как внимали мы его речам. Не сумев развлечь нас какой-нибудь сногсшибательной историей в столь поздний час, чтобы затмить впечатление от услышанного, он был вынужден, скрывая стыд под любезной прощальной улыбкой, ретироваться и растянулся на песке у входа в нашу палатку.


II. ЗАКОЛДОВАННАЯ ДОЛИНА


На следующий день, прежде чем расстаться с нами, синайские монахи поинтересовались, есть ли у нас рекомендательные письма в их монастырь. Мы им рассказали, как в день отъезда из Каира отправились с этой целью к монахам греческого монастыря, но нам помешал свадебный кортеж, и мы пустились в путь, рассчитывая только на себя и на свои честные лица, которые должны послужить нам пропуском. Однако монахи заявили, что если бы мы с ними не встретились, то наш внешний вид оказался бы плохим подспорьем в подобном деле, нас вообще не впустили бы в монастырь, по они помогут нам: в благодарность за наше гостеприимство они дадут нам то, чего нам так недостает, то есть рекомендательные письма, с ними нас ждет радушный прием. Мы, в свою очередь, поблагодарили их, благословляя Моисея, собравшего нас близ своих источников. Монахи нацарапали несколько строк по-гречески, мы спрятали листок с такими предосторожностями, словно это был фирман Бонапарта.

Мы провели ужасную ночь; увы, усталость не всегда вызывает сон: у нас усталость сопровождалась сначала глухими болями во всем теле, а затем боль стала отчетливее и острее в отдельных точках. В противоположность рыцарям Арпосто или Тассо, которые были разрублены надвое сверху вниз, мы чувствовали себя так, словно нас разрубили в обратном направлении. Каждый резкий шаг наших дромадеров отзывался в нас такой острой болью, что паши лица искажались гримасами осужденных на вечные муки. В довершение всего в тот день мы покинули берег моря, то есть дорогу в Тор, решив, что по ней мы будем возвращаться, и двинулись па восток; солнце светило нам прямо в лицо, а открывшаяся пустыня оказалась еще более выжженной, если это возможно, чем предыдущие. Широкую равнину, лежащую перед нами, разрезали идущие с востока на запад дюны, а песок, в котором по колено увязали наши верблюды, был мягким и беловатым, как известковая пыль. Около девяти часов поднялся ветер, но не тот свежий и несущий прохладу ветер равнин, а настоящий ветер пустыни, наполненный всепоглощающими частицами, тяжелый и жаркий, как дыхание вулкана. Бешара счел, что настало время нас развлечь, и, заняв место между Мейером и мною, затянул арабскую песню - похвалу хаджину. Вот самые замечательные ее строки: Верблюдица так резва и так торопится в путь, как будто в жилах ее клокочет не кровь, а ртуть. А как худа и стройна! Ее завидя, газель, стыдливо взор опустив, должна с дороги свернуть. II даже доблестный барс за быстроту ее ног без колебанья отдаст когтей разящую жуть. Подобна мастью пескам. Широк и правилен ход Гонись за нею поток - и тот отстанет чуть-чуть. Верблюдица и огонь - кто пылче? Оба равны. Кто легче - ветр иль она? У них единая суть6.

Увы, не понимая, что мы переживаем, певец восхвалял палача перед его жертвами и поэтому не мог претендовать на бурный успех. Панегирик верблюду в подобных обстоятельствах был способен лишь вывести пас из себя и тем самым сделать нас к нему несправедливыми. Ничто так не побуждает отрицать достоинства какого-либо существа, как страдания, причиняемые его недостатками. С тем же успехом можно было воспевать солнце, припекавшее нам головы, легкость пыли, в которой мы увязали, однообразие раскаленного пейзажа, обступившего нас. Ведь мы углубились в одно из вади 7, пользующееся на полуострове самой печальной известностью, из-за зыбучих песков его называют Заколдованной долиной: их вечное движение, подчиненное прихотям ветра, вводит путников в заблуждение, и они сбиваются с дороги.

Пас окружали холмы, ветер срывал с верхушек песок, засыпая им нас так, что мы ничего не видели дальше ста шагов перед собой и задыхались в этом песчаном вихре, как в горниле печи. Наконец, когда пришло время первого привала и мы уже грезили о короткой передышке, не стихавший с утра колючий ветер через пять минут снес палатку, поставленную арабами; вторая попытка тоже не увенчалась успехом; колья не держались в беспрестанно движущемся песке, а если бы они даже и устояли, то лопнули бы веревки, на которых крепилась палатка; самым разумным было последовать примеру арабов и спрятаться в тени верблюдов. Я улегся возле своего, когда Абдулла, обращавшийся ко мне по всем кулинарным вопросам, явился сообщить, что не может развести огонь. Впрочем, новость оказалась не столь печальна, как предполагал бедолага; мы не только не хотели есть, но вообще испытывали отвращение к пище; верх наших желаний в эту минуту - стакан чистой пресной воды; увы, та, которой мы запаслись у колодцев Моисея, была слегка солоноватой; этот недостаток, а также неприятный запах от кожаных фляг и невыносимая жара, нагревшая воду за время пути, делали ее совершенно непригодной для питья. Как нам ни хотелось утолить жажду, но,: увы, мы не смогли сделать ни глотка.

Т

ем временем солнце поднялось и теперь находилось как раз у нас над головами, так что верблюды ' больше не отбрасывали тени; я отошел на несколько I шагов от своего дромадера, спасаясь от исходившего от пего резкого запаха, который из-за жары стал еще острее, и улегся на песок, с головой укрывшись накидкой Бешары. Через десять минут я почувствовал, что бок, обращенный к солнцу, раскалился, и повернулся па 5 другой в надежде, что, когда сварюсь окончательно, перестану испытывать муки: за два часа привала я ни на минуту не сомкнул глаз, а только ворочался с боку на бок под своей накидкой. Я не знал, что происходит с моими спутниками, ибо они оказались вне поля моего зрения, а спрашивать, как их дела, было слишком утомительно. Сам я, под своим плащом, чувствовал себя, как черепаха, заживо сваренная в панцире.

В конце концов наши страдания приняли иную форму: Мухаммед приказал собираться в путь, я поднялся. Песок, служивший мне ложем, был таким мокрым, словно туда вылили кувшин воды.

Мы вновь вскарабкались на верблюдов, подобно покорным, безвольным осужденным, совершенно не интересующимся, в какую сторону идти, твердо зная: нужно двигаться только вперед. Я задал лишь один вопрос, будет ли у нас вечером свежая вода; Арабалла, стоявший ближе всех ко мне, успокоил: мы устроим ночлег возле источника; больше меня ничего не интересовало.

Однако из-за бессонницы, мучившей меня прошлой ночью, недостатка пищи, состояния какой-то размягченности, в котором мы пребывали, начиная с Мукаттама, меня неудержимо клонило ко сну. Я пытался бороться, вспоминал об опасности падения с высоты пятнадцати футов, пусть даже на песок, в чем, правда, не видел ничего притягательного, но скоро мысль об этой опасности стала чисто инстинктивной. Меня преследовали галлюцинации: хотя глаза у меня были закрыты, я видел солнце, песок и даже воздух. Правда, они изменили свой цвет и приняли совершенно необычную окраску. Потом мне показалось, что я нахожусь на корабле, качающемся на волнах. Внезапно я вообразил, что проснулся, упав со своего дромадера, а тот продолжает двигаться; я хочу крикнуть, позвать спутников, но у меня нет голоса; я вижу, как они удаляются от меня, стараюсь подняться и броситься вдогонку, но не могу устоять на ногах из-за песчаных волн, которые обрушиваются на меня, как потоки воды, грозя гибелью. Тогда я пытаюсь плыть, но не помню, как это делать, чтобы удержаться на воде.

Среди этого вихря безумных видений изредка, как молнии, проносились воспоминания детства, не посещавшие меня уже добрых два десятка лет. Я слышал ласковое журчание ручейка, протекавшего по отцовскому саду; мне чудилось, я лежу в тени каштана, посаженного отцом в день моего рождения. И тут я изведал два совершенно противоположных ощущения, которые, как мне казалось прежде, нельзя испытывать одновременно: одно мнимое, что поблизости вода и тень, другое подлинное - ощущение усталости и жажды. Чувства мои смешались; я больше не знал, где сон, а где явь. Разбудила меня острая боль в груди и в пояснице, это удары седельных лук известили меня о том, что я и в самом деле начал терять равновесие. Испугавшись, я открыл глаза: сад, ручей, тенистый каштан исчезли, как призраки; остались лишь солнце, ветер, песок и, разумеется, пустыня.

Так прошло много часов, я уже потерял счет времени, но вдруг почувствовал, что движение прекратилось, и, на мгновение очнувшись ото сна, увидел весь караван, сгрудившийся вокруг Талеба; только мы трое находились там, где соизволили остановиться наши верблюды. Я взглянул на Мейера п Тейлора, они, как и я, сидели, съежившись, в седле, совершенно раздавленные жарой. Я сделал знак Мухаммеду подойти, потому что у меня не было сил самому идти к нему, и спросил, почему арабы остановились и так нерешительно озираются по сторонам. Долина вполне оправдывала свое название - заколдованная: ветер и песчаный горизонт, непрерывно меняющий свои очертания, мешали ориентироваться, и потому наш Палинур8, усомнившись в себе, призвал на помощь товарищей; наконец все единодушно решили, в каком направлении нужно двигаться; мы немного отклонились вправо, и верблюды перешли на великолепный галоп. Реальная опасность - сбиться с пути и остаться без воды - послужила прекрасным противодействием фантастическим видениям, преследовавшим меня с начала пути; может быть, этому чудесному исцелению способствовало и то обстоятельство, что жара спала. Правда, это явилось поводом для нового беспокойства: солнце клонилось к закату, а с наступлением ночи еще труднее будет отыскать дорогу. Конечно, есть звезды, но если ветер не утихнет, то мы не сможем разглядеть их сквозь завесу песка над нашими головами.

Через час полного молчания я отважился спросить, далеко ли до лагеря.

- Там,- ответил скакавший рядом со мной араб, указав на горизонт. Это слово вернуло меня к жизни; мне показалось, что я прикоснулся к источнику; и, хотя он находился еще довольно далеко, мы наверняка вскоре доберемся до него, поскольку наши хаджины мчались туда во весь опор. Еще через час я задал тот же вопрос другому арабу и получил тот же ответ.

На сей раз я не был уверен в правильности его ответа, потому что за эти два часа мы проделали не менее шести-семи лье. Прошел еще час, солнце скрылось с поразительной быстротой, характерной для Востока. Теперь, в свою очередь, господин Тейлор поинтересовался, далеко ли еще до источника, и Арабалла, оглядевшись, ответил: добрых часа два. Стояла кромешная тьма; мы едва не падали, не столько от жажды, сколько от усталости, и заявили, что нам безразлично, каким образом нас настигнет смерть, но дальше мы не двинемся. Тогда Талеб подал сигнал дромадерам, те опустились на колени, сбросив нас раньше, чем мы сами успели спуститься на песок.

Однако и здесь возникли те же трудности, что и во время первого привала: едва поставили нашу палатку, как порыв ветра сорвал ее, и пришлось гнаться за ней, как за шляпой где-нибудь на парижском мосту. Само собой разумеется, бежали арабы, мы же были не в состоянии шевельнуться, пусть даже палатку унесло бы обратно в Суэц. В остальном эти неприятности оказались не столь тягостны, как в первый раз. Ночь принесла с собой если не прохладу, то по крайней мере ослабление неимоверной жары, от которой я едва не сошел с ума. На сей раз Абдулле повезло, он сумел найти большую глыбу и под ее защитой соорудил кухню. Он принес нам неизменный рис; мы проглотили несколько зерен - примерно столько, сколько мог бы склевать дрозд, а затем безуспешно пытались запить их глотком воды и, смочив лицо и руки, наконец заснули.

Я спал глубоким сном, потеряв представление о том, где я нахожусь, как внезапно почувствовал, что меня трясут за плечо; я сразу же проснулся и, едва придя в себя, попросил пить. В ответ на эту просьбу мне дали сосуд с водой, я тут же поднес его ко рту и с вожделением отпил свежей пресной воды. Поскольку после первого глотка никто не отобрал у меня флягу, я решил, что воды на всех вдоволь и она целиком в моем распоряжении, поэтому не отрываясь осушил флягу до дна и только тогда вернул ее своему благодетелю. Им оказался Бешара; после того как лагерь был поставлен, он сел на своего дромадера и один среди ночи, руководствуясь скорее инстинктом, нежели зрением, проскакал галопом четыре лье, чтобы раздобыть для нас живительную влагу из источника, добраться до которого нам недостало сил.

В течение пяти минут, пока я снова засыпал, мне показалось, что к вою ветра примешивается какой-то незнакомый шум; он напоминал стоны, бессвязные крики, глухие рыдания; решив, что снова нахожусь во власти галлюцинаций, я погрузился в прерванный сон, не спросив объяснений на этот счет. На следующее утро я помнил лишь об эпизоде с водой. Спокойная ночь, свежая вода, дарованная нам как манна небесная, уверенность в том, что сосуды наполнены и теперь нас не будет мучить жажда,- все это придало нам силы; и на рассвете, бодрые, веселые и отдохнувшие, мы уселись на своих дромадеров. Увы, при первых же шагах мы поняли, какой бы чудодейственной и животворной ни была вода, но и она не являлась панацеей от всех бед.

Когда взошло солнце, пред нами открылся совершенно другой пейзаж; ночью мы вступили в горную цепь вулканического происхождения, и теперь нас окружали голые, лишенные растительности, невзрачные холмы, похожие на те, что возвышаются у подножия Этны. Мы ехали около трех лье по этой словно вздыбленной местности, затем очутились на равнине, покрытой очень мелким песком; казалось, будто его специально просеивали. Мы устроили привал на два часа раньше, и, когда я поинтересовался у Бешары почему, он ответил, что здесь удобное место для лагеря. Этот ответ удивил меня, поскольку прежде Талеб не проявлял такой предусмотрительности.

И в самом деле, наши арабы спешились и стали внимательно разглядывать землю, будто что-то искали; эти необычные действия возбудили мое любопытство, и я принялся искать вместе с ними. Ничего не найдя, я позвал Бешару и спросил у него, не знает ли он, что мы ищем. Место, где мы остановились, показалось мне не хуже других, и поэтому я не мог понять, для чего нужны еще какие-то поиски. Тогда он показал мне следы на песке, которых я не заметил. Их было так много, что и в самом деле нельзя было ступить на песок, не задев какого-нибудь отпечатка; эти следы оставляют змеи и ящерицы; местами в песке зияли проделанные ими дыры, похожие на воронки. По этим разнообразным отметинам арабы умеют определить не только кому они принадлежат, но и возраст, размеры, силу самого животного, а также, что самое удивительное, когда были оставлены эти следы - накануне, утром или минуту назад; они показали мне, как распознавать их, и я прекрасно разобрался В этой системе, которую через несколько дней проверил на практике. Например, ящерицы оставляют четкие отпечатки четырех коготков и небольшую волнистую черточку на месте хвоста; змея оставляет параллельные прерывистые следы там, где ее кольца касались песка. След газели легок и изящен, капризно непостоянен и зависит от того, что ей по нраву - весело скакать вперед или пугливо прыгать из стороны в сторону. Все эти наблюдения говорили о том, что пустыня густо населена весьма разнообразными обитателями. И если одни из них радовали взор, то соседство с другими для путешественников довольно неприятно; к счастью, мы отделались легким испугом.

Вечером все эти меры предосторожности были еще усилены. Мы остановились в пять часов, чтобы успеть засветло завершить осмотр. Один из арабов наступил на змею, но, прежде чем она его укусила, успел убить ее палкой. Змея оказалась толщиной с кулак, что совсем не соответствовало ее длине - не больше двух футов, из-за огромной головы, величиной с собачью, выглядела она па редкость безобразно.

В тот вечер мы главным образом занимались змеями и рептилиями и едва удостоили вниманием рис и воду, которые нам подал Абдулла, настолько сила духа восторжествовала над физическими потребностями. Спал я плохо: мне все время мерещилось, что под ковер заползают эти гнусные твари - круглые и короткие, похожие на гигантских гусениц.

Среди ночи до меня донесся тот же странный шум, как и во время прошлого привала; однако на сей раз трудно было приписать эти стоны, сдавленные крики и рыдания завываниям ветра, затерявшегося среди этих бескрайних просторов, поскольку воздух был совершенно неподвижен. Я встал, чтобы спросить у арабов об этом непонятном ночном явлении, но все они сладко спали рядом со своими верблюдами, я не осмелился разбудить никого из них и вновь улегся па ковер. Через мгновение усталость взяла верх, и я уснул.

Мы тронулись в путь до рассвета. Когда поднялось солнце, змеиная равнина уже осталась позади и мы вошли Б вади; по мере того как мы продвигались вперед, холмы увеличивались. Это были уже не холмы вулканического происхождения, как те, что попадались нам на пути, а настоящие горы, прокаленные подземным жаром. На их склонах кое-где виднелись длинные шлейфы красной или черной лавы; мы не могли подойти ближе, чтобы определить, чем вызвана эта разница в цвете лавы, застывшей много столетий назад.

Из этой долины мы перешли в другую, куда вел V-образный вход, словно вырезанный в скале; сужающиеся книзу гладкие стены, казалось, были стесаны топором. На одной из стен высечены письмена, которые, по-видимому, и упоминал Геродот; здесь проходил путь Сенусерта, когда он возвращался из своего похода на берега Эритреи. Мы поинтересовались у арабов, чья победоносная длань запечатлела на этих гранитных скалах строки своей истории, но, увы, они знали не больше нашего.

Теперь сбиться с пути было невозможно: каждая гора, каждый утес служили вехами, по которым наш проводник мог узнавать дорогу. Около трех часов дня Талеб сообщил, что мы находимся неподалеку от источника. И впрямь, дромадеры время от времени поднимали головы со сладострастным выражением и, казалось, втягивали в себя свежесть еще недосягаемой влаги. Обогнув гору, они сами пустились в галоп и через десять минут безумного бега достигли воронки с водой диаметром около двадцати футов, куда вел склон, утоптанный сотнями ног. Когда мы подошли, от источника поднялся в воздух густой, словно дым, рой насекомых; тотчас же наши верблюды вопреки их хваленой выдержке, как мы ни старались им помешать, бросились в воду, которую мы желали сохранить только для себя. Мокрые от пота, они смыли с себя песчаную пыль, и, когда мы, в свою очередь, решили напиться, весь водоем был покрыт шерстью, а на его поверхности плавали пятна жира; к тому же поднялся весь ил со дна. Мы хотели переждать, пока он осядет, но напрасно: в воде сохранился чудовищный запах, присущий диким животным, что делало ее почти непригодной для питья, за исключением, конечно, тех, кто к этому привык; и впрямь, арабы, ничуть не испытывая отвращения, пили эту воду, словно ее чистота осталась незамутненной. Редко бывает, чтобы вблизи таких источников не поселился какой-нибудь род бедуинов, а то и целое племя, поэтому в Аравии ремесло вора удобно и малообременительно. Этим труженикам пустыни остается лишь спрятаться неподалеку от источника или фонтана, они твердо знают, что все паломники неизбежно придут утолять жажду к этой лужице. При помощи веток, смазанных специальным клеем, с какими охотятся на птиц, они ловят путников, как воробьев.

Талеб выбрал место для ночного привала и, зная лучше, чем кто-либо другой, какие опасности и преимущества сулил нам разбитый здесь лагерь, послал Бешару и Арабаллу на разведку. Они вернулись через полчаса и сообщили, что в полулье отсюда находится стоянка пастухов-бедуинов. Едва они произнесли эти слова, как появился араб, ведя за собой барана. Бешара сделал несколько шагов ему навстречу, и двое мужчин обменялись неизменными, древними, как мир, приветствиями, принятыми среди жителей пустыни. Первым начал Бешара:

- Привет тебе!

- И тебе стократный привет!

- Здоров ли ты?

- Да, я здоров.

- А как твоя жена?

- Прекрасно.

- А твой дом?

- Прекрасно.

- А твои слуги?

- Прекрасно.

- А твой дромадер?

- Прекрасно.

- А твои стада?

- Прекрасно.

Тогда Бешара протянул чужеземцу руку; они коснулись друг друга, обменявшись знаками какой-то масонской ложи пустыни, и теперь уже чужеземец стал задавать Бешаре те же самые вопросы, получая на них те же самые ответы.

Это нескончаемое приветствие может показаться горожанину просто неумеренной словоохотливостью, но надо отдать должное восточной сдержанности: как только этот диалог будет закончен, двое правоверных могут, например, совершить вместе кругосветное путешествие и не обмолвятся больше ни словом. Приведенный пример восточной сдержанности лишь подтверждает то, о чем я расскажу дальше.

Один знаменитый поэт из Багдада услышал, как горячо восхваляют его собрата из Дамаска, и решил отправиться туда, чтобы самому оценить, достоин ли его соперник таких похвал. И вот он пустился в путь и через два месяца прибыл в Дамаск. После обычных приветствий он объяснил цель своего визита. Тогда поэт из Дамаска прочел гостю несколько фрагментов из своей незаконченной рукописи. Тот слушал молча; когда чтение было закончено, произнес: "Вы самый великий сочинитель прозы…", поднялся, сел на своего дромадера и вернулся в Багдад. Некоторое время спустя поэт из Дамаска решил, что следует нанести ответный визит своему собрату из Багдада. Через положенное время он прибыл к своему строгому критику, уже вынесшему суждение о его прозе. Тот принял гостя молча, но как давнего знакомого, усадил его и приготовился слушать. Вновь прибывший, не желая злоупотреблять временем хозяина, тотчас же извлек рукопись только что законченной поэмы и прочел отрывки из нее. Хозяин слушал его очень внимательно, как некогда в Дамаске, и, как только гость замолчал, продолжил свою фразу, начатую полгода назад: "…и поэзии".

Затем они расстались, не обменявшись больше ни словом.

К нашей радости, барашек оказался для продажи, ведь уже около недели мы не пробовали свежего мяса. Мы стали торговаться, но араб ни за что не хотел уступить его дешевле чем за пять франков. Бешара признал, что это чересчур дорого и его соотечественник пользуется нашим положением; вероятно, так оно и было, но тем не менее, к радости обеих сторон, сделка состоялась.

Восторгу и ликованию каравана не было предела; правда, наши спутники опасались, что мы съедим барашка втроем. Все принялись за дело, каждый работал за себя и немного за нас: одни отправились к кочевникам за дровами, так как наши запасы подходили к концу! другие закололи барашка и чертили его кровью на верблюдах большие кресты от дурного глаза, а кроме того, выражавшие уважение к племенам, которые могут нам встретиться на следующий день, и великодушному предводителю каравана, согласившемуся на столь дорогостоящее пиршество. Тем временем вернулись арабы, нагруженные хворостом н хозяйственной утварью. Разожгли огромный костер; приняв посильное участие в этой процедуре, я вернулся к барашку; Бешара, свергнув Абдуллу и завладев на время его кухонным ножом, вспорол животному брюхо и начинил его финиками, изюмом, маслом, абрикосовым мармеладом, рисом и пряностями. Закончив, он тщательно зашил шкуру барана, а затем, выбросив горящие поленья, поместил его в центр костра, засыпав золой и раскаленными углями, как пекут каштаны или картошку, с той только разницей, что здесь огонь был совсем близко и жар от него достигал зарытого в золе барана. Через несколько минут животное извлекли из костра и перевернули.

Наконец примерно через час "шеф-повар" счел, что баран достаточно прожарился, достал его из костра и подал на огромном деревянном блюде. Мы уселись вокруг и пригласили Талеба, Бешару и Арабаллу сесть рядом с нами, чтобы прежде всего оказать им честь и к тому же поучиться, как следует есть это блюдо, достойное гомеровских героев. Талеб торжественно достал свой кинжал, одним ударом вспорол брюхо, запустил туда правую руку и извлек пригоршню ароматной смеси, которой, к нашему восхищению, Бешара нафаршировал барана; затем, прежде чем отправить в рот, он поднес ее к носу каждого из нас, чтобы мы могли насладиться ее благоуханием. Дыра в животе барашка дымилась, как кратер вулкана; не внемля этому предостережению, я последовал примеру Талеба и тоже запустил внутрь руку; увы, кожу европейцев нельзя сравнить с кожей арабов: не успел я взять пригоршню смеси, как почувствовал, что рука горит. Я поднес пищу ко рту и, чтобы скорее освободить руку, проглотил смесь, не пробуя, стараясь только не обжечь рот; тем самым я одновременно обжег руку, язык и желудок. На мгновение я оцепенел и закрыл глаза, пережидая, пока утихнет боль. Наконец внутренний огонь угас, а рука и гортань болели уже не так сильно. Мой опыт послужил примером для остальных, и, применив все необходимые меры предосторожности, им удалось отделаться всего несколькими волдырями.

Когда ко мне вернулось хладнокровие и я смог рассмотреть продолжение операции, то увидел, что от внутренней атаки Талеб переходит к внешней. К моему изумлению, он засунул кинжал за пояс, как убирают ненужную утварь, и, подцепив ногтями верхнюю часть мякоти, как можно ближе к позвоночнику, точно заправский мясник, отделил мясо от костей; после него Бешара оторвал соседний кусок, с той же ловкостью отделив мякоть; затем наступила очередь Арабаллы, показавшего себя достойным своих предшественников; когда же мы попробовали проделать то же самое, то поняли, что нам следует отказаться от этого метода, если мы хотим получить свою долю; тогда мы прибегли к помощи ножей и так ловко ими манипулировали, что с честью вышли из испытания; насытившись, мы передали блюдо Мухаммеду, Абдулле и остальным арабам, которые набросились на остатки барашка, и через двадцать минут на блюде остался лишь белый скелет, гладкий и блестящий, как слоновая кость, достойный занять свое место где-нибудь в кабинете сравнительной анатомии.

Радость пирующих была неподдельной. Бешара затянул протяжную песню, сочиненную арабским поэтом Бедр ибн Дином. Это своеобразное обращение к ночи состояло из нескольких куплетов; приведу один из них, дающий представление о песне в целом: О ночи - как чаши в наших руках: То сладость, то горечь у нас на губах. Так незаметно жизнь иссякает, Чередованье шлет нам Аллах. Ох, миг несчастья кажется веком, А век блаженства - кратким, как вздох!

Каждый куплет арабы сопровождали жестами, а припев подхватывали хором. При исполнении последнего куплета вдруг к голосу Бешары присоединился какой-то посторонний звук. Это был далекий шум, который я слышал две последние ночи. Сначала он напоминал завывание ветра, но, приблизившись, производил странное, жуткое впечатление: он походил на далекие, глухие стоны; я различал протяжные, горестные причитания, прерываемые рыданиями и страшными, пронзительными воплями. Мне чудились предсмертные крики женщин и детей. Признаюсь, меня обуял ужас. Я решил, что на соседний караван-сарай напали враги и до нас долетают хрипы умирающих. Я кликнул Бешару.

- А,- сказал он мне,- вас беспокоят крики. Это ерунда: ветер разнес во все стороны запах жареного барашка, и шакалы с гиенами явились требовать свою долю. К счастью, остался только скелет. Скоро вы не только услышите их, по если подбросите в огонь немного хвороста, то и увидите, как они бродят вокруг.

Я последовал совету Бешары по двум причинам: потому что, во-первых, знал, что огонь отпугивает хищных зверей, а во-вторых, в конце концов мне хотелось познакомиться с новыми действующими лицами, с которыми нам пришлось столкнуться. Когда пламя осветило пространство радиусом в шестьдесят шагов, мы разглядели в полумраке то появляющихся, то исчезающих участников концерта, третью ночь занимавшего мои мысли. На сей раз они кружили вокруг нас на расстоянии ружейного выстрела с таким визгом, словно готовились к нападению. При этом они подходили так близко, что при свете костра мы не только могли разглядеть шакалов и гиен, но даже видели, как у последних дыбом стоит шерсть на спине. У нас были только пистолеты, сабли и кинжалы, и, скажу честно, перспектива сражаться врукопашную с таким противником отнюдь меня не прельщала. Я позвал своего друга Бешару, чтобы узнать у него, как лучше действовать в случае осады. Он ответил, что опасность нам не грозит, наши враги все время будут находиться на почтительном расстоянии от лагеря, но, если бы у нас находился труп человека или животного, их ничто не удержало бы, и в таком случае самое разумное - бросить труп им на растерзание, тогда они оставят вас в покое. Я подумал о несчастном баране, которого мы разобрали на части, и посмотрел па него. Увидев, что это не труп, а всего-навсегда скелет, я успокоился. Мне пришла в голову мысль бросить его таким, какой он есть, хищникам, но я передумал из боязни, что они воспримут подобный жест как дурную шутку и потребуют от нас объяснений.

Арабов же это обстоятельство, по-видимому, совсем не беспокоило. Они потихоньку готовились ко сну, затем, как обычно, улеглись по-братски, бок о бок, с верблюдами. Остался только один часовой, который бодрствовал, как я полагаю, главным образом из-за наших двуногих соседей, а не из-за четвероногих бродяг.

Мы же вернулись в свою палатку и улеглись на ковре. Еще какое-то время мы переговаривались под звуки этой адской какофонии, но наконец усталость взяла верх над страхами, и мы заснули таким глубоким сном, словно вместо колыбельной нам исполнили сонату или симфонию.


III. СИНАЙСКИЙ МОНАСТЫРЬ


Следующий день оказался одним из самых тяжелых, которые нам предстояло пережить: дорога была усыпана камнями округлой формы, из-за чего верблюды на каждом шагу скользили. Мы вошли в ущелье неподалеку от горы Синай. Солнце отражалось от голых скал, вдоль которых мы двигались, отчего жара становилась еще сильнее. Никогда мы так не грезили о привале и, едва караван остановился, сразу же скрылись в нашей палатке.

Впервые за все путешествие арабы сняли с верблюдов попоны и с помощью копий соорудили себе укрытие от солнца. Даже верблюды, неутомимые странники пустыни, казалось, тоже ощущали тяжесть этого знойного дня. Они легли, вытянув шеи, и раздували песок ноздрями, стараясь найти под верхним слоем желанную прохладу. Однако, как ни нуждались мы в отдыхе, привал был недолгим. Следовало успеть до темноты выбрать место для лагеря: мы возвращались в царство змей, ящериц и прочих рептилий. Не чувствовалось ни ветерка, жара была удушающей, время тянулось бесконечно, на вопросы о том, сколько еще осталось пройти, следовал неизменный ответ: "Это там", сопровождаемый соответствующим жестом. Язык прилипал к гортани, а солнечные лучи обжигали лицо. Именно теперь песня Бешары зазвучала протяжно и задушевно, как никогда прежде. Казалось, этот адский зной располагал арабов к веселью, ибо песню подхватил хор. По-моему, нет ничего утомительнее, чем слушать даже хорошую музыку при плохом настроении; поэтому легко вообразить, как этот тарарам действовал мне на нервы. Самое большее, что я мог бы выдержать в таком состоянии, страдая от жажды, усталости и жары,- это послушать, расположившись в удобном кресле в партере, дуэт из "Сомнамбулы" или каватину из "Дон Жуана". Представьте себе, каково, взгромоздившись на деревянное седло, сотрясающееся от рыси верблюда, на высоте пятнадцати футов от земли выслушивать соло Бешары и хор бедуинов. Однако природная деликатность не позволяла мне приказать меломанам замолчать, к тому же сами они, по-видимому, находили свое пение столь сладостным для слуха, что мне было совестно разуверить их в этом. Я воспользовался паузой и спросил у Бешары, как переводится его песня, в надежде, что, пересказывая содержание, он забудет о мелодии.

- Вот,- ответил он, описав рукой полукруг, охватывающий всю расстилавшуюся перед нами равнину,- вот наша страна; здесь живет наше племя; скоро мы увидим СВОИ семьи, наших жен и братьев.

И он продолжил песню, восхваляющую его родину, и при каждом куплете, который повторяли все арабы, дромадеры, как будто у них тоже были братья, жены и семьи, подпрыгивали, ликуя от радости, словно библейские горы.

Всеобщее ликование наконец прервал араб, шедший впереди. Он с криком метнул вперед свое копье. Мы взглядом проследили, куда оно полетело, и в указанном направлении, где-то на другом конце долины, различили черную точку. Талеб подал знак, Арабалла пустил верблюда в галоп, и тот поскакал с такой необычайной быстротой, что стал уменьшаться буквально на глазах и через десять минут превратился во вторую точку, не больше первой. Вскоре мы увидели, как обе точки постепенно увеличиваются, приближаясь к нам. Мы двинулись им навстречу и вскоре сошлись. Вновь прибывший оказался арабом из племени валед-саид, он шел из Обейда в Кордофан вдоль Белого Нила, одного из истоков Нила. Араб пересек Нубию, двигался по берегу Красного моря и, прежде чем попасть в Каир, где должен был выполнить миссию, сделавшую бы честь любому европейскому филантропу, решил повидать свою семью, с которой расстался полтора года назад. Накануне он вышел из лагеря своего племени, а утром сделал привал там, где нам предстояло остановиться. Узнав все эти подробности, я обрадовался, что смогу получить у него ответ на мучивший меня вопрос, подошел к нему и, призвав на помощь весь свой арабский словарь, ставший уже довольно обширным, спросил:

- Отсюда далеко до привала?

- Это известно одному Аллаху,- ответил он.

Я понял, что имею дело с фаталистом, и решил хитростью добиться своего.

- Сколько времени ты шел сюда?

- Сколько было угодно Аллаху.

Не желая признавать себя побежденным, я продолжал:

- А мы придем туда дотемна?

- Если на то будет воля Аллаха.

- Но в конце концов,- вскричал я, выведенный из себя,- доберемся ли мы туда за час?

На сей раз на лице его появилась удивленная улыбка, словно мои слова показались ему чудовищными и лишенными смысла. Но затем, укоряя себя за это сомнение, оскорбляющее всемогущество Аллаха, он принял невозмутимый вид, и в его ответе прозвучала такая вера, которая способна двигать горы:

- Аллах велик.

- Да кто же, черт возьми, сомневается в этом? - вскричал я в бешенстве.- Речь ведь о другом. Послушай меня хорошенько. Я тебя спрашиваю: далеко ли до места, где разбивают лагерь?

Тогда он протянул правую руку в том направлении, куда мы двигались, и последовал сакраментальный ответ:

- Это там.

Я понял, что попал в заколдованный круг, и, сочтя его и без того достаточно широким, решил не увеличивать новыми вопросами. Араб же, счастливый тем, что встретил товарищей, пошел назад с нашим караваном, решив продолжить свой путь на следующий день. Через три часа мы были у цели.

Беглый осмотр местности сулил нам по крайней мере мягкую постель: красноватый песок был необычайно мелким и чистым - ни камешка, ни ракушки на всей его гладкой поверхности. Увы, эти качества впоследствии оценили и наши гости, с которыми мы вовсе не намеревались делить свое ложе: на каждом шагу встречались здесь ящерицы и змеи, их следы были столь многочисленны и так часто пересекались, словно на равнину накинули сеть с ячейками разной величины.

Ночь застигла нас до того, как мы нашли подходящий участок, и нам пришлось выбирать его наугад и положиться на волю провидения. Арабы поставили палатку, мы растянулись в ней па ковре, хотя под ним вполне могли быть норы, вырытые разными змеями или ящерицами, а это крайне опасно, поскольку рептилии, пытаясь выйти из своего убежища или вернуться в него, обычно атакуют любое препятствие, преграждающее ИМ путь.

Ужин протекал грустно; как уже говорилось, этот день оказался одним из самых тяжелых за все наше путешествие. Я не слишком верил, что ночью мы сможем спать, и решил, чтобы потом себя не корить, обойти и осмотреть палатку, я занялся этим, согнувшись пополам и вглядываясь в песок, когда неожиданно Бешара, заметивший меня, бродившего словно призрак, счел своим долгом отвлечь меня от этого занятия и подошел ко мне. Я спросил у него, можно ли судить о его родине, которую он приветствовал столь мелодичным пением, по этому уголку. Бешара пообещал мне, что завтра я сам смогу оценить достоинства его страны, и, в свою очередь, задал мне вопрос: стоит ли Франция Синайского полуострова?

Никогда еще ни один вопрос не был задан так кстати - он затронул меня до глубины души, пробудив всю мою привязанность к родной земле; на чужбине она проявляется особенно пылко и благоговейно. Я призвал тогда на помощь все воспоминания о Франции, и каждый ее уголок всплывал в памяти, окруженный каким- то романтическим ореолом, которого прежде я не замечал, а почувствовал только теперь, находясь так далеко от родины. Я рассказал Бешаре о скалистой Нормандии, о ее безбрежном хмуром океане и готических соборах; о Бретани - древней родине друидов, о ее дубовых рощах, о гранитных дольменах и народных балладах; о Южной Франции, которую римляне превратили в свою излюбленную провинцию, ибо сочли этот край пи- чем не уступающим Италии, и оставили здесь величественные сооружения, способные соперничать с теми, что возвышаются в Риме; и, наконец, я описал ему Дофпнэ, высокие Альпы и изумрудные долины, поставленные поэтами в один ряд с семью чудесами света9, ослепительные радуги, венчающие водопады; сейчас, как никогда, я грезил об их изумительной прохладе и мелодичном шуме.

Бешара слушал мой рассказ со все возрастающим недоверием; наконец он уже не мог скрыть своего недоумения. Вероятно, оп решил, что я, будучи художником, рисую перед ним эти картины, отдавшись на волю воображения. Тогда я спросил у него, что необычного и невероятного усматривает он в моем рассказе. Он какое- то время собирался с мыслями и затем произнес:

- Аллах создал квадратную землю, усеянную камнями. Покончив с этим, он, как все знают, спустился вместе с ангелами на вершину горы Синай, центр мироздания, и начертил большую окружность, которая касалась четырех сторон квадрата. После этого он велел ангелам собрать все камни из круга в углах, соответствующих четырем сторонам света. Ангелы исполнили приказ, и, когда круг был расчищен, Аллах отдал его своим любимым чадам - арабам, а четыре угла нарек Францией, Италией, Англией и Россией. Так что Франция не может быть такой, как вы ее описываете.

Я уважал чувства Бешары, подсказавшие ему такой, пусть даже обидный для меня ответ, и поэтому решил промолчать. Правда, мне показалось забавным, что именно в каменистой Аравии зародилась подобная легенда.

Бешара счел меня побежденным и, проявив великодушие победителя, снисходительно отнесся к моему поражению.

Мы подошли к сидевшим кружком арабам, поскольку мне вовсе не хотелось спать. Араб, примкнувший к нам днем, о чем-то рассказывал, и Бешара по законам гостеприимства предоставил ему первое слово. Тот излагал длинную историю, из которой я ничего не понял, но позже мне ее пересказал Бешара.

Малек, так звали этого араба, находился в Каире, когда один английский путешественник подыскивал себе проводника; он собирался подняться вверх по Нилу до истоков Белого Нила. Малек предложил свои услуги, хотя дорогу после Филе знал не лучше англичанина. Но араб ничего не боится, ибо выше всякой учености ставит могущество Аллаха. В Эфиопии он честно сказал путешественнику, что считает необходимым взять проводниками нескольких уроженцев этих мест. Англичанин догадался, что Малек преувеличил свои познания в географии, но, поскольку в пути тот проявил себя услужливым проводником и преданным слугой, решил оставить его в качестве посредника между ним и новыми попутчиками. Малек сопровождал европейца до Лунных гор. Здесь англичанин решил продолжить свое путешествие по Абиссинии, но Малек согласился сопровождать его только до берегов Бахр-эль-Абьяда, или Белого Нила, а затем собирался вернуться к своему племени. Спорить с ним было бессмысленно.

Путешественник заплатил вдвое больше, чем обещал, и простился с Малеком, который купил себе верблюда и двинулся в обратный путь по примеру всех арабов - не зная дороги, но ориентируясь по звездам. Так он попал в Кордофан, то ночуя под открытым небом вместе со своим верблюдом, испытывая голод и жажду, то обретя приют в какой-нибудь убогой негритянской хижине, где, к его изумлению, он встречал только стариков, стоящих па пороге смерти, или младенцев. На северной границе этого государства, в двух днях пути от его столицы Обейда, если так можно назвать скопление жалких лачуг, Малека приютили в хижине, где, как и повсюду здесь, жили только старый негр и ребенок. Они оба плакали: ребёнок звал мать, а старик - дочь. Старик негр принял Малека за араба из Нижнего Египта и поведал ему свою историю. Из этого рассказа тот узнал кое-какие любопытные подробности о жителях внутренних районов Африки, о которых вообще ничего не известно.

Из года в год Нил выходит из берегов, неся плодородие Египту. И хотя господь сотворил это чудо для всего народа, пользу из этого извлекает один паша. Урожай с плодородных берегов от Дамьетты до Элефантины принадлежит ему. Но дальше живут независимые племена кочевников, чье богатство, как некогда у царей пастушеских племен, заключено в их стадах. И ближе всех - негры Дарфура и Кордофана. Паша, не раз глядя в их сторону, подумывал о том, что, поскольку они входят в состав его империи, их следует обложить подушной податью, тогда как его подданные из Дельты и Нижнего Египта платят ему налог на урожай. Когда паша принимает такое решение, а это бывает раз в три-четыре года, он направляет в Кордофан кавалерийский полк и несколько рот пехотинцев, и тогда начинается охота, подобно той, которую устраивают в Индии на слонов, львов и тигров.

Выбирают какую-нибудь местность, обязательно с горой посередине, окружают ее и начинают постепенно сужать кольцо. Женщины, дети, старики, мужчины - все в страхе отступают, и в конце концов к горе оказываются согнанными представители разных народностей; они покрывают ее склоны живым пестрым ковром. И тут разыгрываются трагические сцены, непостижимые для европейца, но известные ему по Библии, когда Навузардан, начальник телохранителей Навуходоносора, привел пленных евреев в Вавилон 10.

Каждый ведет себя соответственно своему характеру. Тот, кто стремится спасти свою жизнь, сопротивляется и бывает убит; отчаявшиеся бросаются с утеса в пропасть, слабые телом и духом заползают, как змеи, в пещеры, откуда их быстро выкуривают. Наконец все, кто может стать слугой или солдатом, рабом или наложницей, схвачены, связаны попарно, как вьючные животные, и, как стадо, согнаны на берег Нила, а оттуда уже их направляют на базары Каира, Суэца и Александрии или же пополняют ими войска вице-короля. Таким образом, на свободе остаются лишь беспомощные старцы да дети, которые смогут па что-либо сгодиться лишь лет через пять. Поколение, стоящее между ними, исчезает в один день, как в те далекие времена, когда Иегова наказывал гонителей своего народа, истребляя всех египетских младенцев, начиная "от первенца Фараона, который сидит на престоле своем, до первенца рабыни, которая крутит жернова мельницы".

Старик и ребенок, в чьей хижине остановился Малек, совсем недавно остались одни. Женщину - дочь одного и мать другого - забрали в рабство, муж ее, защищавший семью до последнего, увидев, что ему не выстоять, кинулся в пропасть со скалы, ну а старика и ребенка бросили за ненадобностью.

Тогда старик отправился в путь; он преодолел горную цепь, которая тянется от Дарфура до Красного моря, пересек Бахр-эль-Абьяд и пришел в Сеннар, на берег Голубого Нила. Там он от зари до зари гнул спину, промывая речной песок в поисках золота. Полгода спустя он выменял часть золота на страусовые перья и вернулся в Кордофан достаточно богатым, чтобы выкупить дочь. Но, увы, путешествие в Сеннар отняло у старика все силы, и отправиться в Каир он уже не мог. Когда Малек попросил у старика приюта, тот лежал в хижине, оплакивая свое бесполезное богатство. Старик поведал ему о своих несчастьях, и Малек сказал ему:

- Мое племя живет на Синайском полуострове, а от Синая неделя пути до Каира; дай мне страусовые перья и золото, и я пойду в Каир и выкуплю твою дочь.

Когда мы встретили Малека, он как раз исполнял святой долг, который взял на себя в благодарность за оказанное ему гостеприимство. Караван рабов, собранный войском паши в Кордофане и Дарфуре, движется вдоль берега Белого Нила к месту его впадения в Нил, откуда река, устремляясь на север, делает изгиб в сто пятьдесят лье. Здесь суровые пастухи человеческого стада велят всадникам, пехотинцам, пленникам готовиться к трехсоткилометровому переходу по пустыне, простирающейся от Хальфы, где она отходит от Нила, вплоть до Корти, где она вновь подходит к нему; они берут недельный запас продовольствия, наполняют сосуды водой и устремляются через песчаное море, иссушаемое тропическим солнцем.

Когда караван пускается в путь, уже ничто не может его остановить; его гонят два демона - жажда и голод; он идет вперед, подобно волнам перед бурей, пока не становится совсем темно. Больные падают, и никто не останавливается поднять их; матери, у которых нет сил нести детей, ложатся с ними на песок и остаются там навсегда, гиены и шакалы следуют за караваном, как некогда волки - за армией Аттилы; каждый вечер на месте, отмеченном скоплением костей, устраивается привал, и каждое утро караван отправляется в путь, оставив здесь несколько трупов. Наконец через неделю пути или, скорее, бега весь этот обессиленный, задыхающийся отряд, уменьшившийся на треть, а то и на половину, достигает Корти или Донголы, стоящих на Ниле, и по его берегу доходит до самого Каира. Иногда случается, что, словно великан, вырастает самум и обрушивается на караван, трепеща огненными крыльями, и тогда хозяева и невольники исчезают в нубийских песках, как некогда армия Камбиза канула в безмолвном царстве Аммона. И тщетно ждет солдат и пленников паша; время проходит, он хочет узнать об их судьбе, по слухи о них смолкли, следы затерялись, и они исчезли, будто провалились сквозь землю.

Не знаю, взволнует ли этот рассказ горожанина, сидящего дома перед камином, но в пустыне, я уверен, после целого дня жары, голода и жажды, где на горизонте вздымаются песчаные волны, которые готов обрушить на вас хамсин, а неподалеку раздается дикий концерт гиен и шакалов, подобный рассказ обретает особую силу. На меня он произвел такое впечатление, что я всю ночь почти не сомкнул глаз; к счастью, на следующий день мы должны были достичь Синая, и лишь эта надежда утешала нас.

Проснувшись, мы приветствовали великолепное солнце, сулившее прекрасный, но жаркий день, и продолжили свой путь по той же песчаной долине; затем вновь оказались в скалистом вади, окруженном горами вулканического происхождения и гранитными отвесными стенами, в которых отражались солнечные лучи. Мы уже со страхом предвкушали полуденный привал среди подобного пекла, когда внезапно, обогнув одну из скал, остановились, замерев от удивления и восторга. Перед нами на фоне голубого неба выросли необычайно величественные в своей суровой наготе горы.

От этого пейзажа, напоминавшего грандиозные декорации для какого-то действа, и впрямь веяло чем-то библейским. Эти гранитные громады были достойны служить господу троном, а господь, мне кажется, не мог бы найти нигде в мире столь великолепного и сурового края, чтобы провозгласить Моисею законы, по которым должен жить его народ. И именно здесь, лицом к лицу с этой безмолвной и безрадостной природой, где между голыми скалами не пробивается ни травинки, израильтянам суждено было понять, что они могут ждать помощи лишь от бога и надеяться только на него.

И вот наши арабы, преклонявшиеся, как и все дикие народы, перед величественными зрелищами, избрали себе отчизну именно здесь, среди первозданной природы.

При каждом восходе п заходе солнца они славили горизонты, открывавшиеся нашим взорам. Потрясенные, как и мы, этой неожиданно возникшей панорамой и взволнованные возвращением в родные места, они прекратили разговоры; после минутной остановки караван продолжил свой путь, а верблюды, по своей воле ускорив шаг, показали нам, что им, как и их хозяевам, не чужд патриотизм. После пяти часов пути по этой дивной пустыне мы увидели на противоположном склоне вади лагерь племени валед-саид.

Множество шатров было расставлено кругом. Самые высокие принадлежали шейхам; проход между двумя шатрами представлял собой ворота. Эти шатры не походили на наши палатки. На тростниковые жерди, соединенные поперечными деревянными опорами, набрасывались длинные полотнища в белые и коричневые полосы, сотканные из верблюжьей шерсти. Полотнища, образовывавшие квадратный купол, ниспадали до самой земли, где были прижаты большими камнями. Шатры шейхов, которые, как я уже говорил, размерами превосходили остальные, были построены по такому же принципу, с той только разницей, что с положенной поперек жерди свисал кусок материи, деливший внутреннее помещение на две части. Как только нас заметили, из всех шатров стали выбегать взволнованные люди; узнав в пришельцах братьев, весь лагерь бросился к нам, испуская восторженные крики и кудахтанье, слышанные нами в Каире во время свадебного шествия. Впереди мчались женщины и дети, и мы уже было обрадовались, что сможем разглядеть их вблизи, но женщины внезапно разбежались, увидев чужеземцев. Наша охрана даже не пыталась их удержать, и мгновение спустя они влетели в лагерь и скрылись, каждая в своем шатре, как испуганные пчелы в улье. Остались только воины, старики и дети. Через несколько минут мы подъехали к ним, а наши дромадеры сами опустились на колени, не дожидаясь приказа Талеба.

Мы были представлены старейшинам племени, и они пригласили нас в самый красивый шатер, он принадлежал Талебу. Наш вождь любезно пригласил нас сесть и сам с достойнейшими из собратьев устроился рядом. Несколько минут мы просто наслаждались тенью, затем внесли миску, полную белоснежных сливок, один вид которых навевал прохладу. Я повернулся к Абдулле и показал ему взглядом на эту чудесную чашу, но он ответил мне презрительным жестом; я отнес его па счет деревенских угощений племени валед-саид, далекого от кулинарного искусства, которое тот изучал в столице. После ритуала, показавшегося мне бесконечным, так мне не терпелось отведать это блюдо, господин Тейлор запустил руку в миску, зачерпнул сливок и поднес их ко рту; однако, к моему величайшему изумлению, попробовав их, он не проявил никакого восторга и даже не допил оставшуюся в ладонях жидкость; внешне он оставался спокоен, правда, в этом угадывалось скорее умение владеть собой, нежели блаженство страждущего, обретшего наконец желанную влагу. Проявив мудрую арабскую степенность, обязывающую в торжественных случаях выдерживать короткий интервал перед каждой фразой, движением или поступком, я спросил у господина Тейлора, как он находит отведанный им буколический напиток.

- Это,- ответил он как истинный философ,- ни на что не похоже, попробуйте. Подобный ответ вселил в меня некоторые сомнения, но, обманутый аппетитным видом этих проклятых сливок, я тоже погрузил туда руку и, поднеся ее ко рту, проглотил все залпом. Меня ожидало чудовищное разочарование, и, не будучи таким дипломатом, как мой друг, я немедленно выдал себя - не только выражением лица, но и словами. Я закричал, требуя воды, мне тотчас же принесли полный кувшин, по, выпив его, я все-таки не смог заглушить вкус гнусного пойла. Я подал знак, чтобы принесли второй кувшин, и, выпив половину содержимого, оставшейся водой прополоскал рот. Абдулла, на котором я внезапно остановил свой безумный взгляд, смотрел на меня с видом человека, прекрасно знавшего заранее, что произойдет, но вместе с тем не пожелавшего отказать себе в интересном зрелище.

Позже я узнал, что это блюдо состояло из верблюжьего сыра, растительного масла и мелко нарезанного лука; все это смешивают и добавляют такие же "однородные" ингредиенты; результатом порочного смешения и является предложенная нам отрава. Впрочем, только мы со своим европейским гастрономическим вкусом не были способны оценить это блюдо, поскольку после Мейера, который с таким же, как и я, печальным результатом отведал "сливок", арабы набросились на миску и с вожделением съели все подчистую, у меня же в течение всего путешествия сохранилось стойкое отвращение к молоку.

Пока арабы были заняты едой, я с любопытством разглядывал внутреннее помещение шатра, не претерпевшее изменений со времен Авраама. Шатры в Каменистую Аравию привез с земли ханаанской еще Исмаил. Итак, я рассматривал на стенке шатра полосы, сотканные из темной шерсти, как вдруг мне показалось, что материю рассекает лезвие ножа, образовавшее щель около двух футов длиной; оно исчезло, затем показались два тонких, изящных пальчика с красными ногтями, они раздвинули края отверстия, проделанного ножом, и там заблестел черный глаз; это арабские женщины, желая увидеть христиан, но не смея показаться им на глаза, не нашли лучшего способа удовлетворить свое любопытство, не нарушив при этом закон, как проделать это крохотное отверстие, в котором в течение всего времени, пока мы сидели в шатре Талеба, каждые пять минут появлялся новый любопытный глаз.

Однако, пока дамы разглядывали нас в свое удовольствие, их мужья уничтожили без остатка "сливки", предложенные нам хозяевами. За ними последовало огромное блюдо с рисом, но на сей раз, наученный горьким опытом, я попробовал его, приняв соответствующие меры предосторожности. Новое блюдо обладало тем преимуществом, что вообще не имело вкуса - ни хорошего, ни дурного; рис, сваренный в воде, хотя и не доставлял приятных ощущений, но по крайней мере не вызывал тошноты.

Когда трапеза завершилась, мы решили в благодарность за оказанное нам гостеприимство вручить подарки. У нас было с собой несколько ярких, разноцветных носовых платков, которые мы раздали ребятишкам. Дети ходили совсем голыми, только на шее носили бубенец на шнурке, сплетенном из конского волоса. Я спросил о его назначении. Мне объяснили, что по вечерам, когда племя собирается на отдых, сначала через ворота проходят верблюды, затем бараны и, наконец, дети. Все "стада", начиная с самого ценного, пересчитывают, и, если недостает кого-то из детей, родители бросаются на поиски. Когда ребенок не отзывается на крики, то все прислушиваются и бегут на звон бубенца. Заблудившегося или убежавшего ребенка находят или ловят, приводят в лагерь и, только пересчитав всех по головам и удостоверившись, что все на месте, закрывают ворота.

Впрочем, ребятишки, несмотря на свой юный возраст, удивительно ловко соорудили себе из носовых платков одежду. Одни обмотали платок вокруг головы как тюрбан, другие превратили в юбку или же накинули на плечи как плащ, и почти все эти наряды отличались несомненным вкусом. Я зарисовал нескольких детей, которые были так увлечены, что не заметили этого, в противном случае они ни за что не согласились бы мне позировать. Наши проводники в благодарность за доброе отношение, а возможно, и для того, чтобы продлить наше пребывание в лагере еще на несколько часов, хотели добавить к молоку и рису харуф маши - барашка, жаренного в углях, но мы героически отказались, хотя, бесспорно, это лучшее блюдо арабской кухни. Мы находились всего в нескольких часах пути от Синая и торопились добраться туда дотемна, поэтому не хотели терять времени.

Прощание проходило с истинно арабской сдержанностью. Правда, на сей раз наши проводники ненадолго разлучались со своим племенем: поскольку они не имели права войти в монастырь, они возвращались домой этой же ночью. Мы уселись на своих верблюдов и через полчаса вошли в оазис Святой Екатерины, ведущий к подножию горы Синай. Дорога была скалистой и обрывистой, но мысль о том, что мы почти у цели, облегчала нам путь: дорога казалась уже не такой крутой, склоны - покатыми, а окружающая природа - великолепной. Даже солнце не обжигало, как накануне, его лучи словно ласкали нас. Однако мы двигались по этой нелегкой дороге уже около двух часов и, несмотря на душевный подъем, ощущали физическую усталость. Внезапно за огромным утесом открылось подножие горы Святой Екатерины, величественно возвышавшейся над соседними горами. Ее превосходил лишь вознесшийся ввысь Синай, и на восточном склоне священной горы, примерно на трети высоты, стоял монастырь - мощная крепость, построенная в форме неправильного четырехугольника; по северному склону спускался в долину огромный сад, он был обнесен оградой, уступавшей по высоте монастырским степам, но служившей надежной защитой от внезапных нападений, верхушки деревьев ласкали взор, отвыкший от зелени.

Синай венчает извилистую горную цепь, вздыбленную словно становой хребет полуострова, спускающуюся уступами к Красному морю, где в золотом песке исчезают его последние гранитные зубцы.

Мы уже почти достигли садовой ограды, поднимавшейся над тропинкой, как внезапно мимо нас прошел богато одетый араб, он приветствовал нас, мы ответили, он подошел к Талебу, обменялся с ним несколькими словами и затем продолжил свой путь, двигаясь в том направлении, откуда мы пришли. Вдоль нескончаемой ограды на каждом шагу в тени деревьев сидели несчастные бедуины - голые, в лохмотьях, привлеченные сюда близостью монастыря: они жили подаяниями монахов - как нищие на церковной паперти милостыней прихожан.

Наконец садовая ограда сменилась монастырской стеной; и вот, претерпев неслыханные тяготы, мы приблизились к благословенной гавани, открытой путешественникам среди этого песчаного океана и гранитных утесов благодаря стараниям христиан. Это была наша земля обетованная, и не думаю, что израильтяне мечтали о своей более страстно, чем мы об этой. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: цели мы еще не достигли. Тщетно искали мы ворота в стене. К нашему изумлению, где-то посередине этой стены, обращенной к востоку, Талеб издал гортанный крик - приказ верблюдам остановиться. Они, как обычно, опустились на колени, стремясь побыстрее очутиться в тени высокой стены. Мы также спрятались в тень, хотя не совсем понимали смысл этой остановки. В ту же минуту открылось окно, защищенное ставнями, и оттуда опасливо выглянул греческий монах, одетый во все черное, с маленькой круглой шапкой на голове, посмотреть, что за люди пожаловали. Тогда мы оставили арабов и подошли к окну, находящемуся футах в тридцати над землей. Мы объяснили монаху, что мы - французы и специально прибыли из Каира посетить монастырь. Он поинтересовался, есть ли у нас письмо из церкви, и мы показали те, что нам вручили близ колодцев Моисея два монаха. Немедленно была спущена веревка - монастырский письмоносец; мы привязали к ней послания, и ее тут же втянули обратно. Монах взял письма и исчез.

Мы не знали содержания этих писем, так как не смогли их прочесть: они были написаны по-новогречески; к тому же мы не знали, в каком сане находились написавшие их монахи и достаточно ли они влиятельны, чтобы открыть нам ворота в святую крепость. Нетрудно вообразить, сколь долгими показались нам пятнадцать минут, пока не вернулся монах - наша последняя надежда. Что мы будем делать, если письма не подействуют и нам откажут в гостеприимстве? Возвращаться в Каир, преодолев сто лье по пустыне лишь для того, чтобы увидеть монастырские стены, какими бы живописными они ни были, уверяю, весьма неутешительная перспектива. Итак, мы обменивались довольно сумрачными взглядами, как вдруг окно открылось, и из него стали по очереди выглядывать все новые и новые монахи. Мы же постарались принять самый располагающий к себе вид. Кажется, нам удалось внушить им полное доверие, потому что, после того как двое отцов - на вид весьма важные фигуры в общине - посовещались, веревка была снова спущена, но на сей раз уже с крюком. Арабы тут же разгрузили верблюдов, и, хотя о нас еще никто не обмолвился ни словом, наши вещи насаживались на крюк, поднимались наверх и исчезали в отверстии, зиявшем посреди стены. Мы попросили Бешару объяснить нам, что происходит; он ответил: монахи действуют так, опасаясь всяких неожиданностей, сразу же после тюков придет наша очередь. И впрямь, когда последний пакет был поднят, веревка на мгновение исчезла, затем появилась уже с привязанной на конце перекладиной - сиденьем.

Тогда Бешара поведал нам о том, о чем мы даже не догадывались: в Синайском монастыре вообще нет дверей. Несмотря на все неудобства, монахи приняли эту меру предосторожности, чтобы их не смогли застигнуть врасплох.

Нам предстояло проделать тот же путь, что и нашему багажу (точно так же поступали и сами святые отцы); разве что монахи решат поступить с нами, как троянцы с деревянным конем, что было маловероятно.

Наши сопровождающие не могли войти с нами в монастырь, они возвращались к своему племени. Мы простились с Талебом, Бешарой и всем эскортом, предварительно условившись, что через неделю они придут за нами и отведут, как было договорено, обратно в Каир. Пока я беседовал с проводниками, господин Тейлор добился разрешения для Абдуллы и Мухаммеда войти в монастырь.

Однако - вероятно, из любопытства - арабы оставались возле монастыря до тех пор, пока мы не поднялись в него. Мейер, как морской офицер, был первым. Он сел на перекладину, как живописец, который расписывает стены на парижских улицах, раскачиваясь над головами прохожих, затем подал знак, что можно начинать подъем; высунувшись из окна, дюжий монах изо всех сил начал тянуть веревку, и наконец Мейер оказался внутри. Мы последовали его примеру, хотя, признаюсь, не без опаски с моей стороны, и благополучно достигли гавани. За нами поднялись Абдулла и Мухаммед.

Талеб, увидев, что последний из нас проник в монастырь, тоже дал сигнал к подъему; арабы, попрощавшись с нами, ускакали галопом на своих дромадерах.


IV. ГОРА ХОРИВ


В монастыре нам оказали радушный прием. Один из святых отцов, с которым мы повстречались близ колодцев Моисея, тот, кто вручил нам письма, оказался влиятельной фигурой, и его рекомендация значила здесь очень много. Нас тут же проводили в три смежные кельи, где все блестело чистотой, а диваны были покрыты коврами с красивым орнаментом, и оставили одних, чтобы мы могли переодеться; тем временем принесли воду для мытья и кофе и спустя немного времени объявили, что подан ужин. Мы прошли в соседнюю комнату, где уже был накрыт стол, на нем стояли блюда и миски с яйцами, рисом с молоком, миндалем, вареньем, верблюжьим сыром; подали финиковую водку монастырского изготовления - если ее разбавить водой, то получается великолепный напиток. Но больше всего на этом пиршестве нас растрогал свежий хлеб - настоящий хлеб, которого мы уже не видели две недели.

В конце ужина в трапезную заявилась вся община. Любезные отцы, готовые исполнить любое наше желание, пришли поздравить нас с прибытием. Мы попросили разрешения осмотреть монастырь, поскольку любознательность взяла верх над чудовищной усталостью. Один из монахов вызвался проводить нас, и мы тут же последовали за ним.

Монастырь, находящийся под покровительством святой Екатерины, напоминает средневековый небольшой укрепленный город; в нем живет около шестидесяти монахов и трехсот служителей, занятых работой по хозяйству и нелегким трудом - уходом за садом. Каждый гражданин этой крохотной республики имеет определенные обязанности, поэтому на улицах монастырского городка прежде всего поражают безукоризненная чистота и порядок.

Повсюду бьют фонтаны прозрачной, освежающей воды, жизненно важной для всех обитателей Аравии, а ослепительно белые стены увиты виноградной лозой, ласкающей взор своей зеленью. Церковь, построенная по романским канонам, знаменует собой переходный этап от византийского стиля к готике. Эта базилика завершается апсидой11 более древнего времени, чем основное здание, ее стены выложены мозаикой, напоминающей мозаику константинопольского собора святой Софии или сицилийского собора в Монреале. Двойной ряд мраморных колонн, украшенных тяжеловесными, но необычными по орнаменту капителями, поддерживают полукруглые арки, над которыми под самым сводом, вернее, под потолком из резного кедра проделаны небольшие окошки с позолоченной резьбой. В богатом и разнообразном убранстве алтаря ясно прослеживается русское влияние. Наружные стены облицованы мрамором, доставленным сюда, как нас уверили священнослужители, из собора святой Софии; амвон, делящий церковь на две части, выполнен из красного мрамора; над ним - огромное изображение распятого Христа и, что самое удивительное, в церкви характерное для византийского искусства стремление к чрезмерной роскоши во внутреннем убранстве ощущается даже в самом кресте с распятием; крест позолочен и украшен тонкой, изысканной лепкой.

Мозаичные картины изображают Моисея рядом с горящим кустом, ударяющего жезлом по скале, чтобы добыть из нее воду. Апсида и алтарь воздвигнуты как раз на том месте, где Моисей, пасший овец своего тестя, увидел горящий терновый куст и услышал божий глас из куста: "Моисей! Моисей! Он сказал ему: вот я!

И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих; ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая.

И сказал: Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова. Моисей закрыл лице свое; потому что боялся воззрить на Бога.

И сказал Господь: Я увидел страдание народа Моего в Египте, и услышал вопль его от приставников его; Я знаю скорби его.

И иду избавить его от руки Египтян и вывести его из земли сей в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед, в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, Евсеев п Иевусеев.

И вот, уже вопль сынов Израилевых дошел до Меня, и Я вижу угнетение, каким угнетают их Египтяне.

Итак пойди: Я пошлю тебя к фараону; и выведи из Египта народ Мой, сынов Израилевых" 12.

Осмотрев апсиду, мы перешли в ризницу, а затем в боковые приделы. Повсюду стены покрыты завораживающими своей необычностью византийскими иконами, исполненными одухотворенности и величия.

Выйдя из церкви, мы остановились полюбоваться дверью. Ее створки разделены па квадраты, и каждая филенка украшена великолепной и прекрасно сохранившейся расписной эмалью. Затем монах отвел нас в мечеть; греческому монастырю в знак своего подчинения пришлось возвести ее на своей территории, окруженной священными стенами, но за это монахи получили фирман, разрешающий отправлять христианский культ на этой мусульманской земле. Святые отцы не преминули заметить, что мечеть заброшена и обветшала, но, какая ни есть, она вызывает гордость у магометан и беспредельные печаль и стыд у бедных монахов. В библиотеке, куда нас проводили после мечети, содержится огромное количество рукописей, которые монахи даже не раскрывают; их ценность и значение станут известны лишь в том случае, если какой-нибудь ученый из Европы забредет сюда и проведет год-другой среди этих пыльных шкафов. Отдельные рукописи удостоены деревянных переплетов с серебряными арабесками. Нам показали Новый завет, целиком переписанный, если верить легенде, рукой императора Феодосия и украшенный портретами четырех евангелистов, изображениями Иисуса Христа и сценами из Евангелия.

Затем мы поочередно посетили двадцать пять часовенок, расположенных в разных монастырских дворах,- все они отличаются роскошью отделки и росписями в византийском стиле,- после чего наш проводник указал нам на сводчатое подземелье с пологим спуском, в глубине его находилась окованная железом дверь, ведущая в сад. Сад этот - чудо терпения и трудолюбия. Для его создания пришлось на верблюдах привезти сюда плодородную землю с речных берегов и толстым слоем засыпать ею гранитные склоны гор, чтобы посадить большие деревья с разветвленными корнями, а потом создать ирригационную систему, способную противостоять всепожирающему египетскому солнцу, ну а уж после этого оставалось трудиться каждый день, каждый час и каждую минуту, дабы взрастить и сохранить в этом знойном краю, где солнце походит на раскаленный железный диск, хрупкие побеги.

Истина в том, что господь говорит со своими сынами языком чудес. Этот труд, куда вложено больше веры, нежели надежд, был вознагражден самыми прекрасными деревьями и плодами, которые я где-либо видел; монастырский виноград походил на тот, что посланники Израиля принесли с земли обетованной, одна гроздь весила восемнадцать футов. Мы продолжали прогулку среди благоухающих апельсиновых деревьев, их аромат и прохлада казались нам особенно восхитительными после недавних привалов на раскаленном песке и изнурительных переходов по пустыне; сквозь крону деревьев - изумительный зеленый шатер, готовый приютить путешественников, которые долгое время могли прятаться лишь под обжигающим холстом палаток,- просвечивало голубое небо, окрашенное редкими розовыми лучами заходящего солнца; мы непрестанно вздрагивали, словно не веря своим ушам, когда до нас доносилось журчание источника, бьющего из-под скалы. Только прожив какое-то время в пустыне, можно попять, как отраден для глаз вид зелени, а для слуха - журчание воды - чувства, столь привычные на нашей, европейской земле; но если жить на ней безвыездно, трудно вообразить, как от этих столь простых радостей может в волнении забиться сердце.

При выходе из этого Эдема мы увидели Мухаммеда и Абдуллу, оживленно беседующих с садовником. Едва тот заметил нас, как тотчас же приветствовал нас по-французски:

- Здравствуйте, друзья.

Эти два слова прозвучали как далекое и сладостное эхо нашей родины. Мы поторопились ответить ему на том же языке, но увы! Все познания бедного садовника ограничивались двумя словами. Это был казак, принимавший участие в 1814 году во взятии Парижа; тогда-то он и выучил несколько французских фраз, которые успел уже забыть, кроме двух торжественных слов, коими он нас и приветствовал; вернувшись в Россию, его господин, весьма набожный христианин-грек, отправил его в Синайский монастырь, где он и находится уже десяток лет.

Тем временем быстро опускалась ночь, мы вернулись через железные ворота, защищавшие монастырь с этой стороны от нападений арабов, и впервые за долгое время спали спокойно, не опасаясь ни змей, ни зловещих концертов шакалов и гиен.

На следующее утро мы встали чуть свет, нам предстояло подняться на гору Синай и посетить все святые места, связанные с именем Моисея.

И вот в сопровождении одного из святых отцов, пожелавшего послужить нам проводником, мы направились не к двери, а к окну и уселись, как и накануне, на перекладину; ворот стал медленно раскручиваться в обратную сторону, и через пять минут мы все четверо уже стояли внизу у стены. Веревка тотчас пришла в движение и, исчезнув в окне, вновь прервала всякую связь между монастырем и пустыней. Гора Хорив - сравнительно небольшая, но если смотреть на нее с равнины, то она закрывает собой вершину Синая. Мы двигались по неглубокому ущелью, выложенному большими прямоугольными плитами, их принесли сюда монахи; в прежние времена из этих плит была сооружена лестница, по которой поднимались на самую вершину святой горы. Сейчас эта лестница разрушена дождевыми потоками, низвергающимися сверху в ненастные дни, и камнями, время от времени падающими с горы в долину. Пройдя примерно треть пути и достигнув дороги, ведущей от горы Хорив на гору Синай, прямо на лестнице перед вамп возникает дверь в форме арки, а на ее каменном своде начертай крест; с ним связана легенда, почитаемая монахами. Согласно легенде, один еврей отправился из монастыря на гору Синай, но, когда он дошел до этого места, путь ему преградил железный крест, и, в какую бы сторону он ни пытался идти, крест упорно вырастал перед ним; испуганный этим чудом, еврей упал на колени, моля сопровождавшего его монаха окрестить его. Святая церемония состоялась здесь же; воду взяли из ущелья.

Это чудо породило обычай, ныне забытый. В былые времена монахи непременно молились у этой двери, а паломники, прежде чем двигаться дальше и попирать ногами гору, к которой Моисей осмелился приблизиться лишь босиком, исповедовались и получали отпущение грехов.

Вдоль дороги нам то и дело попадались змеи, исчезавшие в расселинах скал при нашем приближении, и большие зеленые ящерицы - они поднимались на лапки, опираясь на хвост, и рассматривали нас, проявляя скорее желание напасть, нежели спастись бегством. Эти пресмыкающиеся чрезвычайно уродливы: тело у них прозрачное, а на груди - два соска, как у сфинкса. Можно подумать, что это - одно из ныне исчезнувших допотопных животных. Впрочем, еще в монастыре нам посоветовали запастись палками, и мы последовали этому совету, поскольку укусы этих существ очень болезненны, а иной раз даже смертельны.

Вскоре мы достигли часовни, стоящей па утесе, где сорок дней жил пророк Илия. Она построена в греческом стиле - с квадратным алтарем в центре полукруглой части апсиды. Вокруг алтаря стоят каменные лавки, расположенные амфитеатром. Часовню украшают две или три иконы. Шагах в ста пятидесяти от часовни возвышается величественный кипарис - единственное дерево этой породы, уцелевшее в столь губительном климате. Три оливковых дерева, некогда росшие поблизости, засохли, но на их месте так ничего и не посадили. Отсюда, с небольшой площадки, словно созданной природой для отдыха, открываются вершина Синая и венчающие ее часовня и мечеть.

Мы продолжили восхождение, которое с каждым шагом становилось все труднее и труднее, и наконец достигли скалы, где Моисей, стоя над равниной Рефидима, простер руки к небу во время битвы Иисуса с Амаликом.

"И пришли Амаликитяне, и воевали с Израильтянами в Рефидиме.

Моисей сказал Иисусу: Выбери нам мужей, и пойди, сразись с Амаликитянами; завтра я стану на вершине холма, и жезл Божий будет в руке моей!

И сделал Иисус, как сказал ему Моисей, и пошел сразиться с Амаликитянами; а Моисей и Аарон и Ор взошли на вершину холма.

И когда Моисей поднимал руки свои, одолевал Израиль; а когда опускал руки свои, одолевал Амалик.

Но руки Моисеевы отяжелели; и тогда взяли камень и подложили под пего, и он сел на нем. Аарон же и Ор поддерживали руки его, один с одной, а другой с другой стороны. И были руки его подняты до захождения солнца.

И низложил Иисус Амалика и народ его острием меча" 13.

И вот наконец после пятичасового тяжелого восхождения мы достигли вершин Сипая и замерли на мгновение от великолепия открывшейся перед нами панорамы, от которой веяло библейскими образами, исполненными величия и поэзии, хотя с той поры уже минуло три тысячелетия.

Чистый, прозрачный горный воздух делал отчетливыми даже самые далекие предметы. На юге, напротив нас, протянулась стрелка полуострова, заканчивающегося мысом Рас-Мухаммед, растворяющимся в море, где над гладью вод возникали белые, словно туман, Пиратские острова; справа - горы Африки, слева - равнины Пустынной Аравии; под ногами у нас лежала равнина Рефиднма, а вокруг, у подножия возвышающегося исполина, нагромождение скал, издали напоминающее гранитное море с застывшими волнами.

Вдоволь налюбовавшись этим грандиозным зрелищем, мы стали рассматривать все подробнее. На этой вершине состоялся разговор между Моисеем и богом, после которого законодатель спустился к своему народу с двумя лучами света над челом.

"Моисей взошел к Богу на гору, и воззвал к нему Господь с горы, говоря: так скажи дому Иаковлеву и возвести сынам Израилевым:

Вы видели, что Я сделал Египтянам, и как Я носил вас как бы на орлиных крыльях, и принес вас к Себе.

Итак, если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов: ибо Моя вся земля;

А вы будете у Меня царством священников и народом святым. Вот слова, которые ты скажешь сынам Израилевым.

И говорил Господь с Моисеем лицем к лицу, как бы говорил кто с другом своим;..

Моисей сказал: Итак, если я приобрел благоволение в очах Твоих, то молю: открой мне путь Твой, дабы я познал Тебя;., покажи мне славу Твою.

И сказал Господь: Лица Моего не можно тебе увидеть; потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых.

И сказал Господь: Вот место у Меня: стань на этой скале;

Когда же будет проходить слава Моя, Я поставлю тебя в расселине скалы, и покрою тебя рукою Моею, доколе не пройду.

И когда сниму руку Мою, ты увидишь меня сзади, а лице Мое не будет видимо.

Когда сходил Моисей с горы Сипая, и две скрижали откровения были в руке у Моисея при сошествии его с горы, то Моисей не знал, что лицо его стало сиять лучами от того, что Бог говорил с ним…" 14

Мы прочли эти строки из Библии под тем самым сводом, где скрывался Моисей, когда наконец господь предстал пред ним во всем своем могуществе; и ужас его был так велик, что Моисей содрогнулся всем телом и на камне остался след от его головы - монах показал нам его.

Мусульмане, ревниво относящиеся к этой легенде, сколь бы апокрифичной она ни была, решили противопоставить ей свою легенду, а чуду - чудо. В двадцати шагах от камня Моисея вам покажут скалу Мухаммеда: пророк взошел на святую гору, и, когда стал спускаться с нее, его верблюд оставил отпечаток ноги па гранитной плите. Итак, эти две религии неизменно переплетаются: они слишком могущественны, чтобы истребить одна другую, но не настолько, чтобы не испытывать чувства зависти друг к другу.

Доказательство тому - часовня и мечеть, стоящие друг против друга. Обе они в развалинах, но ни христианам, ни арабам не приходит в голову мысль восстановить их. Однако ясно, что из-за реликвий, которые в них содержатся, приверженцы обеих религий не забывают эти храмы и приходят сюда поклониться: одни - божьему сыну, другие - пророку Аллаха. Создание часовни приписывают святой Елене, но архитектура здания указывает на более позднее время.

Между тем подъем на гору пробудил у нас зверский аппетит. По мере того как мы поднимались, изнурительная жара становилась все мягче, как у нас в Провансе, а затем сменилась свежестью, напоминающей климат наших северных провинций. К счастью, достопотченнейший священнослужитель предусмотрел здоровую реакцию организма и захватил с собой провизию, он быстро разложил ее перед нами, а мы столь же быстро с ней расправились.

Поднявшись на ноги, я обнаружил, что на камне, к которому я прислонялся спиной во время обеда, ножом выцарапано имя мисс Беннет. Возможно, это первая и единственная европейская женщина, посетившая Синай и поднявшаяся на его вершину.

Мы спустились с горы по западному склону, покрытому манной 15 - одним из богатств Синая. Монахи собирают и продают ее. Говорят, что по качеству она превосходит египетскую и сицилийскую.

Как только мы вернулись в жаркую местность, то вновь увидели большеголовых ящериц и змей, собравшихся по обеим сторонам дороги; они с удивлением взирали на назойливых посетителей, осмелившихся потревожить их покой и сон. Впрочем, мы двигались крайне осторожно, поскольку дорога местами была труднопроходимой, а растения достигали колен. Так как мы шли босиком, то, прежде чем сделать шаг, ощупывали землю палками, изгоняя всякую нечисть, устроившую здесь себе жилье. Тем не менее это не мешало господину Тейлору пополнять редкими растениями свой гербарий, который впоследствии он передал в Ботанический сад Монпелье.

У подножия Синая, в небольшой долине, отделяющей его от горы Святой Екатерины, мы увидели скалу, откуда Моисей извлек воду.

"И двинулось все общество сынов Израилевых из пустыни Син в путь свой, по повелению Господню; и расположилось станом в Рефидиме, и не было воды пить народу.

И укорял парод Моисея, и говорили: дайте нам воды пить. И сказал им Моисей: что вы укоряете меня? что искушаете Господа? И жаждал там народ воды, п роптал народ па Моисея, говоря: зачем ты вывел нас из Египта, уморить жаждою нас и детей наших и стада наши?

Моисей возопил к Господу и сказал: что мне делать с народом сим? еще немного, и побьют меня камнями.

И сказал Господь Моисею: пройди перед народом, и возьми с собою некоторых из старейшин Израильских, и жезл твой, которым ты ударил по воде, возьми в руку твою и пойди;

Вот, я стану пред тобою там на скале в Хориве; и ты ударишь в скалу, и пойдет из нее вода, п будет пить народ. И сделал так Моисей в глазах старейшин Израильских.

И нарек месту тому имя: Масса и Мерива 16, по причине укорения сынов Израилевых и потому, что они искушали Господа, говоря: есть ли Господь среди нас, или нет?" 17.

Скала, по которой ударил Моисей своим жезлом и откуда хлынула чудесная вода, представляет собой гранитную глыбу высотой около двенадцати футов, она имеет форму пятиугольной призмы, положенной на одну из граней.

Своеобразные перпендикулярные желобки на ней словно оставлены водяными потоками, тогда как пять отверстий, проделанных одно над другим, олицетворяют чудесные уста, коими бог когда-то отвечал своему пароду.

Кажется, что скала Хорива, как нарек ее господь, отделилась от основной горы в результате землетрясения и, наверное, упала бы на дно долины, если бы плато, на котором она стоит, не приостановило бы ее падения. Можно легко обойти вокруг нее, поскольку она стоит особняком.

В нескольких шагах от скалы воздвигли часовню п посадили сад, перенеся сюда из монастыря излишки благодатной земли. К часовне часто приходит кто-нибудь из монахов или служителей, чтобы вкусить прелести деревенской жизни.

Часовня довольно бедна; от засушливого климата потрескались стены; внутри развешаны небольшие современные греческие иконы, более старые восходят к XVI веку; эти иконы донесли до пас тот прекрасный образ, который живописцы и мастера мозаики Византии придали лику Христа.

Мы вышли из часовни на скале и двинулись по дороге, идущей вдоль подножия горы по направлению к ее восточному склону. Монах показал нам то место, где израильтяне поклонялись золотому тельцу и где Моисей, спустившись с горы, разбил скрижали откровения.

Доселе я никогда не осознавал, какую власть имеют над нами легенды. У кого хватило бы мужества переносить этот палящий зной, карабкаться по кручам, углубляться в выжженные солнцем долины, где вместо прохладных рек вас ждут ослепляющий свет и изнурительная жара, кто бы решился па все это, если бы не знал, что в награду он попадет туда, где некогда свершились великие события и где можно отдаться во власть грез?

Новый мир, покрытый глянцем, не имеющий ни предков, ни воспоминаний, отдан во власть торговцев; старый мир с его гранитными иероглифами и библейскими памятниками - царство поэтов.

Вернувшись в монастырь па исходе этого утомительного дня, мы встретили у святых отцов тот же любезный и почтительный прием. После ужина они принесли альбом, где каждый побывавший здесь путешественник должен оставить свою подпись. Последними французами, которым оказали гостеприимство в монастыре, были граф Александр де Ляборд и его сын виконт Леон де Ляборд 18. Несколькими месяцами ранее в безмолвии бескрайней пустыни мы могли бы встретиться со своими давними знакомыми по тесному парижскому мирку.

Леон де Ляборд, позднее опубликовавший великолепный труд по Каменистой Аравии19, в ту пору проводил свои научные изыскания где-то в долинах Синайского полуострова.

Нужно самому совершить путешествие в этом жарком климате, где все физические силы человека растрачиваются лишь на борьбу с солнцем, чтобы понять, какое мужество и какая преданность науке заключены в подобном труде. Руины Петры, которые он зарисовал первым, его карта Каменистой Аравии, самая подробная из существующих,- подлинные памятники человеческой воле. Представьте себе, что значит помимо двенадцати часов езды на верблюде раз пятьдесят спуститься с высокого седла, чтобы тщательно осмотреть гору или определить направление магнитной стрелки на каждом изгибе долины. Дромадер, разлученный с собратьями по каравану, приходит в ярость и не желает становиться на колени; и тогда между человеком и животным завязывается борьба, где победа достается человеку лишь ценой неимоверных, изнуряющих усилий. Итак, помимо научной ценности такие труды, нашедшие сегодня признание у ученых и читателей, имеют и другое достоинство, более важное для всех нас,- самоотверженность их автора, обрекшего себя на трехлетнее одиночество вдали от соотечественников, на всевозможные опасности и лишения только для того, чтобы наука - самая неблагодарная и самая холодная из возлюбленных - могла сделать еще один шаг на пути к совершенству.

Все мы бесконечно сожалели о том, что во время путешествия не смогли увидеть своего юного соотечественника; и, хотя сам он находился от нас далеко, мы очень часто думали и говорили о нем.

Кстати, весьма любопытно было посмотреть, каково же численное соотношение путешественников из разных уголков мира, попадающих на Синай: среди записавшихся в альбоме встретились только один американец, двадцать два француза и три или четыре тысячи англичан, среди которых, как я уже говорил, одна женщина.

На следующий день нам сообщили, что один из наших арабов желает поговорить с нами. Я бросился к окну и узнал своего друга Бешару; он явился за распоряжениями относительно отъезда. Мы назначили его на пятый день; уточнив день отъезда, Бешара отправился к своему племени.

Оставшиеся четыре дня были заняты зарисовками, наблюдениями и беседами; все помещения монастыря, его окрестности и связанные с ним легенды я запечатлел в виде набросков и записей в своем путевом альбоме. Эти четыре дня, по-моему, были самыми насыщенными и самыми счастливыми в моей жизни; только раз вкусив прелесть созерцательного существования на Востоке, можно понять тот душевный порыв, который заставляет людей бежать от общества к отшельнической жизни. Того, кто посетил Фиваиду и Аравию, аскетизм отцов-пустынников, по-прежнему величественных, поражает куда меньше.

Весь день, предшествовавший нашему отъезду, добрые монахи готовились к нему. Каждый хотел добавить свое лакомство к нашим и без того увесистым запасам провианта. Один нес апельсины, другой - - изюм, третий - финиковую водку; мы отблагодарили их сахаром, купленным специально для них в Каире, и с радостью убедились, что, как нас и предупреждали, это именно тот подарок, который больше всего пришелся им по душе.

Обилие сластей несколько утешило Абдуллу и Мухаммеда, огорченных столь быстрым отъездом; они прекрасно приспособились к безмятежной монастырской жизни и с радостью остались бы здесь навсегда, предложи монахи им это. Монахи, состоящие при святых отцах, отслужили в честь наших проводников службу; и, несмотря на различие религий, они расстались лучшими друзьями.

На следующее утро, в пять часов, нас разбудили крики арабов; мы никак не могли взять в толк, чем объяснить такое нетерпение нашего эскорта; мы условились встретиться в полдень. Мы кинулись к окну, и наше удивление еще больше возросло. Хотя количество арабов осталось прежним, но среди них мы не увидели ни вождя Талеба, ни воина Арабаллу, ни сказителя Бешару; мне особенно недоставало последнего, п поэтому я решил узнать причину его отсутствия. Мы позвали Мухаммеда и велели ему выяснить, чем вызвана эта перемена действующих лиц и часа отъезда; новый вождь объяснил, что наших арабов, которые уже долгое время не жили среди своего племени и устали от последнего путешествия, не отпустили жены; они тотчас же послали гонца в соседнее племя с предложением заменить их; после дебатов соглашение было достигнуто, и именно поэтому наш эскорт состоял теперь из новых людей. Впрочем, вождь уверял нас, что он и его спутники будут столь же усердно, ревностно и отважно исполнять свой долг; цена же остается старой. Мы расплатимся с ними после приезда в Каир, и, когда они вернутся на Синай, оба племени, сыны пустыни, по-братски поделят вознаграждение.

Велико же было наше удивление, когда Мухаммед перевел нам эту речь; помимо обиды на старых друзей, так быстро нас забывших, мы испытывали унижение оттого, что нас, как товар, передают из рук в руки, но больше всего нас поразило то обстоятельство, что ни один из наших арабов не пришел вместе с новым эскортом сообщить о происшедших переменах. В ответ на последнее замечание шейх объяснил: все они, как один, несмотря на его просьбы, отказались исполнить эту миссию, ничем не желая запятнать свое доброе имя. Племя валеб-саид - племя воинов, и все наши проводники испытывали известный стыд, что поддались на уговоры женщин; к этому примешивался и страх: если они не устоят перед нашими просьбами или же устоят, все равно мы будем иметь право упрекнуть их в неблагодарности, поскольку они охотно принимали наше угощение и взяли задаток. Угрызения совести сильно мучили их, добавил наш собеседник, и они даже ушли со старой стоянки, где мы устраивали привал, из боязни, что кто-нибудь из нас явится взывать к их добрым чувствам или к их порядочности, а у них недостанет мужества и морального права отказать нам.

Вся эта история была рассказана с неподдельной искренностью и чистосердечием, и, несмотря на все ее неправдоподобие, мы не могли не поверить в ее истинность. Шейх тут же заметил сомнение, промелькнувшее на наших лицах, и заявил, никак, впрочем, не вынуждая нас торопиться, что, раз уж мы готовы к отъезду, лучше воспользоваться утренней прохладой. Таким образом, уверил он нас, мы сможем устроить привал возле источника; если же тронемся в путь в полдень, как было уговорено, то сможем воспользоваться лишь запасами воды из монастыря; он затронул самые чувствительные струны нашей души. Мы тотчас же простились с добрыми монахами, велели спустить нашу поклажу и последовали за ней, хотя сомнения все еще не оставляли нас. Мухаммед и Абдулла выказывали на этот счет полное безразличие.

Наши первые впечатления о незнакомом племени были не слишком благоприятными, хотя, возможно, грешили некоторой предвзятостью. Нам показалось, что шейх не имел той абсолютной власти над людьми, как Талеб. Среди новых проводников мы не встретили никого, напоминавшего бы своим обликом честного и мужественного Арабаллу или радостно-лукавого сказителя пустыни Бешару. Дромадеры оказались невысоки ростом, правда, такие же худые. Несмотря на все это, нам предстояло на что-то решиться.

Мы оседлали верблюдов, и новый проводник Мухаммед Абу-Мансур, или Мухаммед - Отец Победы, подал сигнал трогаться, пустив своего верблюда в галоп. Наши дромадеры последовали за ним. Мы лишь успели обернуться и послать последний прощальный знак нашим добрым монахам, которые еще долго махали нам вслед, хотя голоса их до нас уже не долетали.

Вместо того чтобы следовать по дороге, приведшей нас на Синай, мы повернули на запад, по направлению к Тору; внезапно у нас под ногами открылась дивная долина, и мы устремились вниз с быстротой камней, летящих по склону. Мы скакали головокружительным галопом, однако дорога становилась все труднее, и вопреки недовольству шейха мы потребовали, чтобы эскорт двигался не так быстро; он подчинился лишь после того, как от вежливых просьб мы перешли к категорическому приказу. Тогда мы благоразумно взяли аллюр, позволявший нам преодолевать три лье в час. К полудню наш караван достиг горной вершины, откуда мы могли в последний раз взглянуть па монастырь. Он был уже очень далеко от нас, но его белые стены и зеленый сад четко выделялись на фоне сиреневых гор. Во время этой короткой передышки, которую я еле вымолил у нашего шейха, мне показалось, что вслед за нами движутся какие-то точки. Я указал на них Абу-Мансуру, п тот вскричал, что различает людей и, более того, узнает в них представителей враждебного племени. При этих словах он вновь пустил верблюда в галоп, а наши дромадеры, послушные своему вожаку, немедленно последовали за ним.

Вскоре Абу-Мансур вывел нас из долины к оврагу, и мы спустились в него со скоростью горного обвала. Эта адская скачка продолжалась уже семь часов, а эскорт не проявлял ни малейшего желания передохнуть, но внезапно из арьергарда раздались крики. Обернувшись, мы увидели Арабаллу, его тюрбан размотался, одежда была в крайнем беспорядке, а сам он, весь покрытый пылью, стремительно мчался на своем дромадере вслед за нами. Абу-Мансур решил тотчас же увеличить скорость, но мы заявили, что не намерены двигаться дальше, не дождавшись объяснений, а если наши верблюды, подражая его дромадеру, не пожелают остановиться, мы размозжим им головы рукоятками пистолетов; таким образом, шейху пришлось сделать привал. Через пять минут, сметая все на своем пути, появился Арабалла. Он сразу же дал понять настами, как он рад нас видеть; затем, подойдя вплотную к стоявшему в стороне Абу-Мансуру, стал что-то говорить ему отрывисто и резко, по его тону и по горящим глазам мы заключили, что он упрекает шейха в чем-то недостойном. Тот вместо ответа подал сигнал трогаться в путь.

Тогда Арабалла схватил его за руку, но Абу-Мансур высвободился и вновь приказал пуститься в галоп. Арабалла бросился наперерез и преградил путь каравану; шейх сделал движение, словно собирался схватиться за ружье, а его люди приготовили копья; увидев, что пришел наш черед вмешаться, мы достали пистолеты и бросились на выручку старому другу, угрожая открыть огонь,- четверо против четырнадцати арабов. Абу-Мансур застыл в нерешительности, не зная, что предпринять, как вдруг сзади раздались новые крики - это показались Талеб и Бешара, так быстро мчавшиеся по склону оврага, словно у их верблюдов выросли крылья; подкрепление придало нам новые силы п поубавило решимости у наших противников.

К тому же позади них и на вершине горы начали появляться остальные участники нашего прежнего эскорта, и теперь помимо уверенности, что мы бьемся за правое дело, у нас уже был численный перевес. Бешара п Талеб в белых бурнусах, как неуловимые призраки, галопом промчались мимо нас, выкрикнув на скаку слова приветствия, и устремились к Абу-Мансуру.

Арабы же ринулись на выручку к своему вождю. Чувствуя поддержку, вождь тоже повысил голос. Тем временем, крича и угрожая, подъехали остальные члены эскорта, каждый из них потрясал копьем или ружьем; мы поняли, если не вмешаться, сражение неминуемо, и бросились в самую гущу, стараясь изо всех сил перекричать этот адский шум.

Сначала мы лишь увеличили суматоху и усилили шум; наконец стали слышны приказы господина Тейлора, и его главенство было немедленно признано; прежде всего он велел всем замолчать, затем отделил наших друзей от новоиспеченных проводников, одних поставил справа, других - слева; они отложили свои объяснения до вечернего привала и пообещали рассчитаться с теми, кто этого заслужил. Талеб попросил нас спешиться и вернуться к старым верблюдам, но господин Тейлор резонно предположил, что подобный маневр не только повлечет за собой потерю драгоценного времени, но еще и подольет масла в огонь. А если прозвучит хоть одни выстрел, прольется хоть одна капля крови - то наши разъяренные противники не пойдут ни на какие уступки. Он ответил, что мы спешимся, когда будет привал, и приказал трогаться в путь. Друзья и недруги повиновались, и две группы, одна по правую, другая по левую сторону от нас, молча двинулись под лучами палящего солнца, но на сей раз обычным аллюром.

Оба вождя ехали рядом, возглавляя караван: Абу- Мансур - со смущенным и угрожающим видом одновременно, Талеб - с насмешливым и высокомерным. Бешара же занял свое привычное место, подле меня, и, как всегда, мешая французские и арабские слова, рассказал мне, что произошло.

В условленное время - иначе говоря, около одиннадцати часов утра - Талеб вместе с эскортом приехал в монастырь и попросил позвать путешественников; монахи сообщили ему, что рано утром мы выехали из монастыря с шейхом Абу-Мансуром и взяли направление на Тор. Тотчас же весь отряд, не теряя ни минуты, устремился нам вслед, самые быстрые из дромадеров мчались впереди, остальные за ними, все, как один, быстроногие и неутомимые. Так, следуя друг за другом на небольшом расстоянии, как некогда Куриации20, первыми появились Арабалла, Талеб и Бешара. Славный малый рассказывал нам все это с гордостью.

Я пообещал ему завтра же непременно пересесть на своего старого хаджина (его вел позади каравана один из арабов), ибо следует чистосердечно признаться: только теперь, познав нового верблюда, я понял, что погорячился, ругая прежнего. Я принес свои извинения Бешаре и просил передать их тому, кому они непосредственно предназначались.

Сделав необходимые разъяснения, Бешара, испытывавший священный ужас перед тишиной, перешел к другому пасторальному сюжету: он поведал мне о счастливых днях, проведенных в своем племени п в кругу семьи. Арабы молоды душой, и их сердца открыты для всех чувств, дарованных нам природой. Бешара подробно посвятил меня во все свои любовные перипетии. В шатрах редко случаются события такого рода, и они мало чем отличаются от тех, что происходили во времена Иакова и Рахили. Влюбленный арабский юноша в походах против соседнего племени желающий проявить либо отвагу, либо ловкость - в зависимости от того, чем наградила его природа - силой льва или хитростью змеи. Последним достоинством и обладал Бешара, способный скорее давать советы, нежели исполнять их. Но если грубая сила Арабаллы первенствовала над его разумом в дни сражений, то стихия Бешары - прелести и развлечения мирной пастушеской жизни. Так благодаря своему красноречию и склонности к поэзии он отыскал путь к сердцу своей Рахили. Он дошел в рассказе до описания внешности своей прекрасной возлюбленной и сравнивал ее глаза с глазами газели, а ее стройный стан - с пальмой, как вдруг, ничем заранее не выдав своих намерений, мой дромадер опустил голову к самым ногам и начал выделывать немыслимые прыжки, подобные тем, что любят делать дети. Я вылетел из седла, а глупое животное начало с наслаждением кататься по песку, к счастью, не там, где я лежал, распростертый. Иначе говоря, результат был бы точно таким же, как если бы я попал под пресс.

Всегда следует воздавать должное людям: Бешара оказался па земле почти одновременно со мной, правда, я очень быстро поднялся, и, когда он подошел, уже стоял на ногах, целый п невредимый, но с несколько ошарашенным видом, поскольку впервые попал в подобный переплет. Развлечение, которому все еще предавался мой верблюд, как мне объяснили, лишь невинная шутка, кстати весьма распространенная среди ему подобных. Впрочем, Бешара заверил меня, что мое падение было на редкость искусным; я упал, как настоящий араб, и даже он сам, будучи, как он любил похваляться, ловким наездником, не мог бы проделать это лучше. Пока я небрежно принимал поздравления Бешары, появился Талеб; он видел мое вынужденное приземление и, пользуясь случаем, опять посоветовал мне пересесть на моего прежнего дромадера, который лучше выдрессирован и не способен на такие дурачества. Я последовал его совету, уселся на старого скакуна и сразу же признал свое седло, отменно набитое с той стороны, где оно прилегает к спине животного.

Наконец мы достигли подножия горы - именно здесь нам предстояло провести ночь. Оба шейха подали сигналы своим верблюдам, и те, разделяя вражду хозяев, опустились на колени в отдалении друг от друга. Арабы же общими усилиями стали ставить палатки, поскольку ни одна из сторон не желала отказываться от своих законных, по их мнению, прав.

Абдулла тотчас вернулся к своим обязанностям и со всем рвением начал готовить ужин, мы же образовали своего рода судебную палату, чтобы разобраться в происшедшем.

Талеб в качестве истца начал первым: накануне нашего отъезда он получил известие от Абу-Мансура, где сообщалось, что мы задержимся еще на три-четыре дня, поскольку увидели много интересного и хотим продлить свое пребывание в монастыре. В этой прекрасно сочиненной истории настораживала одна неувязка: вместо служителя монастыря, выступающего в подобных обстоятельствах в роли посланника, это известие принес араб того же племени, снискавший себе дурную репутацию; поэтому все это показалось Талебу весьма подозрительным. Шейх, поблагодарив гонца за известие, решил на всякий случай назавтра навестить нас; итак, окажись Талеб менее проницательным, мы безропотно дали бы себя похитить, словно мешки с рисом. И вот наши арабы, кое о чем догадывавшиеся еще до приезда в монастырь, не застав нас на месте, мгновенно от эмоций перешли к действиям и, чтобы догнать нас, пустили своих верблюдов самым быстрым галопом, а поскольку они крупнее тех, на которых ехали мы, то легко справились с этой задачей.

Затем поднялся обвиняемый, явно испытывая неловкость, несмотря на присущую арабам хитрость и изворотливость; из его защитного слова все же можно было понять, что он выступает за неправое дело.

- Я хотел,- сказал он,- применить военную хитрость, но поступил неправильно, мне не стоило идти на обман, раз все права на моей стороне: путешественники не являются собственностью какого-то одного племени, а раз наши племена находятся в дружеских отношениях, то мы должны пользоваться равными правами; если бы путешественников всегда сопровождало одно и то же племя, остальные умерли бы с голоду. Раз Талеб вел вас сюда, я должен вести вас обратно, я пошел на хитрость, но мог бы применить и силу: мои многочисленные воины славятся храбростью, моя отвага всем известна - от Суэца до Рас-Мухаммеда имя мое гремит во всех вади, и нет племени, где не знали бы Мухаммеда Абу-Мансура.

Казалось, эти малоубедительные для европейцев доводы произвели впечатление на арабов, поскольку Бешара взял слово, чтобы ответить Отцу Победы. Ответ его был столь краток, но вместе с тем так хитроумен, что лишь запутал дискуссию, вызвав целый хор реплик; господин Тейлор, боясь повторения утренней сцены, в свою очередь, поднялся, требуя тишины, и заявил, что считает нашим эскортом и нашими проводниками только Талеба и его арабов. Заложники, ждущие нашего возвращения и отвечающие за нас своей головой, принадлежат к племени валеб-саид, поэтому будет справедливым, что, подвергшись риску, оно и будет вознаграждено. И следовательно, он отказывается от услуг Мухаммеда Абу-Мансура, хотя тот и зовется Отцом Победы, поскольку вероломство, которое тот совершил, чтобы завладеть путешественниками, вызвало наше общее возмущение. Толмач перевел этот приговор; обе стороны выслушали его молча и смиренно, но, когда речь была закончена, Бешара, к нашему удивлению, отвел Мухаммеда Абу-Мансура в сторону. Они вернулись, по-видимому придя к полному соглашению, и заявили, что разногласия устранены и оба племени будут сопровождать нас, ибо столь достойные лица вполне заслуживают двойного эскорта; Абу-Мансур со своими арабами будет выступать в качестве почетного караула.

Затем мы отужинали и отправились спать. Все испытывали в этом настоятельную потребность, особенно мы, европейцы, поскольку в монастыре отвыкли от верблюдов и теперь, после хаджинов Отца Победы, чувствовали себя между Сциллой и Харибдой 21.


V. ХАМСИН


На следующий день мы продолжили свой путь к морю. Уже давно слева от нас виднелся Тор; но, по мере того как мы приближались, город словно терял свое величие, и в конце концов мы решили не проделывать лишний путь только ради того, чтобы осмотреть его. Вместо этого мы свернули вправо и час или полтора шли вдоль берега Красного моря по влажному песку у самой кромки воды, затем вновь поднялись в горы и к вечеру оказались в изумительном вади, именуемом Долиной Садов. Тень пышных пальм и темно-зеленых смоковниц скрывала чистый, прозрачный источник; было невозможно миновать этот оазис, и мы поставили палатку под сенью густо растущих пальм.

Стояла прекрасная ночь; мы наслаждались прохладой и водой - этими благами, на которые так скупа пустыня. Проснулись мы отдохнувшими и полными сил и пустились в путь в прекрасном расположении духа. Перед отправкой каравана арабы стали показывать друг другу на какие-то красноватые полосы, прочертившие горизонт, но наши проводники не выглядели взволнованными, и мы тотчас же забыли об этом тревожном предзнаменовании; однако, войдя в вади Фа- ран, мы внезапно почувствовали резкие порывы ветра, несшие с собой жаркое дыхание пустыни. Вскоре зной стал невыносимым; легкий, почти неуловимый ветер поднимал в воздух песок, и он, подобно туману, обволакивал нас, слепя глаза и проникая с каждым вдохом в нос и в легкие. По-видимому, арабы страдали, как и мы; они обменивались короткими репликами, и скоро общие заботы вытеснили вчерашние неурядицы.

Представители двух соседних племен перемешались; казалось, даже верблюды стремились найти друг друга - они то пускались в галоп и на полном скаку опускали вниз свои длинные змеиные шеи так, что нижней губой касались земли, то резко и неожиданно отпрыгивали в сторону, словно песок обжигал их.

- Осторожно,- говорил тогда Талеб.

И арабы повторяли вслед за ним это предостережение; я никак не мог взять в толк, о какой опасности речь. Я подъехал к Бешаре, собираясь спросить у него, в чем причина недомогания, которое испытывали все - и люди ц животные: но, видно, было не время вести беседу: Бешара перебросил через плечо полу своего плаща и закрыл ею нос и рот. Я последовал его примеру и, обернувшись, увидел, что так же поступили все арабы; их черные блестящие глаза казались темнее, чем их бурнусы и абайи; через четверть часа задавать вопросы уже не было необходимости: и франки и арабы понимали все без слов. Нас предупреждала на все голоса сама пустыня - приближался хамсин.

Двигались мы беспорядочно, потому что путь нам преграждала стена песка. Каждую минуту арабы, бессильные что-либо разглядеть сквозь эту раскаленную завесу, поколебавшись, меняли направление, выдавая тем самым свое замешательство. Буря усиливалась; пустыня становилась все более агрессивной; мы, подобно искусным пловцам, рассекающим гребни волн, преодолевали раскаленные вершины песчаных наносов. Хотя мы предусмотрительно и закрыли рты плащами, всякий раз вместе с воздухом мы втягивали в себя крупицы песка: язык прилип к гортани, глаза налились кровью, а дыхание, похожее на предсмертный хрип, выдавало наши муки. Мне не раз доводилось сталкиваться с опасностью, но еще никогда я не испытывал подобные чувства; наверное, нечто похожее ощущает терпящий кораблекрушение, оказавшийся в утлом суденышке среди бурного моря. Мы метались, словно потерявшие рассудок, двигаясь наугад,- застилавшее все вокруг облако песчаной пыли становилось все плотнее и раскаленнее. Наконец Талеб издал громкий крик - приказ остановиться. Оба вождя, Бешара, Арабалла и араб, по-прежнему шедший во главе каравана, - самые искусные лоцманы в этом неспокойном море - устроили совет. Каждый по очереди высказал свое мнение и, несмотря на наше бедственное положение, а может быть, как раз из-за подстерегавшей нас опасности мнения эти высказывались чинно и рассудительно. Тем временем песчаный вихрь нарастал. Наконец Талеб, подытожив все суждения, избрал юго- запад, и наше безумное шествие тотчас возобновилось, но на сей раз мы двигались вперед без колебаний вслед за ведущими, которые из-за серьезности положения теперь возглавили караван. Мы шли прямо к цели, но даже не имели возможности спросить, к какой именно, понимая лишь одно: стоит нам сбиться с пути - и мы погибли.

Казалось, пустыня содрогалась от ветра, а из ее недр курился дым. Превращение свершилось мгновенно и неожиданно; вместо вчерашнего оазиса, отдохновения в тени пальм, безмятежного сна под журчание источника нас окружал раскаленный песок, донимали резкие толчки дромадеров, невыносимая, нечеловеческая, адская жара, от которой кипит кровь и туманится взор, способная поглотить озера и острова, деревья и источники, тень п воду.

Не знаю, что испытывали остальные, меня же охватило настоящее безумие, я находился в забытьи, беспрестанно бредил, оказавшись в плену своего воспаленного воображения. Время от времени наши дромадеры бросались на жгучий песок, разрывая его головой, пытаясь хоть там найти какое-то подобие прохлады; затем они поднимались - как и мы, задыхаясь и дрожа, словно в лихорадке, и продолжали свой безумный бег. Не знаю, сколько раз повторялись эти остановки-падения, не понимаю, каким образом нам посчастливилось удержаться в седле и не погибнуть под тяжестью наших хаджинов или не остаться погребенными под толщей песка; я только отчетливо помню, что едва мы падали на землю, как Талеб, Бешара и Арабалла, безмолвные, как привидения, тотчас же оказывались рядом, готовые незамедлительно прийти на помощь. Они ставили на ноги людей и верблюдов и, не произнеся ни звука, вновь пускались в путь. Я убежден, продлись буря еще час, мы бы все погибли.

Но вот внезапный порыв ветра очистил горизонт, словно у нас на глазах упал театральный занавес.

- Мукаттеб!- закричал Талеб.

- Мукаттеб!- подхватили все арабы.

Но это продолжалось лишь мгновение. Между нами и горой вновь выросла песчаная стена; словно чтобы придать сил, нам специально показали вожделенную гавань. "Мукаттеб, Мукаттеб",- повторяли мы, сами не зная, что это значит, но догадываясь,- порт, спасение, жизнь. Пять минут спустя мы, как змеи, скользнули в глубокую пещеру, через узкое отверстие которой проникало совсем немного света и жаркого воздуха, а наши животные, опустившись на колени и повернув головы к скале, уже неподвижно застыли и теперь, припорошенные песком, походили на каменные изваяния. Мы же, не заботясь ни о палатке, ни о ковре, ни о пище, тоже улеглись как попало, во власти усталости и забытья; мы лежали так до следующего утра - без слов, без сна, без движения, как статуи, низвергнутые со своих пьедесталов.

Ураган не прекращался, мы слышали, как воет ветер; однако мало-помалу он стихал и к середине дня почти совсем прекратился; теперь до нас доносились его предсмертные стоны - предвестники агонии. Вот уже тридцать часов мы не держали во рту ни крошки: чувство голода возвращало нас к жизни, ну а жажда вообще ни на минуту не покидала нас. Абдулла поднялся и начал готовить обед. Арабы же все это время тщетно пытались найти в пещере источник; нам оставалось довольствоваться зловонной водой из фляг. Грустные и подавленные, мы ели рис и финики, когда к нам подошел Мухаммед, вид у него был жалкий - как всегда, когда он собирался нас о чем-либо просить. Как обычно, арабы не захватили с собой ничего съестного, а между тем эскорт удвоился. Нам пришлось разделить на тридцать человек обед, который, как мы полагали, Абдулла приготовил на троих. Но вероятно, будучи предусмотрительным, он приготовил чуть больше, чем следовало, и каждому арабу достались полная пригоршня риса и по одному финику; по правде сказать, мы съели немногим больше.

На третий день ветер изменил направление, и, хотя небо еще выглядело угрожающим, мы покинули пещеру Мукаттеб, поскольку понимали, что при наших запасах провизии и сильно возросшем числе едоков мы не можем задерживаться в пути.

Когда мы вышли на дневной свет и взглянули друг на друга, то ужаснулись: мы все походили на привидения. Трехдневные испытания, выпавшие на нашу долю, наложили свой отпечаток - тусклые, остекленевшие глаза, сухая кожа, прерывистое дыхание и ощущение разбитости во всем теле.

Вскоре мы увидели море, какое-то время наша дорога шла прямо по берегу; арабы бросились к воде и, набрав ее в рот, стали вливать в ноздри своих дромадеров. Это сразу же вернуло животным былой пыл. Мне захотелось искупаться, но я боялся, что не смогу удержаться и начну пить. Впрочем, соленая морская вода наверняка была не столь зловонной и более пригодной для питья, чем вода из наших фляг.

К вечеру арабы отыскали наконец цистерну. Однако, опасаясь, что мы не сможем обуздать свою жадность и напьемся ледяной воды - а после длительного воздержания и при такой жаре это может возыметь пагубное действие на наше здоровье,- они поставили палатку подальше от цистерны, и вскоре Бешара принес нам полные сосуды. Это был настоящий праздник, у нас даже разыгрался аппетит. Казалось, и впрямь эта вода обладает свойствами аперитива, поскольку она возымела такое же действие на наших арабов: ночью они уничтожили все наши запасы сахара и остатки мишмиша - в виде добавки к ужину. Ну а последние финики мы съели еще в пещере Мукаттеб.

Исчезновение продуктов мы обнаружили на следующее утро, когда Абдулла подал нам на завтрак только свои гнусные галеты, которые мы и раньше не могли взять в рот, изюм и кофе. Мы попросили что-ни- будь другое; тогда он поведал нам об истинном положении дел.

Радуясь, что спаслись от опасности, и уверенные в том, что только острая необходимость могла вынудить наш эскорт пуститься на подобное плутовство, мы сменили гнев на милость, однако снисходительность тут же принесла свои плоды: вечером, доев вместе с нами последние зернышки риса, которого, впрочем, оставалось не так уж много, они заодно прикончили кофе и изюм.

Когда мы на следующий день вновь тронулись в путь, стояла прекрасная погода; Талеб пустил верблюда в галоп, подав тем самым сигнал к отправлению. Мы последовали его примеру и шесть часов кряду скакали во весь опор, не понимая причин подобной спешки. Наконец около полудня на горизонте показались колодцы Моисея, где мы делали привал по дороге сюда; верблюды прибавили скорость, почуяв за целое лье близость воды.

Достигнув пальм, они сами опустились на колени; арабы с невиданной быстротой и сноровкой разбили палатку; пять минут спустя их поспешность и усердие стали понятны: у нас совсем не осталось еды; финики, сахар, мишмиш, кофе, изюм - все уничтожил наш эскорт. Тогда мы решили налечь на несчастные галеты, которыми пренебрегали накануне; но увы, наше отвращение не ускользнуло от внимания проводников, и, пока мы спали, они высыпали па угли остатки муки.

К счастью, воды было в изобилии: каждый выпил целую флягу, и мы немедля пустились в дорогу, несмотря на то что мечтали об отдыхе и нуждались в нем; нам придала силы опасность, нужно успеть до определенного часа перейти Красное море, иначе нам придется голодать еще целые сутки. Наши верблюды, казалось, были сделаны из стали и черпали силу в движении.

Мы проделали добрых пятнадцать лье за утро и примерно еще половину этого с двух до пяти часов пополудни. Наконец, обессиленные, запыхавшиеся, мы примчались к броду, но, увы, опоздали: вода уже стояла высоко.

Ситуация складывалась не из приятных, у нас не было даже воды; надеясь успеть к переправе и поверив арабам, которые боялись нас разочаровать, мы не позаботились запастись водой из колодца и теперь в буквальном смысле слова умирали от голода и жажды. Если бы солнце палило во всю силу, мы бы сошли с ума; Бешара, видя наше отчаяние, сказал, что иногда па противоположном берегу поджидает перевозчик со своей лодкой; если дать сигнал - выстрелить в воздух, возможно, он приплывет за нами. Не успел Бешара договорить, как я выстрелил; мы издали минут десять, по с огорчением поняли, что нас не услышали. Тогда господин Тейлор велел всем открыть огонь. На сей раз нас услышали: мы увидели, как от противоположного берега отошла долгожданная лодка и заскользила по волнам. Через четверть часа она причалила к нашему берегу; мы ринулись в нее, подав знак Абдулле и Мухаммеду следовать за нами. Арабы же остались стеречь наш багаж; но, высадившись на сушу, мы сразу отправили им с Мухаммедом провизию, а сами заспешили в Суэц так быстро, как требовал наш желудок. В конце концов мы буквально ворвались к господину Команули, который встретил нас с распростертыми объятиями и предоставил комнату Бонапарта. Должен сознаться к своему стыду, мы вошли в нее, испытывая совсем иные чувства, нежели те, что обуревали нас, когда мы впервые перешагнули ее порог. Нам и в самом деле требовалось что-то более питательное, чем просто воспоминания, пусть даже самые героические. Господин Команули оказался очень любезен, он опередил наши желания, уже готовые сорваться у нас с уст, и соорудил импровизированный ужин, принеся свои извинения, мы же рассыпались в благодарностях.

Завершив трапезу, мы подошли к окну, выходившему па Суэцкий порт, и долго наслаждались морской прохладой; хотя уже наступила ночь и мы нуждались в отдыхе, но пережитые волнения, мысли об опасностях, которых мы чудом избежали, не давали нам уснуть. Мы вспоминали вечерние привалы с их всевозможными приключениями, пустыню, концерты шакалов и гиен, следы ящериц и змей на песке, обжигающее солнце и смертоносный хамсин - все это были не просто воспоминания, а совсем свежие впечатления; мы, если так можно выразиться, буквально прикоснулись к ним руками, но теперь, несмотря на их близость, они представали перед нами во всей своей романтике и значительности.

С тех пор минуло восемь лет; время и расстояние сделали их еще значительнее, все приятные и страшные воспоминания об этом дивном путешествии по- прежнему живут в моем сердце; если бы мне представилась возможность вновь пережить все это, пусть ценой той же усталости и тех же опасностей, я бы согласился не колеблясь.


VI. ГУБЕРНАТОР СУЭЦА


На следующий день мы нанесли визит губернатору Суэца; то ли нас горячо ему рекомендовали, то ли наше дружеское расположение произвело па него доброе впечатление, но он оказал нам истинно братский прием. Не успели мы войти, как принесли в серебряных кувшинах знаменитую воду; я грезил о ней в течение трех недель, пока мы тщетно пытались отыскать что- либо на нее похожее. После воды настал черед трубки и кофе, а затем последовал рассказ о наших приключениях.

Я говорил, Мухаммед переводил, и это позволяло мне, глядя на доброжелательное и серьезное лицо паши, судить о впечатлении, которое производили на него различные перипетии нашего путешествия.

Вероломство Отца Победы, казалось, весьма его позабавило; но больше всего меня удивило довольное выражение, появившееся на его лице во время моего беспристрастного и бесхитростного рассказа о том, как арабы украли наши продукты. В этом месте он остановил меня и заставил повторить эпизод с мишмишем, сахаром и кофе; затем с сияющим видом потребовал продолжения; без сомнения, мое повествование доставило ему огромное удовольствие. Тогда я весьма высоко оцепил его вкус и искренне пожалел о том, что губернатор не мог послушать мой рассказ в оригинале и должен был довольствоваться лишь переводом. Когда я завершил нашу одиссею, губернатор велел принести воду и предложил отобедать С ним. У нас не было причин отказываться; мы согласились, предварительно оговорив удобное для всех время, и отправились осматривать город.

Вернувшись к указанному часу и проходя через внутренний двор, мы увидели небольшой отряд и подумали, что это паша решил оказать нам подобающие почести. Во дворце все были подняты на ноги - слуги, рабы, евнухи. Нас провели в просторный квадратный зал, где на диване нас ждал паша. После необходимых приветствий, которые перевел наш верный толмач Мухаммед, ну а сопровождающие их жесты мы уже вполне сносно могли изобразить сами, внесли большой серебряный поднос и поставили на пол. Мы тотчас же уселись вокруг него на корточки. Затем вошел невольник с серебряными кувшинами, чашами и всем необходимым для мытья рук. Паша потребовал воду дважды, нам еще ни разу не доводилось встречать столь чистоплотного турка.

На подносе размещалось четыре серебряных блюда, накрытые высокими крышками из того же металла, с несколько грубым, но богатым орнаментом. На первом находился неизменный плов с курицей в центре, на втором - рагу с индийским перцем, его ингредиенты я так и не смог угадать, на третьем - четверть ягненка и на последнем - рыба. Мы храбро потянулись руками к первому блюду, соблюдая между собой некоторую иерархию, и начали с того, что поделили курицу на четыре части. Перед каждым из нас стоял кувшин с нашей излюбленной водой, и думаю, в тот момент я бы не отдал предпочтение ни одному вину.

От курицы мы перешли к рагу. Справиться с этим блюдом оказалось проще: поданное нам мясо какого-то неизвестного животного уже заранее было нарезано на куски. Каждый кусок служил нам вместо ложки, и с его помощью мы прихватывали приправу. Вскоре мы обнаружили, что приняли за мясо овощи. По правде говоря, парижанин счел бы подобное угощение достаточно скудным, но для нас, ставших истинными исмаилитами, оно показалось роскошным.

После рагу настала очередь ягненка. По тому, как губернатор приступил к этому новому блюду, мы поняли, что он - приверженец той же школы, что Талеб и Бешара. Он вытянул обе руки, одной стал придерживать кусок в миске, а другой отщипывать мясо, которое с поразительной легкостью отделялось от костей. На сей раз мы даже не попытались последовать его примеру, заранее зная, что опозоримся. Мы попросили у губернатора разрешения достать свои кинжалы, боясь неожиданным движением испугать его, и, получив согласие, принялись разделывать тушу ножами.

Оставалась рыба, и здесь нас подстерегало одно из самых жестоких испытаний, уготованное нам в жизни. Китообразное неведомого мне названия имело такое несметное количество костей, что, взяв в рот первый же кусок, мы поняли: если не принять необходимых мер предосторожности, нам грозит смерть от удушья. Тогда мы принялись тщательнейшим образом изучать каждый лежащий перед нами кусок; увидев это, губернатор, уже расправившийся со своей порцией, казалось ничуть не заботясь о костях, велел подать еще одно блюдо рыбы, правой рукой отделил кусок, положил его на ладонь левой и начал извлекать оттуда кости - от больших до самых маленьких, затем он накрошил туда примерно такое же количество хлеба, добавил пряностей, скатал все это в шарик величиной с яйцо и положил его на серебряное блюдо, которое по его знаку невольник поднес господину Тейлору. Покончив с первым "образцом", губернатор перешел к созданию второго. При мысли о том, что он предназначался мне, я буквально оцепенел. Увидев мое беспокойство, губернатор счел, что я жду своей порции, и начал торопиться, впрочем, следует отдать ему должное, работал он над своим произведением с тем же усердием. Завершив его, он отослал мне плод своего труда - очень хорошенький шарик величиной с абрикос. Я взял его, поклонившись, и, словно любуясь совершенством его форм, принялся его рассматривать, дожидаясь, пока губернатор отвернется, а сам тем временем вспоминал все известные мне трюки фокусников, надеясь проглотить его так же, как паяц глотает шпагу. Хитрость удалась. Губернатор, неутомимый в своей галантности, принялся за изготовление шарика для Мейера и, поглощенный своим занятием, которое он осуществлял с подлинным артистизмом, не заметил, как мой шарик, вместо того чтобы попасть ко мне в рот, очутился сначала у меня в рукаве, а оттуда перекочевал в карман жилета. Судьба деликатеса, поднесенного господину Тейлору, мне неизвестна, но подозреваю, что из учтивости он вполне мог отправить его себе в желудок.

Участь Мейера была предрешена. Он оказался последним из гостей, и все взоры были устремлены прямо на него. Он мужественно встретил этот удел и честно проглотил свой шарик, рискуя подавиться; этот поступок возвысил его в глазах паши, тот принял за нетерпение естественное желание Мейера поскорее покончить с этим необычным лакомством.

Сладкое состояло из пирожных, варенья и шербета, приготовленных женами губернатора; все эти яства, заманчивые на вид, оказались весьма сомнительны на вкус из-за немыслимых сочетаний продуктов, лежащих в основе турецкой кухни.

Паша, пребывавший в отменном расположении духа в течение всего обеда, к десерту стал еще любезнее. Он вновь вернулся к нашему путешествию, требовал дополнительных подробностей о том, как мы были похищены Отцом Победы у племени валед-саид, и снова заставил повторить рассказ, как грабители и ограбленные собрались вместе полакомиться сахаром и насладиться хорошим кофе; затем, когда я закончил, он произнес:

- А теперь встанем и отправимся взглянуть на то, как отрубят головы этим бандитам.

Мы решили, что не расслышали, и попросили Мухаммеда повторить; но по изумлению нашего переводчика и по тому, как он забормотал нечто несусветное, повторяя приглашение губернатора, мы поняли: наш переводчик воспринял все сказанное вполне серьезно. Господин Тейлор как глава каравана поднялся и стал умолять пашу, который уже подошел к окну, соблаговолить выслушать его. Губернатор обернулся и ответил, что с радостью послушает нас и будет целиком в нашем распоряжении, как только закончится казнь. Как раз по поводу казни, заметил господин Тейлор, он и хотел высказать несколько возражений. Губернатор сделал милостивый жест и приготовился слушать, бросив при этом последний взгляд в окно, словно говоря просителю: давайте побыстрее, нас ждет интересное зрелище. Тогда господин Тейлор, к великому изумлению губернатора, начал просить пощадить наш эскорт. Эти бедолаги, умиравшие с голоду, сказал он паше, заслуживают прощения, хотя и поживились нашими скудными запасами провизии. Из-за этой оправданной бесчестности мы поголодали всего-то сутки, а не пойди паши проводники на этот шаг, то могли бы умереть с голоду; ну а вероломство Отца Победы вполне естественно для арабских нравов, мы сами виноваты в том, что позволили так легко себя обмануть. Впрочем, в результате этого происшествия наш эскорт увеличился, став тем самым еще надежнее. Он убедительно просит пашу не настаивать на этой форме наказания.

Губернатор ответил, что господин Тейлор проявил себя внимательным наблюдателем, характеризуя арабские правы; подобные истории, он вынужден в этом сознаться, случались неоднократно, но с заурядными путешественниками- с бедными художниками или нищими учеными, которые, по словам паши, не заслуживают того, чтобы разбираться, как с ними обошлись. Мы же - другое дело, мы - посланники французского правительства, аккредитованные при вице-короле Египта и особо рекомендованные всем губернаторам Ибрагима-паши. Он обязан справедливо вершить правосудие, а потому снова пригласил присоединиться к нему и взглянуть, как будут рубить головы преступникам. Сказав это, он сделал шаг к окну.

Мы поняли, что паша и в самом деле стремится проявить таким образом свое уважение к нам, и ужаснулись, представив себе участь наших несчастных спутников. Теперь мы все присоединились к мольбам господина Тейлора. Тогда губернатор, по-видимому сделав над собой усилие, подал знак, чтобы мы успокоились, велел привести виновных, а нас пригласил сесть рядом с собой. Через пять минут показались наши славные друзья: впереди Талеб и Абу-Мансур, за ними Бешара, Арабалла п остальные грешники, их сопровождало человек тридцать солдат с саблями наголо. Бешара и Талеб посмотрели па нас с немым укором, задевшим нас до глубины души. Мы знаком дали им понять, чтобы они не волновались. Это было как нельзя кстати, потому что они дрожали всем телом и были очень бледны, насколько позволяла судить их смуглая кожа. Оказалось, их арестовали три часа назад, не сообщив нам об этом; от стражников они узнали, какая участь им уготована; таким образом, понимая в глубине души свою вину и прекрасно зная, как скоро и безжалостно вершит суд турецкое правосудие, они уже считали себя погибшими, а будучи уверены, что обвинение исходит от нас, не надеялись на наше заступничество. И наши дружеские, обнадеживающие взгляды показались им не совсем понятными.

Их поставили полукругом, и мгновение губернатор молча смотрел на них со свирепым видом; у несчастных тотчас же исчезла последняя надежда, которую мы успели вселить в них. Наконец, увидев, что они достаточно напуганы и раскаиваются в содеянном, он произнес:

- Жалкие сыны пророка, вы не исполнили свой долг по отношению к тем, кто доверился вам! Первым нашим побуждением было отрубить вам головы, чтобы наказать за преступление, но, тронутые настоятельными просьбами посланника французского султана п сопровождающих его достопочтенных европейцев, мы милуем вас. Каждый получит по пятьдесят палочных ударов по пяткам. Ступайте.

И все-таки не о такой милости мечтали паши арабы; разумеется, они предпочитали получить палочные удары, вместо того чтобы вообще лишиться головы, но все же лучше - окончательное помилование; к счастью для них, мы придерживались того же мнения. Господин Тейлор подал им знак немного подождать и, повернувшись к губернатору, удивленному нашей настойчивостью, выразил от имени всех нас благодарность за оказанный им радушный прием. Наша признательность так велика, сказал господин Тейлор, что мы вовсе не нуждаемся в ее новых доказательствах (на пятках наших арабов). Он просил пашу вообще освободить арабов от наказания; эти люди пренебрегли своими прямы- мы обязанностями, мучимые чувством голода, но во многих других случаях их преданность и усердие превосходили предписанные им долгом, и после всех оказанных нам услуг мы смотрим на них не как на проводников, получающих за это деньги, а как на друзей, с которыми полагается делиться. Зная наши чувства, они и действовали соответствующим образом; единственная их вина - они так небрежно поделили продукты, что ничего нам не оставили, но это не кража, а скорее недоразумение. А каждый признавший свою ошибку человек достоин прощения, и господин Тейлор просит, чтобы оно было полным и теперь, когда спасены головы, пощадили бы и пятки; таково желание не только господина Тейлора, но и двух сопровождающих его европейцев. губернатор может в этом удостовериться, если соизволит выслушать их. Губернатор повернулся к нам с недоверчивым видом, но по нашим молящим взглядам да- я›е без слов понял, что господин Тейлор говорит правду, и на мгновение заколебался в нерешительности, словно искал выхода из безвыходного положения.

Арабы же слушали перевод речи нашего друга с выражением горячей признательности, подкрепляя каждую его просьбу о милосердии красноречивыми жестами, и, когда увидели, что мы присоединились к их адвокату, поняли: настал подходящий момент - они бросились на колени и, протягивая руки к еще не вынесшему свой приговор судье, хором начали молить его о пощаде. Наконец губернатор взглянул на нас, словно последний раз вопрошая, хотим ли мы полного и безоговорочного прощения виновных, и, прочитав в наших взглядах и жестах ту же неизменную мольбу, повернулся к солдатам и со вздохом велел им удалиться; те подчинились. Тогда он обратился к Талебу и Отцу Победы с длинным нравоучением, из которого мы поняли лишь одно: им повезло, что они имеют дело с такими милосердными хозяевами, как мы. Когда эта речь была закончена с подобающим достоинством, наши арабы молча удалились, не произнеся ни слова.

Мы же принялись выражать губернатору благодарность за его добрый поступок, уверяя, что, если когда-нибудь еще окажемся в Суэце, первый свой визит нанесем ему. Он, со своей стороны, поблагодарил нас за дружеское расположение и заставил пообещать написать ему из Каира о поведении эскорта к концу путешествия. Заключив этот двойной договор, мы распрощались с губернатором.

В десяти минутах ходьбы от дворца, за углом первой же улицы, пас поджидали арабы. Увидев нас, они кинулись так пылко целовать нам руки, что их признательность не оставляла сомнений. Эти проявления благодарности к тому же сопровождались заверениями в безмерной преданности. Больше всего их растрогало не то, что мы сохранили им головы, а то, что устояли от искушения посмотреть на наказание палками, которое, по их мнению, крайне интересное и любопытное зрелище. Однако после первых же излияний благодарностей они предложили нам немедленно отправиться в путь: они не очень-то верили в милосердие губернатора. Наши верблюды уже оказались оседланы и навьючены п ждали нас на дороге в Каир. Как только наши проводники вышли из дворца, четверо из них бросились готовиться в путь, чтобы караван мог выехать из Суэца. Мы понимали поспешность наших арабов и последовали за ними. В мгновение ока, словно по волшебству, мы оказались в седле. Арабы же, даже не дожидаясь, пока их верблюды опустятся на колени, вскарабкались на них на бегу, как это сделал Бешара при выезде из Каира. Усевшись в седло, Талеб и Абу-Мансур - общая опасность сдружила их - встали во главе колонны, заставив ее двигаться галопом, поэтому менее чем за два часа мы проделали около десяти лье, оставив губернатора Суэца далеко позади, впрочем, наверно, не так далеко, как хотелось бы нашим арабам.

Однако, когда мы преодолевали последние два лье, спустилась ночь, нужно было устраивать привал. Палатку поставили в одно мгновение. Арабы казались бодрыми и веселыми как никогда, особенно Бешара - его радость граничила с безумием, он бегал и прыгал без видимой причины, словно стремясь удостовериться, что с его ногами не приключилось ничего дурного; мы уже давно укрылись в своей палатке, а он все еще горячо о чем-то рассказывал, выдавая тем самым нервное возбуждение, не оставлявшее его после пережитых дневных волнений.

На следующее утро мы чуть свет тронулись в путь; как и по дороге из Каира, мы ехали вдоль лежащей на песке груды костей; скелет дромадера с еще уцелевшими кое-где кусками мяса, от которого при нашем приближении отпрянули три шакала, говорил о том, что здесь недавно прошел караваи, заплатив дань этой зловещей дороге. Не останавливаясь, мы подъехали к растущему в пустыне дереву и закрепили колья палатки среди окаменелого леса; страх, пережитый накануне, нарушил все топографические представления наших арабов. В остальном же день оказался довольно тяжелым; через каждые двадцать лье нам требовался отдых не менее часа.

Еще не рассвело, а мы уже двигались по узким, скалистым тропам Мукаттама; солнце появилось на небе, когда мы достигли вершины горы, и его первые лучи отразились в золотых куполах Каира. Радуясь своему возвращению, мы горячо приветствовали этот многолюдный город, взметнувший ввысь свои минареты среди куполов, рассыпанных на фоне необозримого горизонта. Было решено устроить десятиминутный привал, чтобы с вершины горы полюбоваться этим дивным зрелищем, показавшимся нам еще великолепнее в лучах восходящего солнца; затем верблюды, едва достигнув западного склона Мукаттама, словно угадав наши желания, устремились галопом вперед и быстро домчали нас до могил халифов. Оттуда до Каира уже рукой подать. На сей раз мы возвращались в город ликующие. не боясь, что верблюды сыграют с нами злую шутку. Мы уже стали завзятыми наездниками, и трудно было признать христиан в смуглолицых всадниках в арабских костюмах. В десять часов мы явились к господину Дантану, вице-консулу Франции, н он радостно приветствовал нас, увидев целыми и невредимыми. Он сразу же послал за заложниками племени валед-саид; они тоже были счастливы, хотя выразили это более сдержанно, чем вице-консул, что наш отряд вернулся в Каир в полном составе и в добром здравии: как вы помните, они отвечали за наши жизни своими головами.

После первых минут общей радости от встречи с соотечественником и возвращения, если так можно выразиться, к родным пенатам следовало заняться делами.

По соглашению, заключенному Абу-Мансуром и Талебом у подножия горы Синай, гонорар за обратный путь они делили пополам. Чтобы не лишать друзей честно заработанных денег, мы решили возместить им разницу. Кроме того, мы вручили каждому из проводников такой бакшиш, какой позволяли наши финансовые возможности, и поэтому при расставании они ппообещал хранить вечную память о нас, а мы - когда-нибудь вернуться сюда. Не знаю, смогу ли я выполнить данное им слово, но уверен в том, что они свое сдержат и не раз, мчась галопом на своем дромадере, сидя у костра, разведенного в пустыне, или находясь в шатре кочевников племени валед-саид, Бешара и Талеб произнесут наши имена как имена своих верных друзей и доблестных спутников.


VII. ДАМЬЕТТА


Господин де Линан, молодой художник, познакомивший нас с племенем валед-саид, прослышав о нашем возвращении, тотчас прибежал в отель франков и, заявив, что мы должны жить только у него, увел нас к себе.

Когда мы рассказали ему о своем намерении посетить Иерусалим и Дамаск, он, к нашей бурной радости, вызвался сопровождать нас. Поскольку господин де Лииаи уже дважды или трижды объехал всю Сирию, это был самый прекрасный чичероне, которого только можно пожелать. Мы решили спуститься по Нилу до Дамьетты, где нас будет издать Талеб со своими дромадерами, и оттуда, уже отдохнув за время плавания, отправиться через Эль-Ариш в Иерусалим.

В тот же день мы стали готовиться к путешествию. Ничто не охватывает людей так легко и не проходит так быстро, как дорожная лихорадка; едва завладев вами, она уже не отпускает ни па минуту: нужно идти и идти, не останавливаясь, Вечный Жид - это только символ.

Стоял прекрасный вечер, когда мы отправились в путь; в лицо нам дул легкий ветер, но течение и четырнадцать гребцов увлекали лодку вперед. За ночь, наступающую на Востоке внезапно, мы преодолели уже известный нам участок Нила - от Булака до изгиба Дельты. Рассвело. Мы уже плыли по восточному рукаву, более величественному, чем Розеттский; после пребывания в пустыне его берега особенно поразили пас своим плодородием.

Вечером мы стали свидетелями следующей сцены: десятка два обнаженных женщин из прибрежной деревни, вероятно привлеченных пением наших гребцов, бросились в Нил и какое-то время плыли за нашей лодкой. Ночь избавила нас от преследования этих смуглолицых русалок, чьих колдовских чар мы, к счастью, могли не бояться.

На следующий день мы уже были в Мансуре. Этот город, как п пирамиды, воскрешает одну из славных страниц истории, которая не может оставить равнодушной ни одного француза. Так пусть же не сетуют па нас наши читатели за то, что теперь мы отправимся по следам крестового похода Людовика Святого, как прежде - за экспедицией Наполеона. Выступить в крестовый поход было решено в декабре 1244 года. Король Людовик IX уже проявил свое религиозное рвение: откупил у венецианцев терновый венец Христа, полученный ими в залог от Бодуэна; с непокрытой головой и босой, нес он этот венец от Венсена до собора Богоматери в Сомюре, чтобы при всем дворе пожаловать своему брату Альфонсу графства Пуату и Овернь, а также Альбижуа, отвоеванное у графа Тулузского, Он одержал победу над графом де ля Марш, не пожелавшим оказать ему монаршие почести в Тайбуре и в Сенте, но помиловал его, хотя и знал о попытке графини отравить его; наконец, он вынудил Генриха III Английского запросить перемирия, которое обошлось его противнику в пять тысяч фунтов стерлингов.

Итак, все было спокойно и внутри страны, и за ее пределами, когда внезапно в Понтуазе с королем случился новый приступ тяжелой лихорадки; он захворал ею еще во время похода в Пуату. Ему становилось все хуже и хуже, и вскоре уже высказывали опасения за его жизнь. Скорбная весть разнеслась по всей Франции - Людовику едва сровнялось тридцать лет, а после его восшествия на престол все сулило стране благоденствие. Все королевство предалось скорби; в Понтуаз тотчас же съехались сеньоры и прелаты; во всех церквах собирали пожертвования, читали молитвы и устраивали крестные ходы; наконец, королева Бланка отправила своего священника к Эду Клеману, аббату из Сеи-Дени, чтобы тот извлек из склепов мощи блаженных мучеников: это делали лишь в случае национальных бедствий.

Между тем врачебное искусство оказалось бессильно, а молитвы - тщетны; Людовик впал в глубокое забытье, и теперь обе королевы - его мать Бланка и жена Маргарита - должны были удалиться из покоев. По обе стороны королевского ложа остались молиться только две женщины. Вскоре та, что первой завершила молитву, поднялась с колен и хотела прикрыть лицо короля погребальной простыней, но другая воспротивилась, утверждая, что господь не может поразить Францию в самое сердце; а пока они вели этот печальный спор, Людовик приоткрыл глаза и слабым, но внятным голосом произнес:

- Милостью господа мне воссиял свет с Востока и вызволил из объятий смерти.

Обе дамы громко вскрикнули от радости и бросились за королевой Бланкой и королевой Маргаритой, и те с трепетом вошли в комнату, боясь поверить в чудо. Увидев их, король простер к ним руки, а затем, когда стихли первые восторги, велел позвать Гильома, епископа парижского. Как только достойный прелат не мешкая предстал перед больным, тот, почувствовав в себе прилив новых сил, поднялся на постели и попросил принести ему крест, привезенный из святой земли. Все решили, что король еще бредит, но Людовик, видя их заблуждение, протянул руку к епископу, который в замешательстве боялся подчиниться королевской воле, и поклялся, что не будет принимать пищу до тех пор, пока не получит символ крестовых походов. Гильом не посмел ослушаться, и больной в ожидании дня, когда будет в силах водрузить крест на доспехи, велел поместить его в изголовье кровати.

С этого дня король стал выздоравливать. Он отправил христианам Востока послание, призывая их набраться мужества и обещая перейти море, как только соберет свое войско, а пока он передавал им вспомоществование.

Не теряя времени, Людовик начал готовиться к исполнению своего обещания. Одон де Шатеру, кардинал Тускулума, бывший канцлер капитула парижских церквей и папский легат, прибыл во Францию, проповедуя крестовые походы, и из провинций съехалось много сеньоров, воодушевленных не столько религиозным рвением, сколько преданностью французскому королю.

Тогда королева Бланка прибегла к последнему средству предотвратить крестовый поход Людовика. В сопровождении Гильома она пришла к сыну, одержимому своей идеей. Прелат сказал королю, что обет, данный им во время болезни, ни к чему короля не обязывает, но, если у него возникают на этот счет какие- то сомнения, он берется добиться у папы освобождения короля от клятвы. Он напомнил ему положение во Франции, совсем недавно покончившей с войнами, которую Людовик, если уйдет в поход, сделает уязвимой для козней сицилианского короля, мятежников Пуату и недовольных альбигойцев.

Бланка же обратилась к Людовику с такими словами:

- Дорогой сын, прислушайтесь к советам друзей. Не следует целиком доверяться своим чувствам. Вспомните, что сыновнее послушание угодно богу. Останьтесь здесь, от этого святая земля никак не пострадает, вы же пошлете туда войско более многочисленное, чем то, которое намеревались возглавить сами.

- Это не одно и то же, матушка,- возразил Людовик,- и бог ждет от меня большего. Когда земные голоса уже не достигали моих ушей, я услышал глас с небес: "Король Франции, ты знаешь, какие оскорбления были нанесены граду Христову. Ты избран мною, чтобы отмстить за них!"

- То был горячечный бред,- увещевала его Бланка.- Господь не требует нневозможного; вы дали обет, будучи тяжелобольным, и это послужит вам оправданием, если вы не сможете исполнить его.

- Вы полагаете, матушка, что, когда я взял крест, разум покинул меня? Хорошо же. Я исполню вашу волю и расстанусь с ним. Возьмите, отец,- сказал король, снимая крест с плеча и отдавая его епископу.

Епископ взял крест, и Бланка уже хотела заключить сына в объятия, но он остановил ее, улыбаясь:

- Сейчас, матушка, вы не сомневаетесь в том, что у меня нет ни горячки, ни бреда. Но я прошу вас вернуть мне крест, и бог свидетель, я не прикоснусь к еде, пока не получу крест обратно.

- Пусть исполнится воля божья.- сказала королева, забирая крест у епископа и собственноручно возвращая его сыну,- мы лишь орудие провидения господа, и горе тому, кто воспротивится его власти!

Тем временем папа римский направил своих священнослужителей во все христианские страны поднимать их на священную войну; их усердие принесло свои плоды, и в Париж приехало много сеньоров; однако были и другие, испытывавшие торжество при мысли о том, что во время регентства королевы и в отсутствие старших ее сыновей они обретут власть и богатство. Делая вид, будто одобряют крестовые походы, они повсюду твердили, что уместнее будет оставить во Франции нескольких благородных и храбрых рыцарей, чье дело, разумеется, не столь героическое, но не менее полезное для страны, чем дело тех, кому посчастливится сопровождать короля в его паломничестве с оружием в руках. Однако Людовик не поддался на уловки этих пресловутых доброхоте") и пошел па своеобразную хитрость, дабы выявить нерешительных и подстегнуть замешкавшихся. Приближалось рождество, и, по обычаю, в канун его, во время вечерней мессы, король награждал придворных дорогими подарками - плащами, расшитыми одинаковыми узорами. Людовик не только исполнил этот обычай, но вручил больше плащей, чем дарили его предшественники, да и оп сам прежде. Поскольку подарки вручались в ту минуту, когда уже зазвучали колокола И К тому же в полутьме, те, кому достались плащи, стали надевать их второпях, не разглядывая, и заспешили в церковь, и только в храме божьем при свете свечей каждый увидел на своем плече и на плече соседа священное знамение крестовых походов, и, раз возложив его на себя, отказаться от него уже было невозможно. Но ни у кого из новоиспеченных слуг Христовых, несмотря па несколько необычный способ принятия обета, и не возникло мысли отречься от него.

В пятницу 12 июня 1248 года Людовик в сопровождении своих братьев Робера, графа Артуа, и Шарля, графа Анжуйского, отправился в Сен-Дени, там его ждал кардинал Одон де Шатеру; он вручил королю котомку, посох паломника и хоругвь, которой в третий раз предстояло появиться на Востоке; затем процессия направилась к аббатству Сент-Антуан, где Людовик хотел проститься с матерью. Мысль о разлуке была мучительна для Бланки; королева, так мужественно встречавшая все жизненные тяготы, заливалась слезами, стоило возникнуть малейшей опасности на пути ее сына.

И вот Людовик, простившись с матерью, возглавил войско, собравшееся во дворе аббатства Клюни. Там уже находились, готовые выступить за святое дело, Робер, граф Артуа, которому была уготована смерть в Мансуре, и Шарль, граф Анжуйский, которого в Сицилии ждал трои, Пьер де Дре, граф Бретанский, Гюг, герцог Бургундский, Гюг де Шатильон, Гюг де Сен- Поль, граф де Дре, граф де Бар, граф Суассонский, граф де Блуа, граф де Ретель, граф де Монфор, граф Вандомский, сеньор де Бояхе, коннетабль22 Франции, Шан де Бомон, адмирал и обер-камергер, Филипп де Куртепе, Гэйои Фландрский, Аршанбо Бурбонский, Жан де Бар, Жиль де Майи, Робер де Бетюн, Оливье де Терм, юный Рауль де Куси и сир Жуанвиль23, сменивший в Египте меч на перо историка.

Людовик занял место среди всех этих сеньоров, превосходя их рангом и не уступая в отваге. Он был высок, худощав и бледен, лицо с мягкими правильными чертами обрамляли светлые короткие волосы. Костюм же его воплощал христианскую простоту во всем ее суровом смирении; и теперь король, благодаря которому великолепный двор в Сомюре именовали несравненным, облачался лишь в платье паломника или в блестящие железные доспехи. "И отныне,- говорит Жуанвиль,- на пути в заморские страны не было видно ни единого расшитого костюма - ни на короле, пи на его воинах".

Вся эта великолепная армия спустилась к Лиону и по Рейну вышла к морю. Поскольку Французское королевство в те времена еще не имело портов на Средиземном море, а единственный, которым располагал Людовик, и то благодаря сложному союзу с Беатрис Прованской, порт Марселя не мог удовлетворить его, король приобрел у аббата де Псалмоди город Эг-Морт. Здесь, в порту этого города, короля и его войско уже ждало сто двадцать восемь кораблей. Эти челны, как называет их Жуанвиль, возглавляли флотилию судов, везших лошадей и провиант. Франция не имела своего флота, и потому почти все кормчие и матросы были итальянцы или каталонцы, два адмирала - родом из Женевы, ну а большинство баронов видели море впервые.

Людовик взошел на корабль 25 августа 1248 года, и весь флот двинулся к Кипру, где царствовал Анри де Лузиньян, потомок иерусалимских королей. Кипр сочли самым удобным местом для остановки, и здесь соорудили многочисленные склады; весь флот высадился на Кипре 21 сентября, и христиане Востока, чьи надежды столько раз не оправдывались, с восторгом встретили эту новость, ибо их угнетение и нищета достигли предела.

Со времен крестового похода Филиппа II, когда был взят Сен Жан д'Акр, положение христиан па Востоке стало еще более тяжелым. Король Иерусалима Жаи де Бриен предпринял поход в Египет, захватил Дамьетту и уже направлялся к Кипру, когда был брошей своими рыцарями. Ему пришлось отступить, и, оставаясь владыкой двух тронов, зятем двух королей и тестем двух императоров, он, переодевшись францисканцем, отправился умирать в Константинополь.

Германский император Фридрих II, в свою очередь, двинулся в Иерусалим во главе большого войска, лелея великие замыслы, но, придя туда словно простой паломник, ограничил свои притязания обычной коронацией в церкви Гроба Господня и, как он сам писал султану Каира, тем, что вонзил свой меч на Голгофе и п а горе Сион, дабы сохранить уважение франков и стоять с гордо поднятой головой среди христианских королей.

Тибо Шампапский, король Наварры, скорее трубадур, нежели рыцарь, совершивший крестовый поход на святую землю до Людовика, искуснее владел пером, чем шпагой. Он предпочел вернуться домой и дописывать незаконченные поэмы. И тогда произошло характерное для Азии событие: целый народ оказался оттеснен па запад; хорезмийцы, изгнанные из Персии татарами, захватили Иерусалим, стоявший у них на пути, опустошили Палестину и сами почти все были уничтожены по приказу султана Дамаска, который, до того как их свела воля господа, ничего о них не ведал и даже не подозревал об их существовании. Но вот к общим бедам прибавились еще внутренние распри: король Армении и принц Антиохии развязали войну из- за каких-то крохотных клочков земли.

На Кипре, где высадился король, латиняне и греки вели религиозную войну. Госпитальеры и тамплиеры боролись между собой за власть, а генуэзцы и Пизанцыц - за первенство в торговле. Людовик начал с того, что восстановил мир между столь необходимыми для него союзниками. В Венсене под кроной дуба, а в Никосии под сенью пальмы он вершил правосудие, и его решения свято исполнялись. Но миссия посланца мира задержала полководца; когда же решили тронуться в путь, оказалось, слишком поздно: близилась зима. Гюг де Лузиньян предложил крестоносцам приют, пообещав весной выступить в их поддержку вместе со своими дворянами. Роскошная природа Кипра, его вина, воспетые Соломоном, его женщины, в чьих жилах перемешалась греческая и арабская кровь,- все это было весьма притягательно для французов, и, прежде чем, подобно Ганнибалу, одержать победу, христиане уже обрели свою Капую.

Среди мусульман происходили сильные раздоры. После смерти Салах ад-Дина редко выдавался мирный год и не нарушался покой семьи Эйюбидов. Для кочевников, для которых войны были основой существования, подобные мятежи, конечно, служили школой военного искусства, откуда выходили самые грозные противники, когда-либо встречавшиеся христианам. Когда Людовик IX высадился на Кипре, правивший тогда Египтом султан аль Малек ас-Салех Наджм ад-Дин находился в Сирии, где воевал с принцем Алеппо, его войска осаждали город Эмесу. Сам султан находился в Дамаске, прикованный к постели смертельной болезнью, но какой-то человек, переодетый торговцем, проник все-таки в его покои и сообщил об ужасных приготовлениях на Кипре; эта новость сильно взволновала султана. Левантинцы всегда считали французов самым сильным противником, а короля Франции - самым могущественным и грозным владыкой. Эти естественные страхи усиливались из-за предсказания, достигшего, по словам миссионеров, даже Персии, в которое в равной степени верили как мусульмане, так и христиане. Оно гласило: один из королей франков разгонит всех неверных и освободит Азию от мусульманства. Неджм эд-Дин понял, что нельзя терять ни минуты, он прекратил осаду и, тяжелобольной, лежа па носилках, прибыл в Ашмун-Танах в апреле 1249 года. Султан был уверен, что первой подвергнется осаде Дамьетта, и принял меры по ее защите: велел собрать огромные запасы продовольствия, а также всевозможное оружие и амуницию и приказал эмиру Фахр ад- Дину двигаться к Дамьетте, чтобы встретить врага там; потом, чувствуя свой близкий конец, объявил по всему королевству: все, кому он задолжал, могут явиться в его сокровищницу и получить то, что им причитается. Фахр ад-Дин разбил свой лагерь у Дамьеттской Гизы, на левом берегу Нила; только река отделяла лагерь от города.

Зима прошла в приготовлениях; наконец король решил, что настала пора выходить в море, и велел загружать корабли провиантом; они должны тронуться в путь по первому сигналу. Продовольствие, как мы уже говорили, было заготовлено заранее: целые горы овса, ржи и пшеницы возвышались на равнине. Горы эти выглядели совсем как настоящие; зерна, открытые ветру и дождю, дали ростки в четыре-пять дюймов, так что "холмы" зазеленели.

Итак, Людовику ничто не мешало. Покончив со сборами, король и королева Маргарита взошли на корабль в пятницу, накануне Троицы. От корабля к кораблю передавалась команда: приготовиться к отплытию; и на рассвете следующего дня все корабли по приказу развернули паруса и величественно двинулись вперед; за парусами совсем не видно было моря: французский флот уже насчитывал сто восемьдесят больших и малых судов.

На следующий день после Троицы король увидел на берегу, вблизи Лимасола, церковь, окрест разносился колокольный звон. Боясь упустить возможность, словно дарованную господом, присутствовать на службе, он велел двенадцати кораблям пристать к берегу. Но пока король пребывал в церкви, поднялся шторм и разметал все корабли, а из-за чудовищного ветра с Африканского континента флоту пришлось отклониться от курса и поспешно искать убежища у берегов Палестины; король разделил бы общую участь, не приведи его религиозный порыв на Кипр, лишь около семисот рыцарей смогли собраться вокруг своего короля; тем не менее на следующий же день, когда подул попутный ветер, он велел всем подняться на корабли и продолжить путь к Египту. Король пребывал в великой скорби и унынии, писал Жуанвиль, лишившись своих рыцарей; он полагал, что если они и не погибли, то находятся в смертельной опасности.

На четвертый день после случившейся трагедии стояла прекрасная погода, флот продолжал скользить по глади моря под безмятежным небом; кормчий королевского судна, опытный мореплаватель, прекрасно изучивший все побережье и владеющий многими языками, забрался на верхушку мачты и закричал оттуда:

- Да поможет нам бог, впереди Дамьетта!

В то же мгновение его слова повторили кормчие других кораблей; и вскоре все крестоносцы, взволнованные великой новостью, смогли различить золотой песчаный берег, где выделялось белое пятно - зубчатые стены города. Это произошло в пятницу 4 июня 1249 года, в 647 год хиджры, в 21-й день месяца сафар. На кораблях раздались радостные крики. Но Людовик поднял руку, прося внимания, и сразу же на королевском корабле воцарилась тишина, а остальные подошли как можно ближе, чтобы услышать его речь. - Слуги мои,- громко произнес король проникновенным голосом.- Божья воля привела пас в эту страну, захваченную нечестивцами. Сейчас я больше не король Франции и не рыцарь церкви - я лишь простой смертный, чья жизнь померкнет, как жизнь последнего из людей, будь на то господня воля. Но помните, что бы ни случилось, все есть благо: если нас победят, мы станем мучениками, если победим мы, то прославим имя господа, а Францию будут почитать не только в христианских странах, но и во всем мире. Как бы то ни было, будем смиренны, как воинство Христово, будем биться за Христа, и он восторжествует. А теперь да хранит нас бог, ибо сейчас мы узнаем, что творятся в стане врага.

И впрямь, берег был запружен воинами Фахр ад- Дина и жителями Дамьетты, напуганными появлением многочисленных чужеземных судов. Между толпой на берегу и кораблями пролегал только Нил. Вскоре в его устье показались четыре пиратские галеры: их заинтересовало чужеземное войско, и они хотели узнать, что ему здесь нужно. Подплыв к первым королевским кораблям на расстояние трех полетов стрелы, галеры повернули назад, но поздно: легкие суда французов подняли все паруса и быстро настигли их. На этих кораблях метательные машины были расставлены таким образом, чтобы одновременно поражать врага: одни - камнями, другие - стрелами, третьи - сосудами с известью. Пираты защищались изо всех сил, но скоро были побеждены; три пробитые галеры затонули, четвертая, шедшая позади остальных, со сломанными мачтами сумела достичь берега. Те, кто остался в живых, показывали па берегу толпе свои раны и кричали, что сюда с недобрыми намерениями пожаловал король Франции со своими рыцарями, он наслал дождь из стрел, камней и пламени. Все безоружные бросились к городу. Крестоносцы заметили это и преисполнились решимости. Король первым крикнул:

- К берегу!

И все повторяли вслед за ним:

- К берегу! К берегу!

Тогда к большим кораблям подошли плоскодонные лодки, чтобы переправить воинов на берег. У Жуанвиля была своя небольшая галера, он устремился на нее первым, за ним Жан де Бельмон, д'Эрар и де Бриен. Тотчас же остальные рыцари, плывшие па том же корабле, но не располагавшие галерами, бросились в подошедшую лодку, и в мгновение ока в ней оказалось вдвое больше людей, чем она могла вместить. Почувствовав опасность, несколько матросов вернулись на корабль, цепляясь за спасти. Но хотя груз уменьшился, лодка продолжала погружаться; нельзя было терять ни минуты. Жуанвиль подплыл к лодке и громко спросил, сколько человек в ней лишних.

- Восемнадцать или двадцать,- ответили матросы,

Тогда он подошел вплотную к борту п велел восемнадцати воинам перейти на его галеру. В это время один из рыцарей, по имени Плуке, прыгнул с корабля в лодку, но расстояние было слишком велико, и он упал в море во всем снаряжении и тут же пошел ко дну. Плуке стал первой жертвой этой битвы, в которой предстояло пасть еще очень многим.

Тем временем сарацины готовились дать достойный отпор крестоносцам. Эмир Фахр ад-Дин, облаченный в доспехи, горевшие золотом на солнце, казался воплощением дневного светила. Толпа музыкантов с барабанами и горнами издавала оглушительный шум.

И вот христиане с громкими криками бросились вперед, как стая морских птиц. Каждый стремился первым ступить на берег. Жуанвиль на своей галере по-прежнему шел во главе флотилии, опережая даже королевский корабль. Приближенные короля велели ему подождать и не высаживаться, до тех пор пока не вынесут на берег хоругвь, но доблестный сенешаль24 не желал ничего слушать, и Жуанвиль был двадцать первым французом, сошедшим на берег, где уже стояли в боевой готовности главные силы вражьей конницы. Он первым бросился па врага, за пим - Эрар, де Бриен и Жан де Бельмон, за ними - все остальные рыцари с его галеры. В тот же миг сарацины пришпорили коней и кинулись на крестоносцев, намереваясь сбросить их в море. Тогда Жуанвиль и его рыцари воткнули в песок копья и щиты, обратив их в сторону нападавших, а сами выхватили мечи. Оборонительные действия рыцарей произвели впечатление на сарацинов, они повернули коней и ускакали, не начав боя. Крестоносцы уже было собрались броситься за ними вдогонку, но к ним подбежал добравшийся до берега вплавь оруженосец мессира Бодуэна Реймсского и начал заклинать Жуанвиля ничего не предпринимать в отсутствие его господина. Доблестный рыцарь согласился подождать этого столь отважного воина.

Жуанвиль осмотрелся. Слева гордо подплывала к берегу пышно разрисованная и разукрашенная галера, на борту которой был изображен герб Бодуэна - червленый крест на золотом поле. Триста гребцов налегали па весла, заставляя это дивное судно скользить по волнам; у каждого па шее висел тарч25 с гербом из чистого золота посередине. Сарацинским барабанам и горнам вторили сто музыкантов из войска крестоносцев; Бодуэн скорее походил на короля, возвращавшегося в свое королевство, нежели на воина-завоевателя. Едва галера причалила, как он сам, его рыцари и пехотинцы спрыгнули па берег в полном вооружении и тотчас разбили шатер, словно эта земля уже принадлежала им. Тем временем сарацины -на сей раз большим числом - предприняли вторую попытку сбросить крестоносцев в море, они пришпорили коней и кинулись на французов. Но, видя, что те не дрогнули и спокойно ждут их приближения, они вновь повернули назад, не осмелившись атаковать крестоносцев.

Сир Жуанвиль теперь посмотрел направо - на расстоянии арбалетного выстрела от берега двигалась галера под знаменем Сен-Дени. Едва те, кто плыл на ней, высадились, как навстречу этой лавине выступил один-единственный сарацин, глубоко уязвленный позорным двукратным бегством своих соотечественников, но в то же мгновение он был разрублен на куски; лошадь без седока вернулась к сарацинам; никто из них не отважился последовать примеру своего товарища.

Тут за спиной Жуанвиля раздались громкие крики. Король Людовик, видя, что хоругвь уже находится на берегу, не смог дождаться, пока его лодка коснется суши, и, несмотря на попытки легата удорожать его, прыгнул в море с криками "Монжуа и Сен-Дени!"26. К счастью, вода достигала ему только до плеч, и вскоре он вышел на берег - в шлеме и с мечом в руке. Остальные последовали примеру короля. Море кишело людьми и лошадьми, словно флот потерпел кораблекрушение. В эту минуту над лагерем сарацин взвились в небо три голубя и полетели в сторону Мансуры - эти гонцы несли султану весть о высадке крестоносцев. Тут до сарацин дошло, что они позволили христианам ступить на египетскую землю, и все мусульманское войско бросилось к ослепительно красному шатру, украшенному золотыми лилиями, который поставили приближенные короля. Все воинство христиан сгрудилось вокруг своего суверена. В это же время корабли неверных вышли из устья Нила и вплотную подошли к флоту крестоносцев. Завязалась яростная схватка, но длилась она недолго; пока французы и сарацины бились врукопашпую на суше и на море, пленники и рабы, томившиеся в Дамьетте, взломали двери своих темниц, с громкими криками вырвались из города и пересекли Нил, потрясая первым попавшимся под руки оружием. Сарацины, не понимая, откуда взялось подкрепление, обратились в бегство и скрылись в своем лагере. Увидев, что войско отступает, и корабли тотчас же вернулись в Нил. На поле боя остались только трупы сарацин, и среди них два эмира - Неджм ад-Дин и Сарим ад-Дин. Крестоносцы же недосчитались лишь одного воина, коему господь даровал быструю смерть, словно прощая все его прегрешения; этим человеком был граф де ля Марш, бывший союзник англичан, мятежный вассал Септа и Тайбура.

Крестоносцы не стали преследовать сарацин, опасаясь ловушки; они поставили свои палатки вокруг королевского шатра. Королева Маргарита и герцогиня Анжуйская, во время битвы находившиеся на одном из кораблей, не участвовавшем в сражении, тоже сошли на берег, и все священнослужители, возглавляемые легатом, спели "Те Deum".

Под покровом ночи Фахр ад-Дин снял свой лагерь и перешел на правый берег Нила. Затем, вместо того чтобы разрушить мост, по которому он совершил переправу, и укрыться в Дамьетте или поджидать под ее стенами христиан, он пересек город и через противоположные ворота вышел на дорогу, ведущую к Ашмун- Танах, не отдав ни единого приказа о ее обороне. Мусульмане Дамьетты, увидев, что их предали и покинули, высыпали на улицы и стали расправляться с местными христианами; гарнизон, состоящий из арабов племени бану кеиема, славящегося отвагой и жестокостью, последовал их примеру и начал грабить дома. Из всех ворот, как пчелы из улья, прочь из города устремились семьи мусульман, не зная, куда бегут, гонимые ужасом, который вселяли в них крестоносцы. Подобно тому как ураган несет с собой песок пустыни, они уносили мебель, одежду, золото и бросали все это по дороге. Гарнизон недолго оставался в Дамьетте, он тоже отступил, и к полуночи город остался не только без защитников, но и без жителей. В лагере христиан спали, когда дозорные подняли тревогу. Над Дамьеттой взвилось гигантское пламя, осветив городские стены, Нил и Гизу. Все выглядело пустынным и безмолвным, и в этом огромном пространстве, высвеченном пламенем пожарища, не видно было ни одной тени, не слышно пи единого крика. Крестоносцы не могли понять причины этой тишины и безлюдья; они сохраняли боевую готовность всю ночь. Когда забрезжил рассвет, то есть в три часа утра, в лагерь прибежали двое невольников-христиан, спасшихся от расправы; они дождались, пока город окончательно опустеет, и только после этого отважились выйти на улицу. Они и рассказали обо всем происшедшем. Король не мог им поверить, настолько невероятным казалось ему случившееся, хотя он и признал в них своих единоверцев, ибо они поклялись именем господа.

Один из рыцарей добровольно вызвался проверить истинность рассказа невольников. Король согласился, и рыцарь, испросив у легата отпущение грехов, направился к Дамьетте, перебрался по мосту через реку и вошел в город. Час спустя он вышел через те же ворота, но король, обуреваемый нетерпением, пустил лошадь в галоп и поскакал ему навстречу, а за ним - остальные сеньоры. Рыцарь рассказал, что в городе он обнаружил лишь трупы. Он заходил во многие дома, но они оказались пусты, сарацины покинули их. Дамьетта принадлежала теперь королю Франции, и ему оставалось войти в нее, как это только что проделал один из его рыцарей.

Король приказал своему войску построиться в боевом порядке и двинуться к Дамьетте; первым туда вошел авангард под предводительством рыцаря, уже побывавшего в оставленном городе. Воины стали тушить пожары; за авангардом двигались король Франции, папский легат, патриарх Иерусалима, а за ними - толпа прелатов и священников, все с непокрытыми головами и босиком; они распевали псалмы и благодарили господа за эту удивительную победу. Все вошли в главную мечеть, и она тотчас же была освящена и отдана под покровительство святой девы. После службы король, бароны и рыцари заняли места на крепостных стенах и башнях и вознесли благодарение ГОСПОДУ за то, что укрепленный город, который мог бы выдержать многолетнюю осаду против войска втрое большего, чем армия крестоносцев, сдался, словно сами небесные ангелы распахнули его врата.

Велика же была скорбь египтян, когда они узнали эту новость; все понимали: подобное бегство еще больше укрепит веру и отвагу христиан. Султан узнал о происшедшем на смертном одре, и ярость ненадолго вернула ему угасшие силы. Он велел привести пятьдесят офицеров из гарнизона Дамьетты и приказал всех их задушить. Один из этих офицеров служил вместе с сыном - юношей редкой красоты, которого он безмерно любил. Отец попросил султана, чтобы его умертвили первым, ибо ему не под силу будет видеть муки сына.

- Как раз об этом я и не подумал,- ответил султан.- Так пусть же сына казнят на глазах у отца.

Затем он позвал Фахр ад-Дина.

- Вероятно, во франках есть что-то ужасное,- сказал он,- раз такие храбрецы, как вы, не смогли выстоять даже одного дня?

Тогда эмиры, опасавшиеся, что их предводителю уготована участь казненных офицеров, знаками дали ему понять, что готовы заколоть султана, но у того уже были на исходе последние силы: он упал на подушки, бледный и почти бездыханный, и тогда Фахр ад-Дин произнес:

- Нет, не надо, дайте ему умереть.

22 ноября 1249 года, в 15-й день месяца шаабап, султан умер, назвав преемником своего сына Туран- шаха.


VIII. МАНСУРА


Французы п не подозревали о смерти Наджм ад- Дина, ибо были приняты все меры предосторожности, чтобы скрыть это известие не только от крестоносцев, по и от самих египтян. Несмотря на то что сиятельный султан лежал на смертном одре и бразды правления тотчас же перешли в руки его вдовы, у дверей его дворца продолжали нести караул бахритские мамлюки, отряды которых он создал сам (они получили свое название от слова бахрийа, что значит "морские", поскольку обычно охраняли замок Рауда, расположенный на острове посредине Нила), в покои неизменно подавали еду, как если бы султан был жив, и от его имени провозглашались приказы; во всех мечетях читались молитвы о его скорейшем выздоровлении. Тем временем уже послали гонцов в Хуси-Кейфу, на берег Тигра, куда султан сослал своего сына Туран-шаха. А пока что эмир Фахр ад-Дин взял на себя управление страной - это был видный полководец и храбрый солдат, хотя своим поспешным бегством, которое, возможно, было лишь военной хитростью, он сдал Дамьетту. Фридрих II произвел его в рыцари, и па гербе Фахр ад-Дина соседствовали эмблемы императоров Германии и султанов Каира и Дамаска.

В конце концов, как тщательно ни скрывали смерть султана, крестоносцы узнали о ней; однако они тоже ждали прибытия одного человека - графа де Пуатье; он должен был доставить из Франции в армию, стоявшую лагерем у Дамьетты, подкрепление и деньги. Но вблизи Египта караван его судов попал в сильный шторм, более тридцати кораблей оказались выброшенными на берег, а так как паруса не успели спустить, корабли опрокинулись набок.

Граф де Пуатье вышел из Эг-Морта в конце июня, и, пока новость о взятии Дамьетты распространялась по Востоку, он плыл, подгоняемый попутным ветром к Сен-Жан д'Акру; король и рыцари, обеспокоенные отсутствием графа, решили, что с ним случилось несчастье - он погиб или попал в беду. Каждый имел свое мнение на этот счет, но тут сир де Жуанвиль вспомнил, что во время путешествия из Марселя на Кипр с ним произошло необычайное приключение: находясь на широте Туниса в час вечерни, мореплаватели увидели на своем пути гору правильно округлой формы и стали огибать ее, полагая за ночь продвинуться как можно дальше, но, проснувшись утром, увидели, что находятся па том же самом месте, а гора по-прежнему возвышается перед кораблем, хотя капитан уверял: за ночь они прошли добрых пятьдесят лье. Тогда к парусам добавили весла; они шли весь день и всю ночь, по их усилия оказались тщетными; открыв глаза на следующее утро, все вновь увидели пред собой роковую гору. Тогда все поняли: здесь кроется какое-то колдовство и преодолеть его они не в силах. Тут выступил вперед достопочтенный настоятель Морю и произнес:

"Любезные сеньоры и рыцари! За всю свою жизнь я не встречал таких опасностей пли гонений, коих нельзя было бы превозмочь с помощью господа и святой девы; необходимо только три субботы подряд совершать крестный ход, вознося хвалы господу".

Происходило это как раз в субботу, и все, кто находился на корабле, начали ходить, распевая псалмы, вкруг мачты на носу корабля, даже Жуанвиля вели под руки, ибо он сильно страдал морской болезнью. Молитвы возымели свое действие, и на следующий день притягивающая их гора исчезла.

И теперь Жуанвиль предлагал легату именно это средство. Тот немедля велел рыцарям три субботы подряд совершать крестный ход от дома легата до монастыря Богоматери в Дамьетте.

Крестный ход совершали истово, с большой верой, и во время хода, в котором участвовали король и все сеньоры его двора, легат читал проповедь и отпускал грехи. И вот когда наступила третья суббота, королю - он находился в это время в церкви - сообщили, что в море показались корабли графа де Пуатье.

Прибытие брата короля, спасенного таким чудесным образом, вызвало ликование всего войска. Все сбежались па берег и с радостью узнали, что кроме подкрепления граф де Пуатье привез также большую сумму денег. Одиннадцать повозок, запряженных четверками, везли в Дамьетту восемьдесят огромных бочек, наполненных талантами, стерлингами и золотыми кёльнской чеканки. Эти деньги были выручены за церковное имущество, которое продали, чтобы поддержать крестоносцев.

В тот же день Людовик IX собрал самых знатных баронов и воинов, отличившихся в сражениях, чтобы держать совет, куда теперь двигаться - на Александрию или па Каир? Граф Пьер Бретанский и самые опытные воины советовали идти на Александрию - прекрасный порт, где можно запастись провиантом; но граф Артуа решительно воспротивился этому и заявил, что лично он пойдет в Александрию только через Каир, Каир - столица королевства египетского, а если хочешь убить гидру, нужно сперва отрубить ей голову. Король поддержал его, и в декабре крестоносцы выступили в поход, оставив королеву Маргариту, графиню Артуа, графиню Анжуйскую и графиню де Пуатье в Дамьетте под охраной Оливье де Терма.

Несмотря на все выпавшие на его долю испытания, войско являло собой великолепное зрелище; по правому берегу Нила двигалось двадцать тысяч отменных рыцарей и сорок тысяч отборных пехотинцев. Река же на целое лье была запружена лодками, галерами, судами и суденышками, груженными оружием, конскими сбруями, боевыми доспехами и людьми. На следующий день сделали остановку в Фарискуре, где их подстерегали первое препятствие и первая неожиданность.

Крестоносцы подошли к одному из многочисленных рукавов Нила, впадающих в море между пелусийским и канопским устьями. И хотя в этом месте река и не была широкой, но все же оказалась слишком глубокой, чтобы перейти ее вброд. В те времена, когда военному искусству был еще неведом секрет навесных мостов, по которым сегодня можно переправить целую армию, оставалось прибегнуть к единственному способу - прорыть отводные каналы, и тогда вода, постепенно убывая, откроет место, подходящее для брода. Воины принялись за дело, и оно быстро пошло на лад, как вдруг все увидели приближавшихся к ним пятьсот сарацин в великолепных доспехах и па быстроногих лошадях. Они знаками давали понять, что идут с миром. Людовик выслал им навстречу отряд. Сарацины объяснили, что султан умер, и поскольку они не желают служить его преемнику, то явились предложить свои услуги королю Франции. Эти речи показались французам не слишком искренними, но в силу своей малочисленности сарацины находились в руках крестоносцев, и потому король приказал под страхом наказания или даже смертной казни никоим образом не оскорблять новых союзников. И вот у них на глазах крестоносцы начали переходить реку.

Первыми шли тамплиеры под предводительством Рено де Бише, внезапно они увидели, как на них летят пятьсот сарацин, сомкнув ряды и пустив копей в стремительный галоп; крестоносцы остановились, на всякий случай заняв оборонительную позицию, но не допуская мысли, что столь малочисленное войско осмелится атаковать целую армию. Однако их сомнения быстро рассеялись: один из турок, опередив собратьев па расстояние четырех-пяти полетов стрелы, ударил булавой тамплиера, находившегося на фланге; тот упал прямо под копыта лошади Рено де Бише. Тогда последний выхватил меч и, привстав в стременах, крикнул;

- Вперед, братья. Клянусь именем господа, нам не пристало сносить подобные оскорбления.

С этими словами он пришпорил коня, и все грозные монахи, которых богу было угодно сделать рыцарями, бросились на сарацин и начали теснить их к воде ударами мечей, пока некоторые не остались лежать па берегу, а остальных не поглотил Нил; ни один человек из этого отборного войска не смог спастись. Затем тамплиеры, совершившие эту кровавую расправу, вернулись, встали во главе авангарда и спокойно перешли реку. Войско последовало за ними и на следующий вечер достигло города Шармеза.

Тем временем слухи о приближении крестоносцев, обгоняя их, разнеслись по берегам Нила, и, когда они подошли к Мансуре, последнему оплоту перед Каиром, ужас обуял весь Египет, повергнутый в смятение недавней кончиной султана. Еще не говорили о юном принце Туран-шахе - ни один из посланных к нему гонцов пока не вернулся,- и ответственность за государственные дела полностью лежала на вдове султана. Правда, египетский историк Макризи утверждал, что она превосходила всех женщин по красоте, а всех мужчин по уму.

Беспокойство усилилось, когда эмир Фахр ад-Дин прислал в Каир письмо с призывом ко всем истинным мусульманам взяться за оружие. В час молитвы муфтий поднялся на кафедру и объявил, что должен сообщить правоверным нечто важное. Он развернул послание Фахр ад-Дина и прочел его:

"Во имя Аллаха милостивого и милосердного и пророка его Мухаммеда!

Поднимайтесь, старики и юноши, Аллах нуждается в вашем оружии и в ваших богатствах. Франки, да будут они прокляты небом, пришли в нашу страну, развернув знамена и обнажив мечи, дабы разорить наши города и опустошить наши земли. Кто из мусульман откажется выступить против них и отмстить за поруганную честь исмаилитов?!"

Содержание этого послания, прочитанного в главной мечети, вскоре стало известно всему Каиру. Трусы решили скрыться, храбрецы - идти навстречу опасности. В течение трех дней все горожане, убитые горем, проливали слезы, словно страшные франки уже стояли у ворот города. А крестоносцы тем временем продолжали идти вперед, вверх по Нилу. Они не знали здешних мест, но были твердо убеждены, что где- то на берегу расположена Майсура, а за пей - Каир.

Неожиданно в нескольких лье за Бермуном авангард остановился: впереди лежал Город победы, а по другую сторону - канал Ашмун, по обеим берегам реки были разбиты два неприятельских стана, которые защищал флот, отрезавший путь по воде, тогда как турецкое войско преграждало путь по суше. На сей раз предстояло преодолеть не ручей, а реку и разгромить не несколько сотен сарацин, а целую армию. Это место было отмечено судьбой, и здесь должен был решиться исход войны. Флот крестоносцев остановился напротив Мансуры, а всадники достигли берегов канала, не встретив сопротивления. Корабли бросили якорь, а войско стало лагерем. За всеми этими действиями с западного берега Нила наблюдал Наспр-дауд, принц Карака. Было это 19 декабря 1249 года, в 13-й день месяца рамадан.

Крестоносцы поставили частокол там, где тридцать лет назад стояли лагерем войска короля Жана де Бриена, и Людовик отдал приказ переправляться через канал.

Этот канал, как прядь, выбивавшаяся из взлохмаченной головы Нила близ Мансуры, по ширине не уступал Сене. Русло его было глубоким, берега - обрывистыми, ни моста, ни брода. И несколько человек, стоя на противоположном берегу, могли бы уничтожить целую армию, вздумай она перебираться через канал вплавь. Тогда Людовик решил соорудить насыпную дорогу, а для защиты строителей немедля принялись возводить две передвижныее многоэтажные башни.

Тем временем сарацины привезли шестнадцать военных машин и, расставив их на южном берегу, обрушивали на северный град камней и стрел. Король тотчас же выставил восемнадцать машин. Одна из них отличалась особенно разрушительной силой, изобрел ее некто Жуселин де Куран. Пока размещали все эти башни и машины, братья короля и рыцари денно и нощно несли караул на берегу. И вот спустя несколько дней под градом камней и стрел строители возвели обе башни, а на реке начала вырастать насыпь. Но сарацины принялись рыть землю как раз напротив нее, так что берег стал отступать ровно настолько, насколько крестоносцы приближали его к себе. В течение трех дней насыпная дорога медленно продвигалась вперед, пропитанная потом и обагренная кровью, но к концу третьего дня расстояние между берегами ничуть не уменьшилось. Тем временем Фахр ад- Дин отозвал многочисленное войско сарацин с левого берега Нила; оно переправилось через реку в Шармезе, ночью преодолело расстояние, отделявшее его от христиан, и было уже готово завязать бой; эмир ободрял своих воинов, поклявшись именем пророка, что в день святого Себастьяна будет ночевать в шатре короля Франции.

Крестоносцы тщательно охраняли подступы к каналу и реке. Они обедали, когда вдруг за пределами лагеря, со стороны Дамьетты, раздался сигнал тревоги. Жуанвиль - как мы говорили, всегда первый в бою - выскочил из-за стола вместе со своим ратником Пьером д'Авалоном и другими рыцарями; они быстро оседлали лошадей и бросились в ту часть лагеря, где было совершено нападение. На подмогу им поспешило все воинство тамплиеров во главе с Рено де Бише. Эти два доблестных отряда напали па сарацин в ту минуту, когда те захватили сира де Перона и его брата сеньора Дюваля, которых они застигли неподалеку от лагеря. Когда сарацины увидели приближающийся отряд крестоносцев, они решили убить своих пленников, но тех спасли прочные доспехи; Жуанвиль обнаружил обоих на земле, избитых и раненых, но живых. К крестоносцам подошло новое подкрепление, и сарацинам пришлось отступить, а два славных рыцаря с триумфом были доставлены в лагерь. Людовик приказал продолжить строительные работы и быть начеку. Вдоль всей линии на пути к Дамьетте прорыли рвы, и теперь лагерь, имевший форму треугольника, с одной стороны был защищен Нилом, с другой - каналом Ашмун, а с третьей - свежевырытыми рвами, к тому же был обнесен еще частоколом. Король и граф Анжуйский взяли на себя охрану прибрежной части лагеря; граф де Пуатье и сенешаль Шампанский поставили свои палатки так, чтобы обозревать территорию со стороны Дамьетты, а граф Артуа с храбрейшими рыцарями разместился неподалеку от боевых машин. Ни один лагерь не охранялся лучше, чем лагерь на Ашмуне, ибо на страже его стояли сам король и три его брата. Турки же, видя, что им не застичь крестоносцев врасплох, установили напротив насыпи самую мощную и разрушительную военную машину; тем временем другие машины извергали камни и стрелы не только на противоположный берег канала Ашмун, но и с левого на правый берег Нила. Эти приготовления предвещали скорое наступление врага, поэтому мессиру Готье де Кюрелю и сенешалю Шампанскому было велено нести караул вместе с графом Артуа, на коего король не слишком полагался по причине его молодости и горячего нрава. Рыцари заняли места у боевых машин.

Около десяти часов вечера два доблестных рыцаря бодрствовали в нескольких шагах друг от друга, когда увидели свет на противоположном берегу реки, они подошли поближе - посмотреть, что там затевается; в ту же минуту огненный шар величиной с бочку, оставляющий след, как комета, и похожий па летящего по небу дракона, вырвался из адской машины, разлив вокруг такое зарево, что стало светло как днем и можно было разглядеть лагерь, Майсуру и расположение турецкой армии. Шар упал между двумя башнями, прямо в отводной канал, прорытый для того, чтобы понизить уровень воды в реке, и продолжал гореть, потому что то был греческий огонь, который можно загасить лишь песком или уксусом. Весь лагерь тотчас же проснулся от грохота н вспышки, похожих на удар грома и сверкание молнии. Все застыли в оцепенении, а славный сир Готье де Кюрель, увидев пламя, повернулся к Жуанвилю и его рыцарям п воскликнул:

- Сеньоры, мы погибли, нет нам спасения, ибо если мы останемся здесь, то сгорим заживо, а ежели уйдем, оставив караул, то запятнаем свою честь. Один лишь господь может спасти нас от этой напасти, я призываю вас, соратники и друзья, всякий раз, когда нечестивцы станут насылать на нас огонь, опустимся на колени и, пав ниц, возблагодарим всевышнего.

Сенешаль и рыцари поклялись поступать так, как советовал пм доблестный сир. В эту минуту явился спальник короля узнать, не нанес ли огонь какого-либо ущерба. Но его уже погасили благодаря усилиям людей, умеющих сражаться с этой адской стихией и не побоявшихся подойти к огненному шару. Тогда спальник, слегка успокоившись, пошел к королю. Но не успел он войти в шатер, как все небо вновь осветилось столь ужасным заревом, что сам Людовик упал на колени и закричал голосом, в котором слышались слезы:

- Боже милосердный, спаси пас, меня и всю мою рать…

Вторая молния пересекла канал, отклонившись чуть правее, по направлению к башне, охраняемой людьми мессира де Курсена; увидев, что шар летит прямо на них, они разбежались кто куда. Огнедышащий дракон обрушился на берег, всего в нескольких футах от башни; один из рыцарей, заметив, что башню охватило пламя, и понимая, что сам не сможет погасить пожар, бросился к сиру Жуанвилю и мессиру Готье де Кюрелю с криком:

- Помогите, помогите, ради бога, иначе все мы сгорим, и мы сами, и наши башни. На помощь, сеньоры, на помощь!

Двое рыцарей тотчас же бросились к башне; глядя на них, и к остальным вернулось мужество; все кинулись туда, где пылал огонь; но едва они принялись его гасить, как на них обрушился град камней и стрел. Они вылетали из орудий, противостоять которым могли лишь не менее хитроумные машины. Но рыцари, нимало не думая об опасности, продолжали свое дело, и уже мгновение спустя их щиты и доспехи были густо унизаны стрелами.

Так прошла эта ночь, вселяя в людей непреодолимый ужас; небо полыхало до рассвета; рыцари бодрствовали, начиная верить в то, что Мухаммед, этот лжепророк, отрядил на защиту Египта не людей, а демонов. Во мраке ночи, на чужбине внимали они самым немыслимым легендам. Даже сам Нил, дарующий воду и жизнь, стал предметом невероятных россказней. Простодушный Жуанвиль сохранил для нас пространные суждения, услышанные или высказанные крестоносцами. Нил, полагали они, берет начало в земном раю; объяснялось это предположение тем, что зачастую воды Нила забрасывали в сети рыбаков корицу, имбирь или алоэ, а так как эти ценные растения растут в Эдеме, христиане не сомневались в том, что в реку попадают ветки этих кустарников, обломанные ветром, а река песет их к Каиру, Майсуре, Дамьетте, где их вылавливают торговцы и продают за золото.

Говорят, что почивший недавно султан как-то решил узнать, где берет начало река. Он приказал сведущим людям проследить ее течение; тут же была снаряжена целая флотилия, груженная провиантом. Путешественники провели в пути три месяца; наконец они вернулись и рассказали, что поднялись вверх по реке до того места, где путь преградили обрывистые скалы, и с высоты этих круч они увидели, как Нил, подобно гигантскому водопаду, устремляется вниз. Вершины этих скал покрыты чудесными лесами, где бродит множество диких зверей - львы, слоны, драконы и тигры, ползают змеи; оттуда, сверху, они смотрят на людей. Побоявшись идти дальше, путешественники повернули назад и предстали перед султаном, чтобы поведать ему о том, что они увидели во время своих странствий.

Можно легко вообразить, какой страх должны были посеять в душах людей самые незначительные, но кажущиеся сверхъестественными события, ибо в этих краях никто не ставит под сомнение подобные истории. Неудивительно, что ужас перед греческим огнем - тайной константинопольских монархов, раскрытой турками, но еще неведомой христианам,- быстро обуял все войско. К счастью для крестоносцев, после первой атаки стало известно, что ущерб, нанесенный греческим огнем, оказался не так велик, как страх, который он внушал; те, кто бодрствовал ночью, отправились спать; только король со своими братьями не пожелал уйти с поста и остался стоять на страже.

На рассвете граф Анжуйский распорядился чинить метательные машины, но воины опасались сарацинских стрел, и тогда притащили обе башни, откуда стали отвечать неприятелю выстрелами из арбалетов; поскольку среди христиан были отменные стрелки, турки скоро поняли, что превосходство не на их стороне. Тогда они установили напротив башен камнемет и, выстроив рядом с ним все своп орудия, дабы увеличить силу удара, к огненным шарам, выпускаемым главной машиной, добавили несметное количество горящих стрел; теперь уже никто не отваживался подвергать себя этой опасности.

На сей раз, при свете дня, греческий огонь разил наверняка и без пощады; в одно мгновение пламя охватило обе башни и все близлежащие шатры крестоносцев. Увидев это, граф Анжуйский хотел броситься один тушить пожар, его удержали силой, и он от ярости буквально потерял рассудок. Весь день изливался этот дождь Гоморры, поглощая все вокруг, к вечеру ничего не осталось - ни машин, пи снаряжения. Ночь прошла спокойно: гореть было нечему. Все запасы дерева - и в лагере, и в окрестностях - оказались израсходованы. Король собрал рыцарей и поведал горькую правду. Было решено разрубить несколько кораблей и из обломков соорудить новую башню. Пришлось расстаться со многими судами, но зато через две педели поднялась башня, прочнее и выше прежних. Верный понятиям рыцарской чести, король решил помочь брату вернуть свое доброе имя, которого тот якобы лишился, позволив сгореть двум сторожевым башням, поэтому он приказал поставить новую у насыпи лишь в тот день, когда настанет черед графа Анжуйского нести караул. Так и сделали: в назначенный день новую башню привезли на берег канала, и воинам приказали вновь браться за работу.

Тогда сарацины повторили свой маневр, столь губительный для крестоносцев: напротив того места, откуда им грозила опасность, они установили свою адскую машину и шестнадцать других, чтобы увеличить силу удара, и забросали врага градом камней и стрел; какое- то мгновение те держались, но смертоносный дождь заставил их все-таки отбежать па безопасное расстояние. Видя, что башня покинута, сарацины нацелили свое орудие прямо на нее, и пять минут спустя огненный шар, окутанный дымом, со свистом перелетел через канал п упал у подножия башни. Только граф Анжуйский бросился к нему, решив либо потушить адский огонь, либо погибнуть в его пламени. В то же мгновение на него обрушился град камней и вращающихся стрел, но граф чудом остался невредим. Тем временем сарацины готовились вновь обрушить на крестоносцев греческий огонь; нужно было немедля спасать графа Анжуйского. Сделать это вызвались четверо рыцарей, они кинулись к нему, якобы на подмогу, а сами схватили его и силой потащили прочь от стрел и пламени. Едва они достигли безопасного места, как воздух рассек второй шар и упал возле боковой стенки башни. Эта башня устояла бы против любого огня, потому что была сколочена из пропитанного влагой дерева и целиком обтянута кожей; но перед греческим огнем все защитные средства бессильны: брызжущий пламенем дракон запустил свои огненные когти в самое сердце башни, накрыл своими огромными крыльями жертву - неподвижный, стоящий в бездействии колосс; скоро все смешалось в огне гигантского пожара, и через час от сооружения, потребовавшего стольких трудов и затрат, осталась лишь куча пепла. Король впал в отчаяние, он не видел конца этой борьбе; нужно либо переправиться через канал, либо вообще отказаться от крестового похода. Оказалось невозможно ни соорудить насыпную дорогу, пи переплыть реку, течение было слишком стремительно, а река слишком глубока; отступление к Дамьетте выглядело бы постыдным и противоречило всем планам, но между тем подобное положение не могло больше продолжаться. Воины недоедали, несколько человек умерло от таинственной болезни, правда не казавшейся заразной, но имевшей одинаковые и потому тревожные симптомы. Людовик созвал своих баронов на экстренный совет.

Бароны собрались в королевском шатре и ждали только мессира Юмбера де Божё, коннетабля Франции, стоявшего в дозоре. Он вернулся с доброй вестью, вселившей надежду в присутствующих. Когда он находился на посту, к нему явился какой-то бедуин и предложил показать брод, по которому могут пройти лошади, за это он требовал пятьсот золотых монет. Король согласился при условия, что деньги будут вручены только после того, как крестоносцы окажутся на противоположном берегу. Сделка состоялась, переход назначили на вторник 8 февраля, в ночь.

В понедельник вечером король поручил охрану лагеря герцогу Бургундскому; опасаясь неожиданностей, тот сразу выставил патруль.

Король и три его брата пустились в путь во главе трех отрядов. В авангарде находился великий магистр ордена тамплиеров брат Жиль со своим воинством, затем шел граф Артуа со своей ратью - воинами и конными латниками, наконец, король и два его брата, граф Анжуйский и граф де Пуатье, возглавляющие остальные отряды,- всего около тысячи четырехсот всадников и более трехсот стрелков, которые должны были разместиться на лошадях авангарда позади всадников.

Отряд, посланный первым, вышел в путь около часу ночи, бесшумно двигаясь в темноте по берегу канала. Берега были покрыты илом и вязкой глиной, поэтому несколько всадников, чуть отклонившихся в сторону, вместе с лошадьми соскользнули в воду и в то же мгновение исчезли в стремительном потоке. В их числе оказался и отважный военачальник Жан Орлеанский, он нес боевой стяг; узнав о случившемся, король покачал головой, словно усмотрел в этом дурное предзнаменование, а затем приказал всадникам отойти подальше от берега. Около двух часов ночи крестоносцы достигли брода. При свете занимавшейся зари они увидели на протвоположном берегу около трехсот всадников - сарацин, которые, как видно, были поставлены охранять брод. Тогда бедуин спустился в канал на лошади, тихо перебрался на другой берег, а затем вернулся к королю; тот сразу отсчитал ему пятьсот золотых монет и отправил обратно в лагерь. И тут, несмотря на приказ короля всем оставаться на своих местах, граф Артуа из второго отряда перешел в авангард и первым направил лошадь к воде. Король успел только крикнуть ему вслед, чтобы он ждал его на том берегу, принц сделал рукой утвердительный знак, дабы успокоить брата, и вошел в воду первым, опередив тамплиеров, оскорбленных подобным посягательством на их честь. Люди графа, видя, что тот находится во главе колонны, бросились вслед за ним в воду, расстроив ряды тамплиеров, и добрались вперемежку с ними до берега, к счастью оказавшегося пологим.

Едва граф Артуа коснулся суши, он вопреки приказу короля дождаться остальных и вместе начать наступление не смог побороть желания первым атаковать вражеский стан и пустился в галоп со своими ратниками, достигшими берега. Тамплиеры решили не уступать и бросились за ними вдогонку. Они мчались так стремительно (хотя на крупах многих лошадей еще сидели арбалетчики), что застигли вражеский караул врасплох и ворвались в лагерь, принеся на остриях своих копий весть о переправе. Сарацин они застали спящими. Стрелки спешились, разбежались по лагерю, и началась резня.

Измученные месяцем бесплодной борьбы, крестоносцы, добравшись наконец до врага, не щадили никого: ни детей, ни стариков, ни воинов, ни женщин; без разбора, с одинаковым неистовством и без всякой жалости разили они одних еще в постели, других, постигнув в зарослях тростника,- полуодетых и почти безоружных. Эмиру Фахр ад-Дину после бани умащивали благовониями бороду, когда он услышал дикие крики нападавших и их жертв. Он выбежал из шатра голый, вооруженный одной булавой; мимо мчалась обезумевшая лошадь без седла и уздечки; эмир ухватился за гриву, прыгнул ей на спину и с криками "Ислам, Ислам!" бросился туда, откуда доносился сильный шум; его голос разнесся по всему лагерю. Он столкнулся с французами в тот миг, когда они завладели метательными машинами, среди которых находилось и то самое чудовищное устройство, извергшее столько огня на лагерь крестоносцев. Эмир не предполагал, что неприятель уже в лагере, и почувствовал опасность слишком поздно, чтобы скрыться. Он был окружен, и в одно мгновение его тело превратилось в мишень; Фахр ад-Дин упал, сраженный более чем двадцатью ударами.

Тогда рыцарь по имени Фуко де Нель, увидев, что сарацины разбегаются во все стороны, схватил лошадь графа Артуа под уздцы п закричал:

- Вперед! На врага! На врага!

Графа Артуа скорее надлежало сдерживать, нежели подстрекать; он пришпорил копя, готовый преследовать неверных, по великий магистр ордена тамплиеров брат Жиль бросился ему наперерез, твердя, что король приказал дожидаться его. Тем временем рыцарь продолжал тянуть лошадь графа Артуа за уздцы, по-прежнему крича во весь голос: "Вперед! На врага!" - ибо, будучи глухим, не слышал ни приказа короля, ни слов, сказанных графу магистром-храмовником. Граф, оскорбленный дерзостью брата Жиля, ударил плашмя мечом его лошадь, чтобы заставить ее убраться с дороги.

- Если святой брат боится,- сказал он,- пусть остается там, где стоит, но пропустит меня, ибо мне страх неведом.

- Мы боимся не больше вашего, монсеньор,- ответил брат Жиль,- и пойдем с божьей помощью туда, куда пойдете вы.

С этими словами он поравнялся с графом и поскакал галопом, не позволяя брату самого короля обойти себя даже на половину копья. В эту минуту сзади раздались крики:

- Стойте!

Это король послал вперед десять рыцарей с приказом графу Артуа дождаться остальных воинов, но граф Артуа указал им на убегавших нечестивцев:

- Разве вы не видите, что они убегают? Было бы необыкновенной низостью и трусостью не броситься за ними вдогонку.

Сказав это, он стремглав помчался за сарацинами, нанося удары направо и налево, а брат Жиль поскакал за ним следом. Так, преследуя и разя врага, они достигли Мансуры, и, поскольку городские ворота оказались открыты, дабы турки могли укрыться там, они ворвались в город: путь их был усеян мертвыми телами и обагрен кровью. Ворота за ними закрылись, и тут же раздались оглушительные звуки барабанов и горнов: сарацины на все лады призывали к оружию, не смея поверить в то, что французы по легкомыслию столь малым числом ворвались в самый центр укрепленного города, служившего гарнизоном их доблестным солдатам - бахритским мамлюкам.

Тем временем король перешел канал следом за графом Артуа и магистром-храмовником, тогда как третий отряд находился еще на том берегу, а сарацины уже строились и наспех вооружались. Жуанвиль заметил слева от себя большое войско, явно собиравшееся атаковать короля и его окружение, и решил помешать этому, чтобы дать возможность остальным крестоносцам перейти реку. Кроме своих рыцарей он призвал и других охотников, желающих последовать за ним; на его призыв откликнулись мессир Гюг де Тришатель, сеньор де Конфлан, несший хоругвь, мессир Рауль де Ванон, мессир Эрар д'Эсмере, мессир Рено де Менонкур, мессир Ферри де Лоппи, мессир Гюг Шотландец и многие другие; их собралось достаточно, и они бросились на сарацин. Храбрый сенешаль доскакал, как всегда, первым и так стремительно, что командир войска сарацин даже не успел сесть в седло: он вдевал ногу в стремя, а один из всадников держал его лошадь под уздцы, когда Жуанвиль вонзил меч ему в подмышку, туда, где не было доспехов; тогда сарацин, державший поводья лошади своего предводителя, отпустил их и, прежде чем Жуанвиль успел извлечь обратно меч, так сильно ударил рыцаря булавой по спине, что он согнулся к самой шее лошади, однако тотчас же распрямился, вытащил второй меч, привязанный к седельной луке, и обратил сарацина в бегство. Но только отступил первый отряд сарацин, как показалось войско примерно из шести тысяч человек; они при первом сигнале тревоги покинули свои жилища и собрались в поле. Увидев, что христиан довольно мало, сарацины пустили лошадей в галоп прямо на крестоносцев, и, хотя тех, и рыцарей и оруженосцев, было не более двухсот, Жуанвиль и его соратники приготовились дать отпор. Сразу же был убит мессир Гюг де Тришатель, а мессир де Ванон взят в плен. Когда Жуанвиль увидел, что турки тащат де Ванона, он поскакал туда с мессиром Эраром д'Эсмере и вызволил рыцаря. Но тут же Жуанвиль сам получил такой сильный удар по шлему, что лошадь его рухнула на колени, а он перелетел через ее голову и очутился на земле. Сарацины посчитали его убитым и бросились вдогонку за остальными. Но вскоре Жуанвиль поднялся, со щитом на груди и с мечом в руке, огляделся вокруг и увидел, как Эрар д'Эсмере, тоже сраженный сильным ударом, уже встал на ноги. Они решили отойти к развалинам одного из домов, где надеялись укрыться и защищаться до тех пор, пока не подоспеет подмога и им не приведут лошадей. Тут они увидели, что прямо на них движется большой отряд турок. Рыцари не стали ни убегать, ни защищаться; несколько мгновений спустя всадники настигли их, сбили с ног, подобно железному смерчу, промчались по лежащим на земле телам и отправились на поиски новых схваток, нимало не заботясь о тех двоих, коих они посчитали растоптанными насмерть. На сей раз Жуанвиль почти лишился чувств, щит его отлетел в сторону, а сам он лежал распростертый на земле, не в силах подняться, пока на помощь ему не пришел мессир Эрар. Поддерживаемый своим спутником, Жуанвиль добрался до лачуги, где оба они и укрылись; тотчас же к ним присоединились Гюг Шотландец, Ферри де Лопни, Рено де Менонкур, Рауль де Ванон и многие другие. Едва они собрались вместе, как на них напала главная часть турецкого войска; крестоносцы оказались в окружении; некоторые сарацины спешились и затаились в развалинах, чтобы завязать там ближний бой, и борьба возобновилась яростней, чем прежде, поскольку сеньоры привели Жуанвилю и Эрару д'Эсмере коней. Крестоносцы, проявив чудеса храбрости, оттеснили сарацин, а те бросились искать подкрепление, ибо поняли, что имеют дело с искуснейшими воинами. Небольшая группа крестоносцев получила передышку. Четверо или пятеро рыцарей были убиты; двое - мессир Рауль де Ванон и мессир Ферри де Лоппи - ранены в спину, и из ран хлестала кровь, как вино из бочки; мессир Эрар получил в лицо такой удар мечом, что нос и часть щеки отошли от костей. Ранены были все - кто тяжело, кто легко, и Жуанвиль, не веря более в людскую силу, воззвал к святому Иакову, пред которым особо благоговел:

- О милосердный святой Иаков, заклинаю тебя, помоги мне и спаси меня.

Не успел он закончить молитву, как в тысяче шагов от них показался граф Анжуйский со своим верным отрядом.

Меж тем граф Анжуйский, разя теснивших вокруг него сарацин, не видел не Жуанвиля, ни его ратников, которые настолько обессилели, что не могли прийти к нему на помощь. Тогда мессир Эрар обратился к доблестному сенешалю: - Сир, не думайте, что я хочу спастись бегством и покинуть вас. Рискуя головой, я отправляюсь звать вам на выручку графа Анжуйского, коего вижу неподалеку.

- Мессир Эрар, вы окажете мне великую честь и доставите большую радость, если приведете людей на подмогу и тем самым спасете нам жизнь,- ответил Жуанвиль,

С этими словами он отпустил коня мессира Эрара, которого держал под уздцы. Рыцарь тотчас же пустился в галоп, ибо сарацины опять наступали. Вновь закипел бой, и, раздавленные усталостью и числом нападавших, обливаясь потом и кровью и обороняясь что есть сил, Жуанвиль и его соратники неминуемо сложили бы головы, как вдруг вблизи раздались крики:

- Сюда, сюда!

То был граф Анжуйский со своим отрядом, они пришли на помощь п отбили крестоносцев; их привел мессир Эрар д'Эсмере. На следующий день он умер от страшной раны, обезобразившей его лицо.

В то же мгновение под громкие звуки горнов и труб на одном из холмов показался король; он остановился там и стал отдавать приказы. Возвышаясь над окружающими на целую голову, облаченный в доспехи, украшенные золотыми лилиями, в золоченом шлеме, с немецким мечом в руке, озаренный лучами восходящего солнца, он, казалось, сам излучал божественное сияние. Истинно верующие и неверные, друзья и недруги тотчас узнали его и, собрав силы, устремились к нему: одни - чтобы защитить, другие,- чтобы нанести удар. Тогда он спокойно посмотрел на всех и, видя, какой опасности подвергли войско те, кто не внял его приказам, велел своему отряду плотно сомкнуть ряды, ибо тогда с божьей помощью сарацины, пусть даже несметным числом, ничего не смогут с ними сделать. Едва был отдан этот приказ, как десятитысячная рать под звуки цимбал и горнов устремилась прямо на короля. Завязавшийся бой являл собой величественное зрелище: никто не прибегал ни к луку, ни к арбалету, все бились врукопашную, мечами, булавами и копьями, как на турнирах. Тут-то и блеснуло французское рыцарство, и, хотя каждый воин, обнажив свой длинный меч, сражался против трех или четырех сарацин, бой шел на равных, и конца ему видно не было; но первым среди всех, в самой гуще сражения находился король, рисковавший своей жизнью больше, чем любой из его подданных; тогда его верный соратник мессир Жан де Валери схватил под уздцы королевского скакуна и силой увлек его к реке, где Людовика все же могли защитить с противоположного берега военные машины и арбалетчики герцога Бургундского. Едва король оказался у реки, как туда прискакал, истекая кровью, мессир де Больё, коннетабль Франции, со сломанным мечом, украшенным гербовыми лилиями. Он сообщил королю, что его брату графу Артуа грозит опасность на улицах Мансуры и, хотя он героически обороняется, ему уготована неминуемая гибель, если не подоспеет подкрепление.

Король воскликнул:

- Скачите вперед, коннетабль, а я с божьей помощью двинусь вслед за вамп.

Тотчас же коннетабль взял другой меч и, взмахнув им, крикнул:

- ' Пусть смельчаки следуют за мной!

Жуанвиль и пятеро воинов, израненные п обессиленные, ответили ему:

- Мы здесь!

И, пришпорив коней, поскакали за своим коннетаблем. Они уже подъезжали к Мансуре, когда их догнал на свежей лошади один из сержантов коннетабля, вооруженный булавой, крича:

- Остановитесь, король в опасности!

Маленький отряд подчинился. Десять минут назад изменился ход сражения, ибо сарацины прибегли к новой тактике. Видя свое бессилие перед этой железной лавиной, они немного отступили и обрушили на христиан такое несметное количество стрел, дротиков и вращающихся стрел, что те затмили собой солнце, а железные наконечники, отскакивая от железных щитов крестоносцев, стучали, как град по крыше. Воины, защищенные броней, могли устоять против этой бури, но лошади падали, увлекая за собой всадников. Людовик, видя, что ряды его войска дрогнули, воскликнул:

- Вперед! И, несмотря на увещевания своих баронов, бросился первым. Все кинулись за ним; и вновь столкнулись два войска, издав такой грохот, что его услышали коннетабль и Жуанвиль, находившиеся на расстоянии мили; они остановились в недоумении, не зная, кому спешить на помощь - королю или его брату? Но затем повернули лошадей и бросились к королю: между ними и Людовиком стояло больше тысячи сарацин, а их было всего шестеро; тогда они двинулись в обход по берегу канала и увидели, как его воды несут сломанные и разбитые луки и копья, мертвых и умирающих людей и лошадей; то были печальные вести от графа Анжуйского и его отряда; они отвели взор от канала и продолжили свой путь к королю.

Людовик отошел к реке и занял выгодную позицию, совершив в этом бою то, что, казалось, выше человеческих сил: окруженный шестью сарацинами, двое из которых уже схватили под уздцы его коня, он один поразил всех шестерых шестью ударами меча. Воистину сражение было бы проиграно, если бы воины не видели перед собой пример несравненной доблести, показанный королем. И, став свидетелями подобного подвига, ни один из рыцарей не пожелал оказаться недостойным своего суверена; каждый стоял насмерть, и посрамленные сарацины отошли, чтобы собраться с силами, ибо крестоносцы, в десять раз уступавшие им числом, все же сумели поставить врага в столь унизительное положение.

Итак, Жуанвиль и коннетабль подоспели вовремя, но не для того, чтобы наблюдать за исходом сражения (эта недолгая пауза была лишь передышкой), а чтобы прийти на помощь своим соратникам в грядущем бою. Невдалеке от того места, где стоял король, струился ручей, впадавший в канал, а через него был перекинут мостик. Оценив чрезвычайно удобную позицию, Жуанвиль остановился там вместе с коннетаблем и, увидев своего кузена графа Суассонского, подозвал его:

- Сир, прошу вас остаться здесь и охранять этот мост, если вы уйдете, допустив сюда турок, они нападут на короля сразу с тыла и в лоб.

- Если я останусь на этом мосту, останетесь ли вы со мной?- спросил граф Суассонский.

- Да,- сказал Жуанвиль,-до последнего вздоха.

- Ну что ж! - воскликнул граф.- Да будет так, отныне я с вами!

Услышав это, коннетабль обрадовался:

- Превосходно. Охраняйте мост как доблестные и верные рыцари, а я отправлюсь за подкреплением.

Рыцари расставили дозор: Жуанвиль, замысливший все это, стоял в центре, справа от него находился граф Суассонский, а слева - мессир де Нуаль.

Едва они заняли пост, как увидели, что со стороны Мансуры к ним скачет граф Бретанский; он так и не смог войти в город. Граф несся на крупной лошади фламандской породы, все поводья были порваны, двумя руками он держался за ее шею, боясь, что мчавшиеся за ним сарацины выбьют его из седла и тогда ему не будет пощады. Время от времени он поднимался в стременах, открывал рот и оттуда хлестала кровь, но, несмотря на это, он ухитрялся оглядываться и осыпать оскорблениями своих преследователей. Наконец он достиг моста, по-прежнему насмехаясь над гнавшимися за ним турками, а те, увидев рыцарей, охранявших мост и с решительным видом обративших к ним свои лица и мечи, отступили и примкнули к ближайшим сарацинским отрядам.

Они перестроились, с новой силой заиграли горны и цимбалы, и крики еще усилились.

Турки объединились, чтобы предпринять последний маневр и заставить отступить короля и шестьсот или семьсот его рыцарей, стоявших близ канала.

Как и предполагал Жуанвиль, часть сарацин двинулась на короля, остальные же намеревались перейти мост, но и там, и тут встретили яростное сопротивление. В небольшом отряде Жуанвиля были два королевских герольда: Гильом де Брок и Жен де Гамаш. Их плащи, расшитые лилиями, привлекли внимание неверных. Многочисленные простолюдины и челядь стали осыпать их камнями. Сарацинские лучники обрушили на них тысячи стрел, так что позади рыцарей, казалось, поднялись колышущиеся на ветру колосья. Чтобы защититься от этого смертоносного дождя, Жуанвиль снял с убитого сарацина кожаные доспехи и соорудил из них щит, благодаря которому в него самого попало только пять стрел, тогда как в его лошадь - пятнадцать. Каждый залп сопровождался потоком брани, что приводило в ярость доблестного сенешаля. Как только один из горожан его сенешальства принес ему знамя с его гербом и большой меч взамен сломанного, он тотчас же вместе с графом Суассонским и графом де Нуаль ринулся на нечестивцев, обратил их в бегство и, убив многих, вернулся к мосту, вновь подвергшемуся атаке, сопровождаемый неистовыми криками. Жуанвиль только собрался вновь вступить в бой, как граф Суассонский остановил его:

- Пусть эти негодяи кричат и ревут, как ослы, и, клянусь телом господним, мы еще расскажем об этом дне дамам у камина.

И этого обещания графа оказалось достаточно, чтобы умерить пыл храброго сенешаля.

Король тоже подвергся атаке и оборонялся столь же храбро. Сарацины прибегли к своей излюбленной тактике: они отошли на некоторое расстояние и принялись осыпать войско стрелами и дротиками, сменяя друг друга, чтобы пополнить опустевшие колчаны. Увидев, что больше половины лошадей крестоносцев ранено, а многие всадники вообще лишились своих скакунов, они воспользовались сумятицей в их рядах и, взяв в одну руку лук, а в другую - меч и булаву, дружно бросились вперед с криками "Ислам! Ислам!". Но король со своей ратью закричал им в ответ: "Монжуа и Сен-Дени!" - и, не дрогнув, встретил их удар. На исходе дня рукопашный бой возобновился с тем же пылом, что и утром.

Тем временем крестоносцы, находившиеся па противоположном берегу канала, на расстоянии немногим более выстрела, были в отчаянии, что не могут оказать помощь своему королю, которому, как они видели, грозила опасность. Они заламывали руки и хлестали себя по щекам, оттуда доносились их яростные крики и бессильные угрозы. Отчаявшись, они принялись швырять в воду балки, военные машины и вообще все, что ни попадало им под руку.

Натолкнувшись на эту своеобразную запруду, возле неё стали скапливаться плывшие по течению трупы людей и лошадей, пики и щиты; скоро запруда превратилась в импровизированный, колышущийся на волнах мост, словно порожденный адом. Но как бы то ни было, этот "мост" соединил два берега. Главное же было перебраться с одного берега на другой. Толкаясь, натыкаясь друг на друга, все кинулись к "мосту"; тех, кто падал в воду по одну сторону, уносило течением, те. кто падал по другую, застревали среди обломков балок, трупов и выбирались обратно, мокрые до нитки и безоружные; тогда они хватали первые попавшиеся мечи и, радостные и ликующие, бросались вперед, счастливые от того, что наконец участвуют в сражении, за которым с раннего утра могли лишь наблюдать в качестве зрителей. Их крики донесли королю весть о подкреплении, а сарацинам - о том, что победа, казавшаяся им совсем близкой, ускользает от них; беспорядочные полчища неверных двинулись вперед, подобно огню или наводнению, их вела ярость; тогда король и его преданные рыцари последним усилием перешли в контрнаступление.

Мессир Юмбер де Больё с трудом собрал сотню арбалетчиков и бросился на помощь Жуанвилю, графу де Нуалю, графу Суассонскому и их отряду, подвергшемуся атаке. На сей раз отступили сарацины, а крестоносцы преследовали их с криком "Монжуа и Сен-Де- ни!". Христиане оттеснили неверных за пределы их собственного лагеря. Однако сражение продолжалось; то было отступление, а не бегство, перевес в борьбе, а не победа; ночь, спустившаяся на землю мгновенно, как повсюду на Востоке, развела противников; турки углубились в заросли тростника, где стали недосягаемыми; христиане вернулись к себе в лагерь, прихватив в качестве трофеев двадцать четыре военные машины; битва длилась семнадцать часов!

Видя, что перевес на стороне крестоносцев, коннетабль велел Жуанвилю отыскать короля и не оставлять его до тех пор, пока он не спешится и не войдет в свой шатер. Сенешаль подъехал к Людовику как раз в тот момент, когда он собирался отправиться к шатрам, поставленным на берегу канала. Жуанвиль снял с короля тяжелый, весь во вмятинах шлем и надел на него собственный, очень легкий, из кованого железа. Они ехали бок о бок, когда к ним приблизился Роне, настоятель странноприимного дома; он пересек реку, догнал короля, поцеловал руку и спросил, есть ли какие-нибудь вести из Мансуры от брата короля.

- Да, разумеется,- ответил ему король,- у меня достоверные сведения.

- Какие же? - осведомился настоятель.

- Он в раю,- глухо произнес король.

И поскольку настоятель пытался ободрить его, уверяя, что ни разу еще король Франции не удостаивался подобной чести, ибо благодаря своей отваге и он, и его войско преодолели непокорную реку п изгнали неверных из их стана, король ответил ему:

- • Да будет благословен господь во всех своих деяниях.

И, несмотря на христианскую сдержанность, крупные слезы быстро и бесшумно катились по щекам короля.

В этот миг к ним подъехал Гильом де Мальвуазен, вернувшийся из Мансуры. Хотя король, как мы уже сказали, знал о смерти брата, вновь прибывший смог сообщить ему подробности - они были ужасны.

Когда христиане влетели на своих конях в Мансуру, сарацины сочли, что за графом Артуа движется целая армия, и, решив, что погибли, послали в Каир почтового голубя. Голубь нес под крылом записку следующего содержания: "Сейчас, когда мы отправляем этого голубя, враг осаждает Мансуру; христиане навязали мусульманам чудовищное сражение". Письмо это посеяло ужас среди жителей египетской столицы, и губернатор приказал всю ночь держать ворота открытыми и принимать беглецов. Но когда в Майсуре увидели, что в город ворвалось лишь небольшое число крестоносцев, вождь мамлюков, отважный и умный воин, как мы уже говорили, велел бить в барабаны, трубить в горны и опустить входные решетки; а затем, когда крестоносцы принялись громить дворец султана, напал на них вместе с бахристскими мамлюками - воинством, составленным из невольников и считавшимся лучшей египетской армией. Позднее победой в битве у пирамид Наполеон отомстит за поражение в Мансуре.

Тотчас же все мусульмане, кто был в силах держать копье, натянуть тетиву лука или метнуть камень, вооружились и начали готовиться к бою. Христиане, видя, что собирается буря, сомкнули ряды, дабы противостоять ей, но в узких улочках арабского города трудно маневрировать на лошадях и орудовать мечами.

В мгновение ока все окна превращаются в бойницы, откуда вылетают камни и стрелы, все террасы - в укрепления, откуда падают мешки с зажигательной смесью и льется кипяток. Крестоносцы тотчас же забывают о том, что это граф Артуа поставил их в такое опасное положение. Граф де Сэлсбери со своими англичанами, великий магистр ордена тамплиеров и его монахи, сир де Куси и его рыцари теснятся вокруг брата короля, и завязывается борьба, крестоносцы надеются не на победу, а на мученичество за веру. Пять часов кряду бьются они с Бейбарсом и его мамлюками, со всеми горожанами, а смерть идет за ними по пятам, заглядывает в лицо, дышит в затылок. Все или почти все падают один за другим, один подле другого. Граф де Сэлсбери был убит, когда стоял во главе своих рыцарей; Робер де Вэр, несший английское знамя, обернулся им как саваном и умер, покрытый своим флагом. Рауль де Куси испустил дух, окруженный трупами убитых им сарацин. Граф Артуа, осажденный в одном из домов, где он укрылся, больше часа защищался от неверных, заполнивших весь дом; из-за доспехов, украшенных золотыми лилиями, его приняли за короля, и против него были брошены все силы; он же защищался словом и мечом, угрозами и ударами. Наконец сарацины, устав от этой борьбы, в которой пали самые отважные, подожгли дом. Тогда, увидев, что гибель неминуема, граф Артуа решил, как Самсон, погубить вместе с собой и врагов своих, он встал в дверях и никому не позволил выйти из дома, стены рухнули, погребя под собой крестоносцев и сарацин, христиан и неверных, и те, кого граф Артуа не успел поразить мечом, погибли в пламени пожара.

Великий магистр госпитальеров, оставшийся один на поле брани, сломал два меча и дрался булавой, пока у него достало сил держать ее в руке, наконец и его захватили в плен.

Видя, как подле него пало двести восемьдесят его рыцарей, великий магистр бросился в канал и приплыл в лагерь - с выколотым глазом, в лохмотьях и в зияющих дырами доспехах; из всех, кто вошел в Мансуру и кто видел гибель графа Артуа, только он и четверо его соратников, тоже бросившиеся в канал, могли рассказать о случившемся.

В пять часов дня в Каир был послан второй голубь, неся иное, нежели в первый раз, послание. В нем сообщалось: с помощью Мухаммеда французская армия, вошедшая в Мансуру, потерпела поражение, а король Франции и все его рыцарство убиты.

Ошибка, как мы сказали, произошла из-за того, что доспехи графа Артуа, как и доспехи его брата, короля, украшали золотые лилии.

"Эта весть,- писал один из арабских авторов,- явилась огромной радостью для всех истинно верующих".


IX. ДОМ ФАХР АД-ДИНА БЕН ЛУКМАНА


Ночь прошла беспокойно; сарацины, победившие в Мансуре, оказались побежденными на берегах Ашмуна, их лагерь заполнили крестоносцы, а король и военачальники поставили свои шатры меж захваченных военных машин. Жуанвиль расположился на ночлег справа от орудий в шатре, который достался ему от великого магистра тамплиеров и был принесен сюда его ратниками с другого берега; несмотря на смертельную усталость и крепкий сон, он был разбужен криками:

- Тревога! Тревога!

Жуанвиль тотчас же поднял своего спальника п велел узнать, что происходит. Через несколько секунд тот вернулся, очень испуганный:

- Сир, сир! Сарацины, пешие и конные, убивают тех, кто стоит на страже возле машин.

Жуанвиль быстро вскочил, облачился в доспехи, надел железный шлем и выбежал из шатра, созывая своих людей. Несколько рыцарей, тоже привлеченные криками охраны, показались из шатров; реперные и почти безоружные, они бросились на сарацин и оттеснили их. Король приказал Готье де Шатильону со свежим войском, находившимся в лагере, занять позицию между шатрами и неприятелем, и благодаря этой предосторожности рыцари смогли по крайней мере поспать до утра.

Наступила первая среда великого поста. Вся армия предалась покаянию, только вместо пепла легат посыпал голову королю песком пустыни.

Сарацины разбили лагерь на равнине, откуда до христиан было рукой подать. И хотя бой прекратился, из одного лагеря в другой то и дело летели стрелы, раня и даже изредка убивая воинов обеих армий; тогда шесть сарацинских вождей, посовещавшись, пришли к решению соорудить нечто вроде заграждения из огромных камней, чтобы защититься от стрел крестоносцев. Жуанвиль п его рыцари, увидев эту оборонительную стену, решили ночью разрушить ее. И хотя ждать осталось недолго, для священника Жана де Вэзи время тянулось бесконечно; закончив исповедовать рыцарей, он надел шлем, взял меч и пошел прямо к стене, по так, чтобы сарацины не сразу заметили его; шестеро турок не обратили внимания на одинокого человека, шедшего к ним, и продолжали возводить стену; оказавшись рядом с ними, священник выхватил меч, бросился па работавших и начал наносить им удары, прежде чем те смогли опомниться. Двое упали, один убитый, другой раненный, а остальные обратились в бегство. Священник преследовал их какое-то время, но, видя, что на подмогу сарацинам движется подкрепление, повернул к христианам; на него уже мчалось добрых сорок турецких всадников, что есть мочи пришпоривая коней. Такое же число рыцарей и ратников вскочило в седло, чтобы прийти ему на выручку, но им не пришлось вступить в бой, увидев их, сарацины повернули коней; однако рыцари устремились за ними; не в силах догнать их, один из рыцарей метнул на скаку кинжал, и оружие, брошенное наугад, вонзилось в бок одного из сарацин, тот умчался, унося его в своем теле, но вскоре упал с лошади мертвый или смертельно раненный, потому что так и не поднялся.

За исключением этой стычки, день прошел довольно спокойно; сарацины готовились к приему в Мансуре юного султана Туран-шаха, который прибыл туда в день сражения; он проехал через Каир, где вдова султана Шагер эд-Дур передала ему бразды правления, и тотчас же в сопровождении отборных войск двинулся в путь к театру военных действий. Два голубя, несшие в столицу вести: один - о нападении французов, другой - об их поражении, пролетели над головой султана, но он об этом не ведал и вечером прибыл в расположение войск, как раз в тот момент, когда сарацины провозглашали вместо Фахр ад-Дина нового полководца Бейбарса, прозванного Бундукдаром, ибо он возглавлял отряды лучников. Новый султан одобрил выбор и, уверенный, как и остальные, что король Франции пал, велел выставить напоказ королевские доспехи, дабы поднять боевой дух своих воинов.

Его расчет оправдался: увидев доспехи, все, как один, издали боевой клич и стали рваться в бой, по Бейбарс, намереваясь дать всем день отдыха, назначил сражение на пятницу. Тем же вечером лазутчики предупредили короля, что назавтра готовится наступление. Людовик тотчас же собрал рыцарей и, стоя на холме, где возвышался над лагерем его шатер, простер руку, требуя тишины, обратился к ним:

- Мои верноподданные, отважно разделяющие со мною труды и опасности, знайте, завтра на нас нападет все войско врагов господних. Как поступить нам? Если мы отойдем, паши недруги возрадуются, станут торжествовать, на все лады восхваляя свою победу; наша слабость придаст им силы, и, более проворные, чем мы, они будут беспощадно преследовать нас, пока, к позору христиан, не уничтожат всех нас до единого, тогда прощай наша слава! Бесчестье Франции! Призовем же господа на помощь, должно быть, мы сильно прогневили его своими прегрешениями. Устремимся же, исполненные веры, на врагов, обагренных кровью наших братьев, и свершим благородную месть, дабы никто не посмел утверждать, что мы кротко сносим оскорбления, наносимые Иисусу Христу.

При этих словах короля, пишет Матьё Пари, все, как один, взялись за оружие. Armati sunt et animati quasi vir unus, universi29. Тогда король, узрев доброе предзнаменование В этом едином порыве, созвал всех военачальников и приказал вооружить и готовить к бою ратников, а также велел всем спать неподалеку от лагерных ворот, но не в палатках и шатрах, дабы не быть застигнутыми врасплох. Благодаря этим предосторожностям ночь прошла спокойно, и крестоносцы смогли немного отдохнуть. На рассвете король расставил свои войска.

Нашим читателям уже известна дислокация христианского войска: тылом к каналу Ашмун, который течет из Нила и впадает в озеро Мензале; справа - Мансура, навевавшая страшные воспоминания; слева и на западной оконечности равнины Дакелиш - развалины Мендес, лицом к обширной равнине, протянувшейся до самого Каира.

Людовик выстроил свою армию в одну линию; первый отряд, возглавляемый графом Анжуйским, стоял ближе всех к Майсуре; он был составлен из рыцарей, лишившихся коней, и теперь брат короля, как и многие воины, стал пехотинцем.

Предводителями второго отряда были мессир Ги д'Ибелен и его брат мессир Бодуэн, они командовали крестоносцами Кипра и Палестины, и поскольку не смогли вовремя преодолеть канал и не участвовали в последнем сражении, то чувствовали себя бодрыми и полными сил, их лошади и оружие тоже были целы.

Третий отряд находился под началом мессира Готье де Шатильона; у него были лучшие воины и самые храбрые рыцари. Король Людовик поставил эти отборные отряды поблизости друг от друга, чтобы они могли прийти на помощь и защитить тех, кто шел за ними следом.

Четвертый отряд уступал в силе всем остальным, в него входили остатки воинства тамплиеров во главе с великим магистром Гильомом Соннак, раненным в недавнем бою. Чувствуя свою слабость, тамплиеры построили укрепления из обломков сарацинских военных машин. Пятый отряд Ги де Мальвуазена был хотя и не слишком многочислен, но зато составлен из отменных рыцарей, братьев и соратников, сплоченных, словно одна семья; они неизменно дрались бок о бок и делили все - славу, опасности, трофеи. С начала кампании отряд потерял много воинов, а грядущий день должен был еще увеличить их число.

Шестой отряд, стоящий на левом фланге, подчинялся графу де Пуатье, а тот, что на правом,- графу Анжуйскому. Он состоял из пехотинцев, единственным конным был брат короля. По левую руку от него находился рыцарь мессир Жоссеран де Брансон; он привез его за собой в Египет; вместе с сыном тот командовал другим небольшим отрядом пехотинцев, и здесь тоже на конях были только командиры.

Седьмой отряд, возглавляемый Гильомом Фландрским, еще не участвовал в битвах, и потому его воины были преисполнены сил и бодрости. Они даже взяли под защиту, спрятав под свое железное крыло, небольшой отряд сенешаля Шампанского, стоявший полукругом спиной к каналу, неподалеку от того места, где армия переходила его вброд. Жуанвиль и его рыцари так изнемогли в последнем бою, что только двое или трое смогли сами надеть доспехи, остальные же, в том числе и доблестный сенешаль, для защиты имели лишь шлемы, а из оружия - только мечи.

В центре этих восьми отрядов, готовый броситься туда, куда потребуется, находился Людовик с самыми преданными и доблестными воинами, восемь из которых составляли королевскую охрану, их называли гвардией короля. И наконец, вдоль капала, защищенный железной стеной, стоял обоз: мясники, слуги, маркитантки, женщины и пажи, перешедшие канал по мосту сразу после сражения у Мансуры; они расположились неподалеку от рыцарских шатров, соорудив себе хижины из остатков орудий и военных машин, отбитых у неверных. Пока Людовик расставлял войска, предводитель сарацин размещал свои. Он предстал перед крестоносцами с первыми лучами солнца во главе четырех тысяч хорошо вооруженных всадников верхом на прекрасных лошадях; он расположил их в одну линию, как и христиане, и разделил на то же количество отрядов, что и Людовик; он собрал такое множество пехотинцев в поддержку коннице, что они стеной окружили французский лагерь. Вскоре прибыла еще одна армия - та, что привел за собой юный султан Туран- шах. Это последнее войско стояло отдельно, готовое маневрировать в зависимости от обстоятельств. Отдав приказы, предводитель сарацин в последний раз проехал перед войском верхом на низкорослом скакуне и остановился в ста шагах от французской армии, рассматривая ее построение и уменьшая или увеличивая численность своих, смотря по тому, слабыми или сильными казались ему отряды христиан; затем он приказал трем тысячам бедуинов подойти как можно ближе к мосту, соединяющему армию с лагерем герцога Бургундского, для того чтобы помешать крестоносцам во время боя получить подкрепление.

Эти приготовления продолжались примерно до полудня; когда все было готово, в стане неверных раздался грохот барабанов и звуки горнов, и пешие и конные сарацины пошли в наступление.

Сразу жe бой завязался там, где командовал граф Анжуйский, но вовсе не из тактических соображений той или иной стороны, а просто этот фланг оказался ближе всего к туркам; они же наступали, расставленные на манер шахматных фигур; пешки, или пехотинцы, шли впереди, вооруженные трубками, откуда они выдували греческий огонь, а за ними двигались фигуры - всадники, которые, пользуясь общей сумятицей, врывались в ряды христиан и разили направо и налево. Этот маневр, направленный против пехотинцев, действительно сразу внес беспорядок в отряд графа Анжуйского, который находился в самой гуще своих солдат. К счастью, король, наблюдавший за ходом сражения на всей равнине, со своего холма увидел, в какой опасности оказался его брат. Он тотчас же пришпорил коня и в сопровождении своей гвардии, с мечом в руке бросился в толпу неверных. Но тут находившийся неподалеку сарацин направил па него греческий огонь, причем так дерзко и точно, что пламя охватило королевского коня, но по воле господа, за которого сражался Людовик, то, что должно было спасти сарацин, принесло им погибель: благородное животное с объятыми огнем гривой и крупом, вне себя от боли, не внемля ни голосу, ни силе, понесло своего хозяина в самую гущу неприятеля, куда он ворвался, подобно ангелу-истребителю; за ним мчались смельчаки, поклявшиеся неотступно следовать за своим королем, сметая и уничтожая все на своем пути, и отряд неверных, пораженный в самое сердце, отступил; вызволив графа Анжуйского и его воинов, король вернулся на свой пост на холме, откуда, подобно орлу, наблюдал за сражением и мог устремиться в любую точку поля брани.

Пока король осуществлял свою благородную миссию, бой разгорелся по всей линии с одинаковым неистовством, но с неодинаковым успехом. Мессир Ги д'Ибелеп и его брат Бодуэн храбро встретили сарацин, ибо, как уже говорилось, ни воины, ни лошади их отряда еще не участвовали в сражениях. К тому же к ним присоединился Готье де Шатильон со своими доблестными ратниками; и вскоре сарацины были вынуждены обратиться в бегство и переформировать свой отряд, потерявший в бою почти всех пехотинцев. Иначе обстояли дела у четвертого отряда под началом Гильома де Соннака, великого магистра тамплиеров, где уцелели лишь немногие солдаты, объединившиеся с остатками госпитальеров. Тщетно сооружали они, как мы уже говорили, укрепления из обломков военных машин. Сарацины направили па эту груду дерева греческий огонь, от которого все тотчас же воспламенилось, и сумели сквозь дым рассмотреть горсточку людей, прятавшихся за укреплением; тогда, не дожидаясь, пока будет полностью уничтожена эта ненадежная защита, они, подобно демонам, бросились в самое пекло II встретились лицом к лицу с остатками этого некогда вселявшего страх воинства. Но как ни ослабли в бою тамплиеры, они не из тех, кто сдается, не дав отпора, и через несколько минут неверные отступили, лишившись своих лучших бойцов; им снова пришлось проходить через пламя, но на сей раз, чтобы спастись. Однако, видя, что их не преследуют, они остановились па некотором расстоянии, а их лучники выступили вперед и обрушили па тамплиеров такое несметное количество стрел, что, казалось, будто позади них выросло колышущееся на ветру поле пшеницы. Этот смертоносный град принёс больше потерь, чем рукопашный бой; почти все уцелевшие лошади теперь пали; только великому магистру и четверым или пятерым рыцарям удалось сохранить своих боевых коней, по и в их тела вонзилось множество стрел и дротиков. Тогда сарацины решили: настал удачный момент окончательно сразить непобедимых, и во второй раз толпой устремились на крестоносцев. В этом столкновении великий магистр, уже потерявший один глаз в прошлом сражении, теперь лишился второго; но, слепой и истекающий кровью, он пришпорил лошадь, которая понесла его в самую гущу сарацин, где он разил наугад до тех пор, пока и он, и его конь, сраженные ударами, не рухнули наземь и больше уже не поднялись; наверное, в этой атаке все нашли бы свой конец, если бы Людовик, увидев, в каком ужасном положении они очутились, не примчался бы к ним на подмогу, как прежде он пришел на выручку графу Анжуйскому. Появление короля застало сарацин врасплох, и во второй раз они беспорядочно отступили за огненную линию, но теперь пламя уже погасло, и над ней только клубился дым.

Пока король Людовик защищал воинов ордена тамплиеров и ордена святого Иоанна, в большой опасности оказался его брат граф де Пуатье, командовавший левым флангом. Как мы говорили, он один был конным среди своих пехотинцев; и теперь с ним случилось то же, что и с графом Анжуйским. Неверные пошли в наступление - пехота против пехоты, извергая пред собой греческий огонь; сарацинским всадникам оставалось лишь ворваться в ряды обезумевших солдат, нанося им смертельные удары. Граф Анжуйский бросился на врага и успел убить двух или трех сарацин, но вскоре был связан и захвачен; его уже тащили за пределы лагеря, когда сопровождавшие войско пажи, слуги, мясники, маркитантки, любившие графа за добродушный нрав, пришли в сильное волнение и схватились за оружие. В ход пошло все: топоры и охотничьи копья, большие и малые ножи; это войско, на которое никто не рассчитывал, вихрем налетело на сарацин, перерезая сухожилия лошадям, убивая падавших наземь всадников и вступая врукопашную с пехотинцами; они бились так яростно, испуская столь громкие крики, что неверные, оглушенные этим шумом и испуганные таким неистовством, обратились в бегство, оставив графа, брошенного своими рыцарями, но спасенного простолюдинами.

Еще более решительный отпор получили сарацины со стороны трех последних отрядов. Один, как было сказано, находился под началом мессира Жосерана де Брансона, господина и командира, это был достойный рыцарь, он приходился Жуаивилю дядей, за свою жизнь он принял участие в тридцати шести битвах и сражениях и почти во всех одержал победу.

Однажды, в страстную пятницу, будучи в войске своего кузена графа де Макона, он явился к Жуанвилю и к одному из его братьев и сказал им:

- Племянники мои, мне нужна ваша помощь, чтобы уничтожить германцев, которые нападают на монастырь Макона и грабят его.

Жуанвиль и его брат тотчас же откликнулись на этот зов и под предводительством дяди вошли в полном вооружении в церковь, что, наверное, господь простил им, ибо они поступили так во имя правого дела; они принялись колоть и рубить мечами германцев и изгнали их из храма божьего. Затем мессир Жосеран спешился и во всем вооружении, преклонив колени пред алтарем, воскликнул:

- Великий боже Иисус Христос, молю тебя, господи, ежели ты пожелаешь воздать мне, позволь умереть во славу твою.

Мессир де Брансон возложил па себя крест одним из первых, а в сражениях во вторник и в среду дрался, как лев; из всего отряда только под ним самим и под его сыном уцелели лошади. Когда он увидел, что сарацины теснят его людей, он сделал вид, будто спасается через брешь во флангах, а сам вместе с сыном поскакал во весь опор в обход и оказался в тылу у неверных; тем пришлось обернуться, а крестоносцы за это время успели перевести дух и перестроиться. И наконец, господь даровал ему милость, о которой он молил: в одной из дерзких атак он был выбит из седла и умерщвлен, ибо не желал сдаваться в плен. Тогда командование маленьким отрядом принял на себя его сын, и они отступили к берегу канала. Находившийся в лагере герцога Бургундского на противоположном берегу мессир Анри де Кон привел к Эль-Ашмуну своих лучников, и те всякий раз, когда турки шли в атаку, осыпали их через канал столь обильным градом стрел и дротиков, что из двадцати рыцарей, входящих в свиту Жосерана, погибло только двенадцать, а остальные спаслись. За отрядом мессира Жосерана, как мы помним, шли отряды монсеньора Гильома Фландрского и Жуанвиля - самый сильный и самый слабый во всем войске, они стояли рядом, и один отряд защищал другой. Граф и его фламандцы были преисполнены боевого пыла, лишь накануне перейдя реку, па лихих конях и хорошо вооруженные, они поджидали неверных, отважно шедших на них; но едва те приблизились к крестоносцам, как Жуанвнль и его рыцари, раненные и изувеченные, не сумевшие даже без посторонней помощи облачиться в доспехи, схватили луки и стрелы и стали из последних сил поддерживать лучников и арбалетчиков, расставленных таким образом, чтобы ударить туркам во фланг, и скоро смешали их ряды; граф Гильом воспользовался этой сумятицей и ударил по ним. Турки не смогли вынести удара прославленных всадников на тяжелых скакунах фламандской породы, похожих на сказочных богатырских коней. Они обратились в бегство, а крестоносцы преследовали их за пределами лагеря. Спастись сумели лишь всадники-арабы на своих быстроногих скакунах, а все пехотинцы из войска неверных были убиты и изрублены на куски; воины графа, где среди первых находился мессир Готье де ля Орг, вернулись, нагруженные всевозможными щитами.

Бой уже кипел по всей линии, и длился он с полудня до семи часов вечера. К этому времени сарацины, теснимые крестоносцами, благодаря прозорливости Людовика, по-прежнему возглавлявшего сражение и спешившего на помощь слабым, стали отступать. Христиане изгнали их за пределы поля брани; но на сей раз, то ли наученные опытом, то ли разбитые усталостью, остановились у его границы. На целое лье в длину и на пятьсот шагов в ширину земля была покрыта убитыми, где на одного христианина приходилось трое неверных.

Людовик, видя, что сражение завершилось блестящей победой его оружия, так же как перед боем, созвал к своему королевскому шатру баронов и поздравил с победой:

- Сеньоры и други мои, отныне вы узрели и поняли, какую благодать ниспослал нам господь, ибо в прошлый вторник, день заговений, мы с божьей помощью безжалостно изгнали врага из его укреплений, где мы и находимся сейчас, а нынче мы пешие и почти безоружные взяли верх над их конницей и пехотой во всеоружии, да к тому же не в одном, а сразу в двух боях.

А позже король послал во Францию, ждавшую от него лишь одного - чистосердечия, следующее послание, простое и возвышенное, как и его душа: "В первую пятницу великого поста, когда все вражьи силы ринулись в наступление, господь не оставил французов, неверные были отринуты и понесли большие потери".

Однако, несмотря на двойную победу и снизошедшую с неба благодать, Людовик уже понимал, что кампания проиграна: армия лишилась почти всех лошадей, не меньше трети всадников были ранены, а остальные чуть живы от усталости; кроме того, с каждым днем возрастало вражеское войско. Уже не приходилось помышлять о походе на Каир, а некоторые даже поговаривали, правда с опаской, что оставаться здесь дольше уже невозможно и лучше вернуться в Дамьетту; но возвращение в Дамьетту было равносильно бегству. А могли ли французские рыцари, воины Христовы, спасаться бегством от поверженного врага? Поэтому такой совет был неприемлем. Еще сильнее укрепили лагерь, чтобы обезопасить себя от всех неожиданностей со стороны сарацин, и приготовились к новому нападению.

Но напрасно: сарацины затаились и не подавали признаков жизни. Они тоже выжидали, и их расчет оправдался.

Неделю или десять дней спустя после поражения тела, брошенные в канал Ашмун, начали всплывать па поверхность. Течение несло их к морю, но вскоре они натолкнулись на мост через канал, сделанный крестоносцами, а поскольку вода стояла высоко, то не могли проплыть между опорами, и трупов скопилось так много, что не стало видно воды. Тогда король отрядил сотню работников, чтобы отделить христиан от неверных. Первых сносили в большие ямы - общие могилы, а трупы нехристей длинными баграми заталкивали под воду, пока их не подхватывало течение и не проносило между опорами моста, а оттуда - в море. На берегу собрались отцы, искавшие сыновей, братья, искавшие братьев, друзья, искавшие друзей. И пока продолжались эти захоронения, Дегвиль, камергер графа Артуа, ни на миг не покидал берега, все надеясь найти принца. Но все усилия верного слуги оказались напрасными, и тело мученика Мапсуры так и не было обнаружено.

Но, как мы уже упоминали, шла третья неделя великого поста, и даже на войне рыцари точно следовали предписаниям церкви, говели и постились в назначенные дни, как если бы находились в своих городах или у себя в замках. Поскольку еды почти не было, им приходилось довольствоваться разновидностью рыбы, которую ловили прямо в канале Ашмун; рыба же эта, хищная и прожорливая, питалась лишь трупами, и, когда трупы всплывали, можно было воочию наблюдать, как на них набрасываются целые стаи этих тварей. То ли от отвращения, то ли из-за того, что этот страшный корм и впрямь сделал рыб негодными в пищу, но скоро в войске началась цинга. Те, кто ел рыбу, а таких было большинство, заболели. Десны распухали так, что не видно было зубов; и тогда армейским цирюльникам, одновременно исполнявшим обязанности лекарей, приходилось совершать одно из самых болезненных хирургических вмешательств - бритвами срезать эти гниющие наросты. И как говорит Жуанвиль на своем образном языке: "Слышались лишь крики и стоны, словно вся армия состояла из женщин, мучившихся родами".

К этой эпидемии прибавилась другая, вызванная удушливыми трупными испарениями. Эта болезнь могла проявиться в любой части тела, но преимущественно поражала ноги, иссыхавшие до костей, причем кожа становилась грубой и черной, похожей, как говорит Жуанвиль, на старый сапог, долгое время пролежавший в сундуке. Итак, смерть уже предстала перед христианами в этом двойном обличье, но эти два призрака призвали себе на помощь третьего, еще более страшного,- голод. Продовольствие для армии добывали в Дамьетте; и тогда султан решил применить хитрость: не сражаться с христианами оружием, а уморить их голодом. Он приказал трем тысячам всадников и шести тысячам пехотинцев спуститься до Шармеза и рассредоточиться там по обоим берегам Нила, а на реке поставил флот, так что ни по воде, ни по суше нельзя было попасть в лагерь. Христиане не могли понять причины затишья и прекращения боевых действий, пока галера графа Фландрского, преодолев препятствия и с боем прорвавшись к своим, не принесла весть об осаде. Тогда пришлось добывать продовольствие у бедуинов - орды дикарей, которые наподобие шакалов или гиен без устали кружили вокруг обоих лагерей, грабя поочередно и тех и других и готовые при первом крике отчаяния напасть на тех, кто слабее. Из-за этого цены так подскочили, что, когда наступила пасха, бык стоил восемьдесят ливров, баран - тридцать, бочка вина - десять ливров, яйцо - двенадцать денье - несусветные цены, если сравнить стоимость золота в те времена и сейчас.

Когда король увидел, на какие лишения обречено его войско, у него исчезли последние иллюзии; он понял, что нужно, не теряя времени, возвращаться в Дамьетту. Он приказал готовиться к переходу через канал, но, справедливо рассудив, что легких отступлений не бывает, велел соорудить у подступов к мосту и по обеим его сторонам крытые укрепления, чтобы даже всадники могли пересечь канал под защитой. Людовик не ошибся. Как только начались приготовления к отступлению, сарацины появились как из-под земли, перестроили свои ряды и мгновенно скрылись из виду. Но-король продолжал отдавать распоряжения к отходу. Он был убежден, что каждый день промедления не только отнимет у воинов силы, но и сделает более опасным и трудным сам переход. Итак, голова колонны, состоявшая из раненых и больных, тронулась в путь, в то время как по обе стороны моста и впереди войска стояли готовые к обороне, обнажив мечи, король, два его брата и все те, кто еще мог держаться на ногах, дожидаясь, пока все до единого не перейдут мост.

За ранеными шли всадники и пехотинцы, затем настал черед Людовика, который нехотя двинулся вслед за ними. Именно эту минуту и избрали сарацины для начала наступления, ибо они знали, что там, где король, там победа. Таким образом, Людовик ехал вдоль одного барбаканаз0, а граф Анжуйский - вдоль другого, когда из арьергарда, где командовал Готье де Шатильон, послышались громкие крики. Там напали сарацины, и вновь завязался бой. Граф Анжуйский тотчас же вернулся назад, ведя за собой отряд, еще способный вселить ужас во врага, хотя и составленный из больных и обессиленных от голода крестоносцев. Они подоспели вовремя, Готье де Шатильон уже изнемогал под натиском целого полчища сарацин, ибо он один стоял между ними и арьергардом. Мессир Эрар де Валери был взят в плен, а его брат, лишившись копя, но не желая оставить брата в беде, сражался с захватившими его сарацинами, хотя мог рассчитывать лишь на то, что убьет нескольких и будет убит сам. Услышав боевой клич вернувшегося в арьергард графа Анжуйского, все приободрились. Сарацины отпустили мессира Эрара, и тот, целый и невредимый, схватил первый попавшийся меч и, в свою очередь, принялся защищать брата. Готье де Шатильон, которого целая армия неверных не смогла вынудить отступить хотя бы па шаг, явился на защиту арьергарда, как только увидел, что их поддерживает граф Анжуйский. Воины арьергарда перешли через мост, спасенные отвагой и боевой доблестью двух людей.

На следующий день распространился слух, что король Франции и султан начали переговоры о перемирии. И впрямь, мессир Жоффруа де Саржин, полномочный Представитель Людовика, пересек канал, чтобы встретиться с эмиром Зейн эд-Дином, поверенным Ту- ран-шаха. В сердца людей, уже считавших себя обреченными на гибель, закрался луч надежды, и они с волнением ожидали возвращения посланца. К пяти часам вечера мессир Жоффруа де Саржин вернулся в лагерь, и по его удрученному, а вернее, горестному виду нетрудно было догадаться, что он несет печальные вести.

И в самом деле, переговоры, приведшие к соглашению по всем вопросам, зашли в тупик из-за одного- единственного разногласия. Первое условие - Людовик возвращает султану Дамьетту, а султан отдает христианам Иерусалим - было принято.

Второе - Людовик должен иметь возможность спокойно вывести всех больных из Дамьетты и забрать из городских лавок солонину, необходимую, чтобы прокормить в море свою армию, тем более что мусульмане не употребляют ее,- тоже было принято.

Но вот третье - чтобы гарантировать выполнение соглашения, Людовик предлагал в качестве заложника одного из своих братьев - либо графа де Пуатье, либо графа Анжуйского - было отклонено. Султан приказал эмиру Зейн эд-Дину взять заложником только самого короля. Услышав это требование, мессир Саржин вскричал от негодования, посланники султана настаивали, и тогда мессир Жоффруа удалился, заявив, что вся христианская армия - от первого барона до последнего слуги - скорее согласится погибнуть, нежели оставить в качестве заложника своего короля. Такова была новость, которую он принес. Отступление назначили на вечер вторника после пасхальной недели.

Узнав о результате переговоров, король, также страдавший от болезни, поразившей его армию, велел позвать Жослена де Корвана, изобретателя огромной военной машины, и, назначив его главным смотрителем над сооружениями и военными машинами, приказал ему уничтожить мост, соединявший берега Ашмуна, лишь только войско тронется в путь, тогда преследующим их сарацинам придется спускаться на два лье к броду, и христиане смогут на несколько часов опередить их. Позаботясь об этой мере предосторожности, Людовик велел позвать кормчих и наказал им снаряжать корабли, чтобы в назначенный час они были готовы принять на борт больных и переправить их в Дамьетту.

Из этих двух приказов был исполнен лишь один. Под покровом ночи все стали собираться в путь. Жуанвиль поднялся па свою галеру в сопровождении двух рыцарей и нескольких слуг - все, что осталось от его войска. Достигнув середины реки, он увидел при свете факелов, что сарацины проникли в лагерь; то ли из-за предательства, то ли из-за невозможности вовремя разрушить мост, но Жослен де Корван и его люди не исполнили приказа короля, и теперь мост перешел в руки сарацин, тысячами переправлявшихся па другой берег и расположившихся гигантским полукругом, внутри которого оказалось все французское войско.

Тогда все помыслы обратились на короля, все усилия были направлены на то, чтобы без промедления поднять его на корабль. Но больной и обессиленный, сменивший доспехи на шелковый камзол, верхом не на ратном коне, а на обозной лошади, король остановился, услышав сигнал тревоги, и заявил, что взойдет па корабль лишь тогда, когда больные и солдаты - все до последнего - будут находиться на борту. Моряки, охваченные паникой, помышляя лишь о собственном спасении, перерубили канаты, державшие галеры, на которые едва успела погрузиться треть воинов, и, несмотря на крики рыцарей: "Подождите короля! Спасите короля!"- отчалили от берега. Жуанвиль, находившийся на своей галере, увидел, как прямо на него движется эта обезумевшая флотилия, и оказался зажат и почти раздавлен огромными кораблями. Между тем несколько кормчих, уступив настояниям рыцарей, вернулись к берегу; но едва они причалили, как Людовик приказал поднять на борт больных п раненых и, когда корабли были заполнены до отказа, велел им пускаться в путь, а сам остался на берегу, заявив, что скорее умрет, чем покинет свое войско. Этот пример душевного величия вернул рыцарям, нет, не мужество, ибо никто не утратил его даже в этих страшных обстоятельствах, а скорее былые силы. Эрар де Валери, Жоффруа де Саржин оставались подле короля, поклявшись защищать его до последнего вздоха.

Случай сдержать клятву не замедлил им представиться: сарацины, как стая волков, ринулись па больных и раненых, сея смерть без пощады и без разбора. Скоро подоспели лучники с греческим огнем. Тысячи горящих стрел рассекли воздух, осветив сумятицу и безумство, творящиеся на поле брани. Стрелы сыпались так обильно, как если бы начался звездопад. Все было кончено, галеры отошли далеко от берега, одни раненые и больные, собрав последние силы, ринулись в воду, чтобы плыть вслед за кораблями, другие встали на колени в ожидании смерти, косившей без разбора. На пространстве в два лье равнина стала смертным одром для многих христиан, и все-таки король не желал покидать страшное побоище; рыдая и воздевая руки к небу, он призывал господа в свидетели. Оставалась последняя галера папского легата, все торопили Людовика подняться на борт. Но он объявил, что пойдет по берегу, дабы защищать, пока будет в силах, остатки своего войска, и приказал корабельщикам догонять остальные галеры. Те подчинились. Тогда Людовик велел своему отряду идти к Дамьетте под предводительством Эрара де Валери, а сам в сопровождении верного Саржина занял место в арьергарде.

Небольшой отряд шел целую ночь. На заре поднялся сильный ветер п отогнал весь флот к Мансуре. Ураган не только подвергал опасности тех, кто находился на кораблях, но и мешал остальным двигаться по берегу, обволакивая их плотной пеленой пыли, за которой ничего не было видно. Если верить арабскому историку Салиху, бог настолько отвернулся от христиан, что когда кади Газаль эд-Дину показалось, что победа ускользает от сарацин, и он воззвал к ветру, крикнув ему что есть мочи: "Во имя Мухаммеда, молю тебя, направь свое дыхание на французов", то даже ветер повиновался. Ветер изменил направление - случайно или по волшебству, и на Ниле поднялись волны; многие чрезмерно груженные корабли затонули, другие были выброшены на берег. Среди последних оказалась и галера Жуанвиля. С того места, где он очутился, Жуанвиль видел, как на противоположном берегу многие корабли уже попали в руки неверных; они расправлялись с командой и тела бросали в воду, а захваченные сундуки и воинские доспехи выносили на сушу. В тот же миг он заметил, что к нему приближается отряд турок, спешивших захватить выброшенный на берег корабль, страх перед ожидавшей их участью прибавил крестоносцам силы, и ценой невиданного напряжения им удалось столкнуть корабль в воду. Сарацины подоспели к берегу как раз в ту минуту, когда французы его покидали; понимая, что им не догнать крестоносцев, они забросали их дротиками и стрелами; чтобы защититься, весь израненный, Жуанвиль все же надел кольчугу. Выведя галеру на середину Нила, кормчий устремился к противоположному берегу, но Жуанвиль не заметил этого маневра; тогда один из его людей закричал:

- Сир, сир, наш кормчий в страхе перед сарацинами хочет причалить к берегу, где всех нас перережут и убьют.

Жуанвиль велел кормчему вести корабль строго вперед, но тот не внял приказу, и тогда славный сенешаль попросил, чтобы ему помогли подняться, выхватил меч и пригрозил кормчему: если тот хоть на шаг приблизится к берегу, то будет убит без всякой жалости. Угроза подействовала, кормчий теперь вел корабль посередине реки, па одинаковом удалении от берегов, но скоро корабль дошел до того места, где путь им преграждали корабли султана. Тогда кормчий спросил у Жуанвиля, что тот предпочитает - продолжать двигаться вперед, причалить к берегу или же бросить якорь посредине реки? Жуанвиль выбрал последнее, но едва начали выполнять его приказ, как появилось множество галер султана, на борту которых было не менее десяти тысяч человек, они двигались в ряд, беря в кольцо французский флот и лишая его всякой надежды на спасение. Увидев это, Жуанвиль стал держать совет со своими рыцарями: сдаваться ли им тем сарацинам, что на берегу, или же тем, что на кораблях? Единодушно решили сдаваться последним; это по крайней мере позволяло не разлучаться. Среди всей команды нашелся один клирик, он не желал сдаваться в плен и требовал, чтобы все умертвили себя, дабы предстать пред господом, но с ним никто не согласился. Тогда Жуанвиль взял ларец, где хранились самые отборные драгоценности и священные реликвии, и швырнул его в воду, чтобы тот не достался неверным. Один из матросов подошел к Жуанвилю и сказал, что все они погибнут, если он не позволит сообщить сарацинам, что их пленник - королевский кузен. Жуанвиль разрешил ему говорить все что заблагорассудится. В эту минуту галеры остановились вплотную борт к борту, и с одной из них перекинули якорную цепь через корабль христиан. Доблестный рыцарь уже считал себя погибшим и собрался вверить душу господу, когда какой-то сарацин, вероятно испытывая к Жуанвилю жалость, добрался вплавь до галеры и сказал ему:

- Сир, если вы не доверитесь мне, вы погибли. Скорее прыгайте в воду, они будут грабить ваш корабль, и им будет не до вас, а я вас спасу.

Жуанвиль, не ожидавший помощи, не стал терять ни минуты, а воспользовался советом и прыгнул в Нил. Сарацин поддержал его, так как он был слаб и неминуемо утонул бы. Вдвоем они доплыли до берега, по едва ступили на землю, как неверные набросились на них, но сарацин прикрыл Жуанвиля своим телом и крикнул:

- Кузен короля! Кузен короля!

Оп успел вовремя, небо Жуанвиль уже почувствовал у себя на шее холодное лезвие ножа и упал па колени. Надежда на щедрый выкуп взяла верх над кровожадными помыслами. Пленника отвели в замок, где разместились сарацины, и, видя, как он слаб, сжалились над ним; с него сняли кольчугу, один из турок набросил ему на плечи алый плащ, подбитый беличьим мехом, подаренный ему матерью, другой принес белый ремень, которым Жуапвиль перепоясался, а третий дал ему шляпу, чтобы прикрыть голову.

Король видел разгром своего флота, но, не в силах помочь подданным, продолжал двигаться по берегу по-прежнему в сопровождении и под надежной охраной Саржина п Шатильона, так что ни один сарацин не осмеливался приблизиться к ним, ибо оба рыцаря отгоняли неверных ударами мечей, как, по словам Жуанвиля, бдительные слуги отгоняют мух от хозяйского кубка. Но в конце концов король, изнемогая от усталости и не в силах более держаться в седле, остановился в Минье в доме одной француженки, уроженки Парижа, но оп был так плох, что приближенные опасались, переживет ли он этот день.

Он лежал в кровати, когда к нему прибежал мессир Филипп де Монфор и заявил, что узнал среди преследователей эмира Зейп эд-Дина, с которым в Мансуре вели переговоры о мире. Он спросил у короля, не соизволит ли тот разрешить ему в последний раз попытаться добиться хотя бы прекращения военных действий. Король предоставил ему право решать самому. Мессир Филипп де Монфор в сопровождении небольшого эскорта выехал из города; неверные устроили привал, собираясь с силами, чтобы совершить нападение на город, куда, как они видели, вошел король. Оружие лежало рядом с ними, а размотанные тюрбаны сушились на песке.

Рыцарь остановил эскорт в пятидесяти шагах от сарацин и направился прямо к эмиру, а тот, видя, что он приближается один, понял, что это посланник, и подал знак пропустить его.

Мессир Филипп напомнил эмиру условия, предложенные султаном, то есть сдача Дамьетты в обмен на Иерусалим, гарантируя при этом неприкосновенность короля, оставленного в качестве заложника. Король Франции согласился на эти условия, а намерен ли по- прежнему принять их эмир Зейн эд-Дин? Тяжелобольной и лишенный поддержки, король все еще внушал сарацинам такой страх, что их предводитель немедля подтвердил свое согласие. Тогда сир де Монфор в знак того, что договор заключён, снял свой перстень и вручил его эмиру; но в ту минуту, когда эмир надевал его на палец, предатель по имени Марсель выехал из города с криком:

- Сеньоры рыцари, сдавайтесь; таков приказ короля. Ваше сопротивление грозит королю гибелью.

Не усомнившись в подлинности его слов, рыцари бросили оружие и доспехи; сарацины же, воспользовавшись этим, сразу же окружили небольшой отряд. Тогда эмир вернул перстень Филиппу де Монфору со словами:

- С пленниками переговоров не ведут.

Этот ответ стал сигналом к новой атаке. Филипп де Монфор примкнул к отряду Готье де Шатильона. Сарацины во главе с двумя эмирами - Зейн эд-Дином и Гемаль эд-Дипом - направились к городу. Услышав шум сражения, король, собрав последние силы, встал и вышел из незапертого и незащищенного дома, где он расположился, и отправился во дворец Абу Абд-Аллаха, правителя Миньи, который, как бы то ни было. Мог помочь оказать хоть какое-то сопротивление, а Готье де Шатильон с остатками арьергарда занял позицию в конце узкой улицы, ведущей прямо в королевскую крепость.

Начался последний бой. К Готье примкнули самые доблестные французские рыцари, ну а их полководец ни в чем не уступал своим воинам. Можно было подумать, что и он, и его конь, как и доспехи, выкованы из железа, ибо ни на том, ни на другом никак не отразились перенесенные У Мансуры тяготы. Увидев приближавшихся сарацин, Готье выхватил меч, словно это был его первый бой, и вновь двинулся па них с криками:

- К Шатильону, рыцари! К Шатильону, мои славные воины!

И он предстал перед сарацинами таким, каким они уже видели его на канале Ашмун. Изумленные подобным отпором, ибо, как они считали, для французов уже не оставалось ни малейшей надежды, сарацины отступили к городским воротам. Воспользовавшись передышкой, Готье де Шатильон извлек из своего щита, из своих доспехов и из тела многочисленные стрелы, и, когда сарацины вновь пошли в наступление, он уже снова стоял во главе своих рыцарей, истекая кровью, но готовый продолжить бой. И тут началась настоящая резня. Сарацины, выведенные из себя затянувшейся борьбой, привели пополнение, в десять раз превосходящее силы французов. Все христиане до единого нашли здесь свою смерть. Последним упал, сраженный ударами, Готье де Шатильон, не желавший сдаваться, покуда мог держать в руке меч. Какой-то сарацин завладел его мечом и раненой лошадью. Неверные устремились к убежищу короля. Когда Людовик услышал, как они ломают двери, воинская отвага взяла в нем верх над покорностью провидению; он достал меч и поднялся, по почти тотчас же упал без чувств. Первым вошел в его комнату и занес руку над королем евнух Решильд, а за ним следом - эмир Сейф эд-Дин-Иканири. Людовик был пленен. Не испытывая почтения ни к мужеству, ни к слабости, ни к величию этого мученика, они заковали ему руки и ноги в цепи и перенесли на корабль на Ниле; за ним провели слуг, также взятых в плен и закованных в цепи. II сразу же со всех сторон зазвучали горны, барабаны и цимбалы, знаменуя победу, повсюду разнесся слух, что французский султан захвачен. Убийцы па время оставили свои жертвы, рассеянные по равнине, прибежали па берег Нила и двигались по нему с присущей победителям беспорядочностью вслед за кораблем, увозящим короля; его сопровождал весь сарацинский флот. На следующий день короля доставили в Мансуру, в дом Фахр ад-Дина бен Лукмана, и отдали под стражу евнуха Сахиба.

Юный султан не мог поверить в столь полную победу; но, едва удостоверившись в ней, увидев плененного короля, он незамедлительно сообщил всем своим губернаторам эту великую новость. Араб Макризи сохранил для нас ликующее письмо Туран-шаха Джамалю бен-Ягмуру, где описаны пережитые им стра-хи.

Вот оно:

"Да будет благословен Всемогущий, после печали даровавший нам радость! Ему одному обязаны мы победой. Бесчисленны милости, которыми он соблаговолил осыпать нас, но последняя - самая бесценная. Расскажите жителям Дамаска, а еще лучше всем мусульманам, что господь помог нам одержать победу над христианами, тогда как они замыслили погубить нас. В понедельник, первый день года, мы открыли свои сокровищницы и раздали богатства верным воинам. Мы вручили им оружие; мы позвали на помощь арабские племена; под нашими знаменами собралось бесчисленное множество солдат. В ночь со вторника на среду враги наши бросили свой лагерь и со всем скарбом двинулись к Дамьетте. Мы шли за ними по пятам даже в ночной мгле. Тридцать тысяч солдат франков полегли на поле брани, не считая тех, кто нашел свой конец на дне Нила. Мы умертвили и бросили в реку несметное число пленных. Король их укрылся в Минье, моля нас о милосердии. Мы даровали ему жизнь и оказали ему почести, соразмерные с его королевским достоинством".

К этому письму прилагалась королевская шляпа, слетевшая с головы Людовика в пылу сражения; она была алого цвета, украшена золотыми лилиями и подбита беличьим мехом. Губернатор Дамаска водрузил ее себе на голову, когда читал народу письмо султана, а затем ответил своему владыке: "Наверное, господь уготовил вам завоевание вселенной, и вы будете идти вперед от победы к победе, а залог этого славного будущего - то, что ваши рабы венчают себя трофеями, отвоеванными вами у королей". Между тем новость о поражении достигла как врагов, так и друзей. Королева узнала ее в Дамьетте за три дня до родов, п ее горю не было границ; ей все время казалось, несмотря на заверения преданного слуги, отвечавшего за ее жизнь перед королем, что Дамьетта взята и что сарацины врываются в ее покои. Тогда во сне она начинала кричать:

- На помощь! На помощь!

Наконец, понимая, что ее страхи могут пагубно отразиться па ребенке, которого она носила в чреве, она велела, чтобы у ее изголовья неотлучно находился верный восьмидесятилетний рыцарь, он не отпускал ее руки и всякий раз, когда королева кричала во сне, будил ее словами:

- Мадам, не бойтесь. Я здесь и охраняю вас.

В ночь перед родами ужас ее был столь велик, что королева велела всем удалиться из ее покоев. Затем, оставшись вдвоем со старым рыцарем, она встала с постели и опустилась перед ним па колени, моля его оказать ей милость; рыцарь тотчас же клятвенно заверил ее в этом - как даму, которой он поклоняется, и как королеву, ослушаться которой не смел. Тогда Маргарита Прованская сказала:

- Сир рыцарь, заклинаю вас данным мне словом, что, если сарацины захватят этот город, вы отрубите мне голову прежде, чем они завладеют мною.

- Я сделаю это весьма охотно, мадам,- ответил рыцарь,- ибо я и сам помышлял поступить так без вашей просьбы, если случится то, чего вы так опасаетесь.

На следующий день королева родила сына, нереченного Жаном-Тристаном, ибо он пришел в этот мир в печали и бедности.

Едва она разрешилась, как ей сообщили, что пизанские и генуэзские рыцари, чьи корабли стоят в гавани, собираются отплыть. Но оставить Дамьетту означало оставить короля. Дамьетта была единственным выкупом, который мог дать Людовик взамен собственной жизни; тем самым Дамьетта была последней надеждой христиан. Тогда королева попросила пизанских и генуэзских рыцарей прийти к ней и велела слугам, как ни была слаба, привести их к ней в комнату. Увидев их, она поднялась на своем ложе и, воздев к ним руки, взмолилась: - Сеньоры, заклинаю вас, не покидайте этот город, ибо если вы не внемлете моим мольбам, то монсеньор король и все сопровождающие его погибнут; и ежели вы не желаете поступить так ради него, ибо он не хозяин и не владыка вам, то, именем мадонны и божественного дитя, сделайте это ради несчастной женщины и ее несчастного дитя, коих вы видите перед собой.

Все разом ответили ей, что им невозможно оставаться здесь дольше, поскольку они умирают с голоду. Тогда королева велела принести ей ларец, полный золота, открыла его на глазах у рыцарей и обещала купить весь хлеб и все мясо, которые сыщутся в городе, ибо отныне их станут кормить за счет короля. Они остались, и это обошлось королеве в триста семьдесят тысяч ливров. Правда, Дамьетта стоила куда дороже.

Вечером на горизонте показался большой отряд воинов, направлявшийся к городу. По мере того как они приближались, можно было распознать доспехи, оружие и хоругви христиан. Однако было что-то странное и в том, как они двигались, и в их безмолвии, и губернатор велел запереть ворота, а солдатам подняться на крепостные стены. И впрямь, по смуглым лицам и длинным бородам Оливье де Терм понял, что против французов замыслили вероломство. Мусульмане, облачившись в христианские доспехи и неся святые хоругви, надеялись захватить город врасплох; но, увидев, что узнаны и хитрость их раскрыта, они даже не попытались довести ее до конца, повернули назад. Эта неудача была на руку христианам, ибо показала неверным, что, хотя французы знают о пленении короля, они не предаются отчаянию и по-прежнему готовы дать отпор врагу.

Тем временем Туран-шах, желая извлечь пользу из своей победы, рассудил так: раз он завладел богатствами Франции, то теперь должен узнать их истинную цену; вовсе не из человеколюбия, а из корысти (за убитых денег не получить), он отдал приказ расправляться лишь с простолюдинами, за которых не дадут выкупа, а рыцарей не трогать. Когда король узнал, что его подданные, торопясь вырваться из рук неверных, сами ведут переговоры с неприятелем, он тотчас же запретил кому бы то ни было, даже своим братьям, заключать любые соглашения; ибо это - привилегия короля. Договорившись обо всех, он начнет переговоры и о себе; раз он привел свое войско в Египет, ему и подобает вывести его оттуда. Султан понял, что должен иметь дело с королем, и, то ли желая добиться его расположения, то ли поистине тронутый его отвагой, послал Людовику пятьдесят роскошных костюмов, от которых король отказался: будучи правителем королевства, богатством превосходящего Египет, ему пристало не принимать дары, а самому вручать их. Тогда Туран-шах, узнав, что королева разрешилась от бремени в Дамьетте, отправил туда посольство с богатыми подарками матери и золотой колыбелью для сына. Сперва Маргарита хотела отказаться, но, вспомнив дары царей-волхвов, неверных, как и султан, и в память о божественном дитя и о его святой матери приняла подношения.

Тогда султан стал добиваться своей цели и велел спросить у Людовика, желает ли он вернуть Дамьетту и те города, которыми французы владеют в Палестине, обещая в этом случае освободить короля. Но Людовик ответил, что Дамьетта истинно принадлежит ему, ибо господу было угодно, чтобы он отвоевал ее у неверных, но на прочие города в Иудее у него нет никаких прав. Султан направил к королю новых послов - спросить у него, не пожелает ли он в качестве выкупа за свою жизнь отдать Дамьетту и замки Родоса и Иерусалима. Король ответил: он не может этого сделать, ибо это противоречит клятве - и шателены и правители крепостей поклялись богу, что не отдадут их в качестве выкупа ни за кого из людей, будь то сам король. Послы передали этот ответ Туран-шаху. Теперь к королю явился эмир с отрядом, на сей раз вместо предложений он принес угрозы; на смену послам пришли палачи, им вменялось в обязанность предупредить короля: коли он откажется от соглашения, его подвергнут пыткам и будут пытать до тех пор, пока боль не заставит его сделать то, что не смогли уговоры. Людовик ответил, что он пленник султана и султан вправе поступать с ним как пожелает, но если господь ниспошлет ему страдания и муки, они будут для него благом. Тогда возобновилась резня. Рыцарей поместили в шатрах, а солдат и челядь - в огромном дворе; последние, в которых быстро распознали людей неименитых, были брошены как попало между земляными стенами, где нещадно пекло солнце, и никто не заботился об их пропитании. И все-таки больше всего жизней унесли не болезни и не голод, а каприз султана; каждую ночь несколько сотен христиан выводили на берег реки, где их поджидали палачи, и там у них спрашивали, согласны ли они отступить от веры; тот, кто отрекался, сохранял себе жизнь, те, кто отказывался, были убиты и брошены в Нил; увлекаемые течением к Дамьетте. они несли вести о страшной участи войска.

Между тем юные сластолюбцы - советники султана, приехавшие за ним из Месопотамии, с опаской взирали на вершившиеся деяния и убийства. Все то, что продлевало пребывание христиан на Востоке, вселяло в них ужас, ибо они подсознательно чувствовали, что существует вражда между эмирами, воинством мамлюков, основанным отцом султана и сыгравшим главную роль в этой кампании, и раболепной гвардией Туран- шаха, не участвовавшей в сражениях, но пришедшей как раз вовремя, чтобы принять участие в дележе трофеев, добытых другими в смертельных боях. Поэтому сейчас для султана крайне важно было избавиться от и поныне сильного врага, пусть даже томящегося в плену, дабы упрочить свою власть внутри страны и начать свое царствование. Людовику отправили новых послов; они обещали ему свободу в обмен на выкуп в пятьсот тысяч ливров. Но Людовик ответил: король Франции не покупается на золото, и, если таково желание султана, он вручит ему пятьсот тысяч ливров за свое войско, а за себя самого - город Дамьетту. Ту- ран-шах счел это предложение благородным и, не желая уступать пленнику в великодушии, вскричал, когда ему сообщили ответ короля:

- Право! До чего щедр француз, он даже не стал торговаться из-за такой большой суммы, а готов заплатить все. Передайте ему: в качестве выкупа за его жизнь я согласен принять Дамьетту, что же касается его воинов, я делаю скидку на сто тысяч экю.

Завершив переговоры, султан разрешил королю и его баронам взойти на четыре галеры и плыть в Дамьетту вниз по Нилу. Дойдя до Шарескура, где у Людовика должна была состояться встреча с Туран-шахом, корабли бросили якорь; здесь, на берегу реки, то ли в честь этого события, то ли в ознаменование победы в Минье. был возведен большой павильон из пинии, обтянутый крашеным полотном. Пришедшие на аудиенцию к султану эмиры оставляли у входа свои мечи и жезлы; в центре здания, как бы составленного из четырех флигелей, находился просторный квадратный двор, где возвышалась башня с площадкой, превосходящей по высоте все прилегающие террасы, а с вершины этой башни султан мог наблюдать за окрестностями и за действиями обеих армий. Кроме того, через галерею, увитую виноградной лозой и обитую изнутри дорогими индийскими тканями, можно было попасть прямо к Нилу, проход этот был сделан специально для юного султана, если тот соблаговолит искупаться в реке.

Христиане подошли к этому импровизированному дворцу в четверг, перед праздником вознесения; короля тотчас же провели к султану. Это был красивый юноша двадцати четырех - двадцати пяти лет из рода Эйюбидов, курд по происхождению и последний отпрыск потомков Салах ад-Дина, воспитанный, как мы уже говорили, вдали от отца, который, силой отняв трон у брата, опасался, что сам подвергнется такой же участи. Юный принц, выросший в изгнании на берегах Евфрата, перенял у местных жителей леность и беззаботность, унаследованные ими от своих предков - ассирийцев. Как мы уже могли убедиться по его отношению к королю, султану не было чуждо душевное благородство, но проявлялось оно редко и непредсказуемо и напоминало вспышки молнии. Первое, что он сделал, приехав в Каир, потребовал у Шагер эд-Дур, вдовы султана, сокровища своего отца, которые тотчас раздал фаворитам: этот его поступок вдвойне противоречил государственным интересам, ибо юный султан не только разорял страну ради обогащения никчемных людей, но п восстанавливал против себя тех, кто спас Египет в Майсуре. Последних - бахритских мамлюков - насчитывалось в то время восемьсот человек, предводительствовал ими Бейбарс, как уже говорилось, провозглашенный эмиром вместо Фахр эд- Дина прямо на поле боя. Это воинство, сохранившееся и по сей день, перевидало многих султанов, сменявших друг друга в Египте; основано оно было Неджм эд-Дином, отцом Турах-шаха. Однажды, во время осады Наблуса, его предали трусливо бежавшие войска, и на помощь ему пришли невольники-турки, купленные у сирийских торговцев. В благодарность за отвагу и преданность, на которые Неджм эд-Дин никак не рассчитывал со стороны невольников, он осыпал их милостями п доверил охрану недавно построенного дворца на острове Рода. Этих людей и следовало опасаться Туран-шаху; самые мудрые советники нового короля внушали ему, что с мамлюками нужно держаться осторожно, но, не имея никакого жизненного опыта и плохо зная людей, юный султан, словно по мановению волшебной палочки перенесенный из изгнания на трон, а затем прибывший в Египет, где на его глазах пало самое доблестное христианское войско, только посмеивался над этими советами, которые получал чаще всего в разгар очередной оргии. Тогда он выхватывал меч, срезал и подбрасывал в воздух верхушки горящих в зале свечей и говорил: "Так я расправлюсь с бахритскими рабами".

Вот такой человек царствовал тогда в Египте и распоряжался судьбами короля Людовика и первых принцев п баронов Франции. Однако, будучи хозяином своего слова и достойным сыном пророка, он возобновил переговоры со своим венценосным пленником, и было условлено, что в ближайшую же субботу, то есть через день, король вернется в Дамьетту. Закончив переговоры, Туран-шах пригласил Людовика на торжественный обед, который давал в честь мамлюков, но король, сочтя, что его приглашают отнюдь не для того, чтобы оказать ему честь, а чтобы выставить на потеху победителям, отказался, несмотря па уговоры Тураи-шаха, п вернулся к себе на галеру, неся своим рыцарям радостную весть: все условия окончательно приняты, сроки оговорены, и в субботу они будут свободны. Это вызвало бурное ликование среди пленных, они не смели поверить в свое близкое освобождение, так долго находясь под угрозой смерти или вечного заточения.

Никогда доселе Туран-шах не был так горд и счастлив: оп стал полноправным владыкой египетского государства - одного из самых древних, самых прекрасных п самых богатых на земле; его доблестное войско повергло победоносную армию, перед которой трепетали все страны. Теперь к сокровищам отца, отданным ему вдовой султана, он добавит еще четыреста тысяч золотых экю - выкуп короля. Все происходившее походило на волшебство, па дивную сказку из "Тысячи и одной ночи", достойную занять место среди самых чудесных и блистательных арабских сказок.

Но вихрь разрушил эту Вавилонскую башню, и, падая, она погребла под своими обломками Туран- шаха. Во время обеда султан не обратил внимания па приглушенные разговоры мамлюков, на быстрые взгляды, которыми украдкой обменивались приглашенные. Когда настало время покидать пиршественную залу, он поднялся, слегка пошатываясь, и попросил Бейбарса принести саблю, оставленную при входе; видя, что эмир не подчиняется, он властно повторил свой приказ. В ответ Бейбарс выхватил саблю из ножен и ударил султана по протянутой руке. Раненый султан поднял окровавленную руку и, обернувшись к другим эмирам, крикнул:

- Ко мне! Разве вы не видите, меня хотят убить?!

Но те, в свою очередь, выхватили сабли и воскликнули:

- Мы не станем подчиняться тебе, и пусть лучше умрешь ты, презренный трус, чем мы, бесстрашные воины.

И тогда Туран-шах понял, что происходившее - не месть одного человека, а всеобщий мятеж. Он бросился к лестнице, взбежал на башню, возвышавшуюся посреди двора, и запер за собой двери. Бейбарс, опасаясь, как бы остальное войско не пришло на помощь султану, не столько из верноподданнических чувств, сколько из-за неосознанной ненависти простых солдат к гвардии, выбежал из дворца и громко крикнул находившимся поблизости сарацинам и арабам, что Дамьетта взята и султан приказывает им немедленно отправляться туда н сам вскоре двинется вслед за ними. Воины-сарацины п солдаты-арабы, не почуяв подвоха, оседлали лошадей и поскакали вперед, обгоняя друг друга. Мамлюки остались один.

Испуганные этой стремительной скачкой и поверив вести о взятии Дамьетты. французы стали свидетелями необычайных драматических событий. Едва войско скрылось из виду, как постройки, примыкавшие к башне, рухнули, как по волшебству, открыв взорам грозное воинство мамлюков с оружием в руках. Из окна башни взывал о пощаде султан, воздевая к небу окровавленную руку. И тогда христиане догадались: перед ними разворачивается один из столь частых на Востоке военных переворотов.

Султан продолжал умолять и взывать о пощаде, а Бейбарс, став хозяином положения, приказал ему спускаться; но Туран-шах не соглашался, требуя, чтобы эмиры пообещали ему жизнь. Тогда, считая бессмысленным брать приступом башню, где могли прятаться преданные султану солдаты, готовые защищать его, мамлюки встали огромным полукругом, так что башня оказалась между ними и Нилом, и направили на последнее убежище несчастного султана град горящих стрел. С середины реки крестоносцы могли наблюдать происходящее во всех подробностях. Башня, как мы уже говорили, была сделана из дерева и крашеного полотна; она тотчас же вспыхивала там, куда попадал огонь, и тотчас султан очутился в огненном плену; башня горела сверху и снизу; языки пламени спускались с крыши и поднимались от основания, грозя соединиться. Туран-шах, спасаясь от двойной угрозы, ступил на оконный карниз, где на мгновение застыл в нерешительности, а затем, когда огонь уже был совсем близко, бросился вниз с высоты двадцати футов; он даже не ушибся и помчался к Нилу, надеясь лишь на помощь крестоносцев, которым еще вчера грозил вечным пленом и смертью.

Разгадав его замысел, Бейбарс устремился за ним, догнал, пока тот не успел добежать до реки, и нанес ему в бок второй удар; Туран-шах все равно продолжал бежать, бросился в Нил и поплыл к галерам. Христиане следили за этой жуткой борьбой и неосознанно, по доброте душевной подбадривали беглеца своими - криками.

Султан уже думал, что спасен, но Бейбарс и шестеро мамлюков, освободившись от одежд, бросились за ним вплавь, зажав в зубах кинжалы. Туран-шах, ослабевший от двух ран, прилагал сверхчеловеческие усилия, чтобы ускользнуть от них, но вдали от берега течение становилось все быстрее, а одежда сковывала его движения; убийцы настигли его и, несмотря на его крики и мольбы, стали безжалостно наносить удары кинжалами, потом выволокли тело на берег, и один из эмиров, Фарес эд-Дин Октай, рассек ему грудь, извлек окровавленное сердце и показал его мамлюкам.

- Вот,- сказал он,- сердце изменника, пусть его растерзают собаки и склюют птицы.

И он отбросил сердце далеко прочь, чтобы проклятие исполнилось; никому не пришло в голову поднять его, и, наверное, оно досталось хищным птицам.

Тогда тридцать предводителей мамлюков сели в лодку и подплыли к галерам пленников. Фарес эд-Дин Октай в сопровождении двух или трех сообщников поднялся на корабль Людовика и показал ему свою испачканную кровью руку.

- Король франков,- сказал он,- что ты пожалуешь мне за то, что я избавил тебя от врага, собиравшегося предать тебя и, забрав у тебя Дамьетту, лишить тебя жизни?

Но Людовик ничего не ответил, может быть, оп не понял слов убийцы, а может быть, не желал показать, будучи королем, что одобряет убийство другого короля. Тогда эмир, приняв его молчание за проявление гордыни, извлек кинжал, которым только что рассек грудь Туран-шаха, и приставил к сердцу короля:

- Король франков, разве ты не знаешь, что теперь я распоряжаюсь твоей жизнью?

Король скрестил руки па груди и презрительно улыбнулся. Гнев, как пламя, озарил лицо убийцы.

- Король франков,- крикнул оп изменившимся от ярости голосом,- посвяти меня в рыцари, или ты погиб.

- Прими христианство,- ответил ему король,- и я посвящу тебя в рыцари.

То ли Октай не питал истинно дурных намерений по отношению к своему пленнику, то ли на него подействовало спокойствие короля, но, ничего не сказав, он медленно вложил кинжал в ножны и удалился.

А на галере Жуанвиля в это время происходило следующее: туда поднялись остальные эмиры с обнаженными мечами в руках и с боевыми топорами на шее, крича и угрожая. Жуанвиль спросил у мессира Бодуэ- на д'Ибелена, понимавшего язык сарацин, что нужно этим лиходеям. Судя по их словам, ответил рыцарь, они пришли отрубить головы пленным. Жуанвиль обернулся и увидел, что все его люди исповедуются у священника церкви Троицы; это подтверждало справедливость слов мессира Бодуэна; не помня за собой грехов, Жуанвиль опустился на колени перед мамлюками и, осенив себя крестным знамением, подставил шею, примирившись со своей участью; он только произнес:

- Так умерла святая Агнесса.

Но пока он стоял па коленях, мессир Гюн д'Элен, коннетабль Кипра, также ожидавший смерти, попросил исповедать его. Жуанвиль согласился и, как умел, отпустил ему грехи, но из всего услышанного доблестный сенешаль, поднявшись на ноги, не смог бы повторить ни слова. В это время появился Октай и велел убрать сабли, топоры и кинжалы. Мамлюки повиновались, а христиане, как испуганное стадо баранов, устремились па корму галеры; на носу же держали совет мамлюки. Приняв какое-то решение, они сели в лодки и направились к королевской галере.

На сей раз они повели себя иначе; молча поднявшись на борт, они смиренно предстали перед Людовиком со словами: на все воля всевышнего, и ничто в мире не совершается помимо него; христиане должны забыть все происшедшее у них на глазах; сделанного не воротишь, а мамлюки требуют от короля лишь исполнения договора, заключенного с султаном. Король ответил, что готов, но мамлюки рассудили так: король дал обещание Туран-шаху, а не его преемнику, и поэтому обещание следует повторить. Король не возражал; тогда обе стороны выдвинули доверенных лиц, чтобы составить условия нового соглашения.

Вот клятва, которую должны были принести мамлюки:

"Первое. Если они не сдержат своих обещаний и клятв, пусть они будут опозорены п обесчещены, как тот мусульманин, что за грехи был приговорен совершить паломничество в Мекку с непокрытой головой.

Второе. Если они не сдержат своих обещаний и клятв, пусть они будут опозорены и обесчещены, как тот мусульманин, что, разведясь с женой, взял ее снова до того, как увидел ее в постели с другим мужчиной.

Третье. Если они не сдержат своих обещаний и клятв, пусть они будут опозорены и обесчещены, как тот мусульманин, что ест свинину".

Мамлюки же потребовали от короля такой клятвы:

"Первое. Если король не сдержит своих обещаний и клятв, он добровольно распрощается с богом, с его достойной матерью, с двенадцатью апостолами и со всеми прочими мужами и женами, обитающими в р