РЕЛИГИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЕ (fb2)


Настройки текста:



РЕЛИГИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЕ

Составление и примечания кандидата философских наук В. Н. Кузнецова

Вступительная статья кандидата философских наук Ю. Б. Пищика

Анатолий Васильевич Луначарский (1875—1933) сообщает в своей автобиографии: «Родился в 1875 году 24 ноября в г. Полтаве. 3–летним ребенком я переехал оттуда в Н. — Новгород, где жил и воспитывался под руководством моего родного отца (я ношу фамилию мужа моей матери) А. И. Антонова, управляющего Контрольной палатой. Это был человек радикальных настроений… От него я получил первый толчок к атеизму и революционно–демократическому воззрению на окружающее. А. И. Антонов умер, когда мне было около 9 лет…» Тринадцатилетним Луначарский вступает на путь революционной деятельности, изучает марксизм. После окончания гимназии Луначарский продолжает образование в Цюрихском университете, поскольку в российские высшие учебные заведения путь ему закрыт из–за известной властям неблагонадежности. Знакомство и частые встречи с В. И. Лениным в 1902— 1904 гг., вступление в ряды большевиков — важнейшие вехи на его жизненном пути. Навсегда связывает Луначарский свою судьбу с борьбой пролетариата. Даже заблуждения и ошибки, богостроительские искания после поражения революции 1905—1907 гг. он совершал, искренне стремясь принести пользу пролетариату. В. И. Ленин настойчиво боролся за Луначарского, за освобождение его взглядов от идеалистических наслоений, и это увенчалось успехом.

В 1917 г. Луначарский возвращается в Россию и включается в подготовку Великой Октябрьской социалистической революции, активно в пей участвует. С 1917 г. на протяжении десяти лет — нарком просвещения, затем, в 1929 г., становится председателем Ученого комитета при ЦИК СССР. В 1983 г. направляется полпредом в Испанию.

Крупный ученый, писатель, критик, А. В. Луначарский в 1930 г. был избран в АН СССР.

Произведения А. В. Луначарского, посвященные религиоведению и атеизму, неоднократно издавались. Из сборников, вышедших за последние годы, назовем два наиболее полных: «Почему нельзя верить в бога?» (М., 1965) и «А. В. Луначарский об атеизме и религии» (М., 1972).

Настоящий сборник включает статьи и выступления периода 1918—1930 гг., отражающие различные аспекты атеистической работы А. В. Луначарского. Все они публиковались в упомянутых сборниках. При подготовке настоящего издания статьи были заново сверены с прижизненными публикациями.

СЛЕДУЯ ЛЕНИНСКОМУ ЗАВЕТУ

В своей программной статье «О значении воинствующего материализма» Владимир Ильич Ленин напоминал об актуальности публицистики «старых атеистов XVIII века» — «бойкой, живой, талантливой»[1]. Ленин требовал дать широким массам «самый разнообразный материал по атеистической пропаганде, знакомить их с фактами из самых различных областей жизни… их заинтересовать, пробудить их от религиозного сна…»[2].

Анатолий Васильевич Луначарский неуклонно следовал этому ленинскому завету, и к его публицистике с полным правом можно приложить слова: «бойкая, живая, талантливая».

Кипучая и яркая деятельность первого наркома просвещения Советской страны Анатолия Васильевича Луначарского — замечательного строителя социалистической культуры, борца за нового человека, блистательного пропагандиста марксизма–ленинизма, талантливого художника и литературного критика, одного из зачинателей советской системы образования, — широко известна. Имя Луначарского всегда ассоциируется с искренней и глубокой преданностью делу революции, с энциклопедической эрудицией, с исключительным человеческим обаянием. Н. К. Крупская, хорошо и на протяжении многих лет знавшая его, писала: «У Анатолия Васильевича была не просто талантливость. Это была талантливость, поставленная на службу большевизму»[3].

В обширном теоретическом я публицистической творчестве А. В. Луначарского видное место занимают работы, посвященные происхождению религии, раскрытию ее сущности, исследованию ее исторических форм, | процессу становления и развития атеизма и свободомыслия, проблемам взаимоотношения религии и культура, религии и искусства. Опираясь на атеистическое наследие основоположников марксизма–ленинизма, он много сделал для разработки и пропаганды их положений о роли и месте, религии в истории, в эволюции культуры и искусства. И вполне закономерно, что неоднократно переиздаваемые работы Луначарского по вопросам религиоведения и искусствознания быстро находят путь к современному читателю, живо волнуют его, помогают усвоению марксистских принципов отношения к религии и церкви. С другой стороны, и это сегодня особенно важно, они позволяют проследить сам ход практического воплощения в жизнь этих принципов, со всеми удачами и трудностями, открытиями и ошибками.

То, что происходило в нашей стране в первые десятилетия Советской власти, в полной мере может быть охарактеризовано как величайший исторический эксперимент, требовавший в непредвидимых и сложнейших условиях находить правильные решения, смело идти неизведанными путями созидания новой жизни. Одним из направлений социалистического преобразования общества была борьба с пережитками прошлого, с засилием религии в быту, в представлениях трудящихся масс. Именно практическими потребностями просвещения народа, приобщения его к культуре объяснялось постоянное внимание Анатолия Васильевича Луначарского к вопросам религии и атеизма.

Становление материалистического мировоззрения Луначарского началось еще в гимназические годы. «В последних классах гимназии я сильно увлекался Спенсером и пытался создать эмульсию из Спенсера и Маркса»[4], — писал оп в автобиографических заметках. Позитивистские взгляды Герберта Спенсера представляли собой эклектическую смесь вульгарного социологизма и материализма с идеализмом. Сочинения английского ученого подкупали Луначарского образностью языка, формальной логичностью изложения, привлекала и разносторонняя эрудиция автора, и оригинальность его суждений. Они как бы «оживляли» для начинавшего философа теоретические построения Маркса, иллюстрировали их и делали более доступными. Не случайно Луначарский употребил понятие «эмульсия» для выражения сложности воздействия Спенсера и Маркса на становление его взглядов.

Преследования за революционную деятельность вынуждают Луначарского уехать за границу; там он стремится получить высшее образование. Он продолжает изучать марксизм. Встречается с крупнейшими представителями революционной мысли — В. И. Лениным и Г. В. Плехановым. Слушает лекции по естествознанию и философии в Цюрихском университете. И здесь он испытал влияние Рихарда Авенариуса, положившего начало новому этапу в развитии позитивистской философии. Последний провозглашал с субъективно–идеалистических позиций чувственный опыт единственной реальностью, в которой якобы растворяется противоположность материи и духа, физического и психического. Луначарского увлекла мнимая «материалистичность» философии эмпириокритицизма. Впоследствии он вспоминал: «В области философии я держался крепко и продолжал думать, что эмпириокритицизм является самой лучшей лестницей к твердыням, воздвигнутым Марксом»[5].

Не вдаваясь в подробный анализ эмпириокритических исканий Луначарского, обратим внимание на то, что они не были для него самоцелью, а служили «лестницей» к Марксу.

С увлеченностью «модными» идеалистическими учениями, а также с кризисом в партии, вызванным поражением первой русской революции, тесно связаны богостроительские искания А. В. Луначарского. На этом пути он пытался, как ему казалось, дополнить марксизм, насытить его идеалами, которые могли бы увлечь массы. «Этическая» достройка марксизма за счет религии, выведение из нее «высших человеческих потенций» как основы социального переустройства мира были той уступкой идеализму, которая субъективно представлялась Луначарскому развитием материализма и марксизма. И при этом свою «новую религию» он резко противопоставлял существующим религиозным формам. В работе «Религия и социализм», представляющей собой воинственный манифест богостроительства, можно прочитать: «В моей книге… особенно обращено внимание на христианство. Его происхождение, сущность и критика его духа во всех его превращениях занимают, может быть, больше места, чем позволила бы экономия книги при других обстоятельствах»[6]. Антирелигиозная и антицерковная направленность книги подтверждалась признанием заслуг материализма в деле разоблачения религии.

Так, в частности, Луначарский высоко оценивал роль Фейербаха и писал, что «ни один материалист не нанес религии, положительной религии и всякой вере в бога, потусторонний мир и сверхчувственное, такого вдребезги бьющего удара, как Людвиг Фейербах»[7]. Знаменательно, что в ходе полемики с апологетами религии, считавшими ее «ферментом» революционного развития мира, Луначарский бросил весьма многозначительную фразу, свидетельствующую о сущности выстраиваемой им религии: «Если это так, то я первый заявляю, что я не религиозен, и что научно мыслящий социал–демократ не может быть религиозен»[8].

Религия понималась Луначарским как «такое мышление о мире и такое мирочувстиование, которое психологически разрешает контраст между законами жизни и законами природы», «противоречие идеала и действительности»[9]. Искажая социальную и гносеологическую природу религии, приписывая ей некую внеисторическую сущность, он рассматривал ее в качестве социального организатора.

Именно это вызвало резкую критику взглядов Луначарского со стороны В. И. Ленина, который в письме к А. М. Горькому писал: «…Из идеи бога убирается прочь то, что исторически и житейски в ней есть (нечисть, предрассудки, освящение темноты и забитости, с одной стороны, крепостничества и монархии, с другой), причем вместо исторической и житейской реальности в идею бога вкладывается добренькая мещанская фраза «бог = идеи будящие и организующие социальные чувства»»[10]

Богостроительство (представителями этого течения среди марксистских литераторов были также В. А. Базаров, П. С. Юшкевич, одно время к нему примыкал и А. М. Горький) объявляло своей задачей создание некой пролетарской религии без бога. В. И. Ленин, другие теоретики большевистской партии боролись против богостроительства, и на расширенной редакции газеты «Пролетарий» это течение было квалифицировано как порывающее с основами марксизма. Постепенно оно ослабело. Порвал со своими идеалистическими заблуждениями А. В. Луначарский. И хотя в некоторых из публикуемых в настоящем сборнике выступлений проскальзывают формулировки, хранящие следы былых увлечений, читатель увидит, что они не играют какой–либо существенной роли для в целом прочной марксистско–ленинской позиции автора.

Философская полемика В. И. Ленина с Луначарским была чрезвычайно острой. Однако известно, что даже в самое горячее время споров В. И. Ленин в беседе с Горьким говорил о Луначарском: «Я к нему «питаю слабость».,. Я его, знаете, люблю, отличный товарищ!»[11] И всячески боролся за него как полезного делу революции пропагандиста материализма и марксизма.

Пройдут годы, и в октябре 1927 г. во время одного из диспутов с митрополитом Введенским Луначарский вспомнит о своих заблуждениях и скажет: «Я в моем большом труде «Религия и социализм» пытался доказать, что можно вычитать какой–то социализм в христианстве, но пришел к убеждению, что был не прав. От этих «грехов молодости» я давно отрекся, и наука, Которая пошла с тех пор далеко вперед, показала для меня исчерпывающе ясно, что этот тезис защищать нельзя».

Религиозно–идеалистические заблуждения Луначарского поучительны и для наших дней. Ведь именно на отношении марксизма к религии и на роли религии в социальной борьбе пролетариата «споткнулись» такие новейшие ревизионисты, как Роже Гароди, Эрнст Фишер, идеологи так называемой «пражской весны» и т. д. Они пытались «достроить» марксизм с помощью религии, придать социализму «человеческое лицо» и при этом извращали подлинно гуманную сущность философии пролетариата. И сколь закономерным было возвращение Луначарского на позиции марксизма и атеизма, столь же закономерным представляется сползание современных исказителей марксизма к религиозности и даже церковности. Корень этого следует усматривать в том, что при всех своих богостроительских заблуждениях Луначарский никогда субъективно не порывал с материализмом и атеизмом. Последнее обстоятельство послужило не только основой его сравнительно быстрого «выздоровления», но и нашло свое выражение в той огромной работе по атеистическому воспитанию и созданию теории научного атеизма, которую он вел в послереволюционные годы.

Октябрьская революция поставила перед победившим пролетариатом безмерное число ранее человечеству неведомых проблем. Одна из них — культурная революция — беспрецедентная в историческом планере волюционная борьба за превращение безграмотной массы трудящихся в общество носителей самой передовой социалистической культуры.

Луначарский осознавал всю глубину, масштабы и сложность этой задачи. Выступая в 1919 г. перед организаторами внешкольного образования, он говорил: «Прежде всего в России, где насчитывается громадное количество безграмотных, вырастает… огромная задача обеспечить право и обязанность каждого быть грамотным… Приятнее, конечно, — увлекаться вопросами народного театра, рисовать перспективу чудесных народных домов, но нужно об этом не только мечтать, нужно работать. Прежде всего надо спуститься и в нижний этаж… и помнить, что основная, тяжелая массовая работа — это именно работа по борьбе с безграмотностью, с самым примитивным, самым грубым невежеством»[12]. Не случайно борьба за преодоление культурной отсталости была названа Луначарским «третьим фронтом». У этого фронта было крайне мало «войск» и технических средств. В 1922 г. различные учебные заведения выпускали около тысячи учителей в год, что, по словам Луначарского, едва покрывало естественную убыль «нормально умирающих». Хочется привести весьма примечательный подсчет Луначарским «стратегических» средств: «…чтобы ребенок мог писать, ему нужно иметь одну тетрадь в 30 страниц на один год, а нам дают 15 листов на один год на одного ученика. Это еще счастливая цифра. Один карандаш дают на 60 учеников. Одно перо — на 22 ученика. Мы имеем одну чернильницу на 100 учеников»[13]. Сегодня можно только удивляться тому, как в таких условиях был совершен огромной важности социальный переворот в области культуры.

А. В. Луначарскому приходилось решать самые различные вопросы: как обуть, одеть и обеспечить питанием школьников и учителей; где достать транспорт для подвоза ребят к школе; как привлечь к занятиям максимальное число детей; как поступать с верующими учителями; где найти необходимые книги для библиотек и т. д. В этой каждодневной, подчас в силу тех или иных обстоятельств почти невыполнимой работе он всегда старался находить оптимальное решение, привлекал к ней внимание партийных, советских органов, общественных организаций. Без осознания этих сложностей процесса культурного развития страны в самые первые годы ее существования невозможно понять содержание в смысл выступлений и статей Луначарского по вопросам политики партии в области просвещения в целом и атеистического воспитания в частности. Требовалось создать прочный фундамент знаний о религии и атеизме; только на этой основе были возможны доказательная критика внедрявшихся на протяжении столетий религиозных взглядов и стереотипов, разоблачение классовой природы социальных и нравственных установок религии, раскрытие существа марксистского атеизма, политики партии и государства по отношению к религии, церкви и верующим. Необходимо было также широкое распространение естественнонаучных знаний, показывающих истинный смысл явлений природы, разъясняющих ее законы, не оставляющих места сверхъестественному. При этом Луначарский неоднократно подчеркивал, что само по себе сообщение верующему человеку голых научных фактов еще не способно освободить его сознание от религиозных представлений. Лишь материалистическое объяснение этих фактов поможет формированию научного мировоззрения.

Эти мысли Луначарского сохранили свою актуальвость и сегодня. Мы знаем, сколь далеко шагнула наука в наши дни, мы знаем, сколь широка и разнообразна научная информация, популяризация достижении науки. И вместе с тем отсутствие должной материалистической трактовки новых данных науки порой оставляет лазейку для антинаучного, идеалистического, религиозного их толкования.

Таким образом, борьба за распространение знаний естественно и логично была связана для Луначарского с борьбой за распространение материалистического мировоззрения в массах. Выступая на Первом всесоюзном съезде безбожников в 1925 г., А. В. Луначарский говорил: «…Наша задача должна заключаться в очень основательной, добросовестной и с необычайным напряжением производимой работе по самовооружению и затем по широкому просвещению масс… ваша работа может и должна покоиться только на широкой базе общего, естественнонаучного и социального образования» (с. 292)[14]. Такой подход к делу организации атеистического воспитания составлял стержень всех работ Луначарского, всей его общественной деятельности.

Произведения, составляющие данный сборник, созданы А. В. Луначарским немногим больше чем за десятилетие после победы Октября и в достаточной мере показывают и круг проблем, которыми он занимался, и разнообразие используемых литературных и пропагандистских форм, и, наконец, позволяют нам хорошо представить ту эпоху и те задачи, которые предстояло решить партии и Советскому государству на пути формирования нового человека.

Особенно острой и напряженной была борьба вокруг вопросов об отношении партии и государства к религии, церкви, верующим. Окарикатуривая марксизм, враги Советской власти распространяли слухи о неизбежности репрессивных преследований верующих со стороны новой власти, об уничтожении всего, что связано с религией, о временном и тактическом характере провозглашаемого в документах Советской власти союза верующих и неверующих как основополагающего принципа научно–материалистического подхода к религии. В этих условиях было необходимо доступным и понятным языком донести до масс главное в марксистском понимании религии, раскрыть существо марксистского атеизма. Уже в начале 1919 г. в статье «Об антирелигиозной пропаганде» А. В. Луначарский, разъясняя содержание принятой на VIII съезде РКП (б) Программы партии, говорил о вреде любых форм «глумящейся проповеди атеизма», о признании за каждым человеком полного права «исповедовать и проповедовать любую религиозную систему», о том, что «только популяризация истинно научной точки зрения па христианство и религию является оружием для достижения нашей цели» (с. 197, 194, 201)). Весь пафос его последующих работ был направлен на пропаганду этих положений, на раскрытие марксистских принципов атеистического воспитания. Через десять лет в статье «Политика и религия» Луначарский скажет: «Нужно обхватить религию, зажать ее снизу, не бить, а устранять, выдергивать с корнем, и это может быть сделано только научной пропагандой, моральным и художественным воспитанием масс, в частности, подрастающего поколения…» (с. 452).

И сам автор этих слов показывал наглядный пример ведения такой работы по «обхвату» религии. В настоявшем издании публикуются работы Луначарского «Введение в историю религии» (1918) и «Беседы по марксистскому миросозерцанию» (1924), в которых ва огромном фактическом материале из истории религии и атеизма, общественной мысли, культуры, искусства и науки раскрывается исторически преходящий характер религиозных представлений, показываются причины их возникновения, условия, порождающие их многообразие. Последовательно прослеживая эволюцию религиозных форм, Луначарский одновременно подводил читателя к мысли о несостоятельности богословской апологетики религии, о возможности существования общественных и межличностных отношений без религиозных санкций, без церкви и попов.

В беседе «Марксизм и религия», входящей в цикл «Бесед по марксистскому миросозерцанию», Луначарский обращается и к такой важной проблеме, как отношение марксизма к религии, разъясняет подход пролетарской философии к этому социальному явлению.

«Марксизм, — подчеркивал Луначарский, — обладает… оружием, только ему, как таковому, присущим, а именно законченным социальным анализом религии» (с. 237). И Луначарский великолепно владел этим оружием. Он показывал, что только «социальная борьба под красным знаменем приведет к переходу человечества из царства необходимости в царство свободы. Социализм есть такая общественная организация, при которой общество упорядочивает свою собственную жизнь. Идея провидения, как и идея случая, совершенно изгнана будет тогда из сознания не только теоретически, но и практически повседневным опытом» (с. 238).

Одним из кардинальных принципов социалистической культуры является бережное отношение к наследию. В этом принципе нашла воплощение мудрая, прозорливая, опирающаяся на знание закономерностей общественного развития политика партии по сохранению и умножению культурного достояния народа. С первых дней своего существования Советская власть решительно выступила против беспринципного, нигилистического, некритического отношения к предшествующей культуре, вела острую борьбу против мелкобуржуазных, левацких взглядов на культурное наследие, нашедших, в частности, проявление в пролеткультовских декларациях сокрушения «старого» искусства, «старой» культуры.

Буквально с первых часов победы Советской власти были предприняты шаги к защите культурных ценностей от уничтожения и разрушения. 10 ноября 1917 г. в «Известиях» публикуется письмо А. В. Луначарского к отрядам Красной Гвардии, охранявшим Зимний дворец: «Я, как народный комиссар просвещения, болевший душой за целость художественных и исторических достояний народа, не могу не выразить с восторженной радостью своей глубочайшей благодарности чудесной новорожденной петроградского пролетариата — Красной Гвардии за то, что а в деле сбережения народных сокровищ она являет примеры, достойные преклонения»[15].

Победа революции сопровождалась злобной клеветой, грязными слухами, распространявшимися контрреволюцией. Эсеро–меныпевистская и буржуазная пресса взывала к мировой общественности с призывом защитить русскую культуру от поднявшихся на борьбу варваров. Сообщались различные «достоверные» данные об уничтожении дворцов Кремля, кремлевских и Других соборов, проводился даже подсчет «невосполнимого» ущерба, нанесенного историческим сокровищам, публиковались обращения к Советской власти дезориентированных провокаторами деятелей культуры.

На короткое время — одни сутки — жертвой этих слухов стал даже А. В. Луначарский. 2 ноября 1917 г. он обратился в Совнарком со следующим письмом: «Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Жертв тысячи. Борьба ожесточается до звериной злобы. Что еще будет? Куда идти дальше! Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Вот почему я выхожу в отставку из Совета Народных Комиссаров. Я сознаю всю тяжесть этого решения. Но я не могу больше»[16].

В ответ на заявление А. Луначарского о выходе из состава правительства появилось стихотворение талантливого революционного поэта В, Кириллова «Мы», строчки из которого стали одним из популярнейших лозунгов «Пролеткульта» — «Во имя нашего завтра — сожжем Рафаэля, разрушим музеи, растопчем искусства цветы». Им предшествовали слова: «Мы во власти мятежного, буйного хмеля». Революционный «хмель» разрушения, охвативший некоторую часть населения, распространился и на отношение к религии, культовым сооружениям и предметам, о чем блестяще писал А. Блок в статье «Интеллигенция и революция». В этой связи вставала задача, с одной стороны, защитить культурные ценности, связанные с ней, а с другой — «суметь заинтересовать совсем еще неразвитые массы сознательным отношением к религиозным вопросам и сознательной критикой религий»[17]. Это ленинское требование выработки «сознательного» отношения к религии представляет наиболее важный аспект постановки всего дела атеистического просвещения и пропаганды.

Ложность слухов о разрушениях в Москве стала совершенно очевидной, и уже 4 ноября газеты публикуют обращение Народного комиссара по просвещению «Берегите народное достояние». В нем А. В. Луначарский с присущим ему блестящим мастерством популяризатора, страстного борца за новую культуру образно и доходчиво раскрыл принципиальные партийные позиции в деле защиты ставших народными культурных ценностей, которые, как он писал, помогут «бедняку и его детям быстро перерасти образованностью прежние господствующие классы… сделаться новым человеком, обладателем старой культуры, творцом еще невиданной»[18].

В. И. Ленин отмечал, сколь важна и сложна стоящая перед пролетариатом задача — овладение достижениями предшествующей культуры. «„.Не могу припомнить ни одного известного мне социалистического сочинения или мнения выдающихся социалистов о будущем социалистическом обществе, — писал Ленин, — где бы указывалось на ту конкретную практическую трудность, которая встанет перед взявшим власть рабочим классом, когда он задастся задачей превратить всю сумму накопленного капитализмом богатейшего, исторически неизбежно необходимого для нас запаса культуры и знания и техники, — превратить все это из орудий капитализма в орудие социализма. Это легко в общей формуле, в абстрактном противопоставлении, но в борьбе с капитализмом, который не умирает сразу и тем более бешено сопротивляется, чем ближе к смерти, это задача величайшего труда»[19]. «Сохранить» ценное, общечеловеческое, необходимое и «отбросить» классово чуждое, анахронистичное, исчерпавшее себя наследие прошлого можно было лишь путем кропотливого и тонкого анализа самого этого прошлого, его места в социальной и духовной жизни народных масс. Здесь требовались не только знания, не только верность идеалам и принципам марксизма, но и глубокое понимание психологии различных социальных слоев, «чувствование времени». Луначарский сумел в кратчайшие сроки стать одним из наиболее компетентных и авторитетных деятелей нашей партии и государства в деле сохранения культурных ценностей прошлого.

А. В. Луначарский внес огромный вклад как в теоретическую разработку, так и, главное, в практическое решение задачи «величайшего труда» — выявление и сохранение того ценного, что оставило в наследство социализму все предшествующее развитие человечества.

Ставя перед читательской аудиторией вопрос, что значит усвоить культуру прошлого, он писал: «Это прежде всего значит сохранить ее, это значит бережно относиться к ее памятникам; во–вторых, это значит и изучить художественные памятники, идеологические построения различных эпох в их связи с этой эпохой, » т. е. научно–исторически; в–третьих, это значит использовать все те их положительные черты идеологического, тематического и в особенности технического порядка, которые могут пригодиться при создании новых творений; это значит, наконец, непосредственно использовать в качестве источника высокой эстетической эволюции то, что в сознании прошлого является, действительно прекрасным и может найти отклик и в современном сознании» (с. 443). Здесь содержится развернутая программа отношения к культурному наследим прошлого, в том числе и связанному с религией, программа, которой наша партия следовала на протяжении всех лет своего существования.

В статьях «Кому принадлежит церковное имущество?», «Почему мы охраняем церковный ценности?», «Сохранение и изучение памятников церковного искусства» и других Луначарский разъяснял отношение партии к культурному наследию прошлого и верующим, и атеистам. Тем, кто упрекал Советскую власть в нигилистическом небрежении достижениями, мастеров искусства, архитектуры, музыки прошлых веков, и тем, кто, напротив, призывал «сжечь Рафаэля».

Так проблема взаимосвязи, взаимодействия искусства и религии из сферы теории переместилась в практическую, повседневную жизнь.

Конечно, говорил Луначарский, «мы знаем, что отрекаться от прошлого человечества и от его культурных достижений нигде и никоим образом не следует» (с, 411). Но искусство является мощной формой пропаганды и агитации и «действуют при его помощи как слева, так и справа» (с. 415). Поэтому–то задача атеистической пропаганды как раз и состоит в том, чтобы обнажить скрывающиеся за религиозной формой социальные, нравственные, художественные взгляды творцов религиозного искусства, показать реальные исторические надежды и устремления, нашедшие в них столь причудливое воплощение.

Использование церковью на протяжении веков эмоциональной и эстетической силы художественного творчества для укрепления религиозности, привлечения масс к религии породило богословское представление об органической связи религии и искусства, о том, что только благодаря религии стало возможным вообще существование живописи и музыки, архитектуры и литературы. В статьях «Пермские боги», «Боги хороши после смерти», «Искусство и религия», представленных в сборнике, Луначарский указывает на антинаучность и несостоятельность религиозно–идеалистических интерпретаций взаимоотношения искусства и религии. С другой стороны, пронизанность произведений искусства религиозной проблематикой усложняла процесс восприятия его массами трудящихся, которые порывали с религией, видели в ней политического противника нового строя. В этих условиях необходимо было объяснить природу религиозного искусства, вычленить содержащийся в нем эстетический и эмоциональный смысл, показать его непреходящую ценность. «…Одной из форм смерти религии, — писал Луначарский, — является перенесение ее идей, чувств, церемоний в сферу явно художественную, в сферу развлечения, в сферу светского зрелища» (с. 417—418). Опираясь на известные высказывания К. Маркса о диалектике восприятия художественного творчества эпохи античности и нового времени, Луначарский в статье «Боги хороши после смерти» и ряде других последовательно и популярно изложил существо материалистического воззрения на место и роль религиозного искусства.

Рассматривая религию не изолированно, а в широком контексте мировой истории, Луначарский показывал ее разнообразные функции па различных этапах развития человечества, в тех или других конкретных ситуациях, указывал на тесную взаимосвязь религии и политики.

Известно, что буржуазия в своей борьбе с феодализмом выступала против политической роли церкви как союзника феодалов, провозгласила лозунги свободы совести и веротерпимости, лишила церковь былой роли в политической жизни. За эпохой, когда «религия… совпадала с политикой» (с. 446), отмечал Луначарский в своем выступлении «Политика и религия», наступило время относительного отстранения религиозных организаций от политической жизни. Но уже к началу XX в., времени выступления на политическую арену партий пролетариата, буржуазия стала искать в церкви союзника для борьбы с ними, а со своей стороны, на почве «широкой либеральной терпимости духовенство не только сумело укрепить свои позиции, но и постепенно перешло в наступление, развертывающееся на Западе и сейчас…» (с. 450).

Сохраняют свою актуальность замечания Луначарского о том, что в условиях империализма, общего кризиса капитализма «мы видим скорее оживление конфессиональных воздействий на политику, чем их ослабление» (с. 449), Это точное наблюдение было сделано в 1929 г., в канун прихода фашистов в Германии к власти.

Очевидность крепнущего союза буржуазии и религии стала особенно ясной сегодня. Оказавшись перед лицом краха буржуазных идеалов и принципов как в массовом сознании, так и в политической жизни, идеологи капитализма пытаются реанимировать религиозные взгляды, внедрить церковь в политические структуры. Так называемый «религиозный ренессанс», о котором твердят на Западе, отнюдь не продукт некоей внутренней жизнеспособности религии, а следствие попятного движения буржуазии к религии и мистике в поисках последнего убежища от неминуемого краха. «Наступление» религии, о котором прозорливо писал Луначарский, есть прежде, всего «отступление» к ней буржуазии. «У религии есть политическое жало» (с. 453), — говорил он. И сегодня мы видим/как его пытаются направить против революционного и национально–освободительного движения, против социализма и марксизма, против идеалов демократии и мира.

Развивая ленинское атеистическое наследие, в сердцевине которого лежало требование подчинения вопросов борьбы с религией классовым задачам пролетариата, делу строительства социализма, А. В. Луначарский говорил: «…вся наша борьба за социализм, борьба за индустриализацию, борьба за сельское хозяйство, борьба за плановость той или иной области хозяйства, за реформу быта, за всю экономическую сторону жизни человека, — есть борьба против религии» (с. 461). В своих выступлениях на втором съезде Союза воинствующих безбожников СССР в 1930 г., откуда взяты вышеприведенные слова, он разъяснял политику партии в отношении к религии и церкви, обращался к заветам основоположников марксизма–ленинизма, опирался на опыт первых лет атеистического воспитания в стране. Красной нитью в них проходит мысль о необходимости органично вписать его в самые различные сферы социальной жизни, привлечь к нему внимание деятелей науки и культуры, передовиков производства и мастеров искусства. Обоснованные им три пути преодоления религии — борьба за социализм, широкая пропагандистская атеистическая работа, соблюдение социалистического законодательства о культах — остаются и сегодня определяющими успех дела атеизма. Нередко можно слышать о том, что в 20—30–е гг. в антирелигиозной работе преобладала воинственная, антиклерикальная, ненаучная практика. Знакомство с работами А. В. Луначарского позволяет воочию убедиться в неправомерности такой точки зрения.

Следуя ленинскому завету, Луначарский в своих выступлениях и статьях подчеркивал необходимость союза с представителями естествознания, с теми буржуазными учеными, чьи работы можно использовать для борьбы с сохраняющимися религиозными пережитками. И мы знаем, что издательство «Атеист» (при поддержке Луначарского) в 20—30–е гг. внесло вклад не только в научно–атеистическое просвещение масс, но и в науку и культуру в целом (назовем лишь несколько работ, выпущенных этим издательством: Л. Леви–Брюль «Первобытное общество», Дж. Фрэзер «Золотая ветвь» я «Фольклор в Ветхом завете» — книги, переиздаваемые и сегодня).

…Более полувека минуло с той поры, когда развертывалась столь многосторонняя яркая деятельность Луначарского, направленная на просвещение масс, их атеистическое воспитание. Велика его заслуга в становлении общества массового атеизма. Разумеется (что вполне закономерно), не все мысли, высказанные Луначарским в 20–е гг., выдержали испытание временем, не все произведения целиком сохранили свою актуальность. Современный читатель не со всем может согласиться. И все же многое из того, что создано этим пламенным борцом и пропагандистом, живет сегодня, волнует читателя, будит, будоражит его мысль. Со страниц его произведений читателю слышится живой голос Луначарского, его слово, умное и меткое, окрыленное верой в будущее, слово, обращенное ко всем и каждому в отдельности.

Ю. Пищик

ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ РЕЛИГИИ

Эта книга вышла первым изданием в 1923 г. В предисловии Луначарский сообщил, что она представляет собой лекции, прочитанные им в Петербурге в октябре 1918 г. на курсах для инструкторов политпросветработы. Лекции были застенографированы, и спустя четыре года Луначарский отредактировал стенограммы, превратив их в популярную книжку. Она быстро разошлась, в 1924 г. был выпущено ее второе издание, уточненное и исправленное автором, а спустя некоторое время вышло третье издание (без указания года выпуска).

«Введение» было встречено положительными рецензиями в прессе, в которых вместе с тем отмечались и определенные недостатки, например, некоторая идеализация древнегреческой и древнееврейской религии, скомканность в изложении истории Реформации и толстовства. А. В. Луначарский и сам понимал несовершенство своей книги, на серьезную доработку которой у него не хватало времени. Однако популярность и живость изложения обширного материала завоевали книге успех у широкого читателя.

Текст воспроизводится по третьему изданию с некоторыми уточнениями в соответствии с современной орфографией и незначительными сокращениями. «Введение» публиковалось в сборнике «А. В. Луначарский об атеизме и религии» (М.,1972).

ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

Товарищи, на мою долю выпало прочесть историю религии в трех лекциях. Само собой разумеется, что ни о каком полном курсе, дающем представление о самой сущности этой науки — истории религии, в трех лекциях не может быть и речи. Это чрезвычайно обширная область познания, по которой существует громадная литература, и не только на иностранных языках, — имеется большая литература и на русском языке. В нее я могу вас только ввести. Я постараюсь этот курс, который должен уложиться в 3 лекциях*, сделать введением в изучение истории религии; я хочу дать вам для этого несколько ярких картин, характеризующих наиболее важные моменты истории развития религии. Так, в первой лекции я желал бы изложить вам теорию происхождения религии, т. е. первобытного анимизма[20], с переходом этого первобытного анимизма в то, что называется мифом.  

На самом деле три лекции превратились в шесть, а план остался тот же.

Затем в эту же первую лекцию я хотел бы включить характерные и наиболее основные языческие религии, т. е. религии дохристианского типа, именно индусскую, иранскую и эллинскую. Во второй лекции я постараюсь познакомить вас с наиболее важными моментами развития еврейской религии и христианства вплоть до современных форм его. В третьей лекции я сосредоточу ваше внимание на пантеизме и затем на современном научном социализме, как форме миросозерцания, отменяющего прежние религиозные верования. Вот каков общий план тех трех лекций, с которыми я имею намерение выступить.

В настоящее время можно считать вопрос о происхождении религии более или менее выясненным. Современная наука дает достаточные объяснения этого явления, и если еще в области науки существует спор между отдельными школами историков религии, то этот спор для нас, социалистов, решен. Есть до сих пор люди, утверждающие, что будто бы первобытная религия дикарей представляет собой вырождение еще более первоначальной религии, которую бог сам дал Адаму или вообще первым людям[21]. Науке с такими утверждениями делать нечего. Тут просто обычное скопление ухищрений, которые священнослужители различных религий пускают в ход для того, чтобы оградить свои интересы от науки, которая разбивает в пух и прах их положение о боговдохновенности и божественном происхождении религиозных верований.

Существует также некоторая средняя линия — полуметафизическая школа в истории религии, которая хочет из поэтического чувства, из поэтических впечатлений, получаемых человеком от природы, вывести религиозные верования. Но и эта доктрина, которая наиболее ярко представлена Максом Мюллером[22] и его школой, должна считаться совершенно ненаучной.

Что касается нас, социалистов, которые ни в какой мере не желают кокетничать с религией, не желают выдвигать религиозные верования как нечто стоящее в другой плоскости, вне развития остальных сторон человеческой культуры, то для нас подобная средняя линия неприемлема совершенно.

Антропология* выясняет с достаточной точностью вопрос о происхождении религии, причем к последнее время к этой замечательной доктрине о происхождении религии, которая была развита Тейлором в его книге «Антропология»[23], — книге, которая рекомендуется к прочтению всякому человеку, интересующемуся этим вопросом, — к тейлоровскому представлению о первобытном анимизме, что было почти его открытием, присоединилось представление о еще более начальной стадии, которую можно назвать стадией страха перед трупом.

 Наука о человеке.

Но, по существу говоря, при ближайшем, более внимательном рассмотрении оказывается, что страх перед трупом как основа и, так сказать, первый проблеск религиозного чувства у первобытного человека сливается неразрывно с первой стадией, т. е. анимизмом, или верой в духов, и религией становится только на стадии анимистической.

Сейчас я приступаю к простому конкретному изложению историй религиозных верований на самых примитивных ступенях развития, которые мы повсюду встречаем у первобытных дикарей, которые типичны по связи своей с нынешним развитым стройным религиозным сознанием и разоблачают его внутреннюю сущность.

У животных религиозных представлений нет, во у животных есть страх и надежда. Самой основной и серьезной для нас эмоцией является именно эмоция страха. Дарвин в своей книге о проявлении чувств у животных рассказывает, между прочим, о собаке, которая испытала величайшее волнение и ужас, когда лист бумаги, лист газеты, гонимый ветром, понесся по полю. Собака, которая привыкла считать лист бумаги существом неподвижным, при этом неожиданном для нее движении листа испытывает нечто вроде мистического страха. Что мы разумеем под словом «мистический ужас»? Когда собака боится кнута, она боится совершенно определенной вещи, она знает, что кнут может причинить ей боль, но в данном случае она испугалась чего–то неопределенного, ее испугала в данном случае эта самая неизвестность, непонятность происшедшего явления. Всякий животный организм имеет различные приспособления для реагирования на разные внешние впечатления.

Когда живое существо встречается с каким–либо явлением, то оно реагирует, отвечает на него: оно или убегает, или бросается, как на добычу, или остается равнодушным и т. п. Часто живое существо «знает», как реагировать на это: например, собака, которой дается кусок мяса, сначала понюхает его и затем начинает есть. В других случаях это живое существо «не знает», как реагировать; когда оно не знает, оно колеблется; этому колебанию соответствует чувство, могущее быть выраженным словами: «а может быть, это опасно? может быть, от этого возникает боль?», — животное не знает, с какой стороны ждать этой опасности и боли, — тогда получается тревожное чувство неизвестности. Все эти чувства мы предполагаем в животных по аналогии* с нами самими. Именно это чувство в данном случае испытывала собака Дарвина — то самое чувство, которое является родоначальником религиозного чувства.

 По сходству.

Человек приблизительно разбирался в том, что может служить ему пищей, кто его друг, его враг, что такое деревья в лесу или ручей; он наблюдал явления, которые могли причинить ему боль; он понимал, что такое огонь; он знал, что нельзя ходить по воде, не умея плавать, в глубоких местах; он знал, что он может встретиться с известными ему опасностями, но очень часто, особенно в темноте, когда человек не вполне уясняет себе то, что он видит, ему должно быть просто жутко. Мы знаем, что иногда человеку в темноте мерещится то, чего совсем нет. Просто белеет береза, и ничего опасного нет, а человек начинает с напряженным вниманием всматриваться в это непонятное ему нечто, в душу его вселяется тревога — а не развернется ли из этого какая–нибудь опасность? Это роднит человека с животным, и вот это чувство тревоги перед непонятным и вызывает впоследствии то, что называется религиозным чувством.

Человек обладает более высоким интеллектом, чем животное, он более определенно связывает одно явление с другим, он ищет причинную связь. Это животное–человек, реагируя на что–нибудь, не останавливается только на данном; он свое действие, свою реакцию распространяет не только на него, но связывает его с другими явлениями или предметами. Скажем, человек испытывает боль в ноге. Как же он реагирует? Он должен знать, отчего это происходит, он должен знать, какая причина производит эту боль. Он рассматривает свою ногу. Оказывается, что туда попала заноза. Он понимает, что эту занозу нужно вытянуть и тогда боль исчезнет. Значит, для того, чтобы реагировать на это явление, чтобы прекратить боль, нужно сознать причинную связь между этим куском дерева, впившимся в кожу, и ощущением боли. Это настолько просто, что даже многие животные, например некоторые обезьяны, во многих случаях такую причинную связь усматривают. Но человек эту причинную связь развивает все больше и больше, идет в этом отношении все дальше и дальше; он изучает как явления и предметы, так и те результаты, которые из них получаются, т. е. задается вопросом, что ему нужно сделать при определенном условии для того, чтобы добиться известных результатов. Таким образом он овладевает постепенно природой, он влияет до известной степени на нее, у него уже есть определенные методы, определенные способы воздействия на окружающую природу.

Изучение связи явлений, изучение того, что именно пужно делать в тех или других обстоятельствах, чтобы добиться тех или других результатов, приучают его к рассмотрению всех явлений в их причинной связи и приучают его спрашивать себя, когда какое–нибудь явление происходит, — что служит этому причиной?

Но как у животных бессловесных, так и у человека имеется некоторый ряд явлений, причину которых он никоим образом не может себе объяснить; есть целый ряд явлений, причина которых ему совершенно неизвестна.

Макс Мюллер предполагал, что первобытный человек должен был спрашивать себя — почему солнце восходит на востоке и заходит на западе? Почему бегут реки, почему веют ветры? Но на самом деле дикари вовсе не спрашивают себя об этом, и только на гораздо более поздней стадии развития культуры люди начинают задаваться такими вопросами. Когда кто–то из исследователей задал такой вопрос бушменам Южной Африки, то эти последние страшно смеялись над ним, находили его ужасно глупым человеком, потому что — как можно спрашивать о вещи, которая сама собой разумеется и каждый день происходит? Мы знаем, что это так бывает, а почему — об этом нелепо даже и спрашивать, — вот каково было их рассуждение. Мы и сейчас имеем целый ряд явлений, которые весьма загадочны для человека малообразованного, но о которых он вовсе не спрашивает себя. Представьте малограмотного человека, которого мы спросили бы, почему бьется сердце. Что он вам на это ответит? Он, вероятно., ответит, как бушмен, — бьется, потому что так устроено. Он не задавался этим вопросом, он не спрашивал себя об этом, и он не может объяснить, в чем тут дело, какая причина действия этого органа, почему этот орган работает все время так равномерно. О привычных вещах не спрашивают себя. Никто не спрашивает себя, почему кровь красна или почему у руки 5 пальцев. Но даже далеко не каждый интеллигентный человек может сказать точно, почему мы можем поднять руку, когда захотим. Из 5 интеллигентов найдется трое, которые ответят, но и то, по всей вероятности, не смогут ни в какой мере точно объяснить этого явления. Они скажут, что таков человеческий организм, что таков закон самопроизвольных движений и т. д., но очень редко вам в ответ на этот вопрос будет изложена та теория, тот взгляд на связь между сознанием и физическими явлениями, который с величайшим трудом разрабатывается настоящей наукой и для которого нет даже, в сущности говоря, совершенно удовлетворительного и окончательного ответа. Таким образом оказывается, что человек может жить в обыкновенных, совершенно определенных условиях, в определенной обстановке, не спрашивая себя о величайших явлениях, привычных ему настолько, что никто о. них и не говорит. Если человек может жить, не спрашивая себя, как устроен его организм, почему его воля может передаваться во внешних его движениях, — даже на нашей ступени развития человеческого познания, то на очень первобытной стадии развития, естественно, он так же точно не задавался вопросами о солнечных лучах, течении рек и т. д. Мысль обо всем этом родилась уже гораздо позже.

Но есть такие явления, которые сразу заставляют спрашивать себя: что это и почему? Это — явления, которые связаны с голодом, холодом; явления, связанные с болью.

Что касается голода и холода, то тут все для первобытного человека было более или менее ясно; он скоро начинает замечать и отличать то, что годится в пищу, от того, что не годится. Вопрос о пище является одним из самых существенных вопросов, занимающих дикаря. Так, например, Кук[24] рассказывает, что австралийские дикари, с которыми ему приходилось встречаться, когда научились говорить по–английски, то решительно о всяком слове, которое они слышали и которого но понимали, о всякой вещи, которую им показывали и которая была им незнакома, прежде всего спрашивали — можно это есть или нет, потому что этот вопрос был для них самым существенным. Когда их пускали на корабль, где было много всяких незнакомых им вещей, где были пушки, паруса, всякие машины, они ничем этим не интересовались, они интересовались исключительно только тем, чем их угощали. И в этой области они обо всем подробно расспрашивали, они все рассматривали, разбирали и очень интересовались, только ли белые могут есть то или другое кушанье или также и дикари.

Немецкий писатель Гроссе[25] приводит первую молитву, которую он записал от одного дикаря из племени печерегов, очень мало развитого племени. Этот дикарь сидел и повторял все время один и тот же припев; когда он пытался перевести этот припев, то оказалось, что это значило: «Гороху, который едят белые, я бы охотно поел». И это было все содержание той «поэзии», которой он развлекался в течение многих часов.

Но есть явления более загадочные, и таким явлением была, например, боль. Каждый дикарь понимал, что если кто–либо колет его в бок, то ему больно, и тут, так сказать, причина этого ощущения налицо; но если никто его в бок копьем не колет, а между тем у него «колет в боку», то это уже загадочно до крайности, и тут нужно придумать, что бы это такое значило? Кто же это его колет, когда никого не видно?.. И от этого дикарю становится жутко. Он не понимает, в чем тут дело, тем более что боль эта иногда достигает чрезвычайно больших размеров, влечет за собой мучительное состояние, а иногда кончается смертью.

Вот это такой вопрос, такое явление, мимо которого человек не может проходить без особого внимания, которое крайне заинтересовывает человека.

В один прекрасный момент, после, иногда, больших страданий, человек оказывается совершенно изменившимся, лежит окоченелый, холодный, неподвижный, не может больше шевелиться, что–то сделалось с ним такое. Если оставить его так лежать, то он начинает пухнуть, разлагаться, распространять зловоние, вокруг другие люди также начинают заболевать и умирать. Стало быть, он опасен, он вреден, этот умерший человек, и его нужно или сжечь, или закопать в землю, или в воду выбросить, а иначе будет беда. Это, с одной стороны, совершенно понятно и рационально, тут ясен вывод, что труп опасен, потому что разлагается и, как разлагающийся кусок мяса, является источником заразы. Но тут уже и другая мысль имеет место, тут возникает такой вопрос: нельзя ли сделать сопоставление между этим мертвецом и тем вредом, который он причиняет, т. е. той болью, той болезнью, которая в дальнейшем своем развитии приносит смерть, делает человека мертвым? Может быть, этот самый мертвый брат и есть то существо, которое причиняет болезни? Вот вопрос, который задает себе дикарь на очень примитивной стадии развития.

Он говорит, если мертвого брата оставить у себя в шалаше или пещере, то непременно заболеешь. Если при наличии какого–либо явления происходит определенный результат, то тут устанавливается причинная связь. И вот, дикарь делает вывод, что, стало быть, это мертвый брат делает. Но у дикаря нет представления, что в том случае, когда человек становится мертвым, он делается вещью, что он абсолютно не может причинить никакой боли сознательно. Нет, дикарь этого не думает, и он этого не думает на основании целого ряда совершенно правильных сделанных им наблюдений. Во–первых, он констатирует, что смерть не всегда бывает окончательной, что бывают обмороки. Что такое значит обморок? Это значит, человек обмер, т. е, не совсем умер, кажется мертвым, а потом — смотришь — и ожил. Притом, когда он обмер и лежал неподвижно, то переставал дышать. Этого «духа» в нем не было налицо, а потом «дух» вернулся, «дыхание» вернулось, и жизнь к нему вернулась в то же самое время.

Затем следующее наблюдение: есть такое состояние, которое похоже на смерть, это именно — сон. Сон можно наблюдать извне и изнутри. Когда он извне наблюдает сон, он видит человека, который не движется. Может быть, он умер? Может быть, это уже мертвый брат? Может быть, его нужно бросить в огонь? Вот попробую его воскресить, сотрясти за плечо. Зашевелился, оказывается, значит, что он жив. А когда я его спрашиваю, что с ним было, он говорит, положим, что ходил в лес и охотился на кенгуру.

«Как так, я видел тебя здесь, как ты лежал неподвижно, точно мертвый?!.» А тот будет горячо доказывать, — так как он не может ясно разграничить сонное и бодрствующее свое состояние, так как он не знает, что сон есть один из видов нашего сознания, есть известный процесс в нашем организме, — то будет горячо утверждать, что он был в лесу и делал там то–то, причем, может быть, ему явились и мертвые люди, потому что вы великолепно знаете, что они снятся нам, живым, самым спокойным образом.

Значит, отсюда вывод — так как я сам могу это проверить, сам бываю в таком состоянии, вижу разные места и делаю всякие дела в то время, как я лежу на своем месте и слабо дышу, — значит, в человеке есть двойник!

После того, как человек умирает, или когда он спит, этот двойник может являться во сне другим людям, а когда сам человек спит и испытывает разные приключения, уходит в разные места, то это значит, что двойник уходит из тела, когда тело перестает дышать, и снова возвращается, когда тело дышит. Стало быть, особое значение имеет дыхание, как Библия говорит, «живое существо, имеющее горячее дыхание в ноздрях своих». Вот это горячее дыхание в ноздрях есть дух, дыхание, душа. Все эти слова на славянских языках происходят от звука «тх», который обозначает процесс дыхания. Бездыханный, неодушевленный — вот термины, которые характеризуют неподвижность, неживое состояние, или такое состояние, в котором живое существо перестает быть живым. Где дух, там одушевленность, там душа.

Душа может покинуть тело, затем может вернуться в тело и может покинуть его вовсе, может исчезнуть, может являться людям в форме зримой, но очень странной, прозрачной, так сказать, в форме привидений, призраков, и, наконец, может действовать совершенно неприятно, может начать поражать человека в сердце, в печень, в голову — куда угодно, отчего будет получаться колющая или пилящая боль или ощущение вроде ударов, которые, очевидно, причиняет этот незримый враг.

Вот сущность мыслей, которые развивал перед собой на основании точных наблюдений дикарь и из которых он делал умозаключения о двойственности человеческой природы.

Он говорил, что человек, т. е. «я», имеет тело, с одной стороны, и душу, с другой стороны, они бывают вместе, они бывают и порознь. Так человек научается разрешать такие вопросы, относительно которых он не может получить ясного и реального ответа. Когда он не знает, откуда то или другое явление произошло, он отвечает просто: это сделал мертвый брат, это дело невидимых духов. Ветер веет — это пролетают духи; вода струится — это духи играют; гром разражается — это духи сражаются между собой; сменяется день ночью или лето зимой — все это также зависит от этого самого сонма духов, от которых зависит, посылать ли человеку боль или что–либо хорошее, удачу или неудачу.

Этот дух, стало быть, есть не только просто нечто, что имеет свою другую сторону, что шевелится само, как шевелится человеческое тело по приказу души, но и все окружающее вас может шевелиться по приказу тех духов, которые прежде жили, а теперь умерли и расстались с телом.

Отсюда постепенно развивается религия в подлинном смысле. От одушевления природы мы имеем переход к попыткам вступить с нею в связь. Человек стремится вступить в союз с этими незримыми силами, старается заключить с ними «завет». И вот этот союз, этот завет и есть то, что называется религией.

Религией называется построение, удовлетворяющее потребность человека войти в условную связь с миром, со вселенной, со средой, в которой он живет.

Если бы человек первоначально, на первых ступенях развития, представлял себе эту среду, как бездушную машину, как какой–то автомат, он был бы глубочайшим образом несчастлив, он был бы близок к отчаянию, влачил бы жалкое существование.

Общество того времени — это первобытные роды, небольшие кочевые племена, разобщенные и враждующие, и если бы при такой обстановке человек имел правильное материалистическое представление о мире, то ему было бы бесконечно жутко и печально.

Но на самом деле человек чувствовал себя совсем не так; он чувствовал, что есть предметы, есть животные, есть люди и есть духи, бессмертные и все, что есть в мире, все делается их содействием и волею. Животные и люди тоже действуют, но всегда по повелению того духа, который в них дышит. А все остальное в природе и жизни человека зависит от тех духов, которые вылетели у;ке из тела, потому что находящиеся в пространстве духи — это те же самые духи, которые были раньше в людях и потом вылетели из них. Стало быть, с ними можно разговаривать, стало быть, с ними можно договариваться определенным образом.

Прежде всего, конечно, каждый двойник, как настоящий человек, хочет есть. Эта мысль у дикарей возникала прежде всего, ибо чувство голода в высшей степени свойственно было первобытному человеку, — это было его главное, преобладающее настроение. Поэтому он считает, что мертвый брат — прежде всего голодный брат, и если он вредит, если он делает пакости людям, то прежде всего потому, что ему хочется есть. Значит, нужно его накормить.

Следствием такого рассуждения, что голодного мертвого брата нужно кормить, явилась жертва (жратва). Жертва заключается в том, что, когда ты сам ешь, не забудь бросить часть пищи или вылить ее для духов и сказать непременно приветливо, чтобы не обидеть их: «Вы не сердитесь, придите ко мне полакать молока или поесть каши, я даю вам, сколько могу, не сердитесь уж на меня». Вот это приглашение и эта просьба и есть то, что потом называется молитвой. Жертва и молитва есть те же отношения между человеком живым и мертвым, какие были между живыми людьми, потому что в тех условиях, когда к людям приходило какое–нибудь более сильное племя и говорило, что будет воевать с ними, будет лупить их дубинами и колоть копьями, то, если подвергаемые нападению были слабы, они говорили: «Мы дадим вам все, что имеем, возьмите, но оставьте нас живыми», причем, если нужно было очень унизиться, чтобы проявить свою покорность, то становились на колени, как бы говоря: «Мы маленькие, беззащитные люди на земле, делайте с нами, что хотите, мы в вашей воле, но оставьте нас живыми». Исходя из таких людских отношений, человек считал, что в отношениях с духами нужно поступать таким же образом: нужно становиться на колени, распластываться ниц, приносить жертвы и т. д., и тогда они смилостивятся.

А так как человек тогда был людоедом, так как на первой стадии развития человеческое мясо считалось самым лучшим, то первобытные люди считали, что и духов лучше всего кормить человеческим мясом — зарежут несколько стариков и детей и скажут: «Ну, на, ешь, а остальных оставь живыми». Они отдавали им в жертву человеческую жизнь как наиболее ценное. И даже когда люди перестали быть людоедами, то все–таки, помня, что их деды были людоедами и, значит, настоящая пища для них — человек, считали, что лучше всего кормить духов человеческим мясом, особенно если они очень уж сердятся.

Такова примерно была религия на этой ступени развития. На ней, конечно, колоссально отражались быт и внутреннее разделение общества, разделение классовое.

Пока люди делятся только на старых и молодых, по возрастам, и на мужчин и женщин, до тех пор и духи являются сонмом равных. Еще и сейчас можно найти разные памятники тому, например в «Одиссее», в древней греческой поэме Гомера; там указывается, что, когда капли крови проливаются для духов, они со всех сторон стекаются, как прожорливые голодные птицы, чтобы досыта напиться.

Но уже в древние века, чему мы видим указание в той же «Одиссее», появляется другое представление. Там вы видите, что отношения между духами держатся уже на иных началах. Духи живут в элизиуме[26], среди них выделяются более сильные, отличающиеся большей мощью, и это духи тех, кто на земле был более сильным.

Когда, например, выделяется военная аристократия, будущие феодальные вожди, то это, разумеется, отражается известным образом на их представлении о жизни духов, и понятно, что их предки живут там не так, как предки каждого смерда. О покойниках–смердах никто не подумает — он бродяга, пролетарий как в жизни, так и после смерти. Но когда умирает такой вождь, отец, тогда сейчас же несколько рабов, женщин и детей приносятся в жертву; его каждый день поминают, он могуч в жизни, но и после смерти могуч. А что касается его сына, его наследника, после того как право наследства установлено, то последний всегда будет поддерживаться могучим духом, если только этот сын не будет забывать приносить ему жертвы.

Как на земле выделяется богатырь, так среди духов выделяется бог. Это — существо наиболее сильное, а остальные духи постепенно переходят на положение тех же слуг, рабов, посланцев, какими и живые люди являются по отношению к царям.

Между богами являются свои цари, эти цари живут между собой как бы в ладу, причем один ведает солнцем и звездами, другой — огнем, третий — водой и т. д., но оказывается, что между всеми этими богами родоначальник царского рода заведует всеми, вообще является отцом людей и богов. Он породил всех и есть непосредственный корень также и всех людей.

Конечно, если у одного племени один бог, а у другого — другой, то при встречах неминуемо начинаются споры. Одни говорят: наш бог — настоящий бог, а вад1 бог — не настоящий, так как они не могут все–таки отрицать, что существует и этот другой бог, ибо–он нагоняет на них разные неприятности, мор, болезни или еще что–нибудь.

Если вдруг такое несчастье выйдет, что враг победит данный народ, то, значит, у враждебного бога есть известная сила. Полудикари обычно считают, что их бог борется вместе с ними с тем чужим богом, причем их бог — светлый бог, который поддерживает честных людей, а бог врага, разумеется, — скверный бог, который поддерживает злых людей.

Между богами идет бой: племенное божество данного племени вступает в распрю на небе с племенным божеством другого племени в то время, когда сами эти племена дерутся между собой.

Нас не должно удивлять, что так рассуждают дикари, потому что у нас теперь мы наблюдаем то же самое. Есть английский, русский, немецкий, американский, есть японский и много еще богов, есть французская, немецкая и японская вера, которые находятся в союзе между собой тогда, когда дипломаты поладили, и которые разрывают свою связь, как только дипломаты не поладили. Они говорят, что бог един, но каждый утверждает, что бог с ними, — с нами бог, разумейте, языцы. Англичане говорят, что бог с англичанами, а немцы с полной несомненностью утверждают, что настоящий бог есть «наш старый верный немецкий бог». Как единый бог сам обсудит этот вопрос, — неизвестно, но жрецы, служители бога на земле, священники, совершенно определенно и отчеканенно заявляют, что бог находится с тем народом, который платит им жалованье, и, получая жалованье от этого народа, они производят определенные молебствия, они призывают победу к знаменам своего народа. Таким образом, одновременно в соборе св. Павла в Лондоне и где–нибудь в Шарлоттенбурге или Потсдаме служат молебствия одному и тому же богу о даровании победы. А потом бог должен взвесить, за кого ему заступиться.

Разумеется, выходит так, что бог заступается за того, кто победил. Отсюда и мудрая пословица — на бога надейся, а сам не плошай, т. е. поскольку ты сам не сплошаешь, постольку окажется, что и бог с тобой.

Аристократическая религия богов вводит некоторые перемены в область первобытных религиозных представлений.

Мы видим, что во всяком племени есть свой старший бог. Неправильно, что политеизм, т. е. многобожие, отрицает единобожие, он не отрицает его, он считает, что есть один бог, который властвует над всеми, а кроме того, у него есть подручные, братья и сыновья, существование которых и христианское единобожие не отрицает. Мы еще к этому вернемся, когда будем изучать христианство.

Политеизм эллинов говорит, например, что есть один настоящий бог — Зевс, а у него есть сыновья, которые родились в разные времена, т. е. есть еще и другие боги, но это уже боги подручные, которые без отца ничего не могут сделать. В христианстве же это совсем непонятно—бог един, но троичен в лицах. Есть бог и есть сын, но вместе с тем он сам в своем сыне, а сын единосущен отцу. На этом сколько зубов сломали богословы, и до сего дня все–таки неуяснена троичность единого бога христианской религии. Или один, или три, а одновременно и один, и три — это уже совершенно непонятно.

Затем есть еще матерь божья и угодники, которые могут творить чудеса и которым приданы были специальные обязанности, один — на море помогает, другой — против пожара и т. д. Так что, по существу говоря, и христианская религия недалеко ушла от политеизма. При многобожии каждый своего бога противопоставляет другим богам и думает, что его бог — настоящий бог, а другие боги — злые боги, но это ведь делают и христиане. Они говорят, что существует бог и существует дьявол; дьявол — это бог, который воплотил все злые силы, бог не такой уж мизерный, потому что сколько тысяч лет проходит, а настоящий светлый бог никак не сладит с ним. И сын его сходил на землю, и жертву принес, и искупил все старые грехи, и все–таки ничего не поделал, — дьявол мешает; уже две тысячи лет прошло, а пока что дьявол все еще не пускает Христа к тому, чтобы провести в жизнь людей свою заповедь. Так что и с этой точки зрения мы видим опять–таки в христианстве двубожие. Мы постоянно слышим, что говорят — «зло от дьявола», но бог существует и, по–видимому, не в состоянии помешать этому злу, потому что людей грешных гораздо больше, чем людей праведных, как это всем известно. Так что, по–видимому, дьявол обладает большой силой прелести по крайней мере; на то он и «лукавый», разумеется.

Здесь приходится подчеркнуть переход первобытного анимизма к мифам. На чем основывается это? На том, что явления природы начинают интересовать человека.

Почему он заинтересовывается происшествиями на небе? Потому что он от них крайне зависит. Обычно уже в земледельческий период начинается развитие мифов. Земледелец очень зависит от солнца, дождя, града и других небесных явлений, поэтому он ими крайне интересуется, он постоянно смотрит на небо и думает: что будет, засуха или дождь?

Кругооборот года — весна, лето, осень и зима — представляет собой громадный интерес для земледельца, который с ним соразмеряет весь свой быт; поэтому его крайне интересует, что там происходит и чего можно ждать.

Все это входит в знакомый нам уже анимизм. Явления природы зависят, по представлению человека, от жизни богов, боги устраивают так или иначе свою жизнь, и от этого происходят те или другие явления природы. Так объясняются постоянно повторяющееся перемещение времен года, постоянная смена цветущего лета тяжелым временем года — зимой на севере и т. д. Каждое время года превращается в определенное событие, которое лежит в основании этого постоянного круговращения, и, истолковывая небесные явления через посредство знакомых ему земных явлений, человек создает роман богов, судьба которых якобы и отражается на всех этих явлениях. Такого рода объяснение явлений природы, создание такого живого романа и породило то, что называется мифом.

Я возьму один миф в пояснение того, что я говорю, самый основной, повторяющийся в целом ряде библейских и разного рода других религиозных рассказов и нашедший отражение в христианстве.

Это миф о боге–громовнике или боге солнца — эти боги часто сливаются. Миф этот рассказывает, что существует бог, могучий и добрый бог, — он может называться самым различным образом: его могут называть и богом солнца, и богом грома, и воителем, Зевсом, Перуном, и Тором[27] и т. д. Всюду рассказывается эта легенда — и у дикарей, и у более цивилизованных народов, и у нас продолжает жить уже в виде сказок для детей. Жил–был бог, сильный и очень добрый, который очень заботился о своих подданных, и все шло хорошо, но Рыл у него враг. Этот враг постоянно ковал козни против него. Наконец, ему удалось осилить доброго бога, и, когда он его осиливает, он берет его в плен, сажает в темницу, в глубокие погреба или в гроб, откуда он никак не может выбраться, а иногда и совсем убивает его. Но вот проходит известное время, и бог снова воскрешен или освобожден своим сыном, который появляется после известного промежутка времени. Прежде он где–то скрывался, прятался, но за это время он сделался большим и сильным, он побеждает врага своего родителя, выводит своего отца на свет божий или воскрешает его, вспрыскивая его живой водой…

Что же этот миф обозначает? Он обозначает смену времен года. Вот лето, когда человеку тепло, вольготно, когда он имеет достаточно пищи. Но эта пора кончается, когда солнце начинает терять свои лучи или когда гром перестает греметь, когда одновременно сейчас же прекращаются плодоносные дожди, начинаются осенние гнилые дожди, а затем зима приходит с ее холодом и смертью. Не значит ли это, что пришло торжество злых сил? Очевидно, что когда гром не гремит и на небо лишь ненадолго восходит бледное, желтое солнце, то это значит, что светлое начало обижено и побеждено. Очевидно, что когда так холодно, когда все покрыто снегом, то, значит, этот добрый сильный бог или убит, или поглощен кем–то, где–то таится. А когда прольет первый весенний дождь, который изображается в виде «живой воды», то это бог воскрешен вновь. Существуют самые различные вариации этого мифа. Таким вариантом, например, является миф о Самсоне и Далиле[28]. Тут та же мысль. Если зимой не греет солнце, то потому, что оно лишается света лучей, от этого ослабевает, но, как только возвращаются к нему его лучи, оно снова приобретает силу. В этой легенде Далила путем хитрости сумела выспросить у Самсона его тайну и сумела лишить его волос, благодаря чему он сразу потерял свою силу; она сумела ослабить его так же, как ночь или осень лишают солнце его лучей и делают его расслабленным. Но как у солнца отрастают его лучи к лету, так и у Самсона отрастают его волосы, снова воскрешается его сила, и он разрушает могучее здание врагов, этот темный замок ночи, эти оковы зимы; он разрушает их и таким образом дает человеку опять радость и благо.

Можно было бы привести целый ряд сказок, былин и мифов, которые все сводятся к тому же. Возьмем историю Сета и Озириса, которого Сет убивает и разрубает, а жена Озириса, Изида, окропляет живой водой и воскрешает, а потом сын ее, Гор, убивает Сета[29].

Точно так же рассказ об Илье Муромце, который сажается в погреба глубокие, засыпается песком сыпучим и печатью запечатывается, но, когда проходят несчастные годы, выводится вновь на свет божий. Тут же рассказывается о том, как сын Ильи Муромца, который приехал из других стран, сражается за своего собственного отца, которого не знает, для того чтобы окончательно освободить его из погребов глубоких, и, когда это ему удается, отец узнает своего сына.

Все образы, можно сказать, одинаковы в этих мифах — везде отец и сын, который освобождает доброго бога или богатыря. Возьмите Рустема и Зораба[30], греческого Зевса и Геракла, скандинавского Тора и Бальдера[31], — одним словом, куда ни посмотрите, повсюду видите бога, который умирает в тяжелое время года и потом воскресает вновь.

Очень часто при этом встречаются такие вариации, что он бывает рассечен на несколько частей, но затем все эти части снова собираются. Есть целый ряд земледельческих мифов, но самые, так сказать, основные — это те, которые от-. носятся к временам года.

Теперь я перейду к контурам нескольких наиболее интересных развитых языческих религий. Я беру те, которые характерны, для того чтобы выяснить их сущность в зависимости от различных социальных условий, в которых данный народ жил.

Скоро религия и ее обряды начинают требовать своих, так сказать, специалистов. Духа нужно встречать и ублажать, нужно воздействовать на него не только механически, но и при помощи убеждения. Допустим, вы поранили себе руку, у вас льется кровь. Как первобытный человек будет относиться к этому событию? Он, может быть, промоет водой и завяжет тряпочкой, но он скажет, что промыть–то водой хорошо и завязать хорошо, да этого мало, нужно знать еще слово, нужно уметь сказать наговор, потому что кровь тоже живет, имеет свою собственную волю, она льется и не хочет останавливаться. Даже и вы теперь иной раз скажете в таком случае: «Вот подлая, не хочет остановиться!» Первобытный человек убежден, что все имеет свою духовную субстанцию и что к ней нужно относиться с величайшей осторожностью и вежливостью. Нужно просить кровь остановиться, нужно просить ее вежливо, и нужно при этом знать слово, поэтический наговор. В книге Афанасьева[32], немного устарелой, но все же великолепной, вы найдете много о поэтических верованиях, наговорах и «словах».

Итак, значит, первобытный человек думает так: знаете вы слово, тогда кровь остановится, а не знаете слово — не остановится.

Положим, человека треплет лихорадка, значит, дух его треплет, «лихоманка» вошла в него. Может быть, его нужно отогреть? Можно, конечно, его и согреть, можно положить на него шубу или положить его на печь, но это не поможет, нужно еще ведать, что сказать при этом, нужно уметь сделать то, что может отогнать самую лихорадку, нужно ее спугнуть или упросить уйти. А это все знают шаманы, колдуны, кудесники, знахарки, которые знают, ведьмы, которые ведают. Вот их нужно призвать, они могут это устроить, они знают, как разговаривать с духами.

Мы до сих пор имеем подобное представление, и люди образованные, поскольку они не стоят на научной точке зрения, до сих пор нисколько не удивляются, что священники в церквах говорят на непонятном языке: католические — на латинском языке, а наши — на славянском[33]. Это делается для того, чтобы там, на небе, лучше понимали. Если в церкви говорят по–русски, то, видите ли, бог, пожалуй, не так хорошо услышит, бог не поймет, ему нужно говорить по–латыни или на старом церковнославянском языке. Чтобы лучше дошла молитва до бога, нужно говорить с ним на соответственном языке, священники должны надеть определенные одежды, странное платье и особой формы шапку и затем говорить теми определенными фразами, теми терминами, которые указаны в требнике. Следовательно, требуется определенная обстановка, а иначе молитва наша к богу не дойдет. Это то же самое, что делают и знахари.

Знахарь, для того чтобы его средство–подействовало, имеет различные приемы: надевает на себя всякие гремушки, бьет в сковороду, танцует, говорит какие–то странные слова, и после этого богу остается только повиноваться.

Конечно, бога православного, христианского только просят, редко грозят ему, хотя, например, мы знаем, что Иоанн Кронштадтский[34] во время литургии, что особенно поражало его слушателей, обращался к богу как бы с требованием. Действительно, в православном веровании существует такое предположение, что праведный человек при выполнении всех обрядных условностей, собственно говоря, имеет полное основание, чтобы его молитва была услышана богом на небеси. Для этого существует ряд правил, как следует молиться, какие выражения употреблять, чтобы то, что мы просим, было сделано.

Разумеется, что все эти кудесники, жрецы, иереи, которые умеют говорить с богом, поддерживают такую веру, что нужно только соблюсти все обрядные условности, и тогда молитва подействует хорошо.

И тысячи людей верят, что молитвы «досягают». Достаточно обратиться к любому опыту любой русской деревни. Вот долго дождя нет. Сходятся старики и говорят: «Прогневали мы бога, по грехам нашим это, нужно умилостивить», причем лучше всего обратиться не прямо к богу, он очень уж важный, а к тем или другим посредникам, к угодникам, которые занимаются этим делом например к Николаю Угоднику. «Попросим съященника отслужить молебствие с водосвятием; несомненно, сейчас же пойдет дождь, и будет урожай». Священник служит молебствие. После этого может быть одно из двух: или дождь не пойдет, или пойдет. Если дождь не пойдет, то священник объясняет неудачу очень просто: «Ну, старики, и нагрешили же вы, три раза уже служили молебствие, и все ничего!» Надо какие–нибудь особенные меры принимать, потому что действительно прогневали сильно чем–то бога. Может быть, нужно ведьму отыскать и истребить, или, может быть, тут учитель–безбожник виноват, и такие случаи бывают. Вообще нужно найти причину: кто, собственно говоря, тут пакостит. Может быть, разумеется, и батюшка виноват, может быть, батюшка не особенно хорош, потому что бывает пьян иногда. Ну, тогда нужно обратиться к протоиерею, может быть, тогда молитва лучше дойдет и дождь иаконец пойдет. Вдруг дождь пошел. Ну, значит, молитва дошла. «Без священника просто пропадать, а вот теперь имеем дождь!»

Так рассуждают верующие всегда п везде.

Из кадров специалистов по обряду, молитве, поклонению выходит потом жречество. Оно заключает союз с военной аристократией. Священник и дворянин–воин — это те две объединенные силы, опирающиеся друг на друга, которые держат в повиновении массы.

Воин, где нужно, пускает в ход меч, а священник при помощи обмана давит на сознание людей, поддерживает все те несправедливости, которые имеют место на земле, объясняя, их волей богов и обещая кротким и малодушным всякие блага на небе.

Жрецы вначале были ноже носителями опыта человеческого, человеческих знаний. Сначала такой жрец, такой старик, был просто самым опытным человеком, который передавал свой опыт новым поколениям. Л потом эти специалисты–знахари, жрецы специально стали изучать наговоры, все молитвы и обращения, а вместе с тем подчас и математику, и инженерию в связи с теми условиями, в которых развивались культура и цивилизация. Например, где нужно было производить большие работы по канализационной системе, там они изучали эту отрасль, затем они изучали астрономию, развили различные приемы геометрии и т. д., — одним словом, им приходилось иметь дело с теми или другими знаниями, поскольку приходилось быть самыми интеллигентными людьми, носителями опыта и просвещения в тогдашнем обществе. И врачебное искусство тоже относилось к их ведению. Вот почему в течение долгого времени на Востоке и даже в Европе интеллигенцией было духовенство. Так в религию вкрапливались также и элементы научные, они сливались в одну смесь с поверьями и преданиями. Накоплялся известный опыт, и отсюда развивалось первоначальное философское миросозерцание. Оно целиком покоилось на религиозных готовых верованиях и изменялось по мере изменения общественных условий.

Я возьму сначала две религии, которые показывают те два направления, в которых могла развиваться та первоначальная религия, о которой я вам говорил. Я возьму индусскую религию и иранскую. Индусскую религию я считаю по преимуществу метафизической, иранскую — исторической[35]. Это, так сказать, типичные формы религии.

Говоря об индусской религии, я буду иметь в виду буддизм. Существуют очень многие индусские религии, но все они носят определенный оттенок, определенный отпечаток, особенно ярко отражающийся в буддизме. Человек констатирует уже на заре своего сознательного существования, что в жизни царит зло: в самом деле, человек болеет и умирает, он должен часто страдать в жизни, и в конце концов наступает смерть — а за ней ужасная картина тления. К тому же в жизни неизбежна старость, тоже очень тяжелая вещь, потеря близких и т. д.

В Индии природа необычайно грозна и колоссальна в своих проявлениях. Бури там достигают такого размера, что принимают характер настоящих катастроф. Ветры там такие, что вырывают целые гигантские деревья из земли. Лето там настолько жаркое, что совершенно иссушает всю землю и страшно истомляет человека. От времени до времени наступает страшный голод или мор. Гигантские реки, океан со всех сторон полуострова, пышная растительность, ядовитые гады в изобилии, ядовитые насекомые, гигантские цветы с головокружительным ароматом, переходы от бесплодия к поразительному плодородию, которое и представить себе трудно. Климат, где засуха чередуется с ливнем. Расплавленное золото солнца и раскаленные порывы ветра, которые пронизывают человека. Все это создает подавленность, порождает расслабленность воли, малую способность к энергии, к активности, но в то же время рождает наклонность к порывам, страсть. Индусская жизнь в общественном отношении строилась по весьма странному и тяжелому типу, при котором классы превращались, более чем где–нибудь, в замкнутые касты. Одна ступень общественная от другой отделяется непреодолимой стеной, настолько непреодолимой, что даже смертной казни подлежат те, кто вступит в брак с человеком из низшей касты, или обратно из высшей. Таким образом, это были классы совершенно замкнутые, живущие совершенно разной жизнью, в полной отчужденности друг от друга. Так что огромная гордыня социальная вырастала на этой почве, с одной стороны, и, с другой стороны, страшная приниженность, вырастало крайнее неравенство, пропасть общественная, приводившая к пресыщению одних и к придавленной нищете других.

Принимая во внимание все скорби, которые выпадают каждому из людей, все тяготы, которые приходится переносить в жизни не только простому пароду, но и классу воинов и жрецов, величайшие учителя и философы того времени и тех стран, имена которых дошли до нас, в отчаянии восклицают: что это такое! Не ад ли это какой–то? Не насмешка ли? Не издевательство ли вся жизнь? Не надругательство ли это какое–то? Не успеваешь приобрести желание жизни, не успеваешь начать что–либо, как превращаешься уже в старика со всеми тягостями, со всеми болезнями, которые свойственны этому периоду жизни. Как все в жизни мимолетно! Только начал человек радоваться жизни, как может радоваться ей ребенок или юноша, и вот наступают уже всякие лишения, и уже отрывается от его уст эта чаша радости, и кажется она тем более желанной, и тем более горько от нее отрываться, чем страстнее к ней прильнул человек.

Все это, все эти условия окружающей природы и социальной жизни развили в индусе пессимистическое отношение к окружающей действительности, ему хотелось бы только, чтобы его оставили в покое, не привлекали бы к борьбе и труду, которые ни к чему все равно не приводят, ибо все кончается скорбью, болезнями и смертью. Это–то пессимистическое отношение кладется в основу религиозного миросозерцания индусов. Их мудрецы говорили, что мир отвратителен весь целиком, и даже то, что кажется благом, только кажется таким, и чт.о уйти из мира лучше всего. Однако уйти трудно, потому что в жизни много привлекательного, оно как бы приковывает к жизни, тут и любовь с ее сладострастием, честолюбие всякого рода, чревоугодие и т. д.

Но ведь это все лишь цепи, притягивающие человека к мпру, а мир есть вещь кажущаяся, потому что время проходит быстро и все уносит с собою!

Привыкнув к грандиозным картинам природы, индусы к миру подходят с бесконечно огромными цифрами в отличие от евреев и греков, которые всегда исчисляли тысячелетиями и не доходили даже до названий цифр, обнимавших миллионы миллионов лет, излюбленных индусами.. Поэтому мимолетности человеческой жизни и ее кажимость признаются за очевидную истину индусами.

Но так как и в индусе живет страстная жажда счастья, как во всяком живом человеке, во всяком организме, то вывод, который делает изо всего этого индус, сводится к тому, что счастье —это покой, счастье — это невозмутимость, это особая жизнь, которая не есть смерть, потому что смерть приводит к уничтожению, а такое состояние, когда страсти уже не играют никакой роли, когда никаких желаний больше нет, никакого движения нет, а есть величайший самодовлеющий покой, т. е., повторяю, такое состояние, когда «я» довлеет самому себе, ничего не хочет. Индусы представляют себе бога таким неподвижным, раз навсегда счастливым. Выйти из обычного состояния движений, желаний и обрести покой — это есть величайшее счастье, которое (под названием нирваны у буддистов)[36] во всех религиях индусских остается идеалом.

Но это не значит убить себя, ибо индусы считают, что достичь такого состояния путем самоубийства нельзя, они считают, что душа переживет тело и по–прежнему останется в цепях.

Нет, выйти в другое, счастливое состояние— это значит переменить самые свойства души.

Индусы верят в постоянное переселение души из тела в тело. Они видят в природе эти постоянные превращения, они видят превращения насекомых, видят, как червеобразная гусеница прекращается в бабочку, и т. д. Они видят постоянные превращения в растительной жизни, они видят, как из семян развиваются вновь цветы и плоды. И все это заставляет их верить в необходимость этих превращений. Если откажешься от всяких желаний, если убьешь в себе всякие желания, любовь и ненависть, тогда также отойдешь совсем от этого мира, который есть злой мир, отойдешь в другой мир, который есть добрый мир и который ничем не похож на этот злой мир. Вот почему эта религия называется метафизической. Метафизика есть слово греческое, оно обозначает то, что за томом, посвященным физике, первоначально просто следовали другие тома философии Аристотеля, а потом обозначает учение о том, что стоит за пределом существующего для наших чувств мира. Этот–то сверхчувственный мир для индуса и есть предмет его надежд и стремлений.

С этой точки зрения индусская религия в полной мере метафизическая, она говорит о том, что настоящее благо, настоящий покой существуют за пределами опытного мира, это — потусторонний мир, мир иной, совершенно иной, чем тот, в котором мы находимся, я для того, чтобы правда воцарилась на земле, для того, чтобы люди могли наслаждаться, для того, чтобы исчезло зло, — для этого нужно, чтобы люди ушли из этого мира в тот мир, который существует где–то, который есть какой–то рай, т. е. покой вне жизни и природы. Я не могу из этого мира во всякий момент перейти в–другой мир, я не могу сделать это просто путем смерти, но путем угодничества, подвижничества, праведности я могу уйти туда.

Теперь мы рассмотрим религию иранцев. Для иранцев особенно характерна резкая разница между богом добрым и злым. Иранцам, жителям нынешней Персии, по племени таким же арийцам, как индусы и славяне, пришлось жить на плоскогорье с суровым климатом, где нужно было много работать, где зато люди закалялись, где было трудно питаться, где способы борьбы за свое существование выковывали энергию. Этим иранцы очень отличались от индусов. Индусы — люди размягченные, распущенные, то предающиеся сладострастию, то стремящиеся к аскетизму самому дикому, к полному посту, отказу от пищи, отказу от движения. Персы же носят в себе, благодаря тому что климат не давал им особенно роскошествовать, черты людей труда и борьбы.

В низах — крестьянин и солдат, в верхах — администратор, государственный человек, купец. Это племя было здоровым и сильным, выкованным самой природой. Кроме того, ему приходилось вести постоянную борьбу с туранцами, с кочевыми племенами, которые окружали земледельческий Иран. Поэтому иранцы научились делить весь мир: с одной стороны — бог света, солнца, плодородия, дождя, растительности, всех благих животных, которые близки человеку, помогают ему, здоровья, красоты, и вместе с тем это — бог иранцев, иранского войска, иранской государственности, а с другой стороны — бог хищных животных, всякой нечистоты, преступления, страданий, лжи и порока, бог туранцев, туранского войска, туранской государственности.

Весь мир, по мнению иранцев, — это постоянная борьба света и тьмы; бесконечное количество лет она длится: там — сонм светлых богов Ахуры Мазды (Ahura Mazda), здесь—во главе стоит бог тьмы — дьявол.

Но эта борьба кончится, она должна кончиться в будущем победой света.

Стало быть, тут не так дело стоит, как у индусов. У индусов нужно выйти из посюстороннего мира в потусторонний мир, а у персов не нужно отвращаться от мирских явлений и идти в другой мир, а нужно дожидаться, что будет впереди, не по ту сторону лежит счастье людей, а впереди.

Мало того, в Индии чем можно добиться своего рая? — Тем, что не работать, не трудиться, не бороться, не желать ничего, — одним словом, застыть неподвижно. А персы в чем видят путь к достижению рая? — Они говорят: родится человек, который будет называться Саошьянт — Мессия[37]. Этот человек перетерпит много страданий, он будет отвергнутый царский сын, но потом наступит время, когда он взойдет снова на престол отца своего, возьмет в руки меч, и весь Иран встрепенется, все иранское войско встанет на ноги, и вступят они в окончательный бой с Тураном. И, когда они будут сражаться, весь мир начнет сражаться, все духи света пойдут в бой против духов тьмы, все добрые животные — против злых животных, все боги, начиная с Ахуры Мазды и включительно до царя тьмы Аримана, причем, если бы не родился такой человек, Саошьянт, не было бы победы, боги света не победили бы богов тьмы. Но для того чтобы он родился, люди должны создать соответственные условия, для этого нужно, .чтобы люди работали, трудились, шли вперед по пути, который приведет к победе над смертью. И вот когда наступит, наконец, такой момент, тогда и те, кто умер раньше, все воскреснут. Все, что было злого, будет поглощено, исчезнет, а все, что было доброго, — воскреснет для жизни вечной, даже самые злые духи очистятся и будут жить праведной жизнью, только в них многое исчезнет, мало что останется, потому что в них мало было добра; один сатана Ариман исчезнет совсем, потому что в нем ничего нет доброго. И все страдания исчезнут тогда, их не будет уже больше.

Вот какую чудеснейшую сказку рассказывает персидская книга Бундегеш[38] о персидском пророке Саошьянте.

Люди должны блюсти чистоту, работать, заводить сады, полезных животных, бороться со. всем злым и хищным, развивать науку, быть прекрасными, добрыми, и постепенно будет расширяться влияние Ирана, и повсюду будут от него идти блага культуры. Вот что нужно делать, потому что по этому пути можно дойти до Саошьянта — Мессии, до победы добра.

Итак, индусская религия развивает пассивность, поддерживает пассивные стороны человека, тогда как иранская развивает активность, стремление организовать царство божье на земле путем победы доброго начала над дурным. Это очень большая разница.

Когда мы будем в дальнейшем говорить о тех или других религиозных представлениях, мы всегда можем спрашивать себя: где в них элемент метафизический и где элемент исторический? Метафизический элемент в религии — это отказ от жизни, это стремление уйти в пещеры, стремление к схимничеству, столпничеству, постничеству и т. д., это стремление уйти в другой мир, где царит покой, где праведники упокоятся.

Историческая религия будет говорить: боритесь со злом, распространяйте благо, распространяйте любовь, и в этой борьбе придет победа, она возрастет на почве культуры и труда.

Эти два течения отразились и на дальнейших религиозностях, на еврейской религиозности и на христианстве, о которых я в дальнейшем буду говорить.

ЛЕКЦИЯ ВТОРАЯ

В прошлой лекции я старался дать представление о сущности религиозных верований и их происхождении. Мы остановились на происхождении религии, на первобытном анимизме, на эволюции анимизма, заключающейся в том, что сонмы духов умерших людей превратились в иерархии богов, постепенно все более упорядочивавшиеся в зависимости от такого же расслоения человеческих обществ. Затем во второй части моей лекции я старался дать представление о двух типах религиозных воззрений — о метафизическом и историческом, о религиях, более или менее упорядоченных и систематизированных жрецами, и о двух их типах, которые мы часто встречаем в смешении и которые в чистом виде лучше всего представлены индусской и иранской религиозными системами.

Сегодня мы займемся другим громадным религиозным явлением, именно эллинством.

Греческая религия выросла, как и всякая другая, из анимизма. В основе здесь лежала, как и у всех дикарей, вера в мертвецов, которые могут повредить людям, вера в двойников, в души, которые могут незримо шататься по свету и вредить, а иногда и приносить пользу. Затем эта вера пережила тог же период постепенного превращения сонма духов в своего рода государства с царями, приближенными этих царей и с духовной челядью, потому что сам греческий народ принял монархический и аристократический характер.

Во главе маленьких греческих государств стояли цари, у каждого царя были свои старейшины, т. е. богатейшие люди: это были вооруженные герои, им повиновалась толпа мелких земледельцев и рабов. Рабы по происхождению были или военнопленными, или людьми, которые попали к богатым в кабалу по своей задолженности.

Соответственно с этим и потусторонний мир казался так же организованным: во главе был бог, который являлся родоначальником царского семейства и за которым позднее были признаны, как его область правления, явления стихийной, а еще позднее социальной жизни, небесное правосудие, что ли. Что же касается более близких по времени к данному поколению предков, то их уже более не называли богами, а оставляли в положении полубожественном, в положении героев, за которыми признавалось, что они смертны, тогда как баснословные боги считались бессмертными.

В таком состоянии была греческая религия до громадной важности культурных переворотов, которые стали происходить по отдельным греческим государствам в зависимости от чрезвычайного роста их торговли и промышленности. Греция оказалась в очень благоприятных условиях по сравнению с другими государствами и другими народами. Если возьмете Европу, лежавшую севернее Греции, или Европу, лежавшую на западе от пес, то она представляла из себя еще дикие страны. Если же вы обратите внимание на Восток, который рано проснулся к жизни, на Египет, на Малую Азию, то увидите, что там культура достигла известной высоты. Там процветало не только земледелие, — земледелие главным образом по большим рекам, которые тучно и широко оплодотворяют в тех местах свои берега и служат смеете с тем путями сообщения, связующими в культурные единицы целый ряд поселений, — там имелись и ремесла, изготовлявшие главным образом предметы роскоши для царей и сатрапов, богатейших вельмож, помещиков. Но так как для изготовления всего этого нужен был сырой материал, которого иногда не находили в Азии, то образовался целый ряд чисто торговых республик, главным образом финикийских. По берегам морей Малой Азии, Южной Европы и Северной Африки их города представляли поселения купцов, окруженные стенами, вооруженные от грабителей с суши, располагавшие большим торговым флотом, который по морям совершал далекие путешествия до Англии, Испании и Западной Африки, привозил сырье, металлы, янтарь, больше всего рабов, — словом, все то, что можно было достать из этих полудиких стран. Финикийцы частью все это выменивали на более внешне блестящий мишурный товар восточной индустрии, частью просто нападали на берега и грабили жителей.

Как и всякая примитивная торговля, это была торговля хищничества: менялись, когда оказывалось более выгодным, а если купцы оказывались сильнее, то просто грабили прибрежных жителей. Эта торговля между империями Востока и полудикой Европой превратила такие города, как Тир, Сидон и другие города Малой Азии, в пышные столицы, полные великолепных храмов, с черезвычайно развращенной, полной сладострастия, нелепо роскошной жизнью. Таким представляется нам в общем тогдашний Восток. Два главных его элемента — это громадные военные монархии, в которых, основываясь на цивилизации по большим рекам водворилась крайне централизованная монархия, правившая гигантскими странами посредством сатрапов, и вольные города шустрых и хищных мореходов.

Греция оказалась в середине, на полуострове, чрезвычайно изрезанном морем, с целой массой удобных бухт, где каждая почти местность внутри полуострова была близка к морю, притом морю, усеянному островами. Были близки Италия, Сицилия со всеми их богатствами, Африка, громадные острова с высокой культурой, как Крит. Греция, таким образом, в смысле путей сообщения находилась в исключительно благоприятных условиях.

Кроме того, были и другие благоприятные условия: собрать ее воедино, сделать из нее одну большую монархию, как это было в Персии и в странах вокруг Вавилона или с Индией, или с Китаем, было невозможно, потому что Греция в географическом отношении представляет из себя, подобно Швейцарии, — хотя и не с такими высокими горами, как Альпы, — как бы ряд клеток; она как бы разрезана на ряд незначительных участков, а это предрасполагает к известной индивидуализации, автономии отдельных частей, Так и вышло: Греция жила в союзе городов, спаянных между собой общностью интересов, общностью языка, единством культуры, но тем не менее способных отстоять свою независимость. Централистические тенденции в Греции сказывались и в то время, и более сильные державы Спарта и Афины стремились к гегемонии, но это только развило соревнование и свободолюбие.

Легко создается единое государство, единый центр в единообразной стране, где он раздавливает сопротивление каждой отдельной части, но гораздо труднее самостоятельные маленькие народы, сложившиеся в особые государства, подчинить одному правительству. Так что в Греции жил дух свободы.

Да и самый климат Греции способствовал развитию того, что мы можем назвать гражданственностью. Это был климат, не подавлявший человека той суровостью, какую мы видим на севере. Вы знаете, что народы далекого севера остались полудикими, потому что жестокая, суровая природа не дает там человеку, как и растению, дозревать[39].

В то же время вы знаете, что и народы далекого экваториального юга остаются в таком же положении; там природа не требует от человека усилий овладеть собой, не дисциплинирует его, не воспитывает к труду, строительству. Бросается в глаза, что умеренный климат способствует человеческому труду, дает награду за труд, наиболее благоприятствует человеческой культуре. Среди такого рода климатов выделяется, как будто нарочно, климат Греции, это — идеальный средний климат. Там есть и достаточная суровость, потому что на горном плато бывают довольно жесткие зимы, которые заставляют человека защищаться от холода, там вместе с тем есть и тучные пастбища, на которых могло раскинуться весьма широкое скотоводство, и, наконец, долины, достаточно благоприятные для того, чтобы в них заниматься земледелием в смысле разведения хлебных злаков и всякого рода плодовых деревьев; одним из таких условий расцвета греческого земледелия, как вы знаете, было возделывание маслин; жиры были в большой цене, и торговля растительными маслами была одной из доходных статей населения. Местами находились богатые руды, слои превосходного мрамора.

Кантональный дух Греции, гражданские свободы, ее умеренный климат, приветливое море, которое прямо зовет человека совершать путешествия от острова к острову, ее положение между чрезвычайно богатыми полудикими странами, откуда можно было извлекать сырье и продавать на Восток, и культурно–богатым Востоком, где можно было устраивать фактории, колонии, которые занимались бы вывозом продуктов азиатской культуры и ввозом туда сырья, — это положение передатчика, положение торгового звена, агента обмена между Азией и Европой манило грека, и Греция стала быстро цивилизоваться.

Скоро она стала конкурировать с торговцами семитами, финикийцами и обогнала их. Рядом с Тиром ч Сидоном она организовала в Передней Азии целый ряд больших греческих городов, как Смирна, Эфес, Милет, заселила юг Италии и Сицилию, создав там такой центр, как сицилийские Сиракузы. Таким образом этот маленький народец сетью раскинулся по берегам Средиземного моря, сделавшись центральным торговым народен мира.

Торговые города всегда имеют тенденцию к республиканскому управлению. Торговый город, как таковой, сейчас же выдвигает буржуазию, выдвигает, с одной стороны, купца–морехода, с другой стороны — кораблестроителей, ремесленников, которые производят на отдельные рынки всевозможные предметы обихода, и иногда мануфактуриста, который таких ремесленников собирает воедино в капиталистически организованную хозяйственную единицу, а такая буржуазия стремится ограничить власть монарха, власть помещиков. Она не желает находиться под контролем феодального государства, состоящего из крестьянской угнетенной массы и бар, где мелкий помещик тянет к своему сеньору, а этот сеньор тянет к князю, который в свою очередь является вассалом короля. Такой феодальный строй организован на военной мощи правящего сословия вооруженного дворянства с. его дружиной и на бесправии крестьянства.

Когда рядом появляется город, полный купцов и ремесленников, которые отнюдь не желают поставить себя в подчиненное положение но отношению к феодалам, то начинается борьба между городской буржуазией и феодализмом. Борьба эта имеет разный характер: иногда город поддерживает царскую власть против аристократии, а иногда, наоборот, город поддерживает аристократию против царской власти. В Греции ;)to произошло иначе: буржуазия города оказалась настолько сильной, что просто сломила царскую власть. Но титул царя, базилевса, остался в Греции. В наиболее отсталых странах, как Спарта, выбирали двух царей, и они представляли собой военачальников, которые были поставлены под надзор аристократической коллегии эфоров. Но в Спарте помещичий режим как раз мало пошатнулся, а вот в типичной для Греции стране, в той, которая всегда принимается за образец греческой культуры, в Афинской республике, — там базилевс–царь оказался жрецом, т. е. чистым пережитком, лишенным значения. Власть попала сначала в руки наиболее богатых классов, которые вошли в соглашение с наиболее благородными фамилиями земледельческими, помещичьими фамилиями, но потом стала неудержимо скатываться вниз, и имущественная буржуазия в свои цепкие руки взяла в конце концов всю Афинскую республику, расширила в то же время ее пределы и поставила в зависимость от Афинской республики целый ряд других городов, почти всю Грецию.

В момент своего расцвета даже последнее убежище консервативной аристократии — ареопаг, высшее судилище, она или урезывает в правах, или ставит под свой контроль. Но, в конце концов, афинская буржуазия очутилась перед новым врагом — простонародьем: матросы, простые ремесленники, крестьянство, частью разоренное, переселившееся к этому времени в города, считали себя полноправными гражданами, и эта беднота афинская стала требовать для себя расширения прав. Возникли новые распри, и прогресс в направлении демократизации Афин шел неудержимо до того момента, когда столкновение Афин со Спартой пресекло нормальное развитие Афин.

Каким же образом отразилось это на религии? Наиболее творческую роль в выработке культуры играют Афины, потому что это был наиболее торговый город Греции. В центре культурной, политической, философской жизни оказался самоуправляющийся свободный город такого же точно типа, какой мы встречаем в других случаях, когда торговля выдвигается на первый план, как, например, позднее, в конце средних веков и в начале эпохи Возрождения, в итальянских городах с Флоренцией во главе или у нас в Новгороде и Пскове. Это такого же типа самоуправляющийся город, полный борьбы между богатыми и бедными.

Но помимо этого Афинской республике приходилось отстаивать себя всячески от иноплеменников. Западные полуварварские племена были неопасны, но гигантские восточные державы были опасны до крайности; вы знаете историю персидских войн и неоднократного натиска персидской монархии на греческие города.

Персия стремилась поработить себе греческие колонии в Малой Азии и распространить влияние на материковую Грецию. Вы знаете, как Греция сначала дала геройский отпор Персии и затем оказалась более сильной, чем Восток, когда она под руководством македонского монарха[40] сумела даже Персию поставить в положение вассала по отношению к себе.

. Было чудом, что маленький свободный народец смог вырасти в такую колоссальную мировую величину и победить, даже подчинить себе, гигантскую военную державу. Во всяком случае опасность в течение всей жизни Греции от варваров организованных, от восточных держав, была налицо, и, стало быть, надо было поддержать боевую мощь своего гражданства.

В этом и заключается главная причина высокой гражданственности греков. У них тоже были рабы, и никто из греков не протестовал против существования рабов. В этих самых демократических Афинах добрая половина жителей не имела абсолютно никаких гражданских прав; эти люди рассматривались как вещь, принадлежащая гражданам. Правда, утверждают, что в Греции рабство не приняло жестоких форм, но рабство существовало все же в очень скорбном виде, в виде не только лишения гражданских прав, по и в виде оскорбительной зависимости от своего господина.

Когда шла демократическая борьба в Греции, то это никогда не было восстанием рабов, и даже крайняя демократия но поднимала вопроса об освобождении рабов. Стремления иметь в государстве только свободных граждан не существовало, и самые лучшие демократы, борясь за права крестьянства и ремесленников, говорили только об афинянах по крови, а отнюдь не принимали во внимание военнопленных — людей, попавших к ним в кабалу. Всяческие меры принимались, чтобы кабальных, но не попавших в рабство облегчить, — например, должникам многократно отпускались долги, по рабов на волю не отпускали. Раб рассматривался не как член данной общины, а освобождение от долгов, поддержка разоряющегося крестьянина, — тенденция прийти на помощь бедняку, организовать его против богатого, была налицо. Она являлась результатом чувства самосохранения афинского парода, который должен был иметь достаточно многочисленную и преданную гражданскую армию. В этом и заключается разгадка половинчатого демократизма Афин.

Когда богачи начинали душить крестьянство или ремесленников, когда грозило Афинам, что в рабство впадет большинство населения, а несколько семей окажутся владельцами всего имущества, крепостниками в отношении остальных, тогда спрашивали: а кто же будет защищать Афины, разве раб будет защищать Афины? Нет, раб не нес воинской повинности. Надо, чтобы кто–то нес воинскую повинность, готов был геройски защищать жену, детей, имущество, честь и будущее своей маленькой родины. И вот, чтобы развернуть патриотизм, чтобы иметь такого рода войско, государство поддерживало в решительный для него момент бедняка, организовывало его. Лучшие люди, дальновидные люди становились на сторону бедняков и помогли им в деле революции, выковав таким образом гражданское самосознание бедняков, которые взяли защиту дела государства в свои руки и не отдавали его без борьбы. Заметьте, кроме того, что и военная техника постепенно выявляла, насколько важно иметь–именно демократическую армию.

Сначала у греков война велась героями па колесницах. У Гомера встречаем царя, дерущегося на колеснице, а около него — безымянную массу, которая не идет в счет. Позднее оказалось, что эти люди на колесницах, запряженных четырьмя конями, не являются достаточной силой; что средний буржуа или мелкий помещик, который выходил в качестве тяжеловооруженного воина, оказался в жизни большей силой, чем одиночка–герой. Но этот процесс пошел дальше. Афиняне побеждали потому, что вместо гоплитов они выдвигали легковооруженное войско, которое сражалось кожаными щитами и железными мечами и копьями и которое в силу легкого вооружения было очень подвижным. Соответственно этому была выработана и боевая стратегия, и, таким образом, пользуясь возможностью быстрых обходных движений, внезапных нападений, это легковооруженное войско оказалось могущественнее, чем сравнительно небольшие фаланги тяжеловооруженных помещиков и крупной буржуазии. Тогда демократия приобрела особое значение, и хотя она не только не богатела, но беднела, однако государство вынуждено было прийти к ней на помощь, иначе оно не могло бы себя отстаивать перед восточными варварами.

Таким образом в Греции развился республиканско–демократический строй, и, если откинем наличность рабов, это была одна из самых законченных демократий. Суд, выбор чиновников были организованы демократически выше, чем в какой бы то ни было стране нового времени, но рядом с этим существовали бесправные рабы.

В этой среде должна была преломиться и религия, приобретшая черты, соответствующие этому периоду.

Бог был признан как основа мироздания, но старые мифы, имевшие до тех пор характер объяснения явлений природы, начали приобретать всё более моральный характер.

Государство в лице своих жреческих коллегий, в лице своих крупнейших поэтов, мыслителей, историков, через свои прекрасные учебные заведения, — их мы потом коснемся, — переделало постепенно религиозное сознание народа, делая из него как бы школу гражданственности, того мужества, того патриотизма и того чувства равенства, которые были необходимы для поддержания Афинской республики.

Платон, великий философ, только выразил внутреннюю сущность греческого государства, когда сказал, что «государство есть воплощение на земле справедливости», что уже в этом слове «государство» справедливость таится.

Заметьте, что, когда Платон рисует идеальную республику, он ни на секунду не говорит, что она должна быть республикою равных; он отличает господствующий класс философов, подручный ему класс воинов, класс ремесленников и торговцев, которым отдана экономическая жизнь, и класс простых граждан, совершающих черную работу. По его мнению, справедливость требует четырех классов, потому что под справедливостью он разумеет внутреннее равновесие государства. Ему кажется, что такое государство было бы наиболее жизнеспособным, наилучше организованным.

Греческая республика не была организована так, как хотел Платон, но она была определенным образом иерархически организована: у нее были генералы, ораторы, за которыми шли народные собрания, у нее были, с другой стороны, богачи, которые приобретали торговлей огромные имущества; разве трудно было кому–либо из них захватить власть? Ведь мы это на каждом шагу видим, и история учит, что демократия — вещь неустойчивая, что тот или другой человек, которого особенно полюбит народ, который сумеет ему польстить или его купить, или боготворимый войском полководец может легко захватить власть.

Для обозначения такого человека, который, выйдя из народа, захватит власть, в отличие от царя, который в силу божественного происхождения имеет такую власть, Греция пользовалась словом «тиран».

Это было лицо, которое по доверию от народа приобрело единоличную власть. И это было постоянным явлением в Греции: тиран (генерал, или оратор, или богач) захватывал власть, и его поддерживала именно демократия, потому что он льстил массам, он говорил им: «При мне вам будет лучше, нарушьте конституцию, выберите меня диктатором, а я, как диктатор, буду заботиться о вашем благополучии». Почти все тираны прокрадывалась к власти путем демагогии.

Потом другие слова стали употребляться для обозначения тиранов — цезаризм и бонапартизм. Цезаризм от имени Цезаря и бонапартизм—от имени Наполеона Бонапарта. Тот и другой были именно такими тиранами.

Республика должна была от этого защищаться, надо было внушить каждому гражданину, чтобы он не стремился к тирании, надо было внушить богатому, чтобы он не истощал терпения бедняка, — пнрче будет восстание, кадо было и бедняку внушить, чтобы он не посягал па крупного торговца, на его фирму, не подрывал ее, потому что в этом — базис общего существования.

Развернуть в людях чувство справедливости — это значило внушить им идею о том, что греческий мир есть мир гармоничный, что всякий должен держаться своего места, что всякий в полном согласии с целым должен играть ту партию в общем оркестре, какая судьбой ему суждена, а не стараться выйти из нее, нарушая внутренний мир.

Па самом деле эти республики были клокочущим котлом: вся история любой греческой государственности, в том числе и Афин, пестрит демократическими революциями и попытками богачей подчинить себе государство, всякими нашествиями иноплеменников, восстаниями, возникновением тиранов, постоянным изгнанием лучших людей афинских из опасения, чтобы не стали они тиранами.

По, поскольку это имело место, греческая культурная мысль устремлялась к тому, чтобы исцелиться от этих страстей путем воспитания в гражданине идей справедливости.

А что же внешний мир, стихийный, давал ли он представление о космосе, о лице как порядке? Да, давал. В Греции природа редко показывала себя нестройной и дикой; она была умеренна, очень ровна, в высшей степени прекрасна и глубоко человечна. А раз можно было в ней заметить незыблемые законы, то почему не предположить в них первоосновы гражданственности? Абсолютная монархия ищет себе религиозной опоры именно в том, что есть бог, отец всех богов, который всем повелевает, и монарх, разрешающий по капризу дела человеческие, в параллель себе на первый план выдвигает гневливого, страстного, страшного бога. У греков же, которым хотелось доказать, что во всем должен доминировать закон, идея закона природы стала выдвигаться па первый план.

Так как они искали наисовершеннейших законов, чтобы организовать свой космос, т. е. порядок внутренний в своем государстве, то, естественно, они обращались к порядку в природе и из природы вычитывали, что там есть этот раз навсегда установленный великий порядок пли гармония. Всюду, где гражданственность мало–мальски проявлялась, где сложный общественный строй требовал представления о боге справедливости, там выставлялась идея божественной справедливости, там утверждалось, что есть всезрящий бог, который до недр сердца видит душу каждого и требует повиновения закону.

Как в природе есть закон, в силу которого восходят и заходят луна и солнце, движутся иные светила, меняются времена года и времена дня, так точно есть незыблемые законы справедливости: тот же самый бог, который так мощно поддерживает порядок на небесах, поддерживает и порядок на земле. Такие идеи мы находим, когда знакомимся в индусской религиозности с древним богом Варуной[41], у которого горят тысячи очей, — это звезды, — он обнимает землю, он вездесущ и диктует законы миру.

Зевс, т. е. бог–отец греков, в древнейшие времена представлял из себя деспота. У Гомера говорится, что это — бессмертный царь, который сидит рядом с солнцем и, .когда другие боги противоречат ему, говорит: «Возьмитесь все за один конец цепи и тяните, я же возьмусь один за другой конец ее и вас всех перетяну, потому что я всех сильнее». Зевс Гомера постоянно разражается гневом, одних любит, других но любит. В гомеровскую эпоху сознание необходимости, закономерности было слабо, и Зевс вполне может делать, что левая нога хочет, он капризен, жесток, величественен, полон всяких пороков и являет из себя живую фигуру тогдашнего царя.

Этот Зевс позднее изменился совершенно. Припомните Зевса, какой создался в Греции в ее золотую эпоху и нашел себе выражение в Олимпийском Зевсе великого греческого ваятеля Фидия[42]. До нас дошло только отражение этого произведения. Мы знаем, по описанию Павсания[43], который видел его, по копиям, которые до нас дошли в мелком виде, — большей частью только голова, — и по ним судим, что такое был Олимпийский Зевс.

Это была идея божества большой чистоты; здесь греческая религиозная мысль устремилась к тому, чтобы изобразить прежде всего справедливого отца, — отца, который любит, но не человеческой любовью, способной к пристрастию, а ровной мудрой любовью. Его любовь граничит почти с равнодушием, — так она справедлива, — но она может быть и грозной, когда закон нарушен — закон мудрый, который нельзя критиковать, потому что он установлен всеведущим богом. У этого Зевса, этого олимпийского законодателя, громадное спокойствие в развитии лба, в выражении губ, во взоре, позе свидетельствует, что он бесконечно мудр, благ в силу мудрости, но это — зоркий страж раз навсегда данных им мудрейших законов. Это — существо, которое от века создало космический, т. е. мировой, порядок.

Общество есть часть этого космоса, и поэтому закон его блюдет сам великий судия — Зевс. Вся государственность, вся идея научных законов, которые не подлежат спору, приобретает, таким образом, характер высшей мудрости, перед которой надо опуститься на колени. Она прекрасна, эта мудрость.

Бунтующий грек не мог бы с этим согласиться. Он сказал бы: «Я вижу неправду на земле, и я вижу многое в природе, что жестоко, что безбожно». Он стал бы протестовать. Но не все же греки были бунтующими. Государственная власть, как таковая, жреческие коллегии, как таковые, греческая интеллигенция почти целиком поддерживали всеми силами идею этого космоса, идею мирового социального порядка как идеального, которому отдельные люди должны подчиняться.

И отсюда вытекала так называемая греческая трагедия, величественное создание колоссального усилия греческого гения.

Один за другим великие трагики в ряде образов протестуют против человеческого бунта. Основная идея греческой трагедии заключается в том, что даже герой, даже величайший человек,  даже справедливейший человек, если он нарушает некоторые объективные законы, гибнет.

Вы не можете сказать, что этот человек неправ, но фатально он осужден на гибель, потому что идея, которую он представляет, одностороння и порядок может торжествовать только на гибели этого человека.

Возьмем величайшую и трогательную трагедию Софокла[44] — «Антигона». Когда вы слушаете речь Креона, вы отдаете ему дань справедливости. Он говори г: «Я воспретил хоронить человека, который изменил отечеству, он хотел нарушить нашу гражданственность, он вел на нас полчища врагов, он похоронен не должен быть». Но сестре этого проклятого человека — Антигоне — во что бы то ни стало нужно похоронить его, потому что закон считает величайшим преступлением перед богами, если ближайший родственник но похоронит мертвеца. Это — след анимизма: мертвец, которому не принесена жертва, — голодный, страдающий дух, который никогда не простит этого, который будет мучиться оттого, что его забыли. Поэтому сестринский долг, предписание самого древнего божества велит Антигоне исполнить долг. любви к брату. И она это делает. Тогда ее схватывают, и она гибнет, но гибнет и царь Креоп.

И это справедливо, по мнению Софокла, потому что не. смеет протестовать против государства человек. Гибнет Антигона, гибнет и Креоя, потому что противопоставил государство религиозным идеям. Справедливость торжествует, потому что они погибли оба, потому что справедливость есть гармония. Поскольку эти начала искажены, постольку люди гибнут, потому что представляют лишь одну сторону равновесия. В этой тяжбе выигрывает бог, который говорит: «Всякий, кто против государства или предписаний религии, прав он или неправ, неправ уже тем, что идет против закона, и он погибнет».

Но еще более замечательна другая трагедия — «Прометей». Здесь вы не можете сказать, кому сочувствует ее автор Эсхил[45]. Когда вы читаете «Прометея», вы видите героя, страдающего за правду. Зевс хотел уничтожить человеческий род, разгневавшись на него, но Прометей за него заступился, ему жалко стало людей. Он их, согласно мифу, превратил в полубожественные существа тем, что дал им огонь, основу техники, открыл множество ремесел и тайн, дал им надежды, которые их услаждают и спасают в минуты горькие, и за это Зевс его, как бунтовщика, приковал к горам Кавказа, где печень его терзают коршуны. Все сочувствуют Прометею — и дочери океана, и те самые силы, которые приковывают его. В будущем ему обещано освобождение через Геракла, который сам — сын божий. И, несмотря на это, Прометей — бунтовщик. И мы знаем, что, несмотря на резкие ноты справедливого протеста и всю антипатию, которую внушают посланцы Зевса, старавшиеся сломить гордыню любви, носителем которой изображен Прометей, он склоняет голову перед Зевсом в последней, не дошедшей до нас части трилогии, он признает правильность его суда. Но для этого необходимо было, чтобы вдруг из–за лика Зевса, как тирана, выдвинулся лик Олимпийского Зевса, бесконечно мудрого, бесконечно спокойного, чтобы мятущийся человек, титан Прометей, склонился перед ним и сказал: «Ты прав, господи». Таков внутренний смысл этой греческой трагедии, таков смысл той стороны греческой религиозности, которую можно назвать религией Зевса. Это есть религия гражданского порядка, распространяемого и на мир.

Но помимо Зевса–отца у греков есть еще и богини. Этот бог–сын по преимуществу есть Аполлон, Феб.

Первоначально он сливается с богом солнца Гелиосом, но потом он стал главным образом божеством моральным. Этот бог света в смысле нравственном, интеллектуальном, бог наук, искусств, добрых нравов, внутренней чистоты, — словом, бог идеала; и вся религиозность, весь культ Аполлона сводились именно к почитанию чистоты, ясности, уравновешенности, человечности в ее самых лучших формах.

Изображается Аполлон главным образом двояко — или в качестве человека, только что переходящего от юности к зрелости, т. е. в расцвете, причем ему придаются черты такой красоты, какую только мог себе представить грек; тогда он изображается в моменты величайшего спокойствия и самодовлеющего самолюбования; или ему придавались черты грозные, черты борца–победителя.

Аполлон есть выражение воли Зевса, это —сын, который его волю передает миру через пророков, поэтов. Поэт рассматривался как пророк, как глашатай тайн божеских, и это бог–сын Аполлон внушал такие мысли пророкам.

С другой стороны, он и на битву направляет, когда она справедлива, когда она идет против варваров, против пиратов, против мятежа. Величайшие изречения, которые ему приписывались, гласят: познай самого себя, держись во всем золотой меры! Это глубоко греческая философия: концентрация в себе, гармоничность, сочетание своих усилий с внешними, нежелание выходить за границы, поставленные тебе космическим порядком.

Ярким выражением греческой религиозной мысли явилась скульптура. Как вы знаете, никогда и нигде скульптура не играла такой роли и не достигала такого высокого расцвета, как в Греции, и это потому, что из богов Греция делала реальный идеал для своего юношества, старалась, приняв известное гражданское равенство, развить из всех граждан наилучших патриотов и воинов.

Афиняне сделались народом–педагогом. Громаднейшее внимание уделялось физическому, умственному и нравственному воспитанию молодого поколения. «Настоящие силы страны — в ее сынах», — говорили греки. Воспитать храбрых юношей, готовых неустанно защищать родину, а с другой стороны, граждан, которые могут править, . которые умеют уживаться внутренне, которые чтят богов, т. е. блюстителей справедливости, которые чисты в жизни, — вот цель греческой государственности.

Поэтому, изображая богов, они придавали им вид людей, которые не имеют ни смерти, ни старости, никаких изъянов и пороков. Это — челочек в его полном выражении, в его законченном торжествующем выявлении, —человек, каким он должен быть, каким он хотел бы быть. И в этом — непередаваемая, непобедимая мораль греческой скульптуры. И до сих пор мы не поднялись выше этого, это есть мечта о человеке, в котором дух и тело одинаково развиты, гармонично сплетены и дают аккорд красоты чарующей.

Таким образом греческая гражданская религиозность дала нам громадные ценности, вложив их в общечеловеческую сокровищницу.

Однако к этому не сводилась вся греческая религиозность, у нее была еще другая сторона, более буйная, более романтическая и более скорбная.

Разве мог грек, в конце концов, признать, что все в мире хорошо? — Если свет существует, то существует и тьма, — разве мог он, создавший идеал бессмертного бога, не считаться с тем, что человек ость смертное существо? Замечательно, что греки часто употребляют выражение «смертный» вместо слова «человек». Были и у греков представления о бессмертии дущи, но, поскольку мы знаем олимпийский мир, поскольку вчитываемся в Гомера, в трагиков, утешительного о бессмертии души там нет ничего! Там вы находите изображение души после смерти, которое является прямо удручающим, как в Одиссее, в виде сонма бесплотных духов, которые бродят в недрах земли, страдают от холода и голода, слетаются, как некормленые птицы, на приносимую им живыми жертву. Это — мир, о котором даже царь говорит, что он предпочитал бы быть самым последним свинопасом, чем царем на том свете. Это — скорее представление о страданиях, о наказаниях. Правда, при этом есть какая–то бледная тень счастливого загробного общества, где наиболее заслуженные люди имеют сравнительно спокойное существование, на что указывает великий миф о Геракле, который после трудовой жизни сжег себя на костре вследствие больших мук, которые испытывал, но потом, прямо с костра был возведен в величие бога и сидел по правую руку отца; он был признан богом за законного сына, искупителя человека и спасителя. Миф о Геракле совпадает во многом с мифом о Христе. Но государственная религия Греции, как таковая, которую мы знаем из поэзии и скульптуры, мало интересовалась вопросом о потустороннем мире; она не старалась государственность свою основать на страхе ада и рая, а исключительно на гармонии чувств, законности и справедливости.

У греков самыми важными формами земледелия было земледелие хлебное, с целым рядом торжеств, относящихся к Деметре, богине злаков, матери богов, и затем виноделие, в центре которого стоит бог Дионис (или Вакх).

Тут мы встречаемся с новой полосой религиозности, на которую надо обратить внимание. В великом мифе о Деметре, из которого развились элевзинские таинства[46], рассказывалась такая история. Бог преисподней похитил любимую дочь этой богини — Кору. Богиня–мать по всей земле разыскивает дочь, претерпевает множество всяких страданий и не находит Коры. Наконец, всезрящее солнце, которое половину времени проводит на небе, а половину — под землей и видит, что там делается, говорит Деметре, что Кора там, на том свете. Тогда Деметра обращается к богу справедливости, Зевсу, и просит вернуть ей дочь. Зевс отвечает, что готов приказать своему брату Гадесу, царю преисподней, вернуть Кору, если она ничего еще не вкусила на том свете, но если она уже вкусила, то сделать этого нельзя. Оказывается, что Кора уже съела там плод, и поэтому все, что возможно сделать для Деметры, — это чтобы Кора половину года оставалась под землей, а половину года проводила у своей матери. Этот миф на самом деле есть представление о хлебе, который сеют; следовательно, он умирает, погребается в землю, ждет там своего времени и потом снова возникает к жизни. Таким образом. Кора представляет смерть и воскресение зерна, а Деметра — божество, которое как бы сеет, погребает под землей свою любовь и ждет радости свидания с нею по воскресении ее. Но вместе с тем ведь Деметра скорбит по поводу исчезновения своей дочери под землей, скорбит скорбью матери по поводу смерти своей дочери! «Не родится, еще не умрет». О человеке, который умирает, говорят, что это Гадес, бог мертвецов, забрал его к себе. Гадес есть царь демонов, которые утаскивают к себе под землю человека. Все переживания матери в данном случае есть выражение скорби по поводу того, что существует смерть на земле. Но оказывается, что положенное в землю возникает вновь, выйдет вновь из земли, воскреснет, возродится к новой жизни. И вот это — чрезвычайно важная сторона элевзинских таинств, именно возвещение в образах той истины, что смерти на самом деле нет, смерть есть вещь временная, что человеческая душа бессмертна и что в конце концов когда–то все почившие воскреснут так, как воскресает зерно, павшее в землю, как возвращается весна после того, как зима все скосила.

В элевзинских мистериях участники предавались отчаянию по умершим, ходили по ночам в похоронные шествия, но затем перед ними изображалась картина воскресения. Это был великий праздник, тот самый, который празднуется и у нас под именем «воскресения Христова».

Параллельно этому и в виноделии есть разительное явление: превращение винограда в вино, причем при растаптывании, раздавливании плодов течет как бы кровь, и, кто напьется этой крови, тот является причастником божества, как причастник божества есть и тот, кто ест хлеб. К этому откровению можно прийти так: природа — это тело бога, ее создателя; человек питается, вкушает ее часть, вкушает от тела бога. С вином же еще проще: когда человек пьянел, начинал плясать, становился весел или приходил в уныние, плакал, он чувствовал, что словно какой–то дух в него вселился: вино им овладело, в нем дух (по–латыни spiritus), — отсюда и название напитков спиртными. А раз в напитке есть дух, демон, овладевающий человеческой душой, то ясно, что пьющий вино не только плоть в себя впитывает, но и дух божий. И вот когда собиралось новое вино и его пили, причем в восторге опьянения, в веселых плясках доходили иногда до драк, то это значило, что все были богоодержимыми.

Это был великий праздник, который был связан с представлением о том, что «никто не родится, аще не умрет», что есть бог, воплощенный в винограде, который уходит в землю, как бы разбрасывает себя по всей земле, воскресает, терпит гонения, страдания, а в конце концов дарует радость, радость объединения со всем космосом.

Греческий культурный гений был до такой степени в этом отношении чуток, что он из дионисиевских торжеств сделал опору для Аполлона, и, когда начался рост виноделия в Греции и почитался с ним вместе Диониса, то возникло много мифов о том, что Дионис и Аполлон — два сына одного отца. Об этом Дионисе рассказывается своеобразный миф, в параллель тому, который я рассказал о Деметре, но еще более знаменательный и более по–своему важный. У Зевса был любимый сын Загрей, и этот сын был захвачен злыми силами, проклятым народом — корибантов[47]. Этот проклятый народ растерзал сына и съел его. В момент, когда людоеды оканчивали пиршество, оставалось сердце Загрея, а богиня справедливости Афина увидела с высоты небес пиршество, сразила корибантов, а сердце Загрея, еще живое, принесла Зевсу. Тогда Зевс воспринял в себя это сердце и создал вновь бога Диониса. Из трупов корибантов был создан нынешний мир, земля, вода, живые существа и т. д. Какой же вывод из этого мифа? Что корибанты — великие грешники, их тело — проклятое, они убили сына божьего? Да, они убили, но они ели плоть бога, в них есть часть плоти бога, значит, они причастны богу, они восприняли бога, который в них теперь частично живет. Эта частица божья есть наша душа; наше тело от многогрешной материи, которая убила сына божия, а наша душа — это часть божия, которая была поглощена, которая — как в темнице и хочет вырваться из этого мира. Но сердце наше на лоне бога–отца, это — Дионис, он — наше сердце, к нему устремляется душа каждого отдельного человека. Спасение полное будет, когда дух, рассеянный в мире, воспрянет, оттолкнет от себя тело, совлечет с себя материю и вновь возникнет и виде воскресшего сына божия вокруг этого сердца.

Какой прекрасный поэтический миф и как он близок к тому, что потом будет называться христианством! Если соединить оба верования, то получится, что, поскольку человек ест хлеб и пьет вино, постольку он причащается божеству во имя идеи своего бессмертия, грядущего спасения от грехов. Все это я вам рассказываю для того, чтобы показать, как греческая мистическая религия вплотную подходила к дальнейшему христианству, и мы после увидим, что все эти черты христианство переняло у греческого язычества. Но у христианства был еще и другой корень —еврейская религиозность, к очерку которой я теперь и перейду.

ЛЕКЦИЯ ТРЕТЬЯ

Переходим к краткому очерку истории развития еврейской религиозности. Между греческой и еврейской религиозной мыслью вовсе не существует той радикальной разницы, которую обычно видят, хотя внешнее несходство так велико, что естественна тенденция многих исследователей культуры и крупных философов к противопоставлению эллина иудею. Всем знакома такая фраза апостола Павла[48], что несть ни эллин, ни иудей. Тут эллинский и иудейский народы как бы противопоставляются, и в основании противопоставления лежит то, что как эллинский, так и иудейский народы противопоставляли себя всему остальному миру с чрезвычайной резкостью.

Эллины считали за человека только свободного эллина, а всех остальных «варваров» — только за полулюдей, а иудеи считали за человека только правоверного иудея, в иудейского бога верующего, а остальных считали язычниками и ненастоящими людьми. И тот и другой народ глубоко верил, что именно их народ был избранным, — в этом была их гордость. При этом эллины гордились своей греческой культурой в тесном смысле этого слова, то есть искусством, наукой, красочностью своей жизни, изяществом форм быта, и это отражалось на их религии, которая, как я говорил прошлый раз, была в высшей степени образной, стремилась к определенному идеалу высшей человечности, идеалу высшего счастливого духа в здоровом жизнерадостном теле. Их религия была в этом смысле, можно сказать, религией человека, каким он должен быть и каким хочет быть[49].

Наоборот, у иудеев доминировали начала чисто нравственные, а не художественные. В то время как грек, типичный грек, гордился красотой своего тела, изяществом одежды, прелестью своих храмов, наполненных человекоподобными образами, — иудей как будто бы гордился как раз отсутствием всего этого. Изображать бога было строжайше воспрещено. Это была религия без образов. Всякие не только украшения, но даже простое изящество вычеркнуто еврейской религией как нечто ненужное и грешное. Известная суровость и простота выступают с первого начала в Библии. Это не был еще аскетизм, то есть умерщвление плоти, как он проявился лишь в дальнейшем, но во всяком случае то, что называется теперь пуританством[50]. Я думаю, многим известно, что разумеется под словом «пуританство»? Пуритане, английские религиозные революционеры XVII века, воспрещали украшения в церкви, пуритане воспрещали музыку в церкви, всякое изящество формы, всякую тонкую радость жизни. Они носили простое грубое платье, питались грубой простой пищей, жили в простых жилищах, отрицали всякую поэзию в любви, а относились к любви как к простому разумному браку, все у них сводилось к здоровой мещанской прозе, в высшей степени четырехугольной и штукатурной. И пуритане, настаивая на таком образе жизни, прямо ссылались на Библию и евреев. Они называли своих детей Зоровавелями и Гедеонами а другими подобными библейскими именами–в подражание библейским героям. Поэтому, хотя это слово — пуританство — относится к жизни Англии XVII столетия, но оно может быть целиком употреблено для характеристики еврейской религии. Она именно пуританская, это — религия этическая.

Она — антиэстетическая (антихудожественная, чуждая красоты) с точки зрения изобразительных искусств, образности и. изящества внешних форм жизни. Поэтому казалось, что греки как будто бы влюблены в природу, красоту, науку, во все стороны человеческих возможностей и даров и красоты природы, а евреи как будто бы исключительно устремились к одному — для них существует бог и больше ничего, в этой идее бога тонет все остальное. Природа есть подножие божье, и только как подножие божье она им и интересна. Человек — подобие божье, и только в этом отношении он и интересен. Еврей не только монотеист (однобожец), но и мономан, то есть одержим этой одной идеей, зелот[51], то есть преданный до бесконечности фанатик.

Правильно охарактеризовал еврейство великий, но своему происхождению еврейский, поэт — Генрих Гейне. Он говорит, что основная еврейская черта — это именно способность фанатически увлекаться чем–нибудь и приносить всего себя в жертву, это самоотверженное служение некоторой идее, а эллинов он считал способными широко жить, широко наслаждаться, и притом наслаждаться так, что это наслаждение приобретает благородные и изящные черты.

Все это как будто бы чрезвычайно резко противопоставляет грека и иудея, а между тем основой религии как у греков, так и у иудеев является одна и та же идея, именно идея справедливости. Эта идея справедливости есть не что иное, как прообраз нынешней политической идеи демократии и парламентаризма. В нынешних условиях жизни общества парламентаризм является компромиссом, дающим возможность соблюдать некоторое равновесие между отдельными классами, которые иначе вступили бы в открытую классовую борьбу, вместо того, чтобы в парламентарных формах друг с другом сговариваться. Парламентаризм есть попытка устанавливать постепенно то, что называется конституцией и что, как определил Лассаль[52], есть закрепление на листке бумаги развития реальных социальных сил. Такая конституция и есть то, что называли греки и иудеи справедливостью. У греков мы видим даже, что Платон[53], один из величайших воспитателей Греции, стараясь определить, что такое государство, говорит: государство — это есть справедливость. Государство — это справедливость, это — «конституция». То же самое мы видим и у евреев. Их Иегова[54] — это есть конституция, это есть правда жизни, правда, которая должна быть положена в основу взаимных человеческих отношений. Зевс олимпийский, с его спокойным, мудрым лицом, с его раз навсегда установленной гармонией и законностью над бурями жизни, вовсе не так далек от Иеговы. Если бы Иегову в его последней формации, как земного бога, изображали, то как бы его изображали? Как его изображают теперь? Его изображают старцем, величественным, спокойным, мудрым дедушкой. Правда, Зевса не изображали старцем, его изображали человеком в соку, человеком зрелого возраста, т. с. того возраста, когда в окончательной форме развились уже в человеке все его дарования; но это не так уж нужно. Просто на греков с их эстетическим вкусом от старости веяло некоторым тлением, некоторой мертвечиной. Старый человек — это все–таки человек, тронутый смертью, а бог бессмертен, а если он бессмертен, то не должен стареть. Евреи в псалмах изображали бога старцем ветхим; даже и это объясняется тем, что они подчеркивали идею: жил бесконечное количество веков, а значит, уже старец, солидный бог. Но во всяком случае это случайность, а важно то, что он также был могучим, спокойным, мудрым и справедливым.

Теперь я постараюсь проследить перед вами в главных моментах, как развивалась идея Иеговы, или божественной конституции жизни, у евреев.

Разница между Зевсом и Иеговой заключается в том, что Зевс был богом торжествующим, государственным, а Иегова очень часто являлся союзником низов, богом революционным, народным. Этим объясняется, по существу говоря, вероятно, и тот характер буйности, жестокости Иеговы, который сохранился до нашего времени, и тот характер необыкновенного одухотворенного покоя, который в особенности присущ Зевсу. Иегова очень рано стал богом справедливости. Если он, по Библии, кажется несправедливым богом, то потому, что он сначала был небесным царем только своего племени. Мы встречаем его в самом начале как племенного божка. Каждое племя считало первопредков своих царей хранителями своего национального лица, своим божеством, и так как боги признавались человекоподобными, говорящими определенным языком и заключающими между собой определенные полезные союзы и договоры, то, как говорили тогда, люди вступали с этими своими богами в «завет», то есть заключали договор, по которому данные лица, данное племя должно кормить божество, приносить ему жертвы, а божество должно за это разным чудотворным образом покровительствовать данному племени в его хозяйстве, в его политической борьбе.

Дело в том, что первоначальное божество — это сонм мертвых отцов, братьев, которых нужно кормить, потому что они не могут Сами добыть себе пищу, по тому представлению, которое сложилось о мертвых братьях. Это божество, этот сонм мертвых братьев (Элогим)[55] является очень могущественным и влиятельным, от него зависит удача или неудача, хорошее или плохое в жизни человека. Если забыть принести жертву, тогда беда, а если поскорее зарезать «духам» барана, то опять они становятся более ласковыми.

Иегова и был не чем иным, как этим царем, Саваофом[56], то есть вождем этого господствующего войска небесного. Причем под этим войском небесным разумеются не звезды, как говорят некоторые, а первоначально именно эти духи, эти мертвые братья. И вот с этим царем мертвых братьев, вождем их умерших предков, еврейский народ и заключил союз, по которому он должен был приносить этому царю, этому богу жертвы, а он в свою очередь должен был покровительствовать еврейскому народу.

Как мы знаем, в силу этого союза евреи должны были приносить в жертву первенца, должны были убивать, .все равно, будет ли это первый теленок, или первый ягненок, или первый ребенок человеческий. Потом вместо этого стали совершать другую кровавую жертву — обрезание, и это обрезание сделалось признаком–того, что данный человек находится в завете с богом своим, а кроме того, приносились жертвы животными по–прежнему. А Иегова за это даровал своему народу победу над другими народами и с этой стороны был жестоким полководцем. Так, во время войны, когда евреи одерживали победу, он требовал от них истребления всех побежденных вплоть до детей. Он был бог жестокий к другим народам, а к своему народу милостивый. Иегова был защитником и богом своего народа, жестоким для других народов, но вместе с тем он был бог справедливости внутри своего народа…

Я уже указывал вам на то, почему греческому народу, афинскому народу знакома была справедливость демократическая. Потому, что афинский народ должен был в своей политике приходить на помощь бедноте и организовывать ее, заботиться до известной степени о ней, чтобы она не погибла, не оказалась принесенной в жертву богачам, так как иначе афиняне не могли бы иметь военную силу и тогда были бы разбиты сильными врагами. Чтобы этого не случилось, нужно, чтобы был солдат, а чтобы был солдат, нужно, чтобы был крестьянин более или менее зажиточный. При таком положении вещей, если все перейдет в руки богачей, вся земля, все стада, а остальные совершенно обеднеют, то с какой стати они будут сражаться? То же самое видим мы у древнейших евреев.

Правда, были еще рабы, — хотя евреи не были народом, богатым рабами, — но заставлять драться рабов — это самое последнее дело. Рабы плохо работают и еще хуже дерутся. Для этого нужен свободный человек, свободный грек или свободный еврей. Вот поэтому и возник еще, по–видимому, в кочевой период у евреев в этом отношении целый ряд законов. Например, были юбилейные годы: каждые 12 лет прощалась часть долгов, а каждые 40 лет делался передел имущества для того, чтобы бороться с слишком большим скоплением имущества в одних руках и слишком большим мельчанием его — в других. Таким образом, конечный идеал, который предуказывался так называемым Моисеевым законом, заключался в том, чтобы охранять бедняка от богача, бороться против чрезмерного богатства богатых и чрезмерной бедности бедных. Закон Моисея защищал мелкого собственника и боролся против тех, кто делался крупным собственником; он являлся в этом смысле представителем бедных, слабых, стоял за равноправный трудовой надел. Генри Джордж[57], защитник мелкой буржуазии нашего времени, написал блестящую книгу о законах Моисея. Я рекомендую вам эту книгу потому, что именно он глубже многих исследователей понял внутреннюю сущность Моисеева закона. Итак, в этом заключается сущность и заслуга этого закона; та же мысль потом, во Второзаконии, еще раз выступит с большей еще силой, и мы увидим почему.

У афинского народа хотя было много разных потрясений, но резкого перехода от одного быта к другому там не было, а еврейский народ пережил в высшей степени резкий переход: евреи вышли из пустыни и завоевали земледельческий Х'янаан. Часто случалось, что какое–нибудь скотоводческое племя воинственных номадов[58] завоевывало зажиревшие, распустившиеся в своем комфорте богатые земледельческие государства. Эти богатые земледельческие государства захватить было легко, потому что помещики, капиталисты, купцы, окруженные неслыханной роскошью, проводившие время в полной праздности, исключительных пиршествах и т. д., плохо способны были сопротивляться. Таким образом, номады завладевали их землей, их домами, отнимали рабов, имущество, все забирали себе, местных жителей обращали в рабов и образовывали новое государство. Существует теория в социологии, которая заключается в том, что все решительно государства возникали таким образом. Об этом учит, например, известный австрийский социолог Гумплович[59]. Выдающийся историк Огюстен Тьерри[60] в своей истории проводил приблизительно такой не взгляд; один из самых главных и видных социологов, Липперт[61], также высказывает, подобную идею.

Во всяком случае история говорит нам, что если это и не общий факт, то это действительно случалось.

Однако евреи не сделали так, как делали обычно: они не сохранили местных жителей в качестве рабов, они всех их вырезали, истребили или изгнали и взяли себе землю, на которой те сидели. Это мы знаем совершенно точно из их преданий, из их исторических книг.

И вот когда они уселись на этой земле, тогда началось то самое, что всегда начинается в земледельческом быту, — началось расслоение на богатых и бедных. Богатые стали захватывать землю, другие беднели, земля у них постепенно отбиралась. То1да они начали вспоминать: а когда ж будет передел, как это бывало и в пустыне? Но богачи не хотели уступать землю, и для того, чтобы обеспечить за собой огромные участки ее, они приступили к организации государства и стали его организовывать не по номадскому патриархальному типу, а уже совсем иначе. Им нужен был такой властелин, который защищал бы их интересы, им нужен был свой царь.

Тут богачи сразу определили свою государственную и культурную физиономию. А раз у них должен быть царь, должно было быть и наемное войско: «Крети–плети» — критские наемники, наемное вооруженное войско. Религия также изменилась. Что говорит этим богачам, которые стали одеваться в виссон[62] и багряницу[63], которые жили теперь в дворцах и окружали себя целой организацией рабов, — что говорит им этот бог скотоводов, который требует справедливого распределения, суровой военной жизни и т. д.?!

Между тем боги соседних земледельческие стран, разные Ваалы[64], Астарты[65], говорили много их сердцу, потому что эти соседние мифы и догматы сводились к созданию таких религиозных форм, которые соответствовали их жажде комфорта и богатства; тут были великолепные храмы, напряженное религиозно–эротическое сладострастие, празднества и пиры с обнажениями, опьянениями и ароматами. Вот что являлось главным и основным, составляло форму восточных религий финикиян, сирийцев и других соседей. Их богослужения — это были великолепные пиры, на которых предполагалось, что кроме царей, вельмож и других господ сами боги пируют. Самое главное, что привлекало к жизни, было ее сущностью, — это наслаждение, любовь, сладострастие, они были внешне тонкой церемонией. Это была чувственная, пышная религия.

Таким образом, богачи организовались сообразно своим мирским идеалам и соответственно этому избрали и бога. Но бедняки с этим мириться не могли: эти бедняки еще недавно сами завоевали Ханаан. Это было воинственное племя, и оно протестовало против своей аристократии, вы знаете как.

Когда в первый раз богачи начинают поговаривать о необходимости иметь царя, то сейчас же один из величайших пророков — а пророки были выходцами из недр самого народа — народный трибун Самуил[66] выступил с резкой филиппикой против царской власти. Я очень советую вам прочитать эту речь Самуила, потому что в ней мы имеем яркий пример настоящей пропаганды против самодержавия. Английские пуритане позднее гремели речами пророка Самуила против Карла I[67]. Итак, Самуил протестовал против этой тенденции богачей — протестовал горячо и резко, но в конце концов тот же Самуил сам поставил Саула на царство. Дело в том, что, сидя «на земле», уже трудно было сохранить добровольческую армию для защиты границ. Гедеонов[68] становится все меньше и меньше. Говоря о таких судьях, как Гедеон, Самуил или сказочный Самсон, .нужно сказать, что это были представители части населения, сохранившей еще свои прошлые тенденции. II праздник кущей, когда вожди выводили народ в палатки, был, так сказать, протестом скотоводческого племени против нового земледельческого строя.

Но на самом деле люди жили теперь, конечно, не в кущах, не в палатках, а в хороших домах, они расселились на земле, и собрать их в случае необходимости в войско было очень трудно. Поэтому пришлось создать профессиональное войско. А раз так, то нужен господин этого профессионального войска, который, с одной стороны, защищает, а с другой стороны, стяжает. И тут очень интересно то обстоятельство, что сам Самуил, по библейскому сказанию, создал это войско из иностранцев и сам взял человека, которого считал более подходящим, и помазал его на царство. Саул действительно действовал в соответствии с целями той народной партии, которой был сам представителем. Но это долго не продолжалось. Что говорил им Иегова? Цари израильские и иудейские скоро стали нечестивцами в глазах сторонников Иеговы. Разные Ахавы[69], Ахазы[70] и им подобные угнетали народ, разбирали только, чем бить лучше — бичами или скорпионами. Царь думал лишь о том, как бы прикарманить то, что Плохо лежит. Кто такую характеристику царей дает? Пророки.

Мы узнаем первую легенду, которая относится ко времени царствования Ахава, относительно пророка Илии[71], который жестоко обличал этого царя. Илия был пастух, даже в пище и одежде чуждался продуктов земледельчества. Он учил окруженный самим народом, что все то, что творится при дворе царя, является грехом, что все, что относится к богатству и наслаждению, — это грех, что вся жизнь идет не так, как хочет Иегова, и резко противопоставлял совершенно определенную идею справедливости и равенства нравам двора и знати. Он говорил, что Иегова есть великий бог, от которого он пришел посланцем, что этот Иегова требует равенства и справедливости. «Не обижать вдов, сирот и бедных» — вот что он требует! А остальное? Все остальное придет, приложится.

Мы находим эти идеи в первой пророческой книге, написанной в позднейший период Амосом[72]. Амос также был пастухом. Мы но знаем точно, как он умер, но мы знаем, что он принадлежал к определенной партии, ибо в то время израильского царства пастушеские племена, еще сохранившиеся, пастушеская военная демократия являлась главной защитой и охраной для бедных, — она вела борьбу с богатыми и с темп идеями, которые проводились богатыми классами. Эта партия говорит, что Иегова совершенно определенно выступает на защиту бедных, что он карает всякие посягательства на бедных, он любит бедных, для него бедный — свой человек, а богатый человек — грешник в глазах бога.

Вот это направление развилось в израильском царство, и мы встречаем прямой революционный переворот на этой почве. Ученик Илии, Елисей[73], совершает его: он низверг царствующий дом, он истребил весь царствующий дом до последнего ребенка, он убил громадное количество богатых и жрецов Ваала и установил диктатуру ягвистов, или партии бедняков. Долго это не продолжалось. Стихийные силы, которые у земледельческих народов непременно выдвинут новые слои богачей, действовали дальше, и опять установилось то же царство несправедливости, какое было раньше и в израильском царстве, — новое господство богатых. Но центр внимания переносится на иудейскую половину царства, и там видим несколько другую картину — там ягвисты давят на власть, и через некоторое время мы видим заметное изменение.

Хелкия, первосвященник, находит под алтарем забытую, якобы никому не известную книгу Моисея, так называемое Второзаконие. Это Второзаконие не есть собственно книга Моисея, это законодательство, соответственное тому типу, что и законы Солона[74] в Афинах. Это было законодательство в защиту должников и мелкого крестьянства против крупного кулачества и помещичества.

Написал эту книгу сам Хелкия или кто–нибудь другой из его современников, потому что по всему укладу она отличается от старого Моисееца закона. Это было продолжение старого, но и нечто новое тут было, и это новое было обусловлено новым бытом. Этому Хелкии и его реформе отвечал царь Езекия[75], ягвистский царь, как видно из самого имени: окончание «ия» всегда означало сокращенное Ягве. Такие имена любили ягвисты. Этот Езекия был царь высокого благочестия по отношению к Иегове и пророкам. Во главе пророков, крупных пророков, типичных демократических трибунов, стоит в это время Исаия[76], один из величайших публицистов мировой истории. Это — типичный политический публицист, оставивший после себя великую книгу, содержание которой все вошло в так называемую книгу Исаии, причем все то, что заключается в первых 55 главах, принадлежит действительно Исаие, а все, что идет дальше, начиная с 55–й главы, уже не принадлежит Исаие, а другому человеку —его позднему ученику; Исаия был публицистом, своего рода министром иностранных дел при Езекии, руководил судьбой еврейского народа. Это был единственный еврейский пророк, который стоял также во главе правительства, реально проводил свои идеи мирным путем. Какова же была его политика?

Дело в том, что в то время вокруг иудейского царства выросли громадные, победоносные, грозные в своих стремлениях государства. А Исаия стоял во главе маленького народа божьего. Он знал, что Иегова — это бог справедливости и бог всего мира, всей вселенной. К тому времени ягвистская мысль дошла до представления, что «наш» бог есть настоящий бог. А между тем еврейский народ терпел от фараона Нехао и царя Салманассара самые тяжкие поражения, и политики из богатых классов стремились к тому, чтобы заключить союз либо с ассиро–вавилонянами, либо с Египтом, т. е. пристроиться к ним…

Исаия видел, что это ведет к гибели, и внешняя политика Исаии вся заключается в том, чтобы не заключать никаких союзов, не вступать в войну, держаться в стороне[…]

[…]он говорит: «Сила бога не в армии и славе, не в царях, не в богатстве, не в приобретении земель и всех подобных явлениях, — все они в один прекрасный день могут разлететься совершенно. А вот если все у нас будет справедливо, если все положения справедливости будут соблюдены, если у нас будет некоторое равенство, если бедные, сироты, вдовы будут находить у нас защиту, то бог сумеет вовремя нам помочь».

Это был человек, стоявший за преобладание задач внутренней политики и социального законодательства над внешними завоеваниями. И вся внешняя политика действительно вела к тому, что позволяла этой маленькой ладье лавировать благополучно между большими кораблями.

Но после Езекии власть немедленно перешла к политическим партиям другого направления, оказывалась в руках то партии египетской ориентации, то партии ассиро–вавилонской ориентации, политика которых сводилась к тому, чтобы втянуть еврейский народ в войны, причем очень часто, как это и у нас было с кадетами, случалось, что одна и та же партия сегодня придерживалась египетской, а завтра — ассиро–вавилонской ориентации, но всегда это были ориентации против собственных бедных. Беднота была снова взята в кулак.

Следующий пророк — Иеремия[77], ученик Исаии, — был уже человек другого рода; это был человек, носивший власяницу, траурные одежды, — человек обиженный, которого сажали в яму, который постоянно находился под преследованием, потому что он был пораженец!

Иеремия был откровенный пораженец. Он говорил: «Мы не должны защищаться, мы не должны защищать Иерусалим. Если хочет бог, чтобы град наш был сметен, так будет, а если он хочет, то защитит и маленькую державу, в этом сила нашего бога».

«Но дело в том, что нет сейчас правды у вас, у тех, которые растоптали божью заповедь, оболгали данные богом законы, у вас, богачей, генералов и всей аристократии еврейского народа. Вы — величайшие преступники, вы именно политический облик народа, который есть народ божий, испоганили, и вам это не простится никогда, пока–железный жезл не станет ломать ваши черепа и ребра. И бог это делает, он это делает руками других народов, он это делает, когда к вам приходят эти полчища ассиро–вавилонян или египтян. Бог легко, если захочет, может этот железный жезл отбросить от себя, потому что стоит ему только дохнуть, и все мнимое великолепие и сила империалистов распадутся, но эти народы существуют для того, чтобы вас сечь, это божья розга, которая сечет тех, кто забыл правду божью».

Итак, Иеремия — откровенный пораженец, который говорит — пусть мы будем поражены, пусть мы будем растоптаны, тогда, может быть, появится у еврейского народа правда. Таков внутренний смысл проповеди Иеремии, это отчаянный призыв к правде демократической партии в момент, когда она была разбита, когда она была затоптана. Иеремия надеется исправить, пробудить такими энергичными мерами народ. Но народ оказывается вовлеченным в войну. Иерусалим взят, и евреи отведены в Вавилон.

В истории иудейского царства начинается период пленения. В течение этого периода было несколько интересных пророков, но самого интересного мы не знаем по имени. Это один из величайших публицистов, величайших мыслителей человечества, который в бытность евреев в Вавилоне в плену написал вторую часть книги Исаии, конец ее. Мы знаем, что не Исаия написал эту книгу, потому что в ней под видом пророчества изложен совершенно точно ряд таких событий, которые имели место после смерти Исаии. Мы знаем, что у многих народов встречаются такие случаи, когда ту или другую книгу, написанную современником, приписывают какому–нибудь из старых авторитетных писателей. Мы уже указывали, что Хелкия говорил, что будто бы нашел Моисееву книгу, которая на самом деле была написана им самим. Точно так же и в данном случае какой–то великий пророк, имя которого неизвестно, сам написал эту книгу и выдал ее за окончание книги Исаии, который пользовался благоговейной памятью, так что выгодно было сказать, будто бы это книга самого Исаии. Однако дух тут уже другой; тут виден яркий перелом; это писал человек на дне, в скорби, в плену; он писал не как Иеремия, не как человек, который только еще падает, а как человек, который находится уже там, в пропасти, но вместе с тем мы видим, как в книгу вкрапливаются уже первые лучи надежды.

Таков был этот второй Исаия, таков смысл я характер проповеди его.

Надо сказать, что в то время у вавилонян л у персов, которые совершенно переменили уже отношение к евреям и еврейскому богу и разрешили даже евреям вернуться в Палестину (царь Кир), у них, как я уже говорил в прошлый раз и как мы видим из Бундегеша, существовала вера в появление Саошьянта–спасителя, который приведет их к благу и победе над злом. При этом персы представляли себе Саошьянта как вождя иранцев против туранцев, который поведет их к победе тогда, когда и все светлые силы природы, божьи силы, бросятся против всех темных сил.

Еврей, который находился в таком ужасном положении, но которому религия все время говорила, что если ты, Израиль, раскаешься, если ты вернешься на путь божий, то бог тебя спасет, — в основание всей своей религии тоже положил надежду на лучшие дни. В будущем будет искупление, в будущем будет благо, в будущем придет спаситель. Однако второй Исаия не рисует спасителя, как рисовали Саошьянта персы, человеком могущественным, князем, который явится на болом коне, в блестящем вооружении и будет велчким победителем. Так думали только некоторый евреи, аристократы–саддукеи, из которых могли выходить такие вожди, как Иуда Маккавей[78], вернувший евреям на время блеск чисто национального и военного характера. Что касается второго Исаии, то он был представителем бедных, и он создал, опираясь на народное верование, великий патетический образ мессии, который повлиял на судьбы всего мира.

Он говорит так: «Вы слышали, что есть господь, бог справедливости? Знайте, что он спасет вас, бедняков, страдальцев. Вы, евреи, забыли бога, вы уклонились от справедливости по пути неравенства, вы. обижали вдов и сирот. Но кто это вы? Вы — это богачи, аристократия, но есть среди еврейского народа и те, кто никогда никого не обижал, кто никогда никого не ограбил, кого другие обижали, кто был, как агнец, непорочен и безгласен, кто не протестует, когда его стригут, кто только страдал совершенно невинно, на кого Иегова, этот великий бог, смотрит с высоты своей оком, затуманенным. слезой. Еврейский народ всеми обижен, но среди этого народа есть бедные евреи, которых богатые евреи обижают, которые есть, так сказать, обиженные из обиженных, а сами никогда никого не обижают, а уповают только на милость божью и божью справедливость. И вот во имя этого бедняка, во имя этого страдальца бог простит всему миру все его грехи! Он скажет: «Переполнилась чаша моей любви, столько страданий перенесено праведниками, бедняками, что этого достаточно, чтобы перевесить все преступления мира». В то время когда бедняк будет растоптан, избит, посажен с разбойниками в тюрьму, распят, когда одежды его разделят между собой другие, тогда господь бог пожалеет его, протянет ему руку, выведет из могилы этого праведника, этого истинного человека, посадит его по правую руку от себя и скажет: «Ты царь, ты судья над всем народом», — и тогда будет благо и слава, тогда Иерусалим загорится великим ореолом, тогда все народы придут к согласию, тогда будет всеобщий мир, тогда не будет войн, тогда все будут отдавать свой труд для пользы всех, и этот труд будет вознаграждаться сторицею. Тогда даже среди животных будет царить мир, тогда лев и ягненок смогут пастись вместе».

Вот это учение и легло в основу дальнейшего еврейского мессианизма.

Еврейская беднота отдыхала на этой вере в появление великого благого бедняка, который будет ужасно страдать в своей жизни, потом умрет и который после своей смерти послужит, так сказать, последней жертвой перед богом, за которую мир будет искуплен, и совершится великий переворот — бог придет творить суд, над всеми с этим праведником и всех, кто был с ним, сделает господствующими в мире, а тех, кто был врагом его, накажет. После этого наступит царство любви и мира.

Таков был еврейский мессианизм, который был изложен в целом ряде апокалипсисов, в книге Эздры и других книгах.

Существовал еще целый ряд других пророков, менее важных, которые своим учением приспособили во многих чертах эту проповедь Исаии к тому времени, когда возникало христианство.

Мессианизм был очень сильно распространен среди евреев. Часть евреев, правда, увлеклась идеями мирскими, светскими идеями, идеями греческого типа, многие священники принадлежали к партии саддукеев[79] и эллинистов. Кроме них были представители еврейства чисто метафизического, это так называемые фарисеи[80]. Самая сущность их религии была метафизическая в нашем понимании этого слова, они верили в загробную жизнь и в воздаяние на том свете. Те, кто исполняет законы Моисея, чтит Моисея, те сейчас же после смерти будут участниками божьего блаженства, а тот человек, который этого не делает, тот явится жертвой соответственных адов. Наконец, среди евреев было еще особое направление, так называемые зелоты и эбиониты[81], которые часто носят название пазареев[82], помазанников, христов. Отсюда позаимствовано и имя Христос. Эти назареи были людьми аскетизма, они постились, они носили одежды преимущественно скотоводческого типа, они гнали от себя все, что происходило от греческой культуры, они старались жить главным образом в пустыне и вести такой образ жизни, каким жили предки, которые имели общение с Иеговой, как они полагали, и поэтому–то они отказывались, отрицали, как я уже сказал, все блага тогдашней культуры и говорили: «Мы хотим жить, как жили наши предки, чтя Иегову, в пустыне, питаясь акридами и диким медом, ходить в рубище, в грубых одеждах, — вот наша настоящая жизнь». По–видимому, типичным образом для назареев является образ Иоанна Крестителя[83]. В нем мы видим как раз все эти своеобразные черты.

Из учения Иоанна Крестителя мы видим, кто такие были назареи. Мы знаем, какими филиппиками разражается он против богачей, против фарисеев, против законников. Он требует того же, чего требовали и прежние пророки, он требует справедливости, он говорит постоянно то же, что говорил и Исаия: «Я не есть тот, который будет спасителем, но я его пророк и пришел приготовить ему путь. И путь этот есть путь равенства. И горы и долы уравняются, и первые и последние будут иметь ту же участь».

Существовал ли Иоанн Креститель, мы не знаем, но подобных ему было немало, это был тип. Такие проповедники создавали настроение, из которого развивалось первоначальное христианство.

Мы не имеем прямых следов в истории и прямых указаний на то, что личность Иисуса Христа существовала как историческая. Может быть, и был какой–нибудь Иисус, один из такого рода проповедников, внешние события жизни которого, может быть, напоминали в некоторой степени то, что пророки прорицали. Но более возможно, что евангелия в изложении событий просто следуют описаниям пророков. Впервые учение, приписанное Христу, появилось не ранее как через 60—70 лет после предполагаемой даты его смерти. Ни один ученик его непосредственно ничего не написал, а его учение могло быть записано теми людьми, которые слышали его уже от его учеников. Учение это до такой степени напоминает многие другие учения того времени, что по существу является сборником изречений и притч, напоминающих отчасти левое крыло фарисеев, отчасти одну секту, о которой я буду еще говорить. Левое крыло фарисеев, из которых некоторые имена нам известны, например, Гамалиил, учитель Павла, говорил почти то, что говорил Христос, — возлюби ближнего, как самого себя; Гиллель задолго до Христа жил и учил именно в духе Христа; у него выполнение обрядов, соблюдение всего свода законов, всего того, чего требует позднейший узкий талмудизм, не играло роли, а играла роль внутренняя духовная сторона. Суть дела в чем заключается? — В любви и справедливости!

Были, конечно, фарисеи и другого типа, против которых восставали и Иоанн Креститель и евангелия.

Другая секта, секта ессеев[84], не была чисто еврейской: тут отразились учения греков, а может быть, и индусских мистиков. Ессейская секта покоилась на вере в бессмертие духа и искупление, т. е. на том, о чем я говорил прошлый раз, когда касался религии Элевзиса. Подобного рода учения об искуплении за грехи, освобождении духа от земного тела и вознесении этого духа к богу были восприняты целым рядом демократических мировоззрений. Во всех тех местах, где демократия отчаялась в счастье на земле, она. стала проникаться идеей чрезвычайно строгого аскетизма, стала презирать тело. Она страдала на земле, видела только плохое, и отсюда выросла идея, что не может быть радости на земле. Земля — это комок грязи, где царит князь мира сего, т. е. сатана. Явилась даже мысль, что мир этот создан сатаной, а не богом. Очень–де может быть, что дух тут сидит в плену, может быть, это преступные души или, может быть, это падшие ангелы, которые за гордость были посажены в тюрьму, т. о. в тело. И чтобы освободить душу из этой темницы, нужно это тело истязать, бичевать, но нельзя путем убийства своего тела получить освобождение. Это так же, как и в индусской религии. Нужно проводить жизнь в аскетизме, в молитве и посте, но не разнеживать тело, нужно убивать псе явления телесной радости.

Это учение распространилось среди части бедноты. Ессеп устраивали общины, коммуны бедных, которые создавались, с тем чтобы сообща работать, сообща собирать милостыню. Таковы были ессейскио полусоциалистические коммуны, где не было никакой собственности, где частная собственность объявлялась грехом. Всякий предмет, всякая вещь ценилась ими лишь постольку, поскольку она необходима для того, чтобы поддерживать жизнь. Это было полное общежитие, в котором уже, если кто–либо скажет — это мое — считалось грехом.

Вот из пересечения этих линий, линии ессейской и линии фарисеев, назароев, и сложились все элементы первоначального христианства. Христианство первой формации состояло именно из этих элементов, и не нужно было пришествия личного Христа, чтобы появилось христианство, потому что все эти элементы были налицо. Они–то и сведены в так называемые евангелия. Евангелие — это книга, которая относится к позднейшему времени, причем нужно сказать, что четвертое евангелие противоположно трем первым, иначе рисует жизнь Христа, не так, как три первые, рисует смерть его, иначе, чем три первые, передает и учение Христа.

Если мы критически рассмотрим Христа по евангелиям, то увидим в них двух разных Христов.

Это объясняется тем, что не имелось никакого точного исторического материала, а изображали его так, как рисовала легенда, потому и не сводились концы с концами. Иисус был образ того бедняка, который, родившись в последней провинции Галилее, в последнем городе Назарете*, у последнего человека — плотника, ходил босым, окружен был одними рыбарями и мытарями, т. о. людьми самого бедного положения или людьми самого презренного положения в обществе. Он был другом проституток, другом разбойников, он был настоящим другом «последних»: он проповедовал, что последние будут первыми; в конце концов, книжники и фарисеи, которых он громил, которым он предсказывал гибель, сговорившись с властями в Риме, убили его. Затем, как сказано Исаией, он воскрес. Исполнилось то, что было сказано — он воскреснет в третий день в сядет одесную бога.

Этот город, по–видимому, никогда не существовал.

Ну, а дальше? Пришло сейчас же божье царство, царство правды на земле? Разбиты богачи? Нет, но оно скоро придет, вот, может быть, в эту полночь придет, не сказано, когда, мы не знаем, когда придет жених, и поэтому нужно его ежечасно ждать. Поэтому нужно жить по–новому, не нужно собирать никаких сокровищ на земле, не нужно работать, чтобы получить какие–нибудь результаты для будущего, нет, нужно жить так, чтобы только как–нибудь перебиться до тех пор, пока придет, наконец, царство божье, которого надо ждать со дня на день.

Второй раз Христос появится уже не бедняком, не в изодранном хитоне, не изгнанным, не оплеванным, не распятым, а во всей славе, во всем величии. Перед его пришествием загремят трубы, от которых распадутся троны, небесные звезды попадают, и земля загорится, и сбудется тогда предсказанное — настанет царство бедных. Он сейчас же пошлет в тюрьму вечную, на вечные мучения тех, кто был врагом бедняков, а бедняков и всех величайших пророков, которые жили в пустыне по слову божьему, возьмет в рай, на лоно Авраамово. И когда богач в аду взмолится и скажет бедному Лазарю: «Сбрось мне сюда вниз только каплю воды», Авраам скажет Лазарю: «Нельзя, сын мой, между богачом и вами, праведными, — пропасть».

Вот в таком виде учение Христа было быстро воспринято теми евреями, которые, как я говорил, жили в общинах, которые были разбросаны в разных местах на земле и бедствовали: оно быстро было воспринято аскетическими коммунами бедняков, оно быстро было воспринято и всем пролетариатом больших городов и рабами. Все бедняки, все обиженные и униженные легко восприняли это учение. Мало–помалу христианство перекинулось в Малую Азию и Грецию.

Но с течением времени оно стало меняться внутренне и в конце концов совершенно изменилось, приобрело другой характер. В своей дальнейшей жизни христианство отошло от той социалистической, демократической революционной сущности, о которой я только что говорил, и перешло к совершенно другой сущности, которая пребывает и посейчас.

Христианство первоначально было демократической религией. Оно старалось защитить человека маленького, загнанного, бедного человека, и оно было безжалостно к богатому. Когда к Христу пришел богатый юноша и спросил его, как ему спастись, то Христос ответил: «Продай имение свое и раздай бедным», и богатый юноша ушел от Христа опечаленный, потому что на это согласиться он никак не мог. Христос сказал самым определенным образом, что места в царстве божьем для богачей нет. Как ни старались провести богачей в царство божье господа священники, но мы видим, что у Христа совершенно ясно сказано, что богачам в царстве божьем места нет, потому что все–таки, согласитесь, верблюд в игольное ушко никогда не может пройти, как бы ни старались священники протянуть его.

Христианство имело социалистический оттенок. Мы видим из Деяний апостолов, как под знаком Христа создаются социалистические общины, где отрицалась всякая частная собственность, где удержание частной собственности каралось смертью, как это было с Ананией и его женой. Но это не были трудовые общины; все, что нужно для жизни, они сами приготовляли своими руками, но к труду особого прилежания там не могло быть, потому что они ждали второго пришествия Христа, они ждали небесной революции, которая выведет их из тех временных условий, в которых они пребывают.

Кроме того, они были проникнуты жаждой мести по отношению к богатым. Выражение «муки вечные» не было иносказательным, эта идея была действительно свойственна христианству. Да, они, богачи, пойдут на муки вечные. Это уже не то, что у буддистов. Это — бесконечная ненависть по отношению к богачам, ибо только такая бесконечная ненависть может родить желание, чтобы враги терпели вечные страдания.

Церковь постоянно это поддерживала, только позднее католичество ввело чистилище, из которого как–нибудь можно спастись, а для остальных нет никакой надежды. «Оставь всякую надежду» — написано на вратах ада. Вечная тьма кромешная и скрежет зубовный.

Тертуллиан[85], отец церкви, представляет себе будущее устройство мира по типу нероновских цирков, он представляет себе обширный амфитеатр, где бедные праведники будут сидеть в ложах и смотреть, — как некогда гордые богачи смотрели со смехом на христианских мучеников, — как эти же бо1ачи будут лизать раскаленные сковороды и терпеть разные пытки и мучения.

Такая надежда на будущее, такое представление о жизни будущего давало возможность беднякам сказать себе: «Хорошо, теперь я жалок, я растоптан, но я сын божий и я буду сидеть с ангелами, а ты, богач, ты, гордец, ты в один прекрасный день пойдешь в ад и будешь мучиться».

Смотря на пиры богачей и собирая липу» крохи с их стола, бедняки думали — веселись, веселись, а вот придет кондрашка, предстанешь на суд божий и получишь по заслугам своим.

Все мифы, все эти рассуждения о том, что придет искупление на том свете, которое составляло тайну бедняка, — все они каждый раз говорят о том бедном Лазаре, который почти превращается во второй образ Христа, который страдает и мучается, но потом, воскрешённый богом, из последнего будет первым, когда совершится небесная революция. В один прекрасный день произойдет то, что рисует великий демократ Микеланджело в своей картине страшного суда: бог типа человека–гиганта поднимает руку, делает страшный жест — и разрушается весь мир, валится все, что построено богачами, а бедные все, и живые, и погребенные, поднимаются из могил, чтобы вкусить от райского блаженства. Вот какая будет революция.

Но важно то, что бедные должны были ждать того времени, когда эта революция наступит, ждать смиренно, они не должны были сами выступать с мечом. Когда Петр в Гефсиманском саду выхватил меч и отрубил ухо рабу Малку, то Христос, как говорит евангелие, велел ему вложить меч обратно и сказал: «Разве отец мой не мог бы послать 10 миллионов ангелов, чтобы освободить меня? Если он этого не делает, то, значит, не нужно». Когда Христос ходил в Иерусалим, он спросил: «А мечи у вас есть?» Ему ответили, что есть два меча. «Ну, довольно», — сказал Христос и больше об этом не заговаривал. При двух мечах сражаться с легионами — это вряд ли возможно. «Взявший меч, от меча и погибнет», — говорил Христос[86].

Христианство не звало, следовательно, слабых на открытую борьбу с мечом против сильных, но, что особенно важно, звало идти путем идейной пропаганды.

Это была гениальная мысль первоначального христианского учения, но она впоследствии превратилась в нечто совершенно другое. Христианство, бывшее первоначально демократичным, социалистическим, теряет такое свое значение. Это гениальная мысль, это величайшее учение бедняков, выросшее из корней, в особенности еврейских, по существу говоря, в дальнейшем превращается в орудие против бедняков.

Как оно изменилось, как оно изменяло свой внутренний смысл и сущность, как превратилось в орудие против бедняков и затем какие оно пустило разного рода еретические отпрыски, которые назывались христианским социализмом, начиная с первых попыток и до самого известного в настоящее время — толстовства, — будет содержанием моих дальнейших лекций.

ЛЕКЦИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Я перехожу к изложению самого христианства. Основное христианство, которое носит название эбиопитского христианства, более или менее целиком выросло на еврейской почве; когда мы присмотримся к нему, то увидим, что в основании его лежали такие секты, как секта ессеев, секта илзареев, которые сильно развиты были среди евреев и в Палестине, и в диаспоре, т. е. в рассеянии, среди других иноплеменных народов. Там эти секты разрослись среди самой голой бедноты.

Ессейская секта — это кооперативная, даже социалистическая форма взаимной помощи, своеобразный коммунизм. Для того чтобы человек не разжигал в себе таких желаний, которых удовлетворить нельзя, ессеи проповедуют полное постничество, всякие излишества совершенно воспрещены, пища должна быть простая, вся жизнь была полна соблюдения чистоты и строгости нравов. Главным признаком этой секты было полное отрицание всякой собственности. Ессейские общины были поселения бедняков, которые вели чисто монастырский образ жизни. Жизнь эта, конечно, была безотрадная, и на нее пожалуй, никого нельзя было бы соблазнить, если бы под нею не было религиозной идеи, а идея эта заключалась в том, что этой строгостью житья, этой чистотой, этим отказом от собственности, этим преобладанием любви к людям над эгоизмом они–де покупают жизнь вечную.

У обыкновенных евреев идея бессмертия, идея загробной жизни не играла существенной роли. Лишь некоторые фарисеи придерживались ее, считая, что бессмертие даруется за строгое соблюдение мелочных ритуальных законов. У ессеев эта идея играла существеннейшую роль. По их учению, не только каждый отдельный человек, который живет этой строгой жизнью, гнушаясь земных радостей, тем самым заслуживает мир и счастье на небе, но и все человечество также постепенно проникнется, благодаря примеру ессеев, чистотой, и тогда–то милость и царство божье воссияют над всей землей.

Мы мало знаем об ессееях, терапевтах[87] и назареях, но мы можем судить о них по аналогии с другими сектами, которые в то время появились в других местах и отличались такими же чертами.

Беднота создает постепенно свою собственную религиозную идеологию, которой бедность но только оправдывается, но и превозносится как особенная заслуга, равно как кротость, терпение и тому подобные естественные добродетели бедных.

На этой почве создается особый уклад жизни, подвижнической строгой жизни, озаренной надеждами на божью помощь, полной любовью к человечеству, чувством глубокого мира, этим особым чувством внутренней чудесной музыки, которая звучит в душе у человека, когда он отказывается от эгоизма, когда он ни на что земное не претендует, ни с кем и ни против чего не борется, а отдается на волю судьбы и говорит, что–де не земными благами решается судьба его души, а тем, чтобы в этом мире он сам не сделал никому зла, тогда он свою награду получит–де в другом мире.

Все эти моменты колоссально выросли в христианстве. Христианство это есть только более широкая и богатая редакция ессейства и назарейства.

О том, какова роль личности Иисуса Христа в возникновении христианства, мы не можем сказать с точностью, потому что евангелия написаны поздно.

Мы имеем три основных источника для суждения об Иисусе Христе. Один источник — это запись его учения, которая вылилась более или менее целиком в общих главах евангелий Марка н Матфея, а также в близком к ним толковании евангелиста Луки. Запись эта была сделана через несколько десятков лет после той даты, которая дается как время смерти Христа; таким образом, его учение записано не теми, кто слышал его учение лично, а учениками его учеников. Учил ли на самом деле Христос и даже существовал ли он на самом деле, мы не знаем.

Из источников, так сказать, светских единственное указание мы находим у Иосифа Флавия[88], который говорит о том, что при Понтии Пилате появился лжеучитель Христос, который за свое учение подвергнут каре.

Ученые единогласно считают, однако, что это поздняя вставка, попросту подделка. Таким образом, все, что мы знаем об учении Христа и его жизни, составлено из легендарных данных.

Третьим источником является легенда о жизни Иисуса, записанная еще позднее, чем учение.

Например, возьмем вопрос о рождении Христа. Евангелие указывает на то, что он родом из Назарета, но «вместе с тем говорится, что он родился в Вифлееме. Между тем никакого города Назарета никогда не существовало. Христианство первоначально возникло в Галилее, к которой в Иудее относились с пренебрежением, которая была бедной, заброшенной провинцией, где более всего распространилось ессейское учение, и потому именно явилось представление, что там, в Галилее, среди назареев и должен явиться Мессия. Отсюда выдуман город Назарет. Но, с другой стороны, представление о том, что Христос должен был родиться в Вифлееме, исходило от пророков. Аристократы еврейские представляли себе Мессию существом царского происхождения, он должен был быть из рода Давидова. Демократия склонялась к тому, что Мессия должен был быть мистического происхождения, совершенно особого, нельзя сказать, от кого и как он происходит. От бога, вот от кого он будет послан к нам. Как же справиться с таким представлением? Дается длинная родословная Христа от Адама до Иосифа, для того, как говорит Вольтер, чтобы мы, узнав всех предков, вдруг узнали и то, что Иосиф–то вовсе не отец Христу. Раз Иосиф не был отцом Христа, так для чего же вся родословная? Представление, что Христос произошел от девы, является чрезвычайно распространенным у разных народов представлением об их пророках. Когда говорится в легендах, что такой–то человек — сын божий, то это понимается в том смысле, что бог сочетался браком с некоей девушкой и от этого брака вырос богатырь. Это мы встречаем всюду: и в наших былинах, в персидских, индусских, германских, греческих сказаниях, — всюду мы встречаем это указание на происхождение от бога. Это же представление было и в таких легендах о Будде[89], о Кришне[90], которые рождены богом от земной девушки. Так причудливо сочетались различные представления в этой легенде. Но у таких сект, как ессеи, их духовный бог не мог, разумеется, вступать в брак плотский, поэтому эбионитскоо христианство покрывает эту идею некоторым мраком, некоторым символизмом, мы слышим про благовещение, сошествие духа святого в виде голубя и т. п. Это представление уже носит мистический, полуиндусский характер; тут мы видим требование, чтобы не было в его зачатии греха, разумея под этим плотское зачатие. Таким образом, мы видим, что предание требует, чтобы Христос родился в Вифлееме от рода Давидова, и независимо от этого требует, чтобы он был галилеянином и сыном духа от девы. Поэтому, в конце концов, писание и говорит, что он был из Галилеи, но потом в Вифлеем попал случайно, потому что как раз в это время была перепись, т. е. что зачат он был в Галилее, а родился в Вифлееме. Но никакой переписи в то время не было, это достоверно известно. Это просто выдумка, которая специально придумана для того, чтобы объяснить, почему Христос родился в Вифлееме. Как эта легенда с переписью для того, чтобы доказать, что он родился в Вифлееме, так и вся дальнейшая жизнь Христа заключает в себе целый ряд всякого рода неправд, из которых легко вывести заключение, что все вместе здесь — вымысел.

Событий из жизни Христа рассказывают нам довольно мало, но самое основное и грандиозное событие — это, конечно, его мученическая смерть.

И тут мы видим, что сюда притянута целая масса мифов о богах–мучениках, о богах воскресших, легенды о которых существовали у многих народов. В повести о смерти и страданиях Христа переплелись такие вещи: с одной стороны, представление о Дионисе, Адонисе и иных богах, которые в известное время по легенде были убиты насильственным образом, были побеждены, после чего тьма объяла мир, но которые потом, через некоторое время, воскресли, а с другой стороны, чисто еврейское представление о том, что Мессия должен быть страдальцем, искупительной жертвой, что он должен своими страданиями спасти еврейский народ, искупить грехи всего человечества. Очевидно, что смерть этого героя должна была приобрести характер потрясающей трагедии. Поэтому все то, что мы находим у разных пророков, у Второисаии, Аггея[91] и других, все это переносится в обстановку смерти Христа и переносится очень талантливо.

Евангелие рисует нам этот факт смерти и воскресения Христа чрезвычайно ярко и художественно. Описание трагической смерти Христа доходит до какой–то особенно величавой высоты и глубины проникновения, но по содержанию это та же самая легенда, которая была распространена повсюду, легенда о боге–мученике.

Не было города в Малой Азии и далеко за ее пределами, где бы ни говорили о боге, который убит и воскрес. Наш праздник плащаницы (страстная пятница) — не что иное, как повторение так называемых адонисий, в честь бога Адониса, про которого говорили, что он был убит кабаном, что тогда солнце закрылось завесой и настала тьма—сумерки жизни, — но потом он воскрес. Праздник этот был распространен в Греции, в Коринфе и в Малой Азии. Он начинался стоном и плачем, люди надевали на себя траурные одежды и раздирающим образом восклицали: «Адонис умер!» Это продолжалось три дня, в течение этих трех дней должен был соблюдаться строжайший пост. По прошествии их начиналась веселая музыка и пение, люди надевали лучшие светлые одежды и восклицали: «Адонис воскрес!» В то время как люди говорили, что Адонис умер, они носили его изображение в гробнице в виде мертвого, а на третий день ставили его во весь рост. Все это до такой степени похоже было на нынешний христианский праздник, что нельзя отрицать одинаковую основу их. Но в христианство вплетается еще и другая идея — идея об искуплении.

Таким образом, со всех сторон к этой христианской легенде притягивается масса разных легенд, так что можно сказать, что если бы Христа не было, а просто представители секты, верившей в Мессию, стали бы говорить, что Мессия уже пришел, если бы при этом они стали рассказывать о нем, как об идеальной фигуре, об идеальном образе, как о таком лице, каким должен бы быть Христос, то они рассказали бы приблизительно все то, что рассказывает нам евангелие. Настоящего фактического материала, по которому можно было бы представить себе этого прославленного бога–человека и как он жил, нет. По мнению эбионитских, чисто еврейских, ессейских христиан, Иисус воскрес и ушел к богу, но он скоро, не сегодня, так завтра, вернется, и вернется он уже в другом виде, в грозе и буре и будет судить живых и мертвых, он отберет тогда праведников для жизни вечной, а грешников пошлет в вечный огонь. Вот это сущность и основа того, что называется эбионитским христианством.

Когда христианство распространилось за пределы Палестины на другие города Азии, оно приобрело несколько иной характер. Когда еврейские христиане приходили в Антиохию или Дамаск и говорили: «Вы знаете, что у нас произошло? У нас появился Мессия; это был великий пророк, который принес с собой великое учение, он был за это осужден на смерть, умер, три дня лежал в гробу, а потом воскрес и в настоящее время находится на небе, но он скоро появится во второй раз w будет судить все человечество», — то всякий человек в Дамаске или Антиохии на это отвечал им: «Мы знаем этого бога, мы чтим бога, который умирает и воскресает». Это для них было одно из воплощений того, о чем они всегда думали, воплощение того бога, который страдает, который своими страданиями и муками дарует победу, который время от времени теряет силы и умирает и потом опять побеждает, воскресает для того, чтобы устроить настоящее счастье на земле. Эта легенда, это представление о боге, умирающем и воскресающем, присущи всем земледельческим народам.

Малоазиатские народы, поскольку они понимали Христа, меньше всего внимали тому, что он учил миру и любви, что он являлся учителем еврейского народа, который осуждал представителей палестинской церкви и т. д.; гораздо важнее было для них подтверждение их собственной надежды на то, что такой–то бог существует. Они говорили: «Да, вот это наш бог, который есть богсын, такой же бог, как бог–отец, создавший мир». О воплощении бога говорили также и аватары индусов. «В Иерусалиме, — говорили они, — опять появился бог во плоти на земле, и акт великой тайны этого умирания божества за людей повторил п дал обет, что скоро придет снова».

В таком виде Христос сливался со старым божеством солнца и приобретал характер существа полностью божественного. Это бог, он сошел на землю и принес жертву, это он и раньше всегда и везде повторял из века в век в других местах, повторял свою жертву за людей, а теперь он опять пришел в виде земного человека, дал обет, запечатлев его кровью, , и нам нужно только ждать его победы. Таково было новое полуязыческое христианство.

В дальнейшем ходе развития христианства выступает апостол Павел — это фигура исключительная, — мысли которого можно было проследить основательным образом в его посланиях. Некоторые из этих посланий действительно принадлежат ему как автору.

Тут мы видим новое расслоение христианства.

Христианство развивалось, главным образом, среди пролетариев, совершенно неимущих людей, по большим городам Малой Азии, Греции и Месопотамии, а также среди римского простонародья.

Христианство туго распространялось в деревнях. Наше слово «поганый» происходит даже от латинского слова paganus, что значит «деревенский». Так называли христиане деревенских людей, так как деревня в течение многих десятков и, пожалуй, даже сотен лет оставалась верна язычеству.

В крупных городах, где много пролетариев, много рабов, христианство имело большой успех; впрочем, позднее, когда, наконец, христианство проникло в деревню, оно укрепилось там больше, чем в городах, так что потом, наоборот, именно деревенское крестьянство сделалось оплотом настоящего христианского правоверия, В самих городах было значительное количество мелких собственников, тружеников, людей мещанского уклада жизни. Среди них христианство приняло несколько иной характер, чем у пролетариев. В то время как рабы и пролетарии относились совершенно отрицательно к труду, среди этих христиан–ремесленников развивались совершенно Другие идеи. Рабы и пролетарии говорили, что одна надежда на вторичное пришествие Христа, который даст окончательное избавление и устроит суд Христов, мир весь погибнет, а начнется совершенно новая радостная жизнь — такова была основная мысль эбионитского пролетарского христианства, — и поэтому настоящая жизнь, как она есть, должна быть только подготовкой к этой будущей жизни; в этой жизни не нужно ни к чему стремиться, а нужно только ждать «жениха», который грядет в полуночи, причем никто не знает, когда он придет, поэтому блаженны не Марфы, а Марии, т. е. те, которые ни о чем не беспокоятся, а ждут только второго пришествия Христа. Тогдашним пролетариям действительно нечего было делать, это был класс совершенно обездоленных людей.

Но это учение распространилось дальше, проникло в класс, надежда которого была в работе.

Как вы знаете, апостол Павел вел в этом смысле другую линию; он сам был ремесленник, он делал палатки, и одной из самых замечательных заповедей его является заповедь: «Не трудящийся да не ест»[92]. Он совершенно определенно держится идеи труда, известной трудовой дисциплины, известного правильного уклада жизни.

Вместе с тем для него малую роль играет обещание Христа относительно второго пришествия. В послании Павла мы встречаем указание на то, что для него важнее всего, что Христос освободил человечество–от власти закона, дал ему свободу, возможность развиваться в любви и взаимной помощи. Это–то учение сделалось излюбленным учением средних классов. Оно гораздо позднее проявилось в реформатстве, которое было движением именно средних классов против католической церкви. Павел был любимым учителем для реформатов.

Для Павла важна внутренняя свобода (мистический экстаз, возносящий, как он говорит, до седьмого неба), он уверен, что после смерти каждый отдельный человек, каждый умирающий судится и потом оказывается или членом торжествующей церкви небесной или отверженником.

Это представление не носит уже такого нервного восторженного характера, как у эбионитовпролетариев. Эбиониты собирались вместе, ждали пришествия Христа, ждали в каком–то экстазе, пели, танцевали, говорили на неведомых языках, было какое–то безумие, когда в них входил дух божий: они бросались на пол, впадали в судороги, а потом все обнимались, целовались и говорили: «Вот сейчас придет Христос». Таков был основной тон христианства эбионитского, т. е. ожидавшего светопреставления, он привлекал и прельщал этой напряженностью переживаний.

Павликиане[93] же, главным образом, проповедовали трудолюбие, строгость нравов, помощь соседям, они гораздо меньше подчеркивали социальные противоречия, они думали, что каждый, проживший только свою жизнь честно, после смерти должен быть немедленно удостоен венца за то, что сумел соблюсти свою жизнь.

Самой центральной идеей Павла было то, что еврейские законы не имеют больше силы, все фарисейские измышления, все эти исполнения буквы закона, все эти омовения и т. д. — все это неважно для христианства; он был великим свободомыслящим. Христианство в том виде, как оно впервые появилось, — эбионитское христианство держалось еще старых правил; оно учило, что всякий, кто желает спастись, должен быть обрезан, как это делалось по еврейскому обычаю. Павел ведет борьбу против этого, он сталкивается в этой борьбе со всеми другими апостолами, которые проповедовали учение Христа и которые будто бы видели и знали Христа, а он–де но знал Христа, у него только было видение на пути в Дамаск, он был даже одно время гонителем его. И вот вместе с тем он решительно и прямо говорит, что Христу не нужно никакого обрезания, не нужно субботы, не нужно омовений, не нужно синагог, что все это не важно, что христианство заключается во внутреннем настроении, в следующих заповедях: люби ближнего своего, будь честен, верь в Христа.

Христос пострадал за грехи мира; после этого все прощено, все грехи сейчас смываются крещением, стоит только не грешить впредь, и тогда судьба человека будет выше судьбы ангелов.

В этой свободе от всяких обрядов, от всяких церемоний, от всякого закона Павел видел главное, что принес Христос. Он говорит, что не важно соблюдение внешних форм и обрядов, важно соблюдение правды в жизненных отношениях, важны любовь к людям и свобода духа. Не важно, в каких словах обращаться к богу, не важно, чтобы видели, как человек молится, как думали фарисеи; не это важно, не жертвоприношения, не жрецы, а важно душевное настроение, высокая нравственность — вот что важно.

У Павла это сплетается также с известным мистическим верованием в Христа, который разбил оковы смерти и греха и вместе с тем закона и дал людям полную свободу, полную возможность быть действительно праведными. И когда некоторые павликиане самую эту идею свободы определили так, что, значит, все позволено, для чистого все чисто, все можно, т. е. можно развратничать, пить вино и т. д., что это касается только тела, что для души это не важно, что нужно только верить, а делать можно что угодно, — то это хотя и не было действительным учением Павла, который был даже испуган, когда узнал, что его идею свободы понимают именно так, .но все же это было понимание его мысли в той мистической редакции, которую потом многие секты и ереси утвердили.

Павел против такого понимания борется, он говорит, что его свобода есть свобода во Христе, а тот, кто свободен во Христе, не только не должен грешить, но и не может грешить, потому что человек свободный, но во Христе, находится и таком высоком состоянии, что не может и подойти к греху. Он требует строгости в этом отношении.

Потом мы увидим, что целый ряд требований и учений христианских связывается с Павлом, который, таким образом, является родоначальником особого русла христианства.

Несколько своеобразное толкование представляет собой евангелие Луки. Оно более позднего происхождения, чем 2 первых, и содержит в себе больше демократического духа. Это есть сборник изречений, которые дошли до его автора. Тут мы встречаем в самой развитой форме знаменитое предание о бедном Лазаре и целую массу изречений Христа, которые сводились к тому, что богатые не могут войти в царствие божье, как верблюд не может пройти сквозь игольное ушко[94]; тут мы видим бога, который заботится о тех, кто обездолен и обижен. Это было, несомненно, евангелие наиболее эбионитского христианства. Из него брали потом цитаты с полемическими целями те христианские секты, которые подчеркивали в учении Христа элементы социальной справедливости и осуждение, резкое осуждение Христом богатых и сильных мира сего. Но евангелие это переходит уже за пределы еврейского христианства; это не есть уже христианство первобытное в полном смысле этого слова, это христианство, выходящее за пределы даже малоазиатских городов, получившее полное выражение божественности Христа и его предсуществования, затем вместе с Павлом перекочевавшее дальше, в Восточную Европу, в Македонию, преломившееся сквозь представления мещанства, мелких собственников.

Мы часто слышим от некоторых «передовых» защитников христианства, как общую его характеристику, что оно было учением демократическим, социалистическим и революционным. Это так, но оно носило в себе одну черту, которая делает его радикально отличным от нынешних демократических, социалистических и революционных учений. В чем заключалась демократичность христианства? Как видите, оно по происхождению демократично, оно выросло на почве идеологии еврейских пророков, оно пришло с проповедью, обращенной к бедным и убогим, оно говорило, что господа, господствующие князья мира сего — это люди, идущие за дьяволом, который сейчас держит в своих руках судьбы человечества, потому что кругом царит неправда; оно говорило, что бедные, обиженные, обездоленные, страдающие, все эти Лазари, которые кормятся крохами, падающими со стола богачей, милостями неба будут награждены, им принадлежит царствие небесное. Да, христианство первоначально демократично.

Затем, что касается социалистичности его, то в самом евангелии непосредственно о социализме ничего не говорится, там говорится лишь об отВращении к собственности. Совершенно непосредственно это звучит в сцене разговора Христа с богатым юношей, который спрашивает Христа, как ему быть, чтобы спастись, и которому Христос отвечает: «Продай имение свое и раздай бедным»[95], а также в другом месте, где Христос говорит: «Если у тебя есть две рубашки, отдай одну из них ближнему твоему, который в ней нуждается». Словом, взаимопомощь широкая проповедуется евангелием прежде всего как акт победы душевной, человеческой любви над своими материальными потребностями. Не в том дело, чтобы тут социализм был указан самим хозяйственным укладом, но дело в том, что богатство не могло быть допущено у христиан, если богатые для того, чтобы спастись, должны были раздать имение свое. Все живут кое–как до того времени, когда установится настоящая жизнь где–то там, после второго пришествия Христа, после преображения земли.

Но в более поздних памятниках христианства, в Деяниях апостолов, которые знакомят нас с жизнью христиан, мы видим уже эту социалистическую идею совершенно прочной. Их жизнь имеет приблизительно ессейский характер. Мы видим, что христиане живут общинами, в которых существует общинная собственность. Правда, это не были трудовые общины — о труде речи мы встречаем мало, — это были потребительные общины. Мы видим указания на «вечера любви», где просто хлеб и вино раздаются прихожанам. Конечно, это делалось во имя Христа, и тут, несомненно, играло роль представление о том, что хлеб — это тело божье, а вино — кровь божья, подобие чего мы видим у греков в их элевзинских таинствах, таинствах насыщения хлебом и напоения вином, но вместе с тем на эти вечера каждый приносил, что имел, отдавал церкви, а диакон[96] распределял присутствующим. В этом есть уже коммунистическое начало: отказ от собственности признавался там обязательным. Деяния апостолов рассказывают, что двое обращенных, которые часть своего имущества принесли, а часть скрыли, подверглись жестокой каре. Сколько бы ни говорили священники, что они были наказаны за то, что солгали, что если бы они прямо сказали, что столько–то из своего имущества отдают, а столько оставляют себе, то тогда не были бы покараны, — ясно, что это не так, что это явный софизм.

Несомненно, что в некоторой части христианства идея потребительского коммунизма проводилась неукоснительно. Мы знаем, что первобытные христианские общины в больших городах были общинами неимущих, которые делили между собой братски все; если же имущий человек в эту общину входил, то немедленно начинал благотворительствовать, а иногда и все свое имущество, все свое имение раздавал. Когда какой–нибудь высокопоставленный человек — и особенно часто это были женщины, о чем я буду еще говорить, когда перейду к распространению христианства в других слоях населения, не демократических, — когда такой человек обращался в христианство, оставаясь в прежних условиях своей жизни, то он старался, что мог, жертвовать на церковь. Вот таким образом стало расти имущество церкви, которое называлось имением бедных, оно должно было служить именно для того, чтобы бедные могли не голодать. Тогда так и называли просто христиан — бедные. Для управления этим церковным имуществом, а позднее и недвижимостями выбирались особые старейшины.

Затем, это учение было революционно. Неверно утверждение, что христианство есть сплошная книга любви, это скорее книга терпения. Правда, любовь там играет большую роль, но в каком смысле? Это относится только к беднякам. Любите друг друга, братья, т. е. христиане, бедняки, члены общины. Вся эта любовь относится только к этим братьям, но зато совсем другое отношение мы встречаем к врагам христианства, к фарисеям и другим книжникам, к знати, к гордому Риму, ко всему, что составляет лагерь князя мира сего. Бедным евангелие дарит любовь, но вы знаете хорошо, как на .каждом шагу в евангелии мы встречаем гневные осуждения, ругательства против других. Христос нещадно бранит их, он называет их ехиднами, гробами крашеными и т. д. Он даже до того несдержан, что, согласно евангелию, берет бич и гонит из храма торжников: «Вон из дома отца моего», — говорит он им. Мы видим также, как он гневен, когда говорит об Иерусалиме. Когда мы вспоминаем эти моменты, то мы не можем представить его себе таким мягким, таким кротким человеком, каким часто рисуют его: он представляет там собой грозного мстителя. В своем учении он создает также нечто прямо–таки ужасное. Этот любвеобильный Христос создает в своем учении самое страшное, что только можно себе представить, именно ту вечную кромешную тьму, вечный скрежет зубовный[97], вечный огонь без всякой надежды на избавление, которые составляют картину ада. И в этот ад на муки вечные, — именно вечные, — пошлет этот любвеобильный Христос тех людей, которые грешили на этом свете каких–нибудь 40—50 лет. Здесь также можно говорить о гневе, о мстительном чувстве, которое питали те, кто создал образ Христа, к богатым и сильным мира сего. Евангелие, наоборот, слишком жестоко, и некоторые последователи Христа, некоторые христианские учителя в первые три века никак не могли примириться с этой мыслью о каре вечной. Вечная мука за краткую жизнь— это но вмещается в понятие о справедливости, в понятие о справедливом боге.

Этот бог был справедливым богом, но он был демократическим богом и революционным богом. Он говорит, что человек должен быть кроток и смиренен, что он не должен бороться с врагами, он должен прощать обиды, он должен терпеть, но ради чего? Апостол Павел проповедует любовь так: прощай врагам своим. Это звучит очень по–христиански. Но затем он к этому сейчас же прибавляет: этим ты собираешь уголья на голову их. Это уже совсем не так любвеобильно.

Представьте себе такого христианина, которого обидели, которому кто–нибудь дал пощечину, и который потом подставил другую ланиту, и в это время думал: «А сколько угольев я тебе этим на голову положил!»[98] Разумеется, это не столько любовь, сколько терпение.

Главное, христиане должны были терпеть, не нужно было ни борьбы, ни завоеваний, нужно терпеть и ждать: придет избавление для тех, которых гнали, оно придет со вторым пришествием Христа, который появится с легионом ангелов. Это пришествие Христа будет настоящей революцией, но ее нужно понимать как чудо, исходящее от неба, а сами христиане в эту революцию вмешиваться не должны, только терпеть и ждать.

Вот в этом–то и заключается колоссальная разница между нынешним пролетариатом, между его идеями и стремлениями и идеями христианства. Тогда самая демократичность была чисто моральная. О демократии как об общественном активном классе, о демократичности как об общественном строе, как о государственном строе никто не говорил. Правда, евангелие учило, что ни королей, ни князей «у вас» не должно быть, но это относилось только к церкви, а как вообще устроен политически этот мир, оно не интересовалось. Апостол Павел говорит, что всякая власть от бога; он не хотел сказать этим, что хороша она, но ее бог посылает на испытание, вы должны терпеть, вы должны признавать власти предержащие и ни в коем случае не бунтовать. Бог знает их, этих царей неправды, и он вызовет их в свое время из гроба, когда настанет время суда, и воздаст им, но это сделает сам бог, а люди должны только терпеть и ждать, когда придет время воздания, когда бог придет судить неправедных, которым все зачтется, все запишется, что сделали они на этом свете.

Итак, мы видим, что это был социализм не творческий. Он не говорил о том, что нужно собрать все орудия производства, всю землю и отдать их трудящимся; он не говорил о том, что все богатства нужно сделать достоянием труда, который до сих пор только эксплуатировался; он не говорил о том, что всю землю со всеми ее богатствами нужно отнять у тех, которые не по праву владеют ею» передать в пользование тех, кто трудится, чтоб человек трудом своим оплодотворял землю и братски пользовался плодами трудов своих. Этого в христианстве нет, как нет веры п демократию, которой рекомендуется верить не в свои силы, а в небо, нет веры в народ и его труд, а есть вера в чудо. Об этом говорит рассказ о насыщении 5000 человек немногими хлебами. Основная мысль тут заключается в том, что если будет между людьми вера в любовь, то Христос поможет им как–нибудь прожить в этом мире, как–нибудь претерпеть это земное существование. Ведь все эти земные блага неважны, важно только одно — дождаться пришествия Христа, а там — там будет все, что только сердцу угодно, там будет чудная жизнь. Небо пошлет избавление, небо пошлет революцию, появится Христос, но не в таком виде, как приходил он в первый раз, он появится не кротким и терпеливым, а сильным и грозным, — это будет такая революция, какой никто себе и представить не может, перед которой совершенно бледным кажется даже наш большевистский переворот. Тогда солнце остановится, тогда все перевернется, все зажжется и запылает, реки и моря разольются, горы встанут и лягут, брат на брата восстанет, страшная гражданская война разразится, губительная и беспощадная, которую в конце концов прекратит вмешательство ангелов. Но все это сделается по слову божьему. Христиане не должны принимать в этом никакого участия, они не должны играть никакой активной роли, они должны только молиться. Претерпевший до конца спасен будет. Терпение, терпение и терпение — вот в чем заключается самая сущность учения.

В демократичности, социалистичности и революционности христианства мы видим пассивное начало, — нужно ждать, ждать и ждать, пока не взойдет солнце правды. Этим оно и отличается от нынешних социалистических революционных учений, которые требуют от пролетариата и крестьянства не пассивного подчинения, а активности, которые имеют перед собой задачу устройства людей тут, на земле, немедленно, которые требуют от демократии, чтобы она проявила себя активно. Научный социализм говорит человеку труда: соединяйся со своими братьями, организуйся, отнимай орудия производства у тех, которые пользовались ими для своего собственного блага, и обращай все эти мощные, могучие орудия, которые созданы капиталом, на благо всех.

Само собой разумеется, что раз этот социализм нужно устроить тут, на земле, раз есть сознательные трудовые массы, раз люди верят в себя, то могут совершить революцию сами, не ожидая, когда ее совершит несуществующий бог. И странно было бы слышать в 1918 году что революция придет со вторым пришествием Христа, что одна только надежда на это второе пришествие. Никто не утверждает теперь, что лучше подождать до второго пришествия, — такие речи принимаются теперь как насмешка. Когда кто–нибудь говорит теперь: это–де будет после второго пришествия, то это понимается совершенно в таком же смысле, как фраза — после дождичка в четверг.

Тогда же, в те далекие времена, в I веке, такое ожидание было совершенно естественно, но ждали этого пришествия изо дня в день, каждую ночь вставали и смотрели, не начало ли уже гореть небо со всех сторон, но появился ли уже Христос. Там была полная пассивность и пера в мощь другой силы, силы бога, — теперь мы активно хотим сами завоевать свое счастье здесь, на земле.

ЛЕКЦИЯ ПЯТАЯ

Настроение христианской демократии, на которое я указывал в прошлой лекции, оправдывалось крайней слабостью этой демократии. Вооруженное восстание как в то время, когда христианство гнездилось только в Палестине и в ее окрестностях, так и в то время, когда христианство распространилось почти на все большие города тогдашнего цивилизованного мира, было невозможно. Было сделано несколько безумных попыток в этом роде зелотами нехристианскими, но они все разбивались о железные легионы Рима. Таким образом, оставалось либо прийти в полное отчаяние, либо свое упование возложить не на самого себя, не на справедливость на земле, а на некоторую потустороннюю . справедливость — на справедливость божью. И вот христианство со всеми его разветвлениями и богатым миросозерцанием, этот замечательный миф, имевший за собой столько и моральной, и поэтической прелести, так глубоко связанный, как я указывал, с очень древним мифом о страдающем и воскресающем боге, как нельзя более подходило для того, чтобы спаять тогдашние общественные низы — рабов и пролетариев — в коммуны, полные веры и надежды, ожидавшие со дня на день второго пришествия Христа и вместе с ним начала справедливости, спаять их в социалистические общины, не производительные, впрочем, но потребительные, где все делилось более или менее поровну.

Но христианство шло к победе, и при этом оно. вовлекало в свой поток один большой город за другим вплоть до Рима. Постепенно оно стало вовлекать в себя и другие классы. Надо сказать, что, когда я говорю о тогдашнем пролетариате, вы его не должны представлять мало–мальски похожим на нынешний. Это не был фабрично–заводский пролетариат, это не был производительный класс. Тогдашний пролетариат был более или менее паразитарным классом, это была огромная масса крестьянства, разоренного в силу роста латифундий, т. е. громадных барских имений. В имениях этих обыкновенно заводилось скотоводство и широко применялся рабский труд, а обезземеленное крестьянство собиралось в города. Затем, часто отпускали рабов на волю. И хотя некоторые из таких вольноотпущенников переходили в буржуазию, занимались торговлей, богатели, но очень многие просто оставались бездомными людьми и присоединялись к пролетариату. В очень большие города, где раздавали хлеб из опасения голодных бунтов, где устраивали зрелища для масс, собирались десятки и сотни тысяч пролетариев; в Риме было, может быть, не менее миллиона этих разоренных людей, которые жили на счет государства, не делали ничего, в высшей степени плохо питались изо дня в день и были ужасно пригнетены и унижены каждый в отдельности, хотя всей толпы пролетарской иной раз и побаивались правители. Рабы и пролетарии были главной основой христианского движения, но оно, как уже сказано, стало вовлекать и другие классы.

Павликианство, этот оттенок христианства с его крепкомещанской моралью, с его подчеркиванием необходимости правильной трудовой жизни и верою в то, что человек должен искупить себя при жизни, чтобы после смерти сейчас же предстать на суд и заслужить прощение, несомненно, отвечало интересам, главным образом, мелкой буржуазии, ремесленников, торговцев и так–далее, и распространялось как раз в таких провинциях, в которых сохранилась крепкая мелкая собственность.

Но главным командующим классом в каждом городе была, конечно, богатая буржуазия, так называемые всадники и им подобные. Эта буржуазия занималась откупами, некоторой торговлей, а иногда и производством предметов роскоши в сравнительно больших тогдашних, хотя технически довольно примитивных, мануфактурах. Класс буржуазии играл большую роль. В его руках были значительные денежные средства, притом гибкие, текучие. Римское императорское правительство, которое очень часто не считалось с сенаторами, с крупными помещиками и всячески обирало их, часто было в большой зависимости от всадников с их движимым капиталом. Нужно было золото, какие–нибудь доставки, и приходилось платить большие проценты подрядчикам из этой буржуазии. Кроме того, играла, конечно, большую роль и земельная аристократия, которая обладала латифундиями, этими гигантскими имениями, великолепными дворцами, тысячами рабов. Она представляла собой другую часть господствующего класса. Господствующим классам приходилось до некоторой степени круто от всеобщей бедности, они должны были постоянно думать об обороне против огромного обездоленного большинства. Если бы не было военной силы государства, на которое они опирались, то их, конечно, смело бы то или иное восстание рабов и пролетариев.

По мере того как крестьянства становилось все меньше и свободные легионы, то есть люди, которые готовы были защищать свою родину, таяли, приходилось переходить к наемным войскам. Нанимались войска из дальних местностей, часто даже не итальянцы, а испанцы, галлы, германцы, африканские племена. Во главе этой военной силы стоял император. Император значит повелитель, что первоначально понималось как полководец.

Затем эти императоры, т. е. руководители военной силы, которая должна была защищать класс угнетателей, превратились в неограниченных владык, настолько неограниченных, что к ним перешло все законодательство, они перестали обращать внимание на сенат; сенат делал то, что они приказывали, и постепенно дело дошло до полного единодержавия, причем для введения общего императорского порядка прибегали даже к таким мерам, как обожествление императора. Правда, не говорилось, что данный император есть бог, но говорили, что у каждого императора есть свой гений, и этого гения каждого отдельного императора заставляли боготворить, строили ему храмы, приносили жертвы и так далее. Около императора собирались новые кучки господствующих, его вельможи, большей частью из отпущенных рабов, солдаты, которых он поднимал до себя по боевым заслугам или по другим причинам. Всякий император был окружен тучей фаворитов, которым давались на откуп и разграбление целые провинции. Они назначались консулами, проконсулами и т. д. Для них конфисковывались имения сенаторов, для них создавались всякие преимущества. Таков был верхний класс. Среднего класса почти не было. Можно сказать, что интеллигенция существовала в большинстве случаев в качестве какого–то полулакея при богачах. При разных покровителях искусства и науки, богатых людях, состояли поэты, художники, которые кормились крохами с их стола, и это до сих пор называется меценатством. А Меценат[99] был именно любимец Августа — вельможа, вокруг которого кормились разные крупнейшие люди культуры, среди них поэты такого колоссального дарования, как Вергилий и Гораций.

Вот то положение, которое существовало ко времени возникновения христианства. Христианская эра, то есть предполагаемое рождение и смерть Иисуса Христа, относится к царствованию императора Августа, но в Риме христианство стало распространяться гораздо позднее.

К этому времени все верхи совершенно прогнили. Императорами сплошь и рядом делались не только люди из знати, но и выходцы из солдат, которых выдвигали легионы. Постоянно случалось, что легионеры убивали императора, так что император, этот земной бог, каждую ночь трепетал, чтобы к нему не ворвались его ближайшие рабы и телохранители и не укокошили его. От страха перед такой возможностью он, разумеется, свирепствовал, всюду предполагал заговоры, старался эти заговоры сломить жестокостью, и вследствие этого почти все римские императоры представляли собою в высшей степени свирепых и трусливых деспотов.

Свита их все время трепетала. Почти каждый любимец императора думал о том — не лучше ли убить своего благодетеля и заключить договор с новым восходящим светилом? И беспрестанно то император посылал любимцев в цирк на растерзание львам, то любимцы убивали императора.

Придворные интриговали друг против друга, иногда заключали союз против императора, затем ссорились, клеветали друг на друга и, из страха потерять голову, старались толкнуть под меч палача своего друга. И еще более ужасное разложение было среди сенаторов. Правда, некоторые уезжали подальше и старались не вмешиваться в политику, но и такие не спасались, потому что если нужны были большие куши, то богатых сенаторов из оппозиции обвиняли без всякого основания только затем, чтобы отнять у них имущество; что же касается сенаторов, которые оставались при дворе, то это было просто запуганное стадо, которое ожидало, кого сейчас выхватят любимцы, чтобы истребить. Низкопоклонство доходило до ужасных размеров. И если богатая буржуазия и была в несколько большей безопасности, ввиду текучести своего капитала, то тем не менее и она, несомненно, боялась за себя.

В провинциях распространялся ужас и страх перед центром, в провинции направлялись беспрестанные карательные экспедиции, главным образом, чтобы их грабить, и провинции восставали, как могли, а центр — Рим — трепетал перед восстаниями и отложениями провинций, движениями варварских легионов против Рима.

Вот в этом царстве ужаса и страха развилось крайнее увлечение самой мутной мистикой и суевериями. Его основой в высшем классе являлось разочарование в жизни. Никому уже не на радость были все празднества и вся роскошь: все это приелось, всем пресытились. Поэтому старались развернуть еще большую неслыханную роскошь и доходили до всяких изощрений, как было при императорах Нероне[100] и Гелиогабале[101]. Эта роскошь приобретала все более восточный характер. Для празднеств строили целые города, топили целые флоты, целые полки должны были сражаться между собой на арене цирка, или женщины, мужчины и дети отдавались на растерзание зверям, и это считалось зрелищем особенно пикантным. Вот до каких чудовищных изощрений доходили, чтобы как–нибудь подогреть свою остывшую кровь. Но все это не заставляло забывать смертного ужаса. В старую религию никто не верил, и основы такой религии, какой было старое язычество, никого не могли удовлетворить. Всем жизнь стала ненавистной, всеми овладело то, чему уже тогда римляне нашли название — отвращение к жизни и что впоследствии у англичан получило название сплина. На этой почве происходила масса самоубийств, потому что эти пресыщенность и страх оказывались сильнее инстинкта самосохранения.

Несколько благородных философских школ старались поправить это дело. Из таких благородных школ назову эпикурейскую и стоическую.

Эпикурейская школа учила, что жизнь людям дается только один раз и люди должны провести ее возможно более изящно. Дружба, умеренная любовь, умеренное наслаждение жизнью, наукой, красотой природы, искусством и так далее — и так спокойно, ни против кого не злобствуя, изящно, великодушно должен человек прожить свою жизнь.

Бросается в глаза, насколько аристократично это учение. Но, кроме того, какое же спокойствие и эпикуреизм были возможны в таком аду, каким был Рим?

Стоическое учение, последователем которого был император Марк Аврелий[102], сделалось доминирующим. Оно носило другой характер, у него был не атеистический, как у эпикурейцев, а пантеистический[103] уклон. Стоики говорили, что весь космос, вся природа представляет собой один великий порядок и каждый человек должен чувствовать себя звеном этого порядка. Все, что ни совершается, совершается благодаря необходимости, чадо ей подчиняться и, сцепив зубы, испытывать все страдания, которые посланы на этом свете человеку. Счастлив тот, кто может перед своей совестью сказать, что никогда не делал зла и безропотно переносил все испытания, выдержал искус, и наградой такому человеку является уважение к себе самому. Как видите, это — учение для очень сильных душ, но это — учение отчаяния, которое помогало как раз страдать безропотно и красиво. Стоики называли это желанное чувство — атараксия, что значит бесчувственность или отсутствие всякого волнения, равнодушное отношение ко всему.

IT насколько такое отношение было присуще философам, видно из того, что мы до сих пор говорим о нем: философское отношение к жизни. Философским отношением к жизни называем, когда человек более или менее спокойно переносит несчастье. Это осталось от стоиков. Стоицизм подходил лишь для сильных душ. Остальные ударились в мистицизм. Раз жизнь была так безотрадна и для богачей, то и богачи, так же как и демократия, думали о загробной жизни. Из моих лекций о греческой религиозности мы видели, что недостатка такого мистицизма в греческой религии не было. Она учила о том, что у человека есть бессмертная душа. Вы помните, что я указывал на миф о Загрее, по которому выходит так, что материя поглотила дух, что божество рассеялось в этой мрачной темнице, которой является материя, и что душа человека — это есть плененная птица, которая стремится вырваться из грязной клетки, какой является тело. Это учение могло разнообразно варьироваться, и для такой вариации было много основ. В древнем мире существовала общая вера в то, что наша жизнь не окончательная, что существует душа. Человечество так за нее уцепилось потому, что, когда жизнь реально становится не на радость, все начинают ценить в особенности душу с ее загробными возможностями.

Демократия на этой почве создала христианство. Аристократия в первое время не могла создать ничего. Она металась из стороны в сторону. Всякое божество, у которого было сколько–нибудь мистическое учение, дававшее интересное препровождение времени, всякие искусы, церемонии, таинства и так далее, — все это привлекало тогдашнюю безрадостную аристократию и буржуазию, и они массами входили во всякого рода секты.

И христианство, когда оно стало распространяться в больших городах, сейчас же привлекло к себе внимание. Определенными синкретистами, т. е. веровавшими в каких угодно богов, была Очень благородная семья Северов. Александр Север[104], молодой человек, сделавшись императором, был окружен в высокой степени замечательными по тогдашнему времени женщинами, чрезвычайно благородными и интеллигентными, — они были синкретистки. У Александра на его божнице стояли разные боги, между ними уже и Иисус Христос, но также Озирис, и Кибела[105], и Ормузд. Он считал вполне возможным верить всем вместе. Это служит указанием на то, что к христианству стали относиться с известным интересом.

Но так как христианство шло с низов, так как на нем лежал анархический оттенок, так как христиане не признавали власти, часто не платили налогов, отказывались отбывать военную службу, то императоры и обрушились на них гонениями.

Марк Аврелий, император–философ, тоже довольно порядочно угнетал христиан, но не за их веру, а потому что он считал их антигосударственной сектой.

И тем не менее, аристократический мир увидел, что эти странные люди распространяются повсюду, что они стойко переносят всякие муки, и стал к ним присматриваться внимательнее. Собственная религия внести какое–нибудь успокоение в страждущие души не могла, и поэтому стали они прислушиваться к христианскому учению. А у христиан было своеобразно весело. Здесь были люди, которые собирались в каких–нибудь катакомбах (подземельях) или где–нибудь в укромном уголке за городом под открытым небом; все это были рабы, пролетарии, беднота, и начинались великолепное хоровое пение, экстаз, всеобщие объятия, поцелуи, рассказы о том, что мир погряз в грехах, но справедливый бог, который не мог просто помиловать людей, потому что они — большие грешники, сам отдал сына своего на жертву и заставил его, невинного, страдать только для того, чтобы иметь право простить их, грешных людей. Это был такой очаровательный миф, и весь ритуал был настолько полон энтузиазма, что мятущиеся Души из аристократии попадали под обаяние христианства и все чаще к нему примыкали, и влияние христианства стало расти и в богатой среде.

Но проникновение в демократическую церковь аристократического элемента в значительной степени изменило самый дух христианства. Во–первых, оно придало совершенно новый колорит учению христианскому, а во–вторых, оно изменило и внутренний строй христианской церкви. Конечно, учение богатых не является единственной причиной этого явления; быть может, если бы аристократический элемент и не входил в церковь, она пошла бы этим же путем. В отношении учения громадным переломом во внутреннем смысле христианства явилось, во–первых, учение о Логосе[106], а во–вторых, перенесение центра тяжести с морали и ожидания второго пришествия на вопросы догмы[107].

Когда образованные люди стали проникать в христианскую церковь, то их выбирали пресвитерами и епископами. Все чаще и чаще мы видим людей из высокой аристократии среди христианских епископов. Величайшие учителя тогдашней церкви, возьмем ли мы Оригена[108] и Климента Александрийского[109] или Августина[110], Тертуллиана или Амвросия[111] — все это были люди с высшим философским образованием. А поскольку они увлекались христианством, они старались его как–то формулировать.

Философской редакцией, сравнительно близкой к христианству, является ужо Евангелие от Иоанпа. Оно расходится с другими еваптслпями в целом ряде фактов. В то время как в других евангелиях говорится, что Христос был галилеянином и только незадолго до смерти в первый раз попал в Иерусалим, Иоанн утверждает, что он многократно бывал в Иерусалиме. Вся история его казни и ареста рассказывается у Иоанна иначе, и учение тоже значительно отличается. Я уже говорил, что евангелия Матфея и Марка доказывают, что Иисус был богочеловек, Мессия, и доказывают это изображением жизни и учения Христа, его пророчествами и чудесами. В евангелии Луки есть определенное сильно демократическое течение, в евангелии Иоанна — течение философское. Оно начинается с утверждения, что Христос не человек. Нигде в других местах этого не сказано, в других местах говорится, что это — человек, который родился от духа свята и девы Марии, здесь же его предсуществование и его тождество с богом устанавливается с определенной силой, как явственное. Сначала было «Слово», и бог создал Христом весь мир, а вот теперь этим же Христом этот мир искупил. Кто не знает учения о Логосе, никак не может себе представить, что все это значит. И естественно, раз евангелист Иоанн постоянно держит в голове, что Христос не есть назарянин Иисус, а что это есть сам бог, вседержитель, творец всего мира, который временно принял земную оболочку, чтобы научить высшей мудрости человечество и принести мистическую жертву за мир, — все речи Христа наполняются чрезвычайной торжественностью и некоторой философской темнотой.

Но евангелие Иоанна было только наиболее умеренным из тогдашних произведений так называемого гностицизма[112].

Что такое гностицизм? Это такое христианское учение, которое утверждало, что человек спасается не делами и не верой, а знанием. Это было основное. Между христианами в то время шла борьба о том, что спасает — дела или вера. Апостол Павел учил совершенно определенно, что делами спастись нельзя. Человек грешен, абсолютно грешен, и для него не может быть никакого исхода. Он может спастись только путем благодати, бог его спасает, а бог спасает только за веру. Отсюда крайнее направление павликианства, которое утверждает, что можно грешить сколько угодно, но если потом раскаяться, то благодать будет дана, и ты будешь спасен. С другой стороны, помните выражение послания от Иакова, в котором говорится: «Вера без дела мертва». Это — другой уклон, который указывает на то, что именно в действии добра, в милосердии и заключается истинное христианство. Отсюда развернулся громадный спор, тянувшийся веками, был поставлен целый ряд интересных философских вопросов, которые разрабатываются в христианском богословии и до нашего времени и которыми занимались такие величайшие христианские учителя, как Августин, Фома Аквинат[113] и т. д.

Но вот на основании евангельских текстов и событий из жизни Христа, которые передавались в легендарном виде, на основании мистических верований синкретистов — верований, шедших из Азии и Африки, развился ряд необыкновенно фантастических представлений о мире. Я укажу только на два из них, одно, безусловно осужденное как ересь, а другое, которое то осуждалось, то принималось. Первое связано с именем так называемого Симона Волхва.

В апостольских деяниях рассказывается, что Симон выдавал себя за великого пророка, называл себя даже самим богом–отцом и говорил, что сначала пришел сын–Христос, а потом пришел сам он, бог–отец. С другой стороны, он приходил к апостолам и говорил: «Очень хорошо вы делаете чудеса, но нельзя ли и мне приобрести за деньги вашу силу?» И до сих пор выражение «симония» употребляется для выражения продажи священнического сана за деньги.

Очевидно, что между этим Симоном и первобытными христианами была какая–то борьба за влияние. Мы, действительно, узнаем из достоверных источников, что этот Симон Волхв пользовался громадным успехом, что в некоторых городах ему ставили золотые статуи. А учение Симона таково: в «Илиаде» Гомера, поэта, которого знал и обожал весь греческий мир, рассказывается о том, как троянпы похитили жену царя Менелая — Елену и потом все греки пошли брать за это Трою. Так вот Симон говорил, что это вовсе не исторический факт, а что это великий пророк Гомер в символах передал историю мира. Елена — это София, т. б. премудрость божья, которая похищена злыми духами земли, т. е. материей. Елена, по Гомеру, влюбилась в царевича Париса, и он–то ее увез. И это символ того, что премудрость божья хочет все испытать, она погружается во все бездны. И вот, если вообразить, что бог есть центр, солнце, которое светит в мире, и что он окружен тьмой, материей, то лучи, которые от него льются, — это и есть премудрость божья, и эти лучи, устремленные во тьму, захвачены ею. И сейчас, говорил Симон, премудрость божья рассеяна в мире, она захвачена, это и есть наша душа( наш собственный разум, мы — искры божественного, захваченные в плен материей.

Тогда совершается великая мистерия. Бог пришел в мир для того, чтобы взять назад свою супругу Софию. Симон говорил, что он–то и есть бог, пришедший в мир, чтобы спасти Софию. Он выбрал в Тире очень красивую проститутку и заявил, что она — воплощение Софии и что их соединение, их брак и есть мистическое изображение и завершение искупления тела.

Так что в то время как христиане имели один миф о сыне божьем, который пошел в мир и был распят на кресте и этим своим распятием искупил мир, и в этом факте концентрировался весь гигантский переворот победы добра над злом, в то же время то же божество представлялось в виде величественного старца Симона, который на каком–то рынке рабов встретил Елену и вот берет ее на свою колесницу и говорит: бог обрел потерянную душу, и теперь начинается процесс освобождения вселенской души, скованной плотью.

Его, конечно, могли спросить, почему это такой процесс на деле не начинается? Но то же самое могли спросить и у христиан, так как, несмотря на то, что Христос три дня пролежал во гробе, воскрес и вознесся на небо, от этого ничего, по–видимому, не изменилось. Но, тем не менее, христианство победило это учение и отбросило, — память Симона была предана проклятию. Но отдельные философские, художественные и романтические умы заразились этой идеей или родственными, такого рода мистикой, с этой Софией, премудростью божьей. О плененной душе мира вы можете прочесть и у Владимира Соловьева[114], который, таким образом, этой стороной своего учения, по существу говоря, является как бы учеником Симопа, потому что в христианство коренном София не играет большой роли. Чтобы это было какое–нибудь определенное существо, поглощенное миром, этого вы ни в каком катехизисе не найдете.

Второй интересный уклон, на котором я хочу остановиться, было писание Оригена. Один из великих христианских учителей, Ориген развил учение, которое очень многим нравилось, но которое церковь осудила, хотя Ориген до сих пор считается великим учителем церкви. Сущность его учения заключается в том, что мир, в котором мы живем, есть ад, что огонь, в котором горят души, есть то пламя страстей, которые мы все переживаем, что отпавшие ангелы вместе с Люцифером[115]—это и есть мы, люди. Мы в свое время отпали от света, отпали от бога и, отпавши, оказались плененными этой самой гнусной материей. Это мы — бесы, и для того, чтобы нам перестать быть бесами и вырваться из этого пламени страстей и из темницы тела, необходима аскетическая подвижническая жизнь, необходимо отказаться от всякого рода плотских удовольствий и жить исключительно умственной жизнью, в постоянном экстазе, в постоянном подъеме, в постоянных мыслях о боге. Вот тогда только возможно спасение. Между прочим, сам Ориген был скопец, так что скопческие секты очень часто опираются на учение Оригена. У Оригена Логос играет большую роль.

У языческих и христианских учителей всей этой полосы, начиная с III века, постоянно встречается это понятие «Логос». Для того, чтобы легче понять, что оно из себя представляет, может быть, лучше всего изложить неоплатоническое учение. Языческий мудрец Плотин[116] говорил, что бог — это абсолют, т. е. вечное благо и вечный покой, что у него никакого отношения к миру быть не может. Та сила, которая создала мир и которую он называет Демиургом, не может быть богом. В самом деле, станет ли бог пачкаться в материи, делать какое–нибудь солнце или землю? Для чего это ему, когда он в себе носит вечный свет и вечную самодовлеющую мудрость? Как, говорит он, вы воображаете, что бог, которого мы представляем себе, как нечто абсолютное, самодовлеющее и блаженное, может что–то делать, что–то строить? Если бы вне бога было что–нибудь, что его интересовало бы, он перестал бы быть богом. Он есть абсолют, он есть всесовершенство и поэтому никакого отношения к чему–либо вне себя не может иметь.

Этот мир может тянуться к богу, но бог сам в себе пребывает, и нет ничего общего между этими двумя мирами, светлым — богом и темным — действительностью. Но мы чувствуем, что нас притягивает к богу, говорит Плотин. Что это значит? А это произошло потому, что мир сам построен пирамидально. Самое противоположное богу — это абсолютное зло, абсолютная косность — материя. Там, вверху — дух во всей его чистоте и потому подвижный, а тут косная материя и потому неподвижная. Но между ними тянутся как бы силовые линии. Бог тем самым, что он существует, излучает из себя силу и порождает зоны[117], которые, как золотые нити, тянутся от него к небытию, материи. Сам бог равнодушен к миру, но рядом с ним есть нечто совпадающее с его сущностью, которое обращено к миру. Та сторона бога, которая обращена к миру, это есть божественная премудрость. Бог довлеет себе, но он все постигает, следовательно, он постигает и собственную противоположность — материю, хаос, небытие. Поскольку он это постигает, постольку это содержится в его уме, постольку в нем является как бы новое существо, которое обнимает собой мир внешний.

Это очень туманная философия, но тем не менее она сыграла в истории человечества большую роль. Вот эта вторая часть бога, которая обнимает мир, этот разум — Логос (это слово значит — знание), это и есть сын бога. Поскольку бог сам существует, это есть бог–отец; поскольку он мыслит, постольку он содержит в себе свою противоположность — мир, это есть сын — Логос. Сотворение мира—это акт, в котором бог представляет себе все миры. Когда он представляет себе их все вплоть до зла, это есть истечение из бога, истечение через Логос. Но, с другой стороны, раз этот мир истек из него, — в нем живет страшная тоска вернуться назад к безусловному божьему величию и благости. Вот эта тоска мира вернуться назад — это есть вера, надежда, любовь, все, что есть хорошего в мире. И мы, конечно, можем в вере, надежде и любви прибегать к богу, но не можем постичь самого бога, он — абсолют и замкнут от нас. Мы можем постичь только это второе лицо, бога–сына, а то, что в нас самих живет, эта тоска по божеству, это есть как бы тень от света бога, это есть дух божий. Так у Плотина являются все эти три лица троицы.

Простой ум христианина до сих пор знал так: в Иерусалиме был распят Иисус из Назарета, он был великий праведник, он пострадал за грехи всех душ, и бог через него будет прощать тех людей, которые будут веровать в Иисуса Христа.

Скоро он придет судить живых и мертвых и установит царство правды для тех, кто в него верит и идет по его пути. Это просто. Но дальше начинается темная премудрость мудривших христианских бар: он сын божий, он предсуществовал, он—Логос… и т. д. Тут у всякого начинает кружиться голова. Простой человек этого не мог понять.

Между тем, под влиянием этих риторов и философов, церковь все более и более приходила к тому представлению, что тот, кто не знает истины про бога — погиб. Тогда они стали спрашивать: как веруешь, сын мой, как насчет троицы полагаешь, что это—один бог или три? Если спрашиваемый отвечал — я полагаю, что бог один, а не три, то его могли изгнать из церкви, а впоследствии таких людей жгли. Ну, а другой скажет — пусть их три: отец, сын и дух святой. И за это позднее жгли, потому что это тоже неправильно. Или возьмите другой вопрос. Если Христос — бог, то как понимать, что он сошел па землю и страдал? Разве бог может страдать? Нет. Значит он не страдал. Тогда одни говорят, что раз он не страдал, значит, делал вид, будто страдает. За это их жгли, потому что говорят: Христос был настоящий человек и мог страдать. Когда же ариане[118] говорили, что Христос — человек, но бог сделал его равным себе за заслуги, за это опять жгли, потому что утверждали, что Христос был с самого начала веков бог.

Между тем, эти путаные догматы захлестнули церковь, эти споры несколько позднее, n V—VI веках, начали прямо душить ее, люди друг друга истребляли, жены расходились с мужьями, брат восставал на брата, целые народы вели между собой войны из–за того, чтобы определить, сколько в Христе было человечности, а сколько божества, или как понять, что под видом хлеба и вина мы принимаем его плоть и кровь. Из–за этого, как вы знаете, еще в XIV—XVII веках люди вели войны и отправляли друг друга на костры.

Всю эту галиматью, всю эту невероятную чепуху принесла в христианскую церковь тогдашняя интеллигенция.

И теперешняя богословствующая интеллигенция продолжает жить отсветами этих догматов. Я не хочу сказать, что догматы — чепуха сплошь. Часто в них заключаются интересные философские мысли, но что это есть вещь неважная по сравнению с христианской моралью, это бросается в глаза каждому. Христианская мораль, учение любви и мира, ожидание второго пришествия и царствия божьего на земле — это есть демократические черты христианства, а вся эта догматическая дребедень есть порождение духовенства, в которое широкой волной влилась интеллигенция.

Второе, очень важное изменение, которое было внесено в жизнь церкви вхождением в нее высших классов, — это изменение ее внутреннего строя.

Я уже говорил, что диаконы, пресвитеры[119], епископы[120] приобретали все большее и большее значение. Догматизм сделал то, что все брали себе в правило верить так, как верит епископ. Епископы приобрели колоссальное значение. Часто епископы учили различно. Иногда двое соседних вели между собой распри. Но и в представлении мирянина произошел страшный переворот. Раньше он считал, что он и Христос — вот в чем сила. И Павел на этом настаивал. «Все они, — говорил он, — священники». Он настаивал на уничтожении какого бы то ни было жречества. А тут установилось жречество в такой мере, что оказалось, что литургию может совершать только священник, крестить может только священник, целый ряд функций мистического характера, посредничество между человеком и богом, выполнение целого церемониала, который якобы особо действует на бога, — все это теперь сделалось достоянием именно представителей старейшин, которые не были старейшими по годам, но рукополагались на это епископами.

Кроме того, женщины из высшего класса, а отчасти и мужчины, которые переходили в христианство, жертвовали свои имения на бедных. И в язычестве также часто жертвовали имения за упокой души, т. е. какой–нибудь жреческой коллегии давали имения и говорили: живите тут и молитесь до скончания веков за то, чтобы моему отцу или мужу на том свете было хорошо. Это привилось и к христианству.

Церковь владеет этой благодатью и может давать ее человеку, который грешил всю жизнь; ежели он пожертвовал потом имение церкви, он может очиститься. Для того чтобы это выходило поглаже, церковь придумала чистилище. Так как об аде говорили, что тот, кто попал в ад, уже не выйдет оттуда, то говорилось, что после смерти душа пребывает в чистилище, и, чтобы оно скорее была принята в рай, нужно заступничество церкви, а за это нужно платить. Впоследствии дело дошло до такого бесстыдства, что был даже создан целый прейскурант, сколько надо платить, чтобы прощались определенные грехи. Если человек убил свою мать, то нужно было платить очень большие деньги, и бедному во всяком случае нельзя было извернуться. Продавались так называемые индульгенции. За каждый грех нужно было заплатить известное количество денег, и папа разрешал от этих грехов. В русской церкви индульгенций никогда не было, и чистилища православное духовенство не признает. Но ясно, что это настолько выгодная статья, что вся эта практике у нас есть. Я помню, например, замечательно интересные прейскуранты, которые рассылали афонские монахи. Обыкновенно вкладывалась икона на шелку, вид какого–нибудь монастыря, и туч же написано было, что если вы заплатите 100руб., то совершится 100 заупокойных молений или литургий, если заплатите более — больше, вплоть до вечной по душе вашей молитвы. Очевидно, если богатый человек хочет оказать своему покойнику покровительство, то стоит только заплатить афонским монахам, и они так будут надоедать богу; что у него наконец лопнет терпение и он скажет: «Пустите его в рай, чтобы монахи замолчали».

Таким образом, церковь стала страшно богатеть. Папа римский называл себя рабом рабов божьих, а имущество церкви называлось имуществом бедных. Но на самом деле этот раб рабов мог кого угодно отправить на костер, и ему целовали туфлю все остальные христиане, вплоть до царей. Это был очень крупный государь, окруженный блестящей свитой. Папа Лев X[121], когда он бражничал со своими приятелями, говорил: «Какой хороший человек был этот Назарей, как он хорошо нас устроил».

Имущество церковное было так же имуществом бедных, как национальное имущество Англии принадлежит рабочим. На деле им попросту пользовалось духовенство. Оно окружало себя все большей и большей пышностью. Не только стали строить роскошные храмы и надевать золотые жреческие одежды, но и лично епископы стали жить с большой роскошью. Имениями они управляли иногда очень рационально и очень скоро превратились в очень крупных помещиков. Так шел процесс аристократизации церкви. И в один прекрасный момент римская власть признала эту церковь. Император Константин, которому приходилось плохо в междоусобной распре и которому надо было бороться за власть, в один прекрасный день внял своим советникам, которые говорили, что надо признать христиан, что в армии теперь много солдат–христиан, христианские епископы очень богаты, признай их—и они тебе помогут. Так оно и вышло.

Что же произошло? Христианская церковь, которая в корне своем проникнута страшной ненавистью против богатых, которая говорит, что нельзя спастись, по раздав своего имущества, которая говорит, что но должно быть царей, превращается в постоянную, систематическую опору римских императоров, церковь и трон становятся закадычными друзьями, и епископы вовсе не ходят по миру босиком, как апостолы ходили, а ездят друг к другу в каретах и угощают друг друга пирами. Конечно, не все епископы были одного сана, епископы сами стали заводить иерархию у себя, у них возникли архиепископы и, наконец, над ними — патриарх, а над патриархами — папа.

Само собой разумеется, что такой развал христианства и превращение его в опору власти были чрезвычайно выгодны для нее. Власть опиралась теперь па священников, главным образом, как на искусных отравителей народа, ибо прежний жрец не мог так ловко разговаривать с народными массами, как разговаривали христианские священники и разговаривают по сию пору, потому что нынешние жрецы–священники всегда апеллируют к «тому свету».

Как только невмоготу становится крестьянину или тому или иному «рабу», так священник утешает его тем, что за терпение воздается на том свете.

Таким образом, то, что создала себе демократия для своего утешения, эту великую надежду на второе пришествие, на справедливость хотя бы за гробом, если не здесь, — сделалось проклятием для нее. Труженикам так и говорили: у вас есть справедливость загробная, на что же вам справедливость по эту сторону могилы?

Разумеется, такой распад церкви вызвал протест со стороны низов. Они не могли поверить, что это есть настоящее христианство. Бывали времена, когда этот протест разражался в высшей степени бурно. Например, в XIII веке разразилось нечто вроде первой реформации, гигантское движение низов против духовенства, главным образом среди городских бедняков. Городская беднота, с одной стороны, была страшно принижена и много страдала, а с другой стороны, была более подвижна, чем деревня.

У нас в России также были позднее секты того же типа, которые в Новгороде назывались стригольниками и потом жидовствующими и из которых в дальнейшем породилось рационалистическое сектантство. Эти секты также были, главным образом, сектами городской бедноты.

В чем заключалось сектантское движение XIII века? Оно заключалось в бунте бедных против богатых, который выразился в остром перевороте или переоценке всех ценностей. Еретические секты отличались друг от друга степенью резкости своей формулировки, но все одинаково стояли на одной точке зрения; особенно ярко выражена была она в болгарской секте богомилов[122]. Богомилы говорили так: «Попы и знать чтут своего бога. Нам, бедным, ясно, что этот бог не есть настоящий бог, хотя он властвует над миром, ибо как же иначе богатые были бы богатыми, как же было бы столько несправедливости? Ведь бог всемогущ, и он мог бы одним мановением руки все переделать, но он терпит, значит, находит, что это в порядке вещей. Но мы находим, что это ужасная несправедливость, ужасное зло, значит, этот бог согласен с господами, а с нами не согласен, это — господский бог, он ими теперь и царствует в мире, пока он сильнее, но он не есть настоящий постольку, поскольку он несправедлив. А существует ли справедливый бог? Конечно, иначе нельзя было бы жить. Справедливый бог есть, но, очевидно, ои пока слабее. Мы — люди божьи, мы пока живем под спудом, нас гнетут, наши угнетатели рассаживают нас по тюрьмам, на нас клевещут. Точно так же и на том свете настоящего бога засадили в темницу, его оклеветали. И потом же, потом, — прибавляли бедняки, — вы знаете, кто настоящий бог? Настоящий бог — это есть дьявол. . Дьявол есть бог, который требует справедливости. И когда дьявол, которого оклеветали, взбунтуется, он опрокинет раззолоченного бога, который помогает царям, и тогда наступит настоящий праздник справедливости. Истинное тысячелетнее царство.

Поэтому надо во имя этого угнетенного, но справедливого бога — дьявола — самим быть начеку, следить за собой, жить праведной жизнью в ожидании его великого бунта».

Что значит жить праведной жизнью, чем отличается царство бога от нынешнего времени? Они говорили: нынешний бог — бог папский, он винопийца, он обжора, как все они, эти самые баре, он любит пышность и вся природа — это риза, соблазнительно пышная, церковная. Между тем подлинная жизнь по–божьему заключается в посте и молитве, и подлинное царство божье будет очищением душ от тела, вознесением всех душ к победившему, наконец, богу справедливости, который в течение десятков тысяч лет был в плену у этого гордого победителя бога. Сатана лукавый, он одержал верх, он победил, он Христа задержал в аду, он поместил вместо него антихриста, папу, он царствует в этом мире, и он прельстил всеми прелестями. Аскеты же являются сторонниками настоящего бога, который сейчас сидит в тюрьме, но который вырвется оттуда и которого попы выдают за дьявола, в то время, как они–то и служат подлинному дьяволу в своих раззолоченных церквах.

Другие еретики не доходили до того, чтобы сказать, что настоящий, подлинный бог вместо дьявола посажен в ад. Они утверждали только одно: что пост, молитва, умерщвление своей плоти есть заслуга — она позволяет вырваться из темного мира. Они сами не только постились, но просто голодали, они не только молились, но стонали, потому что их предавали всяческим мукам. Это была в высшей степени угнетенная часть населения. Протест шел не только против богатства, во против всяких наслаждений в жизни, и за идеал считался аскетизм, полное воздержание от каких бы то ни было удовольствий жизни. Духовенство подвергалось нападкам именно за свою жизнь, за свой блеск, за свое богатство, за то, что не осталось ни капли аскетизма в церковной жизни. Таково было революционное христианство в XIII веке.

Церковь очень умно его учла и сумела отвести его русло в другую сторону. В XIII веке она ответила основанием двух орденов католической церкви — Францисканского и Доминиканского. Франциск Ассизский[123], один из величайших учителей бедноты, который говорил, что бедность и аскетизм суть единственные заслуги, поладил с папой. Папа дал ему право учреждать монастыри бедных, и эти братья, которые должны были ходить босиком, подпоясанные веревкой и жить исключительно милостыней, проповедовали преданность папе и внесли разлад в ряды бедноты. Были также люди, которые как будто бы соблюдали полный обет бедности, но тем не менее были агентами папы.

Доминиканский орден[124] проповедовал также посты и молитвы и суровую дисциплину, но и доминиканцы были слугами папы, и им было поручено истреблять еретиков. Так что церковь хотела как бы заслониться этим: вы говорите, что мы все на золоте едим, в каретах ездим, но вот вам — монашки, францисканцы, ведь они живут бедно.

То же самое делается в России. Если кто скажет: архиереи — это важные баре, то вам скажут, что вот в таком–то монастыре есть схимник, который стоит на столбе 30 лет и мохом оброс, а пойди к нему, и он скажет запекшимися устами: «Слушайся, чадо, и не мудри». Через посредство монашества церковь выдвигала аскетов себе на защиту и старалась заслониться этими часто очень искренними людьми, которые сохранили мир с церковью.

Этот натиск низов прошел в России очень бурно во время никоновских реформ. В то время на самом деле борьба шла не из–за того — двумя перстами креститься или тремя, а–из–за того, что никониане в глазах того же протопопа Аввакума[125] были прежде всего винопийцами, чревоугодниками, угнетателями слабых. Староверы считали, что мир есть пакость, а тело есть мерзость, и нужно его в огне сжечь, чтобы душа к престолу божьему вознеслась. Ненавидь тело, всячески его угнетай и бичуй для того, чтобы скорее пришла блаженная смерть во Христе. Это — подлинное учение Аввакума, которое собирало вокруг него так много людей. Оно проникнуто суровым убеждением, что жизнь вообще преступна и грешна, что бог требует отойти от этой жизни, но не наложив на себя руки, а претерпев до конца. Вот почему эти сектанты во время их гонений убегали на окраины и скорее предпочитали массами сжигать себя, чем отдаваться в руки Никону или Петру. Они сжигали себя не от отчаяния, а потому, что считали, что тот, кто сжигает себя, переносит все муки адские, и, если и были какие–нибудь грехи, они сгорают с телом, и праведные люди становятся перед богом ангелами. Здесь то же течение, которое породило первоначальную христианскую церковь. Такое течение обыкновенно является порождением особенно невыносимых условий, когда жизнь становится действительно невмоготу и когда нет вместе с тем возможности восстать с оружием в руках.

ЛЕКЦИЯ ШЕСТАЯ

Два явления я выбираю как наиболее существенные из целого моря всяких фактов, которыми чревато было время, начиная с средневековья, характер которого я охарактеризовал вам прошлый раз, и кончая нашим временем: реформацию[126] и толстовство. Реформацию я выбираю потому, что это — самое великое религиозное явление нового времени, а толстовство потому, что оно ближе всего к нам по времени, ближе к нам и этически, потому что мы все проникнуты глубоким уважением к этому величайшему писателю, одному из величайших людей России, и, кроме того, потому, что толстовство через некоторые русские простонародные секты и через некоторые устремления русской интеллигенции и до настоящего времени сохранилось живым, не потерявшим своего социально–политического веса*.

Итак, прежде всего относительно реформации. Я вам говорил в прошлой лекции, что официальная церковь, которая превратила первобытную хаотическую церковь в прочное, хитрое, тонкое орудие угнетения, католическая церковь на Западе (а у нас в России — грубое подражание этой католической церкви, тогдашняя церковность, поддерживавшая русскую монархическую власть), — что эта официальная церковь вызвала в недрах демократии глубокий протест.

 В 1923 году это нам яснее, чем было р 1918 г,

В самом деле, ведь христианство было символом веры этой демократии и в значительной мере порождением творческого гения ее. Демократия сформулировала свое христианство, свое credo. Credo значит «верую». И постепенно это самое знамя демократического движения превратилось в искусственную самозащиту угнетателей демократии против народных масс.

Благодаря чему? Христианская демократия сама говорила — «первая заповедь — терпи», «кесарево кесарю, а божие богу», «божие живет внутри нас», «царство божие не от мира сего», блюди его внутри себя и дождешься, наконец, времени, когда придет жених небесный, часа пришествия которого никто не знает, и вот в это время будь, дева мудрая, со светильником зажженным, и ты войдешь, как любимый сын, в царство бога–отца.

Когда священники и епископы передались в другой лагерь, на сторону господ, это же положение было сформулировано так: терпи, всякая власть от бога, всякая неправда которая делается на земле, делается попущением сил небесных, а твое дело — не критиковать, а безропотно нести ярмо, которое на твою шею возложено, очевидно, по попущению господню, и счет тебе будет оплачен на том свете, после твоей смерти и после второго пришествия, а если ты здесь возмутишься и попытаешься эти счета подвести, то это будет преступлением перед богом, — аз воздам мне отмщение.

Таким образом, то же самое слово «терпи», которое для демократии христианской представляло самозащиту от отчаяния, превратилось в яд, в отраву, проповедуемую господами для подрыва всякого активного действия, всякого протеста в этой демократии.

Когда церковь такое превращение испытала, некоторые слои бедноты не могли отнестись к этому равнодушно, и если часть ее плелась, как стадо за пастырем и притом за дурным пастырем, то верхи низов, беднота городов, которая была более развита, чем беднота крестьянская, протестовала и протестовала разнообразно. Я указал уже на образование сект, из которых некоторые дошли до переоценки всех ценностей, до объявления бога, прославляемого господами, чертом, а ихнего черта — угнетенным богом бедных, который придет когда–то, чтобы сделать мир справедливым. Я указал на то, что церковь католическая пошла навстречу этому движению и уступила в том смысле, что создала некоторые монашеские ордена, которые аскетизм, присущий бедноте, себе присвоили. В России, в ответ на ересь стригольников[127] и жидовствующих[128], церковь ответила усилением строгости монашеского режима, и хоть один схимник на сто монахов и тысячу попов должен был уравновесить счет за все тунеядство, паразитство и праздность огромного числа официальных представителей церкви.

В XVI столетии разразилось новое колоссальное движение. Северные европейские страны получили христианство из Рима, и Рим, переставший быть государственно–могущественным, превратился в официального носителя церковности, в опору, регулярную, признанную законом, — опору всякой власти вообще. Для Германии, включая сюда Австрию, в значительной степени для Франции и Англии этот римский папа был чужеземным священником, который тем не менее претендовал на огромную власть в их внутренней жизни. Они называли его сторонников ультрамонтанами, т. е. загорными, которые центр христианской церкви считают существующим за горами, за Альпами, в Италии. Им противопоставлялись национальные движения Англии, Франции и Германии, которые стремились к тому, чтобы иметь свою национальную церковь, на которую могло бы опираться их национальное единство.

Империя к XVI веку давно уже перестала иметь римский характер, империя сделалась священной Римско–Германской империей. Германские вожди, — тот или иной германский король, — франкский ли, вышедший из того племени, которое завоевало Францию и дало ей теперешнее название, или габсбургский, австрийский герцог, или какой–нибудь другой, — рукополагались, венцы на них возлагались руками пап, и они считались после этого императорами всей Европы, так сказать, всего мира: да будет единая духовная глава — папа и единая мирская глава — император. Между ними, конечно, происходила борьба. Папа говорил: «Ты, император, являешься моим помазанником и должен исполнять мою волю». А император говорил: «Я — господин, я — настоящая власть, а ты только жрец; если я захочу, то я могу преспокойно показать тебе всю силу настоящего реального меча». И были разные моменты в этом отношении. Гогенштауфены, например Фридрих II, не признавали папу нисколько, относились к нему совершенно пренебрежительно. Но это не всегда удавалось, и, например, император Генрих IV[129] вынужден был идти в Каноссу (это слово до сих пор сохранилось со смыслом униженной сдачи победителю), в рубище и власянице, стоять у окна дворца маркграфини Матильды и выпрашивать прощения у папы Григория VII, который своими буллами и проклятиями довел до того, что от него отшатнулись все подданные. Шла борьба между светским мечом и духовным, но эта борьба была из тех, о которых говорят — милые бранятся, только тешатся. Мало того, протесты со стороны того мира, который раздирался когтями, с одной стороны — папскими, а с другой стороны — императорскими, заставили сейчас же эти вершины слиться в одну вершину одной массивной пирамиды, которая навалилась на мир и от которой хрустели косточки у всех народов.

Тем не менее, отдельные народы стали формулировать свои сепаратные программы. Возьмем самые крупные из таких народов — Англию, Францию, Германию.

Реформация в каждой из этих стран шла особо. Основная сущность реформации, с точки зрения политической, заключалась в стремлении этих народов отделиться от верховенства пап. Чье же тогда верховенство в церкви должно быть признано? Очевидно, светской власти. И то самое, что в конце XVII столетия произошло в России, когда Петр Великий провозгласил себя начальником церкви, который стоит выше патриарха, уничтожил патриаршество и сделал синод просто одним из министерств, подлежащих ведению императора, то самое было внутренней тенденцией реформации XVI века. Светская сила стремилась воспользоваться желанием народов отложиться от невыносимого гнета и невыносимых поборов Рима, чтобы присвоить себе и духовную власть и в то же время секуляризировать, т. е. конфисковать, церковные имущества. Такова политическая сущность реформации. Но самой важной была ее сущность социальная, которая в разных странах выражалась разно. Носителями социального движения реформации были средние классы, торговые классы, ремесленники, а также часть дворянства, среднего и мелкого, и — в зависимости от того, какую роль эти классы играли в разных странах — разный характер приобретала реформация как движение социальное. Всюду, говорю я, основным носителем ее являлось то, что мы можем назвать мещанством с примесью мелкого дворянства и даже части духовенства, но захвачены были и деревенская беднота, и деревенский среднезажиточный класс. Рост средних классов вызвал явления Возрождения (Ренессанса) и Реформации.

В Италии купечество, ремесленники и интеллигенция, сплотившись вместе, поднимали, начиная с XIV столетия, бунты против аскетизма, с одной стороны, и против официальной папской власти — с другой. Эти бунты повели к изумительному расцвету искусства. Отбрасывается заповедь христианская о том, что природа лежит во зле, что всякое наслаждение есть грех. Эти люди вернулись к идеалам Древней Греции, откапывали древние греческие божества, читали с упоением древние греческие рукописи и у древних греков, о которых нам с вами пришлось уже говорить, учились счастливой человечности.

Конечно, эта человечность недостижима для всех. Жить полной жизнью, полным развитием своей человечности и полным удовлетворением своих страстей могли не все, а только люди относительно богатые. А со всей полнотой ее могли проводить только очень богатые купцы — как Медичи во Флоренции, которые силой своего капитала превратились в настоящих царей, окружили себя пышным двором, — и люди, подходящие по складу и положению.

Им незачем было отметать католицизм, сам католицизм в Италии проникся тем же движением. Я уже говорил о папе Льве X, который окружил свои палаты чудными статуями, вырытыми из–под праха веков и свидетельствовавшими о красоте идеала греков, который, ударяя чашей о чашу какого–нибудь гуманиста, говорил: «Какой хороший человек был Иисус Назарянин: несут нам со всех сторон дань во имя его, а мы наслаждаемся». И папы построили себе такие языческие дворцы и собрали такие языческие музеи, что я лично присутствовал при таком зрелище: явились в Рим пилигримки из какой–то итальянской деревни, заскорузлые старушки в темных платьях, в высшей степени ханжески настроенные католички. И вот молодой попик водит их и показывает им папское жилище. Эти старые девы всюду хотели видеть мощи и всякие святые вещи. И вот ведут их в Ватикан, где сплошь голые мужчины и голые женщины, великолепно сделанные, пышные, красивые, соблазнительно улыбающиеся. Как им это показать? Это — такая скверна, такое наваждение, такая мерзость, что тьфу, тьфу, тьфу… Поэтому этот попик, который водил их, обращал все время их внимание на потолок, не на то, что на стенах, а что на потолке: «Вот здесь на потолке написано, как папа Исидор писал свои декреталии, здесь следует папа Григорий I» и т. д. И пилигримки сконфуженно смотрели на потолок и быстро проходили. Это — иллюстрация того, насколько итальянское папство само отошло от христианства.

Когда Юлий II[130] с Микеланджело строил собор Петра апостола, или обсуждал планы создания себе самому пышной языческой гробницы, или вел свои политические войны — что общего было между ним и Христом? Он бы расхохотался, если бы кто–нибудь ему напомнил, что христианство есть обет вечного безбрачия, он бы сказал: «пойдите к моим маленьким монашкам»… Поэтому не удивительно, что Лютер[131] сказал: «Антихрист правил в Риме, а не папа, не наследник Петра, а «враг», который именем Христа водворился, чтобы проповедовать грех, пышность, любовь к земле, — это властолюбие, это все семь смертных грехов, которые воцарились там, на папском престоле». Если вы припомните, что среди пап был такой, как Александр Борджиа, который в причастии отравлял людей, который рисуется нам до сих пор как тип законченного в своей отвратительной беспощадности человека–зверя, то вы поймете этого умного и честного мещанина Лютера, который говорил, что мы такого христианства не желаем признавать.

Но у Рима было и другое лицо. У Рима было лицо Бернарда Клервоского[132], бледное от постов и молитв, согретое внутренним пламенем религиозного экстаза. Эти души, которые просвечивали сквозь кости изнуренного тела, эти истинные угодники божий говорили: я не потому доминиканец, что я. ученик св. Доминика, а я domini canis, т. е. собака божья… они были носителями настоящего героического аскетизма, и тот же Лютер, который, как только произвел реформацию, женился на игуменье, говорил: «Нет, этим вы нас не проведете! Мы против этого! Мы против сатаны, против папы, который пирует под музыку и вокруг которого танцуют обнаженные женщины, но мы и против людей, которые говорят: не ешь, не пей, но женись, изнуряй себя, тогда ты будешь праведником; настоящая праведность божья заключается в том, чтобы трудиться, не лгать, верить в Христа и второе пришествие, помогать ближнему своему и быть честным тружеником, честным гражданином. Вот настоящая суть дела, вот чем нужно быть».

Чей это голос? Это голос торговцев, голос ремесленников, голос зажиточного крестьянства, который так говорит: «Какое безбрачие?! Брак, дети, дом—полная чаша, свое, трудом нажитое! Никого я по возможности не обманываю, никого не обижаю, никому не кланяюсь, верю в то, что жизнь эта временная, что если я ее с полной честностью проживу, то господь на том свете меня помилует. Оставьте меня с вашими таинствами, потому что они моему разуму не доступны, оставьте меня с вашими лишениями, я считаю, что всякая земная радость, все, для чего создано мое тело, — все должно иметь место в жизни». Вот здоровая, земная сущность тогдашней реформации, к которой примкнуло то, что мы можем назвать сейчас кулацким крестьянством, крестьянством наиболее зажиточным, и всякого рода ремесленники и торговцы городов.

Что же вследствие этого произошло в–Англии, Германии, Франции?

В Англии эта мелкая буржуазия стала давить на государство политически. Она отрицала таинства, и прежде всего таинство превращения вина и хлеба в плоть и кровь. «Как вы хотите, — говорили они, — это — вино, мы это ясно чувствуем на языке, не втирайте нам очки, мы не можем говорить, что это—плоть и кровь!» В этом сказался особый реализм этих людей. Это было одним из камней преткновения. Дальше следовало. — мы не признаем папу! Кто этот за горами живущий священник, который нам приказывает? У нас свои священники. Это доходило до непризнания епископов — община и священник, который читает евангелие, произносит проповеди, а в остальном — светская государственная власть.

В то же самое время королевская власть в Англии вела борьбу с папою, потому что папа из Англии выкачивал громадное количество денег; поэтому королевская власть в лице Генриха VIII[133], с одной стороны, приказала верить, что хлеб есть плоть, а вино — кровь, приказала тем, кто будет возражать, отвечать перед судом и палачом; она признала епископов, но этим епископам предписала молиться за него, Генриха VIII, как главу церкви. «Это я, толстый Генрих VIII, сменивший за свою жизнь семь жен, большую часть которых убил, величайший развратник, чудовищный пьяница, я—семь настоящий глава церкви!»

Казалось бы, чего хуже, лучше уж верить в папу. Однако положение вещей было таково, что не хотелось платить дань папе, уж пусть заодно король грабит. Поэтому высшие слои мещанства согласились на это — пусть епископы назначаются королем, епископальная церковь с английским королем во главе, самодовлеющая национальная церковь — вот что они признают.

И с тех пор католиков начали угнетать в Англии, сажать в тюрьмы, истреблять. Но в некоторые моменты и старые католики вновь брали верх и истребляли тогда протестантов, потом опять протестанты — католиков и т. д.

Конечно, этим удовлетворялись не все. Что касается средней буржуазии, то она к этой системе отнеслась весьма скептически, она заявляла — не верю, что хлеб есть мясо, не верю, что вино есть кровь, не верю, что нам нужен король и что нам нужны епископы, которые за него молятся, нам нужны только священники, которые проповедовали бы нам настоящую христианскую истину и исполняли бы символический обряд в память Христа, нам нужен ковенант, т. е. собрание всех верующих граждан республики, и больше ничего — ни папы, ни короля, ни таинств.

Так смотрела на церковь шотландская буржуазия, которая основала на этих принципах пресвитерианскую церковь*.

 В строго кальвинистском духе. Учение Кальвина[134] вообще охотнее всего принималось средней зажиточной и трудовой буржуазией городов.

Англичане, которым было трудно отделаться от короля, которым пришлось вести борьбу против короля, основали близкую к пресвитерианской церковь индепендентов, или пуритан, которая говорила: «Священники также но нужны, пусть проповедует тот, кто имеет дар, таинств никаких, и мы так понимаем христианство, что нужно собраться всем вместе и начать всем миром борьбу против богачей, против лордов, против епископов, против королевской власти так же, как и против папы». И тут борьба началась (уже после смерти Генриха VIII) ив Шотландии, и в Англии: в Шотландии под углом пресвитерианского священства, а в Англии под углом беспоповства. В Англии в связи с этим началось великое республиканское революционное движение, которым наполнен XVII век. Оно выдвинуло грандиозную фигуру одного из величайших государственных людей — Оливера Кромвеля[135] — и одержало верх над королевской властью. Карл I Стюарт лишился головы в этой борьбе.

Тогдашняя индепендентская церковь была поставлена под контроль палаты мещанских депутатов. Кромвель был руководителем, вождем, невенценосным королем этого движения. Он хотел играть преобладающую роль в тогдашнем мире и первый наметил владычество Англии…

Но это все–таки было недостаточно прочно, потому что после смерти Оливера Кромвеля все–таки вернулась, качаясь как маятник, история к англиканской королевско–епископальной церкви. Сейчас в Англии имеется англиканская церковь, католическая, пресвитерианская, индепендентская во всевозможных видах и разновидностях, целый ряд всевозможных сект, которые теперь перестали играть политическую роль. В Англии вообще обыкновенно революционные стремления замирают и оканчиваются компромиссом. Я сейчас не могу входить в экономические причины, которыми объясняется необычайная гибкость английских правящих классов. Я еще не указал на то, что в Англии на крайне левом фланге распространилось движение левелеров[136], т. е. уравнителей. Это были социалисты. К ним примкнули подмастерья–ремесленники, суконщики и ткачи, т. е. та промышленность, где уже существовало массовое производство, где существовали объединенные массовые рабочие.

Во Франции реформаторское движение тоже привлекло купцов, ремесленников и рабочих под именем гугенотов. Гугенотское движение похоже было на пуританское, но французские движения всегда ставят вопрос радикальнее, чем в Англии, здесь отсутствует со стороны господствующих классов склонность к уступкам — они склонны раздавить всякое революционное движение, поэтому всякое революционное движение во Франции приобретает беспощадный характер: все или ничего! — так обыкновенно французская история ставила вопросы. Так и относительно гугенотов. Гугеноты были нетерпимы—папу считали антихристом, ставленников папы — великими грешниками, считали, что их нужно истреблять огнем и мечом. И католики отвечали тем же. Поэтому борьба между католиками и гугенотами выражалась в таких ужасных актах, какие имели место в Нанси, где гугеноты истребили массами католиков, или в еще более ужасных формах в Варфоломеевскую ночь[137] в Париже и в целом ряде других городов, когда католики истребляли гугенотов. Таковы были ужасные факты борьбы не на живот, а на смерть между католиками и гугенотами.

Если во Франции католики восторжествовали, то всецело по той причине, что королевская власть приобрела среди духовенства колоссальный вес. Ультрамонтаны были сражены, папы добровольно отказались от значительной части власти над Францией, объявили Францию любимой дочерью католицизма и в то же время дали громадные прерогативы королевской власти. Королевская власть развилась в лице Людовика XIV до своего апогея, когда, в сущности говоря, в короле сосредоточилась вся власть. Гугеноты готовы были признать это, несмотря на драгонады[138], несмотря на Нантский эдикт[139], несмотря на все ужасы, с которыми король обрушился на них, потому что после страшных бурь все были рады королевскому миру и единовластию, которые вносили хоть тень известного порядка в государственную жизнь. Те же самые гугеноты громаднейшую роль сыграли в Швейцарии, в вольных городах: в Женеве, Берне, Цюрихе, гугеноты под именем реформатской церкви дали свои окончательные результаты. Города швейцарской республики были свободны, ничто не мешало полному проведению религиозной мысли. Там церковь оказалась во главе политики, и там создались первые демократические республики, в высшей степени характерные и оригинальные, церковь и светские учреждения которых было бы весьма любопытно разобрать, если бы я имел на это время.

Это движение распространилось и по Германии, но в Швейцарии, где основным господствующим классом был как раз средний городской класс, где демократические города достигли самоопределения, там реформатское движение дошло до радикальнейших выводов. В Германии же оно приняло более умеренный оттенок. Более умеренным оттенком было то, что называется лютеранским вероисповеданием. Лютер начал, как я говорил, борьбу против папы, он опирался на князей германских, на владетельных герцогов, на бесконечную сеть разных мелких владык, которые существовали в то время в Германии, которые стремились отшатнуться от папы и которые, начиная с либерального саксонского герцога, присоединялись к Лютеру.

Началась страшная распря между князьями. Когда демократическое движение пошло дальше, когда реформаторское движение Цвингли довершило реформацию в Цюрихе провозглашением демократии библейского типа, то Лютер ответил на это резкой полемикой. А когда начало развиваться движение крестьянской бедноты, к которому присоединились сейчас же рабочие, суконщики и ткачи, то Лютер призывал прямо — «рубите эту сволочь». Это написано черным по белому в письме Лютера. Да, этот самый прославленный реформатор прямо обращался к князьям и говорил: «рубите эту сволочь во имя Христово», потому что он видел в левом продвижении реформы просто хаос и разрушение.

Во главе левого реформаторского движения, которое в Германии нигде не восторжествовало, встал замечательный республиканец и полусоциалист Фома Мюнцер[140].

Наш великий учитель Энгельс говорит об этой гражданской войне как о первом революционном движении Германии. Могу указать, что декларация прав крестьян и рабочих того времени очень близка к теперешней программе крестьянской бедноты у нас, в России.

В Отличие от библейского духа, которым проникнуты были средние классы, это рабоче–крестьянское движение шло под знаменем евангелия, оно проповедовало отказ от личной собственности, — «отдай все лишнее ближнему своему». И вот Иоанн Лейденский[141], вождь крайних левых анабаптистов (перекрещенцев)[142], установил в Мюнстере настоящую гражданскую коммуну, объявил расторженными все браки, несуществующими все семьи, всех детей — детьми государства, всякий мужчина может жить со всякой женщиной, которая ему нравится и которой он нравится, может иметь несколько жен, все работают на всех, все распределяется по потребностям. И так Мюнстер жил до тех пор, пока не был взят, пока достало сил бороться, пока всех его защитников не истребили, пока вождя их не казнили.

Это движение анабаптистов, несомненно, было предтечей позднейшего революционного движения во Франции в его самых крайних проявлениях и нашего теперешнего движения. Левые перекрещенцы были коммунисты, хотя и в религиозной окраске.

Но христианский социализм, как вы знаете, редко носит такую боевую окраску. Когда Иоанн Лейденский шел с мечом анабаптистов, проповедуя и говоря, что он во имя Христа хочет вести борьбу, то лютеране отвечали ему: «Жалкий человек, запутавшийся человек, что ты говоришь? Ты своим мечом хочешь переделать жизнь на земле, да для чего? Справедливость не на земле должна торжествовать, а на небе. Разве Христос не сказал тебе, что ты должен повиноваться всякой власти, что царство его не от мира сего, что нужно кесарю воздать кесарево? Мы же терпим, а когда мы преставимся, тогда ангелы поднимут души наши на небо, и будем мы держать там ответ перед судом небесным и получим то, что мы заслужили на земле. Это есть христианство, а твоя гордыня, что ты на этом кусочке грязи, которым является земля, хочешь водворить справедливость, есть кощунство, есть борьба против самого Христа, который раз навсегда сказал, что это не нашего ума дело, что на земле — испытание, что здесь чистилище, экзамен, который мы держим. Чем хуже тебе на земле, тем лучше будет потом. Труднее всего богатому, ему больше соблазнов, а бедный кого может обидеть? Ему легче оказаться чистым перед лицом божества, так что, когда вас хлещут по ланите, то подставьте другую, и когда вас отхлещут по обеим ланитам, тут царство небесное и улыбнется вам, а на голове того, кто хлещет, вы соберете угли адские и порадуетесь этому». Вот что говорит христианство, и его слушают, когда нет–надежды у демократии мечом чего–нибудь достигнуть.

Но тут в XVI веке шевельнулась надежда, началось движение, — нет, мы здесь сделаем то, что Христос считал правдой, здесь, на земле! Это движение жестоко было разбито в Германии.

Теперь революционная волна идет уже без имени Христа, ей незачем ссылаться на христианство, потому что она формулирует свои требования к жизни прямо и непосредственно под диктовку своего сердца и разума. Чего желает человек? Человек хочет быть счастливым, он хочет работать для счастья своего и своих ближних, он знает, что достигнуть этого можно только путем великого сотрудничества, кладущего руку на тот гигантский аппарат, который нам оставляет низвергаемый нами капитализм.

Вот сущность новейшего социализма — ему не нужно христианства для формулировки его положительных идеалов. Ему не только не нужно оно, ему оно враждебно, поскольку оно диктует пассивность и терпение. Отсюда наше отношение к самому позднему проявлению христианского социализма, к толстовству[143].

Во всем том, в чем Толстой критикует существующую церковь, существующее самодержавие, во всем этом он глубоко прав. Он перед судом своего неподкупного сердца, с гигантским проникновением своего таланта, с потрясающей силой своего гения представляет нам смешными, нелепыми, отвратительными все порядки государства, все порядки церкви, все порядки так называемого «благоустроенного» общества — нашу науку, нашу культуру, со всего этого он снимает ризы, которыми оно прикрывалось, и с такой остротой критикует, что мы говорим: да ведь это же в самом деле глупость, это вздор, борись, человек, против этого!

А Толстой после этой критики говорит: во имя истинного смысла христианства я призываю тебя с насилием против этого зла не выступать, будь только сам в душе своей правым, не участвуй в зле, не проповедуй насилия!

Толстой и сам не был уверен, что проповедью добра можно добиться чего–нибудь положительного, и к старости все еще говорил: «Да бог вам судья! В конце концов, проповедовать — это тоже гордыня, уйти в свою келью и там спасать свою душу — вот настоящее смирение».

Конечно, Толстой не всегда поддавался этому чарующему голосу сатанинского искушения, которое говорило: «Лев, Лев, бросил бы ты книжки писать, бросил бы ты письма во все страны мира посылать, бросил бы ты проповедь, — никто тебя по слушает, слушает только дурачье, которое начинает капусту сажать и считает, что в ней настоящее спасение, — никому не сопротивляются, едят только ту капусту, которую сами посеяли, идеал свой видят в том, чтобы быть жвачным животным — вот кто тебя слушает. Поэтому ты, великий Лев, отойди от людей и думай о своей большой, большой душе, в которой живет бог; ты — человек старый, скоро твой конец придет, и ты прямо угодишь перед лице господне!»

Очень часто слышались эти речи и то же направление в восточной мудрости, в книгах, трактующих о судьбе Будды; там есть такой эпизод, когда Будда, сидя под священным деревом, постился бесконечное число дней и ночей, и его всячески искушал дьявол, но Будда не прельстился его искушениями. Тогда дьявол сказал: «Да, Будда, ты такой человек, который может сделаться богом, ты от всего отрекся, теперь чего же тебе еще — помри, скажи только одно слово, что хочешь помереть!» А Будда ответил: «Нет, я должен остаться на земле, чтобы спасать других, я сам нашел дорогу, теперь другим буду показывать». Тут сатана отошел от Будды.

И в Толстом тоже возобладала активная сторона; сам нашел истину, буду других учить. Но то, чему он учил, хорошо или плохо? Оно хорошо, поскольку он бил синод так, что синод его наконец проклял; хорошо, поскольку он бил самодержавие так, что самодержавие давно бы его задушило, — как он говорил: наденьте на мою старую шею намыленную веревку, — но не смело, потому что слишком он был знаменитый человек, никак его не удавишь без того, чтобы весь мир не ахнул!

Но когда он проповедовал непротивление злу насилием, когда говорил, что бороться можно тем, чтобы не идти в солдаты, не платить налогов и т. д., то нехороша была эта пассивность сопротивления ничем не стеснявшемуся наглому насилию. Только тогда народ может рассчитывать на победу, когда сам активен, когда он не только обороняется, когда он вооружен силой; веревку на шею быстро наденут, если он не возьмет оружия в руки, если не сокрушит врага до конца. Только тогда он может сказать: старое больше не вернется. Капиталистической ведьме недостаточно, чтобы ее убили, в гроб положили, в землю зарыли, нужно еще осиновый кол вбить, — тогда она не встанет. Поэтому, когда рекомендуется мягкость, рекомендуется гуманность, терпение, — все, кто не верит, что бог поможет, должны сказать: бог–то бог, да и сам–то я не плох. Ведь вот бог несколько тысяч лет терпит неправду на земле, а подлинная справедливость в наших сердцах живет, в наших мускулах, в наших винтовках, которые теперь делают правду на земле. Поэтому толстовское непротивление неприемлемо для нас.

Мы принимаем критическую часть учения Толстого, мы не принимаем положительной его стороны, и мы будем в этом отношении бороться с его учениками.

Мы говорим, что постепенно трудовое человечество переходило от пассивного непротивления к активной борьбе, но прежде не было почвы для победы, не было возможности создать не равенство бедных, а равенство богатых, на что мы теперь имеем возможность благодаря колоссальному развитию техники при капитализме.

Мы сейчас можем формулировать наши задачи: люди должны быть братьями, должны жить в красоте, в добре, в истине. Но чтобы этого достигнуть, надо построить правильный хозяйственный порядок, нужно сломить политическое господство одних над другими. Чтобы пройти в этот рай, нужно пройти сначала через стадию чистилища, каковой является страшная, роковая, последняя борьба между рыцарями этого братства и этой любви и ненавистниками всех народов, которые стоят на пороге этого рая и не пускают в нeгo. И в то время, когда мы наконец получаем, как теперь произошло в России, силу, нам говорят: как вы ни гуманны, вы пользуетесь государственной властью против инакомыслящих, вы беспощадны, вы угнетатели, а буржуазия теперь — угнетенные, неужели вы не можете взвесить слез угнетенных и приостановить вашу жестокую расправу над ними?

Горе тому, кто увлечется этим и для кого самый механизм угнетения окажется последним словом премудрости; кто считает, что он сделался господином и поэтому имеет право кого–то угнетать. Это — величайшая измена тому святому духу социализма, которым всякий из вас должен быть проникнут. Но горе и тому, кто этим песням сентиментальным внемлет и говорит: «Отброшу меч, поцелуюсь с братом буржуем», потому что если ты этого «брата», который недавно ездил на твоей шее, поцелуешь, то с величайшей ловкостью &тот «брат» вспрыгнет снова тебе на шею и станет ездить на ней до конца веков. Поэтому не объявляйте мира, прежде чем не убедитесь, что враг этим миром не может воспользоваться; Террор — ужасная вещь, ненавистная вещь, войну как можно скорее нужно прекратить, и международную, и между гражданами одного и того же народа; мы должны с отвращением это дело делать, с величайшим внутренним содроганием, но мы должны его делать, как нужно осушить грязную яму, если яма эта отравляет наших детей.

Это — жестокая работа, но она должна быть выполнена для того, чтобы наступило лучезарное время подлинного равенства и братства.

Но мы не должны, само собой разумеется, только ждать этого времени, мы должны требовать залога; мы имеем одну руку, Чтобы бороться, чтобы держать в ней меч, а другой мы должны сеять цветы, хотя бледные, хотя подснежники, хотя первые цветы весны, но мы должны сеять их, чтобы чувствовать, что мы не только боремся за что–то будущее, — мы легче защитим то, что имеем, если засеем наше поле хотя бы и бледными цветами. Вот почему работа над реформой школы — работа над реформой внешкольного образования, вот почему всякая культурная работа есть тоже своеобразный меч в нашей борьбе за наше будущее, вот почему все это не менее важно — не менее и не более, — чем тот временный настоящий острый меч, которым приходится нам действовать, чтобы не оказаться жертвами собственной неспособности.

МЫСЛИ О «ГРАДЕ КИТЕЖЕ»

Впервые напечатано в газете «Жизнь искусства» (Пг., 1918, 5 дек.). Текст приводится по сб.: Л у и ачарскийА. В. Почему нельзя верить в бога? М., 1965.

За последнее время редко приходилось мне испытывать столь интенсивное наслаждение, как то, которое испытывал я в Мариинском театре во время исполнения «Града Китежа»[144]

…Тем не менее эту статью я начал писать вовсе не для похвалы, а если хотите, для сугубого порицания или для выражения моего крайнего недоумения, для выражения глубокого тоскливого протеста, который спектакль породил в моей душе.

Опера, очевидно, искалечена. Я желал бы быть правым в моем предположении, что искалечена она внешними причинами, соображениями цензурного характера, «страха ради иудейского».

В самом деле: основной образ, носительница всей идеи пьесы — дева Феврония — получает, благодаря последней части предпоследнего акта и всей последней картине, облик совершенно извращенный и, я бы сказал, возмутительный.

Я понимаю Тертуллиана, который говорит, что высшим наслаждением для обитателей рая будет сознание трепещущего под их ногами ада, страшной пытки. Когда человек римского склада мыслей переполнен чувством мести и мечтает об арене, на которой мукам преданы будут господа, в то время как рабам будет предоставлено ложе императорское, — я это понимаю.

Я понимаю также тех возмущенных друзей христианства, которые спрашивают себя, как мыслимо блаженство праведников у престола божия, созерцание вечной красоты и вечной благости, осиянных светом вечной истины, при остром сознании, что под ногами их гигантский ад пытки, вырваться из которого надо оставить надежду?

Противопоставление ада и рая в христианстве есть клеймо позора на его челе, и когда в благие уста Иисуса, который считается проявлением высшей благости, вкладываются слова о вечных муках и о геенне огненной — все существо каждого человека, в котором сохранилось хоть немного прямой простоты и добродетели, возмущается перед этим судом божиим, карающим бесповоротно и навеки слабого человека за ошибки и грехи, совершенные в короткой жизни.

Я отрицаю всеми силами души, чтобы тот талант, который смог столь светлыми красками нарисовать героиню абсолютного альтруизма в образе девы Февронии, тот самый талант, который связал неразрывными узами земных исканий эту чистую деву с хуже чем антихристом, с простым горьким пропойцей и беспринципным греховодником Гришкой, чтобы тот самый талант допустил, будто дева Феврония могла в райских кущах, одурманенная запахом эдемских цветов, ослепленная белыми паче снега ризами, окруженная песнями птиц райских и подкупленная грядущими ласками «вечного жениха», забыть совершенно, без тени воспоминания, о бедном Гришеньке, который, зверю подобный, убежал в лес, — и забыть до такой степени, чтобы и скорбная тень бедного, не выдержавшего испытания святости товарища, не омрачила ни на минуту торжества той круглой пятерки, которую проставил ей за поведение небесный суд.

Представьте себе, как это было бы художественно–прекрасно, если бы среди всех райских славословий внезапно в оркестре прозвучал бы мрачный диссонанс скорбного воспоминания об оставленном на земле спутнике, если бы избороздилось морщинами страдания чело святой девы Февронии, если бы перед лицом «святого батюшки», «вечного жениха» и всех блаженных жителей не- бесных, ангелов и самой Троицы прозвучала бы глубоко человеческая, выше всего этого рая парящая речь Февронии: «Не могу я быть блаженной, не могу принять этого конечного венца, пока Гришенька бегает по дремучему лесу, пока душа его трепещет, как пойманная птица в когтях дьявола. Искупите его, если вы всемогущи, приведите его сюда, омойте ноги его израненные, в прахе земном испачканные, исцелите раны его не телесные, а духовные, мир и свет внесите в темную его душу, тогда дева Феврония вас сама спасет приговором о вас, как о справедливых и любящих, иначе ваши светозарные одежды покажутся ей темными и ваша лазурь угольно–черной, и ваша добродетель простым фарисейским самодовольством, так как и все молитвы и биения в грудь и провозглашения слов: «благодарю тебя, господи, что я не таков как грешник сей».

Вот, приблизительно, та идея, которой должна была бы кончиться мистерия о граде Китеже, если бы она была логически и этически законченной.

Говорят, что мистерия Римского–Корсакова поднимается до уровня лучшей мистерии Вагнера[145].

Здесь не место распространяться об этической и метафизической высоте мистерии Вагнера, о которой многое можно было бы сказать и которая тоже ни моей совести, ни моего разума не удовлетворяет.

Я должен сказать, что в «Валькирии» есть одно невыразимо прекрасное место: когда Валькирия вынуждена сказать, что ей, как женщине, нет доступа в Валгаллу, жилище героев, то Зигмунд, печальный, но твердый в сопровождении очаровательной музыки, с истинно героическим альтруизмом заявляет: «Тогда прощай, Валгалла, и мой божественный отец, и все твои обеты, и предпочту не быть вовсе с подругой моей, чем быть и торжествовать там, забыв о ней и о моей любви».

Вот вследствие этой черствости девы Февронии никогда не признаю ее святой, и голос мой не присоединится к тому хору: «осанна, осанна», который воспевает ее, пока я чувствую, что Гришка–Кутерьма убежал в лес и до смерти заигрался с чертями в чехарду и попал в огонь вечный, а она наслаждается своим женихом в светлых чертогах рая.

Это не столько этическое суждение об опере, сколько философско–этическое суждение о ее канве.

Конечно, никто оперы Римского–Корсакова переделать не может, но тем хуже. В моих глазах опера останется калекой, и я хотел бы, чтобы, наслаждаясь ею, та публика, которую я люблю и уважаю, чувствовала бы, что это — калека.

ОБ АНТИРЕЛИГИОЗНОЙ ПРОПАГАНДЕ

Впервые напечатано в журнале «Революция и церковь», 1919, № 1. Публикуется по этому журналу.

Еще недавно выражение «религия есть частное дело» толковалось в таком смысле, что даже члены социал–демократической партии могут быть христианами — католиками или православными и т.д.

Толкование же этого выражения в таком смысле, что следует с большой осторожностью обходить религиозные вопросы и рассматривать антирелигиозную пропаганду, как своего рода словесное насилие над совестью людей, было также очень распространено.

Не думаю, чтобы в настоящее время в нашей коммунистической партии эта ересь могла бы иметь какое–нибудь влияние.

Коммунизм имеет своей идейной базой научный социализм, который представляет собой целостное миросозерцание.

Конечно, не все философские проблемы разрешены Марксом и его непосредственными помощниками, но в общем и целом основные камни фундамента пролетарского миросозерцания заложены незыблемо.

Коммунист–христианин — явление абсурдно.

Не менее абсурдным явлением оказался бы такой коммунист, который не сознавал бы с определенной ясностью, что обязанность пропагандировать основы научного социализма приводит неминуемо к антирелигиозной пропаганде, к прямому долгу повсюду словом разрушать те предрассудки и верования, которые являются в трудовых массах остатком прошлого и мешают им проникнуться с полной ясностью сознанием своих классовых интересов и идеалов.

Несколько иначе обстоит дело, поскольку мы будем говорить об антирелигиозной пропаганде Советской власти […]

Свобода мысли, совести, слова может быть урезываема в Советской республике лишь постольку, поскольку ею злоупотребляют в целях прямой классовой борьбы против диктатуры пролетариата.

Итак, мы признаем за всеми полное право исповедовать и проповедовать любую религиозную систему; мы признаем не только право, по прямую обязанность за всеми коммунистами исповедовать и проповедовать научный социализм.

Но Советский государственный просветительный аппарат коммунистическая партия должна стараться, как всякая партия, заставить служить тому классу, интересы и идеалы которого она представляет.

С этой точки зрения естественно стремление обратить школу и аппарат внешкольного образования в проводника научного социализма и коммунистического сознания в массах,

Было бы неправильно поставить вопрос таким образом, что все ученые, проводящие отличные от научного социализма взгляды, должны быть выброшены из государственной школы, что им, конечно, должна быть предоставлена свобода преподавания, но не за государственный счет.

Государство заинтересовано в известном разнообразии мнений, и я считаю в высшей степени рациональным осуществление свободы университетского преподавания за всеми мыслителями и теоретиками, проводящими те или другие оригинальные взгляды, являющие объективную научную ценность, но государство, конечно, не может оплачивать преподавание какой–нибудь галиматьи разного рода графоманов и воображаемых гениев, оно не может потворствовать распространению таких взглядов, которые осуждены наукой и являются отрыжкой побежденного и устраненного ее победным шествием прошлого.

С этой точки зрения я и прихожу к выводу, что преподавание в религиозном духе абсолютно недопустимо за государственный счет ни в какой форме, ни в какой школе, ни в каком просветительном аппарате. Оно свободно, однако, если выступает как частное преподавание в если не носит черт преступности, о чем ведать надлежит другим органам государственной власти.

Положительный же вывод наш таков: партия должна стремиться не только сама, не только своими силами бороться с религиозными предрассудками и устарелыми верованиями, но и использовать для этой цели как можно шире государственный просветительный аппарат.

В понятие народного просвещения должно быть неукоснительно введено стремление выбросить из народной головы религиозный хлам и заменить его светом науки.

Пропаганда против религии не должна, прежде всего, носить ни малейшего характера насилия. Это бесспорно для всех нас. Борьба с предрассудками путем насилия, прежде всего, не рациональна. Она не приводит к ослаблению предрассудков, а лишь укрепляет их; истина, что угнетаемая всякого рода гонениями религия приобретает притягательную силу и закаляется, — факт, проверенный многократно.

С другой стороны, оппортунистические формы борьбы с религиозными предрассудками, потворство им, стремление постепенно переводить сумеречные умы путем почти незначительного перехода может привести к нежелательным результатам. Оно может закрепить религиозное сознание, очистив его от наиболее нелепых черт, освободив его от влияния духовенства, налета реакционности, словом, способствовать замене идейной революции в деревне реформацией…

Я знаю, что антирелигиозная проповедь идет и общем по трем методам: с одной стороны, мы встречаем ретивых и. очень часто малообразованных проповедников атеизма которые рубят сплеча. Можно признать–одним из оружий антирелигиозной проповеди — иронию. Но ирония эта должна быть направлена на грубое вырождение религиозных форм, на злоупотребление и смешные стороны быта духовенства или что–либо подобное.

Когда же насмешка обращается против глубоко и трогательно чтимых святынь наивного сердца, она ранит его и по существу имеет в полной мере характер того насилия над религиозным предрассудком, которое, как мы сказали, только глубже укрепляет то, что мы стараемся вырвать.

Если глумящаяся проповедь атеизма исходит от слабейшего, то может вызвать взрыв негодования, если же она исходит от сильнейшего, то слова оскорбления в священных чувствах горько запоминаются и являются новой скрепой для его веры.

Несколько раз ко мне обращались с вопросами, какого рода проповедь желательна: брать ли в руки библию или евангелие и доказывать, что теория и практика православия противоречат духу так называемого священного писания, или сразу отрицать существование бога, историчность Христа и вообще наличность какой бы то ни было истинности за всем христианством?

Я думаю, что надо с величайшей осторожностью относиться к таким формам проповеди, которые могут быть для нас до известной степени полезны в руках каких–нибудь толстовцев, как во всяком случае сдвигающие христианское сознание с мертвой точки суеверий, но которые тем не менее являются полуистиной, а не всей истиной.

Повторяю, для нас в высшей степени опасно очищать от всякого рода нелепостей деревенскую религию и тем самым делать ее преобразованной и приемлемой, отвечающей в значительной мере уровню сознания крестьянства.

Крестьянское движение в Англии в XVII в. шло под знаменем восстановления мелкобуржуазной идеологии.

Крестьянское движение, выросшее из Реформации, собравшее вокруг себя главным образом мужицкую бедноту, формулировало свое требование устами Мюнцера и анабаптистов и находило в евангелии и традиции первого христианства подходящую для себя идеологию.

Лить воду на мельницу людей реформации в России мы никоим образом не должны.

Можно для нанесения удара духовенству и его проповеди доказывать, что оно отходит даже от основ библии и евангелия, но надо тотчас же дополнять, что библия и евангелие не являются божественными книгами и что мы отрицаем их содержание.

Только третий метод, средний метод является действительным.

Метод истинно научной, хотя и в популярной форме выдержанной, пропаганды систематически проводиться может только в школе или в разного рода народных университетах, там мы можем просто самим преподаванием естествознания и истории радикально разогнать религиозную тьму.

Мы не можем, однако, ограничиваться такими систематическими методами проповеди, нам приходится вести ее от случая к случаю, путем кратких бесед, путем отдельных лекций, но и тут наиболее рациональным является идти против религиозных предрассудков путем разъяснения идеи закономерности, путем борьбы с представлениями о возможности чудес.

Ведь та религиозная практика, которая глубже всего связуется с деревенской мыслью, есть не метафизика в не этика христианства, а его практика: требы, таинства, молебны и т. п.

Всякая лекция, в простых словах объясняющая крестьянам, что на самом деле они в своей жизни никогда не встречали, конечно, никаких чудес, простое разъяснение внутреннего механизма укрепившейся веры в возможность всякого православного колдовства влиять на погоду, урожай, болезни и т. п. — являются сильнейшим оружием антирелигиозной проповеди.

Таким же образцовым содержанием для небольшой лекции является этическое обсуждение христианства. Необходимо для этого разбивать сразу крестьянам христианскую практику на две части. Сначала указать на полное несоответствие жизни духовенства и того строя, который им всегда поддерживался, простым и по существу крестьянским положениям о правде, о правде божьей, которая есть в сущности своей известный инстинкт братства, уравнительности, честности. Потом необходимо обратиться с критикой против настоящего подлинного христианства, указать его оторванность от жизни, то, что подлинное христианство осуждает реальный труд, благосостояние на земле, что оно указывает на загробную жизнь как на истинную цель бытия и этим самым дает возможность, запугивая адом и заманивая раем, заставлять массы отрекаться от своих законных требований и блуждать между химерами. Я по опыту знаю, насколько подготовлена даже темная крестьянская аудитория к ясному пониманию того, что идеал христианской святости совершенно для нее не годится и что система ада и рая служит специально для обмана бедноты.

Наконец, чрезвычайно рациональным методом ведения проповеди является также изложение истории христианства. Основными этапами такого рода лекции должно быть изображение сущности первобытного христианства. Необходимо отметить с полной определенностью, что первобытному христианству присущи демократичность, уравнительный потребительский социализм и значительная доля революционности (страшный суд), но вместе с тем показать на ярких примерах, что все это ценное содержание христианства в первые века его развития гибло в зависимости от состояния тогдашних пролетарских масс, не смевших надеяться на себя и возложивших все свое упование на грядущее второе пришествие Христа. Опять–таки я по опыту знаю, что апелляция к этим двум тысячам лет, в течение которых человечество ждет приезда небесного «барина», который его рассудит, оставаясь в цепях рабства, — производит чрезвычайно сильное впечатление, ибо падает на подготовленную почву. Тут прямо можно сказать, что мы оставляем многие из христианских идеалов, но хотим, чтобы «царство божье» было осуществлено на земле руками человека–труженика: земное богатство, справедливое распределение — вот то, что послужит фундаментом для дальнейшего развития всех сил, заложенных в человеке.

Не останавливаясь на этом, необходимо в такой исторической лекции говорить о возникновении в недрах христианских общин духовенства и о бесстыдном предательстве этим духовенством пролетарской христианской общины, путем союза с той самой властью, которая в самых энергичных выражениях .осуждается евангелием.

Далее надо дать яркую картину того, во что превратились слуги христовы и последователи апостолов — духовенство.

Отметить затем ереси, стремившиеся восстановить первоначальный смысл христианства, вырвать его из рук прислужников господам, у которых оно стало служить оружием против масс, сделать его вновь руководителем этих масс и вновь повторить здесь, что ошибка всякого рода христианских социалистов заключается в том, что, веря в загробный мир и второе пришествие, они но могут быть подлинными революционерами.

13o–i те способы, вот те подходы, к восприятию которых крестьянство в высшей степени .подготовлено, которые говорят непосредственно его уму и сердцу.

Не бывает так, чтобы подобная лекция не заронила в сердце каждого крестьянина, часто даже старого и закоснелого в предрассудках, целого ряда сомнений и мыслей.

Предполагая в дальнейших статьях дать более обильный материал для товарищей, берущих на себя святое дело борьбы с религиозною тьмою в деревне, я настаиваю пока на необходимости проникнуться мыслью, что не издевательство, не вульгарные наскоки на христианство и не потворство христианской мысли, путем противопоставления евангелия, как якобы подлинной истины, обману попов, а только популяризация истинно научной точки зрения на христианство и религию является оружием для достижения нашей цели.

О НАРОДНЫХ ПРАЗДНЕСТВАХ

Впервые напечатано в «Вестнике театра», 1920, № 62 (авторская дата 21.4.1920). Публикуется по сб.: Луначарский А. В. Почему нельзя верить в бога? М., 1965, с. 359–362.

Является совершенно бесспорным, что главным художественным порождением революции всегда были и будут народные празднества. Вообще всякая подлинная демократия устремляется естественно к народному празднеству. Демократия предполагает свободную жизнь масс.

Для того чтобы почувствовать себя, массы должны внешне проявить себя, а это возможно только, когда, по слову Робеспьера, они сами являются для себя зрелищем.

Если организованные массы проходят шествием под музыку, поют хором, исполняют какие–нибудь большие гимнастические мапевры или танцы, словом, устраивают своего рода парад, но парад не военный, а по возможности насыщенный таким содержанием, которое выражало бы идейную сущность, надежды, проклятия и всякие другие эмоции народа, — то те, остальные, неорганизованные массы, обступающие со всех сторон улицы и площади, где происходит праздник, сливаются с этой, организованной, целиком, и, таким образом, можно сказать: весь народ демонстрирует сам перед собой свою душу.

Когда художник Давид[146], по поручению правительства Великой французской революции, устраивал один за другим свои гениальные праздники, для которых музыку писали Госсек[147], Мегюль[148] и Керубини[149], то он заимствовал многое из воспоминаний, оставшихся от народных празднеств Древней Греции.

Я помню немало великолепных праздников, порожденных русской революцией. 1–е Мая 1918 г. было отпраздновано в Петрограде необыкновенно ярко и живописно. Много было удачных моментов в октябрьских празднествах того же года.

Тем не менее мы в этом отношении оказались менее, живыми, одаренными меньшим творческим гением как в смысле организаторов, так и в смысле отзывчивости масс, чем французы конца XV1I1 в.

Между тем мы, безусловно, должны опередить их, несмотря на некоторые неблагоприятные условия нашего климата, часто делающие и весенний день 1 мая, и осенний день 25 октября не совсем удачными для празднества под открытым небом.

Надобно только всячески предостеречь от одного увлечения. Многим кажется, что коллективное творчество разумеет некоторое спонтанное, самостоятельное выявление воли масс, между тем до тех пор, пока социальная жизнь не приучит массы к какому–то своеобразному инстинктивному соблюдению высшего порядка и ритма, — никак нельзя ждать, чтобы толпа сама по себе могла создать что–нибудь, кроме веселого шума и пестрого колебания празднично разодетых людей.

Настоящий праздник должен быть организован, как все на свете, что имеет тенденцию произвести высокоэстетическое впечатление.

Для праздника нужны следующие элементы. Во–первых, действительный подъем масс, действительное желание их откликнуться всем сердцем на событие, которое празднуется; во–вторых, известный минимум праздничного настроения, который вряд ли может найтись во времена слишком голодные и слишком придавленные внешними опасностями; в–третьих, талантливые организаторы нужны не только в смысле, так сказать, полководцев празднества, размышляющих над общим стратегическим планом, дающих общие директивы, но и в смысле целого штата помощников, способных внедриться в массы и руководить ими, притом руководить не искусственно, не так, чтобы вся разумная организация наклеивалась, как пластырь, на физиономию народа, а так, чтобы естественный порыв масс, с одной стороны, и полный энтузиазма, насквозь искренний замысел руководителей — с другой, сливались между собой.

Я думаю, что в настоящее время все эти элементы в большей или меньшей степени налицо, и, может быть, нынешний первомайский праздник будет в этом смысле крупным шагом вперед.

О народных празднествах можно было бы писать много, и когда–нибудь мне, может быть, удастся изложить все мои мысли, сюда относящиеся, в особой брошюре, где удобно будет и поделиться опытом прошлого. Здесь же я хочу отметить еще одну характерную особенность, которую ни в каком случае нельзя забыть.

Народные празднества непременно должны делиться на два существенно различных акта. На массовое выступление в собственном смысле слова, которое предполагает движение масс из пригородов к какому–то единому центру, а если их слишком много — к 2—3 центрам, где совершается какое–то центральное действие типа возвышенной символической церемонии. Это может быть спектакль, грандиозный, декоративный, фейерверочный, сатирический или торжественный, это может быть какое–нибудь сожжение враждебных эмблем и т. п., сопровождаемое громовым хоровым пением, согласованной и очень многоголосой музыкой, носящее характер торжества в собственном смысле этого слова.

Во время самых шествий не только движущиеся массы должны явиться увлекательным зрелищем для неподвижных масс на тротуарах, на балконах, на окнах, но и обратно. Сады, улицы должны быть разнообразным зрелищем для движущихся масс путем соответственно декорированного устройства арок и т. п.

Хорошо, если бы в меньшей степени и несколько меньшими группами организовано было шествие вечером при факельном или другом каком–нибудь искусственном освещении, что, например, создало несколько удивительных звучных аккордов во время петроградских празднеств: шествие объединенных пожарных всего Ленинграда в ярких медных шлемах и с пылающими факелами в руках.

Второй акт — это есть празднество более интимного характера либо в закрытых помещениях, ибо всякое помещение должно обратиться в своего рода революционное кабаре, либо в открытых: на платформах, на движущихся грузовиках, просто на столах, бочках и т. п.

Здесь возможна и пламенная революционная речь, и декламирование куплетов, и выступление клоунов с какой–нибудь карикатурой на враждебные силы, и какой–нибудь остро драматический спич, и многое, многое другое.

Но необходимо, чтобы всякая такая импровизированная эстрада во всех номерах своих носила тенденциозный характер. Хорошо, если в это влит будет просто безудержный непосредственный смех и т. п.

Чрезвычайно приятно, если, кроме исполнителей из артистов–профессионалов, которые должны быть рассеяны для этого по всей толпе на улицах и во всех маленьких импровизированных ресторанчиках (увы! — продовольственный кризис, быть может, и не позволит этого) или, по крайней мере, залах и закоулках, отданных под народное веселье, в это втянуты будут любители, весельчаки или люди, носящие тот или иной пафос в груди, чтобы сказать острое слово, произнести крепкую речь, поделиться какой–нибудь забавной выходкой и т. п.

Само собой разумеется, на такие бочки и столы могут входить и те, кого французы называют брадобреями, — человек, которому кажется, что он весьма веселит публику, но который на самом деле тянет какую–нибудь возмутительную канитель. В этом случае публика может без церемонии и с дружеским смехом стаскивать неудачного артиста, который должен быть сейчас же заменен другим.

В возможно большей степени — непринужденность. Это главное. Правда, подобное непринужденное веселье во все времена предполагало вино, весьма способствующее, как известно, подъему настроения, но зато и чреватое иногда безобразными последствиями. Быть может, без помощи, но и без вреда со стороны Диониса дело пойдет чуточку серее, но зато значительно приличнее.

Первомайское празднество, к которому мы готовимся, даже по самому плану своему, как он изложен в основном декрете, правильно учитывает эту стройность праздника: массовое торжество, концентрирующее всю толпу в разбросанные веселые, собирающие толпу и перебивающие друг друга кружки. Процессы труда, сопровождаемые пением, музыкой, направленные на более или менее высокие его формы: древонасаждение, уборку и улучшение садов, закладку разных памятников пли зачинание необходимых построек и т. п., — могут явиться хотя и недостаточно концентрированным, но достаточно обновленным по самой идее своей первым актом такого праздника, а вечером по первоначальному плану предполагается рассыпать народные массы отдельными более или менее многочисленными группами и дать им максимум радости, музыки, зрелища, веселья.

Если мы умели, стиснув зубы, мужественно и не без грозной красоты организовать наши праздники в часы опасности, то сейчас, когда нас продолжает душить транспортный и продовольственный кризис, но когда уже ясно, что они нас не задушат, ибо самая главная петля, висевшая у нас на шее, нами разорвана, — мы, право, заслужили, чтобы 1–е Мая был праздником веселым, и этот элемент труда, идейный и серьезный, который на этот раз вносится в него, не может, конечно, помешать этому.

КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ ЦЕРКОВНОЕ ИМУЩЕСТВО?

Брошюра «Кому принадлежит церковное имущество» была издана Главполитпросветом в Москве в 1922 г. Подготавливая ее в 1924 г. к переизданию (оно не было осуществлено), А. В. Луначарский внес ряд исправлений. Впервые текст брошюры с поправками автора был опубликован в сборнике статей А. В. Луначарского «Почему нельзя веригь в бога?» (М., 1965).

ЦЕРКОВЬ БЕДНЫХ

Христианская церковь, в том числе и православная, никогда не отрицала, что церковное имущество принадлежит бедным. Так, в книге Номоканон[150] прямо сказано: «Имущество церковное есть имущество нищих». Духовенство с идеально–христианской точки зрения должно быть только, так сказать, управителем всего церковного имущества и направлять дело так, чтобы «нищие» получали возможно больший доход.

Действительность совершенно не совпадает с этими доводами.

Нет никакого сомнения, что евангельская книга стояла на точке зрения защиты бедных против богатых. Евангелие представляло собою совокупность учений и сказаний, возникших в среде бедных — сначала в Палестине и Малой Азии, а затем по всем большим городам культурного греколатинского мира. Стоит только вспомнить ответ Христа богатому юноше: «Если хочешь быть совершенным, отдай имущество бедным»; знаменитую притчу о богатом и Лазаре и т. п., чтобы положение «Евангелие есть книга бедных» — сделалось ясным.

Первобытные христианские общины как в Палестине, так и в больших городах объединяли неимущих пролетариев, рабов, мелких ремесленников, словом — бедноту. Беднота эта в ожидании скорого второго пришествия спасителя, суда над богатыми и знатными и царства справедливости, в котором последние будут первыми, жалась друг к другу и установила своеобразные коммуны, правда, не такие, какие хотят коммунисты: коммуны общего труда при помощи обобществленных могучих машин, — а коммуны потребительные, куда всякий нес, что имел, и главным актом которых были «вечери любви», т. е. совместные ужины за счет общества. В Деяниях апостольских недвусмысленно говорится о том, что все входившие в общину отказывались от частной собственности.

Вряд ли с самого начала у этих общих бедняков могло накапливаться какое–нибудь имущество. Тем не менее одной из обязанностей пресвитеров, т. е. старшин и дьяконов, т. е. распределителей, было именно управление этим имуществом, вернее, этими кладовыми скудных средств, на которые питалась община «нищих».

Первоначально и епископ, по–латыни инспектор, обязан был следить как за чистотой души, так и за хозяйством целой группы подобных общий.

Но вся эта иерархия стала выделяться из общины верующих очень рано, во всяком случае во II в. началась борьба этих чиновников церкви с пророками, т. е. с людьми, которые считали себя непосредственно вдохновленными богом и продолжали проповедь, ссылаясь на пример апостолов. Вольное творчество этих вдохновенных ясновидцев, какими они себя считали, начало вводиться в определенную колею, и руководителем церкви все более становилось духовенство, противопоставлявшее себя бедным. Вскоре оно действительно перестало быть бедным, и в самой церкви разверзлась пропасть между роскоши жаждущими и раззолоченными князьями ее и ее паствой, большая часть которой погрязала в ужасной нищете.

Как же это случилось?

БОГАТЫЕ ВХОДЯТ В ЦЕРКОВЬ

Первые века христианства совпадают с распадом римского общества. Гигантская Римская империя захватила почти весь тогда известный мир и превратилась постепенно в чисто военную силу, сковавшую железной дисциплиной все эти покоренные народы, массы подвергались ужасной эксплуатации — огромные богатства скоплялись наверху, в особенности у императоров и при дворе. Императоры в этом царстве дисциплины признавались существами божественными и всемогущими. Они, действительно, не стеснялись посылать на смерть ближайших к себе сенаторов, иногда просто желая приобрести себе приглянувшееся им имущество жертв.

Но если все, сверху донизу, трепетало перед императорами, то императоры трепетали перед мечом любого из своих телохранителей, и чуть не больше половины императоров погибло насильственной смертью в дворцовых переворотах. Царство всеобщего страха постепенно охватывало Римскую империю. Колоссальные богатства верхов приводили к вырождению богачей. Рождавшиеся в роскоши дети вырастали в разочарованных юношей с испорченными нервами и желудками, которым никакая роскошь не была на радость. Такое настроение богатых наверху и мучительное состояние бедноты привели и там, и здесь к мистическим настроениям, отвращению к жизни, ожиданию какого–то чудесного спасения, нового мира за гробом или после светопреставления.

Богатые, в особенности женщины, бросались на всякие восточные культы (Изида, Митра[151]) в своей жажде какого–нибудь утешительного суеверия. Среди разнообразных религий, вербовавших таким образом по всему свету сторонников, с большой мощью выступило и христианство, считавшееся своеобразной еврейской сектой. В самом деле, бедняки христиане в первые века отличались необыкновенно счастливым настроением. Они проводили время в песнопениях, взаимном лобызааии, утешая друг друга и беспрестанно восклицая, что скоро придет жених и начнутся дни радости. Они не боялись смерти даже насильственной, так как у них была крепка вера, что смерть сразу приводит душу верного к богу. Словом, свежая христианская вера с ее напряженным ежедневным ожиданием спасителя, с ее интенсивным культом дружбы и любви внутри общины не могла не привлекать к себе внимания. Опять и здесь первыми стали приходить из богатых классов женщины.

Прикосновение богатых к бедным всегда приносит с собою разврат и роскошь.

Первые богачи шли к церкви из худших побуждений, хотели спасти свою душу или, скажем, душу какого–нибудь почившего и умершего в грехах мужа. Женщины охотно жертвовали в общину бедных, если не все имущество, то, во всяком случае, крупный кусок, а часто земли, здания и т. д., чтобы святые божий молились за упокой души.

Конечно, само собою, молитва за упокой души, да еще за даяние церкви, есть уже разврат первоначальной христианской мысли. Если бог всезнающ и всеблаг, то он прекрасно знает все хорошие и дурные стороны умершего человека и должен судить его по полной справедливости и по полной милости. Что же тут можно сделать молитвой? Можно ли представить себе, что на бога можно подействовать какими–то прошениями, как на обыкновенного земного судью?

Постепенно это явление принимало чрезвычайно уродливые формы, особенно в наши дни. Я хорошо помню те прейскуранты, которые рассылали, например, афонские монастыри[152], где прямо говорилось, сколько нужно заплатить за то или другое количество сорокоустов[153], обеспечивающих душе спасение на том свете. Помнится, рублей за сто можно было купить постоянную молитву, и, очевидно, предполагалось, что если богу молятся постоянно, то он не может устоять и даже самую грешную душу простит, причем выясняется, что бедняк, который не обладает сторублевкой, не может в данном случае рассчитывать на подобную экстраординарную милость божию. В самом деле, если бы эти купленные за сто рублей постоянные молитвы были бесполезны, никто не покупал бы их.

Как бы то ни было, но именно пожертвования за упокой души, к которым язычники давно привыкли, ибо все языческие религии, особенно египетская, которая в это время сильно распространилась во всем мире, включали в себе такую черту: заботу о покойнике и всяческое стремление предоставить его душе известный комфорт, — из этого отказываемого церкви по завещанию или родственниками умершего, главным образом, и составилось постепенно огромное имущество церкви: недвижимость, которая в целом ряде государств впоследствии стала обнимать одну треть, а иногда даже и половину всех земель.

Такое развитие церковного имущества, конечно, имело место только впоследствии (в средние века), но церковь начала богатеть уже в III и IV вв.. Конечно, духовенство продолжало официально выдавать себя за управителей этого имущества, которого реальное назначение было; содержание самой церкви и содержание бедных, как угодников и молитвенников божьих. На деле же церковь пользовалась своим новым экономическим могуществом как орудием своих политических интриг, своего властолюбия, а чем дальше, тем больше и просто жажды широко и великолепно жить.

ДУХОВЕНСТВО ПРЕДАЕТ ЦЕРКОВЬ БЕДНЫХ БОГАТЫМ

Богатых, склонявшихся к христианству, становилось все больше и больше. Церковное имущество росло. Епископы, постепенно приобретая другие саны: архиепископов, митрополитов, патриархов и т. д., сделались поистине князьями церкви. И в духовном и в материальном отношении епископы распоряжались всюду церковью, как хотели. Низшее духовенство было дисциплинировано, а паства, сбитая с толку догматическими ухищрениями, слепо брела за своими епископами в массе. Те же, которые выступали против епископов и мыслили по–своему, признавались еретиками.

Среди всего этого процесса возвышается один громадный факт, а именно соглашение между миром и церковью, явившееся фактически предательством церкви бедных — богачам. Долгое время церковь противопоставляла себя как общину святых всему мирскому, мир христианский — власти чванных и богатых господ. В церкви наоборот: последние считаются первыми, убогие становятся выше мудрецов, трудящиеся и угнетенные призываются туда для того, чтобы судить самих ангелов. В евангелии сказано: «Миром правят цари и князья, а у вас да не будет так»[154]. Правда, церковь не восставала против мира: «Воздайте кесарево кесарю, а божие — богу»[155], но это говорилось потому, что кесарь был от мира сего, настоящим князем которого является, по евангелию, дьявол, и что надо терпеть это, как известное проявление гнева божьего, и ждать настоящей правды, которая придет при втором пришествии Христа вместе с ним.

Но договор церковной и светской власти[.„] совершенно заполнил эту пропасть. Император Константин[156], хитрый и жестокий политик и развратник, до конца своих дней называвший себя великим жрецом и только на смертном одре принявший христианство, что не помешало его церковным льстецам назвать его равноапостольным и святым, — из политического расчета, желая опереться и на христианское духовенство с его большим уже имуществом, и на христианскую массу с ее готовностью повиноваться и бесстрашием перед смертью, — предложил церкви связь для взаимной обороны.

В чем же она заключалась? В том, что государство должно было всячески поддерживать церковь, постепенно давая ей полную власть над всякими другими религиозными общинами и над верующими, что государство не только не препятствовало развитию церкви, но часто само давало церкви новые и новые дары, а церковь должна была возвеличить империю, ее бесчеловечную неправду, ее кровавые войны, ее гнусные суды, весь отвратительный клубок, противоречащий первоначальному братскому евангелию, жизнь и уклад мрачной Византийской империи.

И духовенство пошло на это.

Тогда и сам бог христианский был переделан. Первоначально бог христианский имел два доминирующих лика. Как бог–отец — это был отец всех людей, существо, полное любви, не только относящееся ко всем ровно (по евангелию — как солнце, дающее свет и добрым и злым), но даже самым явным образом склоняющееся на сторону простых сердец, на сторону бедняков. Говорится об этом чуть не на каждой странице евангелия. Стараются подняться до представления о нем как о чистом духе, у которого нет никакого человекоподобного образа, который вездесущ. Ничего общего ни с каким царем у этого бога, конечно, нет, он все собою наполняющий дух, для которого всяческая человеческая гордыня, всякое кровопролитие, всякое корыстолюбие и жадность есть прямая скверна.

Другим образом бога был Христос, сын плотника из Назарета, живший в большой бедности, преследуемый и мудрецами, и властями своего времени и в конце концов позорно распятый в качестве политического преступника. Бог вочеловечившийся выбрал для себя наиболее подходящий образ: бедняка, проповедника, агитатора, во имя очищения человеческого сердца и любви гибнущего. от козней священнников и царей. Конечно, такой бог не похож на бога, желанного для придворных и вообще власть и богатство имущих кругов. Поэтому образ бога был переделан.

Бог–отец стал изображаться в виде царя: седобородый царь в пурпуре и золоте, попирающий ногою землю, — точь–в–точь в костюме византийского царя. Он просто царь царей, т. е. самое главное начальство. И у него предполагается обширный двор. Его наследный принц Христос тоже стал изображаться в царских одеяниях. У него есть не жена, но что–то вроде жены, мать сына, дева Мария, владычица небесная. Затем целый штат приближенных святых, от самых больших до самых маленьких, из которых последние заведуют самыми крошечными департаментами, вроде охраны скота от болезней, специальностью по отысканию воров и т. д. Рядом с этим по другой линии идет штат ангелов, тоже от самых главных до самых маленьких, причем слово ангел означает не что иное, как вестник или курьер.

Так создано было понятие о небе как о блещущем великолепном дворце, с царской фамилией, вельможами и многочисленными слугами. Разумеется, церковное искусство пошло сейчас же по этому пути во всех отношениях: стали строиться великолепные храмы с золотыми главами, обкладывали золотом иконостасы и стены, одевали иконы святых в драгоценные митры и в драгоценные короны, церковные сосуды, церковные одеяния — все это блестело золотом, как на самых блестящих царских пирах.

Этим достигались две цели. Во–первых, бедняк, входивший в такой храм, чувствовал трепет и робость. Он понимал, что попал к высокому начальству, и дрожал. Он чувствовал, какая разница между ним, бедняком, и между тем могучим человеком в царской короне (митре) и в золотом мундире (епископское и архиерейское облачение настоящего даже времени есть не что иное, как копия с мундиров придворных тогдащних византийских царей), который вхож в алтарь, который разговаривает с богом почти запросто, большею частью на непонятном для него, мирянина, языке: у католиков — по–латыни, у русских — на церковнославянском.

Кроме такого возвеличения духовенства и оторопи в бедном человеке, а также, конечно, и раболепного восхищения перед блеском божественного дворца, этим достигалась и другая цель. Если бог ходит в золотых ризах и ест на золоте, значит, в этом ничего дурного нет. Почему же то же самое не делать и патриархам и царям?

На это церковное велелепие шли бешеные деньги.

ПРОТЕСТ БЕДНЫХ

Не все бедняки послушным стадом брели за епископом по этому отвергающему заветы евангелия пути. Даже среди тех, кого церковь называет святыми и своими учителями, были такие, которые гневно обрушивались на подобные явления. Так, на Востоке Иоанн Златоуст[157] прямо говорил, что Христу могут быть противны дорогие церковные сосуды и драгоценные камни на утвари церковной, когда он» знает, что есть бедняки. «Как ты думаешь, — спрашивал Иоанн Златоуст в одной из своих проповедей, — если к тебе пришел голодный брат твой и ты не поставил бы ему никакой пищи на стол, а только расставил бы пустую серебряную посуду в большом количестве, — поблагодарил бы он тебя? Но Христос живет в каждом нищем брате твоем. Накорми его — вот настоящая заслуга перед Христом».

Иоанн Златоуст прекрасно понимал, что в глазах того бога, в которого верили первые христиане и к которому потянулись первоначально сердца бедняков, вся эта блестящая церковная утварь при наличии бедности и голода должна быть грубейшим противоречием и проклятым преступлением. Иоанн Златоуст говорил это без обиняков. Конечно, от власти ему за это пришлось не мало потерпеть. Духовенство же только потому признало его святым, что если бы оно окончательно отвернулось бы от бедных людей, то и массы отвернулись бы от него.

Так же точно и на Западе епископ Амвросий Миланский, считающийся святым, определенно заявил, что церковную утварь следует продавать, если какое–нибудь бедствие обрушивается на страну, ибо помощь бедным ставится гораздо выше какого бы то ни было церковного велелепия. Но эти высокопоставленные отцы церкви н& шли, конечно, так далеко в своем протесте, как бурные волны демократических ересей. Ересями считали всякое движение мысли и всякую попытку вернуться к евангелию. И такими ересями была полна вся история христианства. Все вновь и вновь, иногда с толстовской проповедью непротивления, смирения, погибая на кострах, иногда с оружием в руках восстают бедняки, стремясь очистить церковь от поповской скверны. Церковь обуревают два чувства: ненависть к этим протестантам и страх перед тем, что, перегнув слишком палку и слишком уйдя от заветов евангельских, можно сделать этих проклятых еретиков (до Льва Толстого включительно) слишком сильными, и поэтому церковь в таких случаях, когда прямо ставится вопрос о том, «имеют ли право бедняки на это имущество бедных», колеблется, и одни становятся прямо на точку зрения церкви, как опоры господствующих, а другим страшно порвать с традицией, что церковь есть все–таки, в конце концов, церковь бедных.

СЕКУЛЯРИЗАЦИЯ

Что касается власти, то, как уже сказано, она поддерживала церковь и часто давала ей богатые дары. Однако же она в то же самое время жадно поглядывала на церковное имущество, когда оно разрасталось, п конечно, светские власти заинтересованы были не тем, чтобы помогать бедным (разве для отвода глаз выкинут когда–нибудь пустячки), а тем, чтобы воспользоваться громадными церковными имуществами для своих политических целей и собственного велелепия. Сначала приведем несколько примеров из западной истории.

В средние века имущество церковное разрослось до чрезвычайности. Уже король Карл Мартелл[158] в VI веке издал особый закон в 523 году, по которому он брал у духовенства насильно значительную часть его имущества.

Сама церковь, в лице лучших своих представителей, была скандализирована страшным накоплением земель и движимого имущества в руках церкви, что развращало ее, придавая жизни ее руководящей верхушки скандально–пышный и часто развратный характер. Православная церковь очень чтит Яна Гуса[159], знаменитого чешского еретика, который в конце средних веков требовал от правительства, чтобы имущество у церкви было отобрано и действительно посвящено делам благотворительности и просвещения. Действительно, около половины всех земель в Англии и Германии принадлежали церкви, и государи весьма склоняли ухо к проповедям Виклифа[160], Гуса, позднее Лютера, потому что реформация обещала им большую поживу за счет Церкви. *

В XVI в. так называемая секуляризация, т. е. отобрание имущества от церквей, произведена была во многих местах Германии, Швейцарии, Дании, Швеции, Англии, Шотландии, даже в Польше. Наступившая после этого реакция, по крайней мере в католических странах, задержала этот процесс, но с XVIII в. он продолжался. Уничтожение ордена иезуитов[161] повело за собою переход всего его имущества в казну. Французская революция самым решительным образом отобрала у церкви ее богатства. В конце концов земля была отобрана даже у римского папы. Каждый раз при этом церковь негодовала, протестовала, проклинала, иногда вслух, а иногда трусливо, но светская власть делала свое дело. При этом западные «цари», повторяю», тогда не брали «имущество бедных» у церковных вельмож и богачей для действительных бедняков. Просто сильные мира светского обирали сильных мира духовного.

Перейдем к России. В России церковное имущество также чрезвычайно разрослось. Уже на самой заре официального христианства в России Киево–Печерская лавра, а за нею и другие монастыри сделались крупными землевладельцами, промышленниками. Монастыри представляли собою первых носителей торгового, а отчасти и промышленного капитала, первые банка. Когда в России устанавливалось крепостное право, монастыри стали владеть огромным количеством крепостных душ.

Громадные земли и имущество церкви и у нас, конечно, развратили высшее духовенство, и у нас появились зазнавшиеся иерархи, и у нас бедняки недоумевали, как же это так: христова церковь погрязла в пороке и пышности? И у нас имелись люди из числа самого духовенства, которые против этого протестовали. Так, известный Нил Сорский[162] при Иоанне III[163] «начат глаголати, чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернецы по пустыням и кормились своим рукоделием». Иоанну III эта мысль очень понравилась. Он сообразил, что когда чернецы займутся «рукоделием», то их «села» перейдут не к кому иному, как к нему. Он собрал собор, который и запросил их мнения на этот счет. Собор, однако, ответил: «Святители и монастыри отдавать церковное имущество не смеют и не благоволят». Однако же Иоанн отобрал значительное количество у святителей, не спросив об их благоволении, о чем преосвященный Макарий[164] повествует: «Иоанн брал по праву завоевателя и в виде наказания провинившемуся духовенству».

И цари продолжали эту политику и давали за упокой своей души или душ своих ближних и брали, когда желали, не заботясь о том, протестовала ли церковь или нет. Царь Алексей[165] в 1648 г., испуганный огромным ростом церковного имущества, воспретил дальнейшее его увеличение, а часть отписал в казну. Федор Алексеевич[166] произвел опись церковного имущества для контроля. Но самую откровенную политику по отношению к церковному имуществу вел Петр Великий[167]. Ему на бесконечные войны и затеи нужно было очень много денег. Он брал, где находил, ничем не стесняясь. И так как церковь была богата, то он ее до такой степени обобрал, что после него она действительно пришла в некоторое оскудение. Петр Великий в одном из указов своих о монашестве говорит: «А что говорят — молятся, так и все молятся. Что же, прибыль обществу от сего? Большая часть бегут в монастыри, чтобы хлеб даром есть». Вообще же Петр Великий, с его постоянным изобретением очень выразительных, хотя в неуклюжих слов, выдумал новое, хорошее выражение для обозначения церковного имущества, а именно, он называл его «имуществом тунегиблемым». Бесконечен список тех поборов, которые устанавливал Петр по отношению к церкви, которую, как известно, он хотел превратить в своего рода «приказ» при правительстве. Митрополит Филарет[168] пишет по этому поводу: «Провидение божие спасло русскую церковь от уготованной ей перспективы превратиться в духовную коллегию, которую у протестанта Лейбница[169] перенял Петр».

Наконец духовенство, ненавидевшее Петра и называвшее его под сурдинку антихристом, решилось на некоторый, хотя и негласный протест. Оно подало записку Петру Великому, в которой говорилось: «патриаршие, архиепископские и монастырские вотчины, сборами и правлением которые ведомы были в монастырском приказе, в одной духовной Коллегии (Синод) ведать ли? того ради, что оные от гражданских управителей пришли в скудность и пустоту, а Духовная Коллегия присягою обязалась как в верности, так и во искании интереса царского величества против прочих коллегий не меньше».

Как видите, очень робкий протест, на который Петр Великий только формально обратил внимание, продолжая все крепче командовать над церковью. Да и как было поступать иначе? Ведь путешественник Коллинз[170] еще при Екатерине нашел, что монастырям принадлежали почти две трети крепостных и половина всех земель. Петр Великий и его наследники знали, что церковный сундук объемист, поэтому и брали. Ответственным они делали само духовенство. Не говоря уже о том, что Петр удерживал жалованье архиереям за недоимку, он шел и дальше: «Буде на власти монастырской будут начетные деньги — править на них, пока не заплатят». «Правите—это слово грозное; от него происходит и слово правеж (пытки).

[…]Наследники Петра вели ту же политику. Императрица Елизавета[171] на конференции сената и синода заметила, что монастырям не разрешается отнюдь пользоваться своими доходами иначе, как по предписаниям властей, и отсюда сделала заключение, что следовало бы просто отобрать все имущество у монастырей, ибо это для них «суетное затруднение». Не знаю, протестовали ли святители синодальные и заявляли ли о том, что они этого «не смеют и к этому не благоволят».

К чему только подходила архирусская Елизавета, то сделал архинемецкий Петр III[172]. Он просто распорядился включить церковные вотчины в состав государственных. Екатерина, отменив этот слишком радикальный и слишком голштинский приказ, тем не менее передала эти имущества с миллионами крепостных крестьян в некую «коллегию экономии», откуда и выдавались деньги на содержание духовенства. Известен процесс Арсения Мацеевича[173] против императрицы Екатерины по этому поводу, за что он синодом же был лишен архиерейства и сослан в Корельскип–Николаевский монастырь.

Советская власть была… права, взяв часть церковного имущества у церкви в годину голода…

ПАТРИАРХ ТИХОН[174] О ЦЕРКВАХ

Как передают лица, посетившие патриарха Тихона, он, в ответ на сделанное замечание: «Ведь и цари брали», задумчиво ответил: «Брали, но и давали»,

Мы уже говорили, что светская власть имела весь расчет давать церкви на ее царственное велелепие и на то социальное одурачение народа, которое тем легче происходило, что, с одной стороны, его ошарашивали великолепием цареподобных церемоний церковных и блеском, как бы отражавшим двор наивеликолепнейшего царя царей, а с другой стороны, прокрадывались в его сердце с близким каждому еще не окончательно проснувшемуся бедняку евангельскими истинами о кротости, милосердии, о грядущем царстве справедливости для тружеников и угнетенных.

Но что значит цари давали? Откуда они давали? От трудов рук своих, что ли? Они давали постольку, поскольку брали. Давали церкви то, что брали у народа. Церковь сосала из народа свое имущество в виде высоких плат за требы, сосала в виде пожертвований за «упокой души», сосала как огромная капиталистическая организация, эксплуатируя крепостных, торгуя и т. д. Она накапливала таким образом большие имущества, и цари, беря с обобранного и без того народа, прибавляли к этому свои собственные дары и когда нужно им было, то брали.

И на что они брали? Брали на войны, брали для опоры своекорыстной, личной или династической политики… Таким образом давал–то, собственно, всегда народ. Никто другой, кроме трудового народа, ничего дать не может. Есть только два начала, из которых одно дает щедро, но бессознательно, а другое, к сожалению, пока полусознательно. Первое — это природа, мать–сыра земля и солнышко, которые все в конечном счете порождают и дают материю для всякой живой жизни, а второе — это труд, труд мозолистых рук, труд у плугов и станков, и никто другой на свете ничего дать не может, кроме природы и труда. Поскольку царь дает, поскольку богач дает, он дает то, что насилием или Хитростью взял у трудового народа. И только сейчас это положение изменяется. Только сейчас царем в России является народ. Никогда мир не видел правительства, которое по существу было бы так демократично. Всякие демократии со всеобщими избирательными правами в конце концов ставят у власти всегда и неизменно только богатых. Только революции и величайшая из них, наша, дают людям из рабочих и крестьян выделиться из массы и по доверию от нее не столько юридически, сколько фактически взять власть в свои руки.

И вот этот–то царь–народ, воплощенный в Советском правительстве, хочет теперь взять то, что он, и никто другой раньше, давал, и взять он хочет не на войну и не на политику, а на борьбу с голодом, который с неслыханной силой в царстве невыразимых ужасов и страданий косит наших пролетариев.

И неужели в то время, как церковь терпела секуляризации от других правительств, она, будто бы верная заветам христовым, будто бы хранительница «имущества бедных», теперь единственно подлинно народной власти, в единственном случае, когда жертвы от нее требуют исключительно на дело любви и спасения людей, — сможет отказать?

Что движет ту часть духовенства, которая склонна отказать, которая громко, хотя и с экивоками, отказывает и под сурдинку науськивает на нас буржуазную молодежь, полных предрассудками женщин и просто озлобленных черносотенцев? Ими могут двигать только следующие соображения: страх перед тем, чтобы не растрепали их экономического фундамента, ибо они спят и видят те времена, когда опять полностью вернется капитализм и когда им хотелось бы располагать возможно большими средствами. Далее ненависть к Советской власти, соображение, что пусть самое страшное бедствие, пусть даже голод явится врагом Советской власти, но церковь, как заклятый враг той же власти, должна явиться для него союзником.

Наконец, третье соображение, единственное, которое можно принять всерьез, это недоверие к Советской власти и страх, что она употребит средства на какие–нибудь свои цели. Это единственное соображение, с которым можно считаться, совершенно отпадает, поскольку Советская власть предлагает верующим самый широкий контроль за потреблением отбираемых у церкви ценностей.

Что руководит той частью духовенства, которая все громче заявляет, что она не противоречит в этом мероприятии Советской власти? Есть тут разное. Есть тут, несомненно, и сердобольные люди, в которых непосредственно сильно чувство симпатии к голодающим (особенно среди тех духовных лиц, которые живут среди голодных масс). Есть тут, несомненно, и отдельные люди, которые стоят на евангельской почве и понимают, каким вопиющим противоречием является политика патриарха. Есть люди, которые прекрасно оценивают, что если проявить такое косматое сердце в годину народного бедствия, то этим нанесешь самим себе удар, подкопавши церковь, подорвешь симпатии к ней масс. Все это вместе соединяется в определенный поток среди духовенства, в общем благоприятный к той мере, которую проводит .теперь Советская власть. Мы посмотрим, каким водоворотом закружатся оба потока. Но свое дело мы, конечно, сделаем. Мы не менее сильны и решительны, чем Петр Великий. Мы не менее его знаем, что имущество церковное есть «тунегиблемое», и мы считаем, что без всякого оскорбления религии, в данном случае даже в духе ее, в ее первоначальной чистоте мы можем требовать от церкви, чтобы это «тунегиблемое» имущество спасло от гибели погибающих братьев.

БЕСЕДЫ ПО МАРКСИСТСКОМУ МИРОСОЗЕРЦАНИЮ

Брошюра «Беседы по марксистскому миросозерцанию» была издана Российским институтом истории искусств в Ленинграде в 1924 г. (изд. «Academia»).

Глава «Марксизм и религия» является пятой, заключительной главой данной работы.

МАРКСИЗМ И РЕЛИГИЯ

Надо различать отношение марксизма как социологической доктрины к социальному явлению религии, с одной стороны, и отношение марксизма как боевого миросозерцания и тактики пролетарского класса к религии, как к другому миросозерцанию и своеобразной тактике господствующих классов.

В первом смысле марксизм вносит максимум объективности в свой анализ религиозных явлений, как поступает он приблизительно и со всеми другими социальными феноменами. Марксизм нелицеприятен и правдив. Религия для марксизма, как социологии, являет собою определенную надстройку, менявшуюся в связи с изменениями общественного строя, внутренне единого, так как он всегда выражал в корне вещей одни и те же социальные факты и потребности, но чрезвычайно изменчивого от народа к народу, от эпохи к эпохе.

Религия не только есть одна из форм идеологии, т. е. систематизированного, организованного отражения в сознании людей их взаимоотношений между собою и природой, но это есть, так сказать, мать всех идеологий. Ведь совершенно естественно, что первая идеология человечества, т. е. первая попытка осознать себя и окружающее, должна быть преисполнена самыми фантастическими домыслами. Во–первых, первобытный человек вообще неясно отличает факт от кажущегося, от сновидений, от галлюцинаций, от игры воображения, от быстрого, совершенно нелогичного вывода и неправильного воспоминания, от желанного и т. д. и т. п. Вылущивать из собственного своего субъективного мира объективный элемент, подлинные факты со всей чистотой может только вооруженный критикой, привыкнувший к научному мышлению ум. Но, конечно, существует целый ряд градаций от такого острого критического констатирования действительности до глубины абсолютного легковерия и хаотического миропредставления, в котором реальное и субъективное смешивается в одну муть. Таким образом, самые элементы, из которых первобытный, начавший мыслить человек исходил, представляются насыщенными бессознательными для самого человека примыслами.

Кроме этого, какие организующие идеи может положить первобытный человек в основу кристаллизации мира своего опыта в некоторое примитивное миросозерцание?

Сюда, конечно, войдут прежде всего наиболее привычные для него факты, т. е. он будет стараться в некоторой степени разобраться в окружающем, толкуя его по аналогии с наичаще встречающимися фактами его собственного быта. В этом сказывается естественный наклон к очеловечиванию всего происходящего вокруг. Мы видим такую черту во всем первобытном мифотворчестве.

Необычайно трудно восстановить картину того миросозерцания, которое можно назвать доанимистическим.

Мы не находим там ни одной доминирующей хотя бы ложной идеи, а, так сказать, шаткий луч света, расплывчато останавливающийся то на одной, то на другой полуфантастической комбинации; какие–то вспышки сознания, бедные и переливчатые, которые заставляют предположить полное отсутствие того, что мы называем сейчас логикой. Можно ли это миросозерцание назвать религиозным? Вряд ли. Но на шатких, переходящих одна в другую, подменивающих одна другую полуидеях, полуфантазиях, которыми уясняет себе первобытный человек свою среду, зиждется уже первобытная техника. С одной стороны, техника в соответственном смысле, т. е. известный рациональный способ добывания пищи и т. п., и, с другой стороны, техника иррациональная, т. е. колдовство.

По существу говоря, колдовство есть совершенно серьезное техническое отношение к вещам и явлениям, так сказать, их обработка, их хозяйственная организация, только основанная на совершенно неправильном Представлений о вещах. Например, по–видимому, в доанимистическую эпоху дикари, живущие в суровом климате (скажем, австралийцы), перед наступлением каждой весны волнуются, чувствуя глубокую неуверенность в том, придет ли действительно весна и не задержится ли тяжелое для них время года? Они стараются помогать весне развернуться вовремя и производят целый ряд усилий для этого, постепенно переходящих в установившиеся обряды.

Вникая во внутреннюю логику этих усилий, часто натыкаешься на непреодолимые трудности. До такой степени являются своеобразными те умозаключения, при помощи которых человек приходит к выводу, что тот или другой на вид безрассудный акт его может повлиять на ход природы.

Религия в собственном смысле слова, конечно, примитивная, появляется с несомненностью, когда упрочивается одна центральная гипотеза, которую с тех пор кладут в основу как истолкования явлений окружающего, прежде всего, конечно, той среды, которая хозяйственно интересует человека, так и воздействия на нее.

Такой первобытной идеей, навязывающейся, по–видимому, со стихийной силой примитивному уму на известной стадии развития, является вера в душу и духов. Нам незачем распространяться здесь об анимизме, так как он в настоящее время хорошо известен и хорошо популяризирован. Большая или меньшая связь дуализма между душой и телом с наметившимися в обществе различиями социальных функций вполне возможна. Против этого возражали, что появление аристократии в собственном смысле слова, т. е. особенного класса, главным образом, относится к более поздней эпохе, чем сравнительно довольно зрелая форма анимизма. Но сейчас можно считать научно доказанным, что деление возрастов и полов в полной мере заменяло собою классовое деление, даже в эпоху первобытного коммунизма. Эпоху первобытного коммунизма надо представить себе как эпоху довольно интенсивной борьбы старшего, уже не охотничьего и не работающего поколения, носителей опыта и организационного начала с исполнителями, т. е. мужами и женами зрелого и юного рабочего возраста. Тогда станет ясным, что действительная идея организующего и организуемого начала могла возникнуть и из чисто социально–экономических причин. Еще старые работы Тейлора, Леббока[175], Спенсера[176] и др. с точностью установили и то огромное содействие, которое этому социальному фактору могут принести живые и крайне интересующие человека наблюдения — явление естественной смерти, сна, болезни и т. д. С появлением анимистического истолкования явлений знать природу, быть ведуном, значило, прежде всего, знать духов и уметь с ними обращаться.

Мир духов, т. е. потусторонний, мир более или менее незримый, мир, скрытый за телом, становится центром внимания, и тем самым центр тяжести идеологии вещей вообще перемещается в потусторонний мир, т. е. приобретает чисто религиозный характер.

В религиозном мышлении, в религиозной потребности сказывается глубокая жажда человека разрешить как–нибудь себе зияющее противоречие между потребностью в счастливой жизни, в довольство и препятствиями, которые ставит этому действительность. Религия дает этому объяснение и через колдовство или обещанием воздаяния в ином лучшем мире пытается практически и теоретически разрешить это противоречие. В этом колоссальная сила религии.

Совершенно естественно, что религиозные учителя, сперва вообще мудрые старцы, а потом шаманы, жрецы и т. д., приобретают огромное значение, тем более, что ведь их догмы и ритуалы перемешаны с некоторыми действительными знаниями практического характера, в особенности, например, медицинскими. Вся первобытная идеология находится в руках этого ведуна–жреца, производящего в то же время (отсюда и слово жрец) кормление духов и богов и находящегося в постоянном взаимоотношении с ними. Класс жрецов, эта первобытная религиозная интеллигенция, есть обособленный класс. Однако он имеет тенденцию сплести свои интересы с господствующим военным классом. Взаимоотношения двух этих классов могут быть довольно различными в зависимости от обстоятельств, но в общем они поддерживают друг друга, и идеология жрецов, носящая явственно колющий глаза классовый характер (браманизм[177], например), проникается и явным стремлением идеологически поддержать и закрепить власть феодалов. В соответствии с этим и развивается дальнейшая история религии.

Оставляя пока в стороне, как отпочковывались от религии сперва философия, затем наука и мораль и т. д., отметим, что на долгое, долгое время религия все же остается доминирующей формой всякого нового миросозерцания.

Вера в потусторонний мпр организаторских сил, в духовное начало не может отмереть до тех пор, пока, во–первых, в самом обществе остается деление на организаторов и организуемых и, во–вторых, пока общество это не может обнять своих собственных судеб и постоянно натыкается в природе и в себе самом на непостижимые случайности, которые оно, общество, приписывает воздействию могучих и неясных воль (богов или бога), потому и новый класс, класс, возникающий из демократии, одевает свою идеологию в густые религиозные краски. Частью перенимая отдельные черты у господствующих классов и переиначивая их, частью воскрешая какую–нибудь забытую традицию, которая кажется более подходящей для их сознания, чем господствующее религиозное мировоззрение, частью, наконец, создавая новые религиозные представления. Образцы всего этого налицо в истории религии.

Такое воззрение на религию дает нам, можно сказать, волшебный ключ для ее истолкования. Только марксистский подход почти к каждому религиозному пласту или отдельному религиозному факту может бросить на него яркий свет и показать, какое место занимает он в жизни человечества. В сущности ничто, вплоть до мелочей какой–нибудь церемонии, в истории религии не является случайным. Все или продиктовано какой–нибудь потребностью данного времени или является рудиментом старины. И вооруженный достаточными археологическими, филологическими и историческими знаниями марксист может без всякого труда дать правильное, т. е. социально–экономическое, истолкование каждому такому факту.

Очень интересно, что блестящие историки религии или даже богословы последнего времени в тех случаях, когда они хотят трезво отнестись к своей задаче и действительно подвинуть науку вперед, должны прибегать к марксистскому методу. Два недавно умерших крупнейших представителя в этой области — идеалистической истории религии — Вебер[178] и Трельч[179]— оба не только применяли марксистский метод (не всегда правильно, конечно), но и определенно указывали на то, что применяют его, хотя, конечно, оба стараются от него отгородиться и доказать, что он не единственный, что у него есть свои границы и т. д. Надо, однако, отметить, что всюду, где они в своих замечательных сочинениях правильно применяют этот метод, они добиваются изумительно ярких результатов, там же, где они от него отходят, они продолжают оставаться в полутьме. Да как и может быть иначе! Марксисты, вроде, скажем, Кунова[180], останавливались, как перед загадкой, перед фактом тотемизма[181], и лишь последовательное марксистское обследование того же материала, который был s распоряжении Кунова, коммунистом Эйльдерманом[182] дало, наконец, объяснение факторам этого загадочного, столь распространенного явления. Так это будет и по отношению ко всем фактам религиозной жизни, возьмем ли мы их в седой древности или в животрепещущей современности.

Марксизм полагает, что религия есть ложная форма идеологии, но в то же время естественный уклон культуры. Этот уклон так же естествен, как происхождение рабства, расслоение общества на классы, международные войны и т. д. И так же точно, как все эти явления отмирают и отпадают вместе с победой пролетариата, которая в то же время является вступлением в эпоху полной организованности общества и полного самосознания им себя, так точно в соответственное время отомрет окончательно и религия, как она уже отмерла для тех индивидуумов и групп, которые в настоящее время стали на точку зрения коммунистической самоорганизации человечества и переорганизации им мира.

Но как всякий пережиток, так и религия полностью соответствовала потребности дезорганизованного сознания буржуазии, в особенности мелкой, в том числе и крестьянства. Она являлась в руках крупной буржуазии превосходным средством одурманивания народа, представляла собою определенную социальную силу. И с нею приходится вести борьбу, как с одним из родов оружия вчерашнего дня, которым она обороняется от дня завтрашнего.

Здесь марксизм является величайшим разрушителем религии. Конечно, марксизм пользуется для этого помощью науки вообще и естествознания в особенности. Во–первых, естествознание дает нам основу нового величественного миросозерцания, совершенно выбрасывающего из вселенной каких бы то ни было богов, духов и т. п. Целые горы фактов, которые прежде истолковывались всякого рода провидением, сейчас отпадают, или оказываются ложными, или получают новое естественное объяснение. Пропаганда натуралистических наук, заостренная против религиозных предрассудков, оказывается одним из самых главных оружий марксизма в борьбе с религией.

Однако этого оружия недостаточно. Во–первых, наука не дает ответа на все вопросы, которые ставят нам природа человека и космос. Наоборот, наука еще очень молода, и сколько–нибудь образованный сторонник религии может постоянно козырять против ведущего антирелигиозную пропаганду естественника границами этой пауки. Основные явления, сущность и структура первоматерии, происхождение и основные черты жизни, появление сознания, все это пока еще достаточно туманно. Существует множество гипотез относительно происхождения самой вселенной, и почти ни один факт в этом отношении не может считаться окончательно установленным.

Наука бесконечно богата. Она сделала ряд частных завоеваний, настолько блестящих, что они с ясностью доказывают, насколько ее материалистический метод плодотворнее всякого другого. Но наука не есть законченная страница, и вот в не освещенных еще ею углах стараются затаиться всякого рода идеализм, мистика и религия. К этому же надо прибавить, что целый ряд ученых, даже величайших (Ньютон[183], Дарвин[184]), были людьми религиозными. Это, во–первых, служит аргументом в устах защитников религии против нападающего на нее естествоиспытателя; во–вторых, это доказывает, что можно быть чрезвычайно образованным натуралистом и в то же время оставаться жертвой религиозных предрассудков.

Почему отдельные, даже великие ученые оставались людьми религиозными? Ну, конечно, потому, что они были буржуа, потому, что их социальное положение вынуждало их к такому же роду мышления, которое свойственно всему их социальному пласту. Ученый, естественник, как и всякий другой буржуа, во–первых, разделяет определенные традиции (абуржуазия Англии создала необыкновенно цепкие традиции), во–вторых, стоит перед фактом разрозненного общества с его случайностями, что фатально толкает его на умозаключения относительно каких–то неведомых сил, якобы вмешивающихся в судьбы человеческие. Наконец, будучи индивидуалистом, такой естественник боится смерти, дорожит фантастическим бессмертием, которое обещает ему церковь или та или другая мистическая школа. Все это и заставляет его вести двойную бухгалтерию, быть последовательным в своем естественнонаучном объяснении определенных рядов явлений, а затем вдруг заявлять, что этим не затрагивается идея божества. Конечно, тут действуют иногда и более корыстные причины. Так, величайший враг церкви и духовенства, Вольтер[185] откровенно признавал, что религия все же нужна ему для того, чтобы народ, просветившись, не восстал и не отнял у помещиков и капиталистов их имущества. Таким людям может быть внутренне претит быть совершенными атеистами и в то же время признавать необходимость религии для черни. Этим значительно объяснялось и то, что сам Вольтер тщательно обходил идею божества и старался остаться полуметафизическим деистом.

Марксизм обладает другим оружием, только ему, как таковому, присущим, а именно законченным социальным анализом религии. Здесь уже религия поражается в самое сердце. Конечно, многие буржуазные науки, в особенности буржуазный материализм, т. е. лучшие отряды ученых, действующие на революционной заре буржуазии или сохранившие эти традиции, собрали основные факты и дали основные гипотезы относительно происхождения и развития религии и ее роли в истории человечества. Но, как сказано выше, только марксизм дает возможность до дна продумать эти явления и без остатка объяснить религию с точки зрения человеческой экономики, во всей полноте разъяснить ее антинародный характер, ее ядовитую роль в настоящее время и неизбежность ее скорого конца.

С другой стороны, марксизм является порождением пролетариата. Но, конечно, сознательный пролетарий является тем человеческим типом, который уже в настоящее время не нуждается в религии: он тесно связан с наукой и ее прикладной частью — техникой. Он верит, что лишь его программа может дать человечеству счастье, он верит, что социальная борьба под красным знаменем приведет к переходу человечества из царства необходимости в царство свободы. Социализм есть такая общественная организация, при которой общество упорядочивает свою собственную жизнь. Идея провидения, как и идея случая, совершенно изгнана будет тогда из сознания не только теоретически, но и практически повседневным опытом. И так же точно, как человечество освободится тогда от таких постоянных и скорбных своих пунктов, как частная собственность, как государство, так же освободится оно и от своей многокрасочной и многообразной спутницы— религии.

ДАЛЬШЕ ИДТИ НЕКУДА

Данная статья впервые опубликована в журнале «Красная нива», 1924, № 11, а затем напечатана как своего рода послесловие к сборнику «Против идеализма. Этюды полемические» (М., 1924), в котором были переизданы статьи А. В. Луначарского дореволюционного периода с критикой идеализма, мистицизма и богоискательства.

Когда–то давно, среди снегов Вологды, я с грустью констатировал, как блестящий молодой марксистский писатель, первая статья которого о Фрпдрих Альберте Ланге[186] появилась в тогда для нас казавшемся недосягаемым журнале «Neue Zeit» с большим одобрением тогда непререкаемого нами учителя Каутского[187], быстро отходил от марксистских и революционных позиций в сторону туманной и даже черной мистики. Бердяев[188], бывший тогда в ссылке вместе со мной, получил отпуск в Житомир и, кажется, именно там встретился с Булгаковым[189]. Вернувшись назад, он со сверкающими от удовольствия глазами говорил мне: «Вот смелый человек, он уже договорился до веры в Христа».

Когда я рассказал это жившему тогда в том же городе Александру Александровичу Богданову[190], то Богданов изрек такое предсказание: «Вообще Бердяев безнадежен и необходимо превратится через небольшое количество лет в черносотенного писателя». Мне в то время казалось это невозможным, но вся эволюция Бердяева была именно такова. Правда, он не обогнал своего образчика — Булгакова. Если Бердяев, начавший с марксизма, договорился до философски истолкованного православия, но тем не менее православия глубоко церковного и даже изуверского, то Булгаков сам пошел в священники и, как ходят слухи, даже подписывал какие–то погромные антисемитские прокламации.

Но Бердяев всегда казался мне человеком, живущим главным образом жизнью нервов, человеком, физически глубоко больным и очень склонным эпатировать свою аудиторию.

Совсем другое дело Франк[191], бывший тоже столпом и утверждением прогрессивного русского идеализма, чуть–чуть не социалистического, претендовавшего конкурировать с марксистским материализмом. Франк казался мыслителем тонким, благородным стилистом, человеком вдумчивой мысли. Правда, с самого начала пришлось разойтись с ним резким образом, но казалось, что какая–то дисциплина, которая присуща была Франку в несравненно большей мере, чем беллетристу от философии Бердяеву, должна его спасти от слишком большого крушения. Ничуть не бывало. Когда история, взяв в руки метлу, поступила с каждым идеалистом, как с мусором, они, конечно, страшно на нее обиделись. .

Сначала каждый идеалист старался изобразить дело так: грубияны и бунтари–большевики восстали против самых законов истории, они представляют собою уродство, историческую аномалию и история — Кронос[192] — не замедлит сожрать этих своих незаконнорожденных детей.

Но время шло. Большевистский строй упрочился. Он стал бесспорным и незыблемым. Внутренне все эти Франки и Бердяевы прекрасно сознают, что «ужас» утвердился всерьез и надолго. Тогда, конечно, пришлось обвинить историю, Правда, с богословской точки зрения (наши Франки и Бердяевы теперь уже не философы, а богословы) историю как будто винить нельзя. Ведь историей заведует как–никак провидение, «несть власть, аще не от бога»[193] и т. д. Однако богословам не трудно изощриться таким образом, что если не совсем гладко и кругло, то все–таки для поверхностного взгляда приемлемо спасти бога и его репутацию рачительного хозяина на земле. И в наше время судить историю, если не всю целиком, то во всяком случае целый большой ее изгиб, идеалисты берутся при том условии, что ставят вопрос до крайности широко, широко до необъятности. Так поставлен вопрос и в данном случае.

Бердяев в своей статье «Конец Ренессанса»* принимает за доказанное, не подлежащее никакому сомнению, что большевизм вообще — ужас, позор и крушение.  

Сборник «София», недавно изданный за границей[194].

Давно ему уже кажется бесспорным и то, что этот позор явился логическим результатом революционной мысли. Бердяев не противопоставляет добрую революцию, как это делают, скажем, какие–нибудь Черновы[195], злой большевистской революции. Он говорит; «Из революционного корня в конце концов произошло страшное яблоко раздора — ядовитый плод большевизма». А по плодам судя о древе, он, конечно, начисто отметает всю революционную мысль. Но этого мало, ведь революционная мысль является логическим продолжением каких–то предшествующих ей движений мысли. Доискиваясь корня революционной мысли, а стало быть и большевизма в глубине времен, ища там злого семени, которое все это породило, или, еще вернее, того коренного грехопадения, которое оборвало нормальный рост исторического древа, Бердяев находит его в Возрождении. Новейшая культурная эпоха характеризуется для Бердяева, как Ренессанс и его последствия, притом последствия, приводящие его в конце концов к такому признанию: «Мы вступаем в царство неведомого и неизжитого. Вступаем безрадостно и без светлых надежд. Вера в человека и его самобытные силы пошатнулась. Она двигала новой историей, но новейшая история расшатала эту веру». Итак, для .Бердяева получается замкнутый круг. Ренессанс явился поворотом к человеческой самонадеянности. Человеческая самонадеянность была главным фактором новой цивилизации. В конце концов эта цивилизация породила большевизм. А такое чудовище, как большевизм, напугало человечество. Оно готово теперь усомниться в самых надеждах на себя и, стало быть, искать спасения вне человека. «Образ человека замутнен! — патетически восклицает Бердяев. — Духовно чуткие люди готовы вернуться к средним векам».

Итак, Бердяев, прежде всего, в качестве объективного наблюдателя, правда не приводя ровно никаких доказательств, заявляет, что человечество готово сейчас вернуться к средним векам. Желание подсказывает здесь мнимофактическое умозаключение. Нигде решительно не видно ни малейшего стремления человечества к средневековью, вряд ли даже сколько–нибудь заметные фашистские группы согласны были бы сформулировать таким образом свой поворот. Дело идет о небольших оголтелых кружках и кружочках «кафе–литературного типа» и в первую очередь о гиперкультурном мусоре, выметенном из России метлой истории.

Ренессанс осуждается Бердяевым за то, что человек сам захотел творить, что он отказался от божественной санкции, что он захотел воли и вследствие этого отравился грехами. Характеризуя Ренессанс ближе, Бердяев говорит иногда такие глупости, перед которыми просто разводишь руками. По его мнению, «XIX век с его машинами привел к истощению духовной и творческой энергии». Это XIX–то век, который против этого утверждения Бердяева выставил целую фалангу не только великих ученых и веляких революционеров, которых Бердяев готов, пожалуй, отвести, но вереницу больших писателей, величайших в истории мира музыкантов и огромных по остроте и объему мысли философов, от которых Бердяев отрекаться не станет!

Но это еще пустяки. Прочтите, например, такую фразу: «Леонардо, может быть, величайший художник мира, является виновником материализации и машинизации нашей жизни, обездушивания ее, потери высшей ее мысли». И этот человек был когда–то марксистом! На путях, которые мы считаем эпохой величайшего человеческого прогресса, от Ренессанса до Великой русской революции, человек, по мнению Бердяева, растерял свои силы, издержал себя, истощил себя. Какое же лекарство можно дать этому истощенному, как сам Бердяев, человечеству?

«Есть большое основание думать, — говорит наш идеалист, — что творческие силы человека могут быть возрождены и образ человека восстановлен лишь новой, религиозно–эстетической эпохой».

«Надо подчинить низшее высшему».

Другими словами, свободная человеческая индивидуальность должна полностью подчиняться какому–то коллективу и, так сказать, потонуть в нем. Ну, что же, может быть, этот коллектив — социализм? Мы сами во многом — противники буржуазного индивидуализма, действительно остро развернувшегося со времени Ренессанса. Бердяев предвидит возможность такого толкования. Он пишет: «Крайний социологизм мирочувствовапия и миросозерцания есть обратная сторона глубокой разобщенности и одиночества человека. Внутренне разъединенные атомы пытаются внешне соединиться. Крайний индивидуализм и крайвий социализм — две формы окончания Ренессанса».

Ницше[196] и Маркс оказываются одинаково гениальными выразителями самоистребления гуманизма. Маркс требует уничтожения личности в коллективе. Маркс заменяет бога коллективом. Ницше же почувствовал человека, как ценность, захотел преодолеть его «сверхчеловеком». Но вы, конечно, наверно, спросите Бердяева: а как сделать таким образом, чтобы господин бог сам вмешался в дело и начал руководить человеческими действиями? Бог, как существо всевидящее и всемогущее, по–видимому, только потому не спускается на землю, хотя бы в образе сына своего, чтобы принять бразды правления над новым человеком, что не находит это нужным. Как же быть? Ясно, что представлять бога на земле могут только какие–нибудь папы.

Маркс хочет поглощения индивидуальности в коллективе, говорит Бердяев. Но мы все знаем, что марксистский коллектив есть предел свободного общества, общества безгосударственного. А вот Бердяев говорит нам о необходимости иерархизации жизни, т. е., другими словами, управления ею верхами, и об этой иерархии разговаривает потом Бердяев бесконечно много. Может быть, Бердяев прав, что буржуазная псевдодемократия напоминает собою больше механизм, чем организм, но ведь научный социализм и ведет к величайшей организованности общества, в то же время объявляя войну принципам авторитета и иерархии. Не говоря уже об огромных хозяйственных достижениях, которые ждут человечество на путях, указанных научным социализмом, даже в эти задачи — осуществление свободного трудового братства всех людей и всех народов — представляются прямо–таки огромными по сравнению с идеалом иерархического общества, когда оно вдобавок сразу получает определение средневековья.

Каков же внутренний идеал Бердяева? Ему хотелось бы констатировать, будто мир сам поворачивает к новому аристократизму средневекового типа, фактически к отказу от самонадеянности, к смиренномудрому рабству по отношению все к тому же «великому инквизитору», как изобразил его Достоевский[197]. Какие именно классы займут положение пастырей, именем божьим пасущих стадо, столь напуганное большевизмом, что оно готово подчиниться всякому жезлу? Может быть, это будет новое духовенство, какое–нибудь сплетение попов православных и католических с попами–идеалистами, которые уже вплотную к ним приблизились? Или, может быть, восстановлена будет опять система двух мечей — духовного и светского? Неужели вместе с другими чертами феодализма восстановится крепостное право? Но как быть, если спасительный переход человечества на путь рабства будет смущаться время от времени поздними адептами Ренессанса и, пожалуй, даже этими чудовищами — большевиками? Разумеется, надо будет предпринять против них, если они будут выступать массами, поход на манер тех, при помощи которых истребляли альбигойцев[198]. А если это будут индивидуумы, хорошо было бы восстановить костры. Средневековье, так средневековье.

Конечно, у Бердяева сохранились какие–то воспоминания о том, что и он когда–то рвался в бой. Ему стыдно сказать, что он всей душой жаждет мрака, что он мракобес, что он согласен, да еще в усугубленной форме, с программой Победоносцева[199]. Поэтому в отдаленном будущем он предрекает новый Ренессанс. После того, как в ночи средневековья человечество отдохнет, оно приступит к новому Ренессансу, но это уже будет христианский Ренессанс, слишком большой самонадеянности не будет, сперва успокоение, а потом реформа, сначала полоса средневекового рабства, а потом, вероятно, умеренно–либеральный режим с известной свободой для индивида, но с сохранением иерархии. Вот о чем мечтают идеалистические девушки, вроде Бердяева, когда им не спится.

Несколько слов о Франке. Как я уже сказал, такого падения этого по–своему интересного мыслителя я не ожидал.

Как раз недавно я прочел три блестящих тома, к сожалению, незаконченного превосходного сочинения Маутнера об атеизме[200]. С биением сердца следишь в блестящем и научном изложении Маутнера за процессом, при помощи которого человеческая мысль освобождалась от пут богословия. А к чему же теперь сводятся основные тенденции Франка? В статье «Философия жизни» он защищает философию. Он доказывает, что она имеет известное право на существование, но, конечно, открыть какую–нибудь предельную истину она не может. Истина дается человечеству только откровением божества. Философия может только разрабатывать эту истину, постоянно проверяемую опять–таки религией. Словом, философия должна быть «служанкой богословия». Вот к чему докатывается прогрессивный идеализм. Уже даже, если пользоваться идеалистическими терминами: религия, философия, то и тогда становится тошно от этого ужасающего возвращения ко мраку средневековья, которого так хочет Бердяев.

Но дело не в том. Мы не можем хоть на минуту закрыть глаза на социологическое значение таких положений Франка. Ведь религия для того, чтобы быть положительной, для того, чтобы признать ортодоксальным тот или другой материал откровения, для того, чтобы ортодоксально выправлять заблуждение философской мысли, должна иметь определенную организацию. Это должна быть церковь.

Вся «София» проникнута духом православия. Итак, суть дела сводится к тому, чтобы подчинить мысль человеческую безапелляционному требованию православных и католических попов. Все точнейшие доказательства, которые приводит Франк, среди которых нет ни одного нового, представляют собою прикрытие только этого требования поповской цензуры над человеческой мыслью. В самой глубине средних веков, милых Бердяеву, возникли чудесные головы великих передовиков схоластической мысли. С каким негодованием и презрением, как к жалкому защитнику невежества, отнеслись бы какой–нибудь Оккам[201] или Абеляр[202], граждане этого самого средневековья, к блистательному мыслителю гиперкультурной зарубежной России, господину Франку.

Дальше идти вообще уже некуда. Требовать с философской точки зрения и во имя Софии, премудрости божией попа в качестве директора мыслительной работы человечества и абсолютной иерархии, т. е. подчинения масс руководству кучки эксплуататоров, требовать этого, хотя и прикровенно, хотя бы в узорных речах, но, в сущности говоря, с циничной прямотой, если все узорные речи перевести на социальный язык, — это предел.

Дальнейшая эволюция идеалистов показала с ясностью, что есть определенный водораздел, есть дорога направо и налево, и кто вступил на правую дорожку, того история доведет до конца, до мракобесия и до черносотенства.

ПОЧЕМУ НЕЛЬЗЯ ВЕРИТЬ В БОГА

Данная лекция была прочитана в МГУ в 1925 г., а ее текст издан отдельной брошюрой (М., 1925).

Когда я назвал сегодняшнюю свою лекцию «Почему нельзя верить в бога», то, конечно, я не имел при этом в виду какого бы то ни было запрета верить в бога. В любого бога или любых богов, по нашим законам, может верить всякий, кто хочет и у кого для этой веры есть достаточно внутренних предпосылок.

Но нельзя больше верить в бога людям, обладающим полнотой современного социального и научно–этического сознания. Я при этом подчеркиваю: социального и научно–этического, ибо есть немало ученых людей, которые высокую науку соединяют с верой в то или иное божество.

Ряд ученых людей являются верующими и часто в той или другой форме признают существование божественного миропорядка. Но, конечно, нельзя найти ни одного человека, верующего в бога, среди таких ученых и образованных людей, которые обладают полнотой современного общественного и морального самосознания. И вот я постараюсь в сегодняшней лекции показать вам, почему мы, люди современные, люди авангарда человеческого, не можем сохранить никакой веры в бога, никаких следов этой веры.

Прежде всего я начну с тех возражений, которые относятся к области науки и которые разрушают представление о боге в природе.

Вера в бога в природе трактуется или, лучше сказать, слагается из двух основных элементов: во–первых, из веры в то, что, кроме природы видимой, поддающейся нашим ощущениям, имеется еще невидимая, чисто духовная природа, так называемый потусторонний мир, мир неземной, мир духов; другим элементом является человеческое представление о том, что мир видимый должен быть кем–то создан и устроен и должен был кем–то быть управляем. Обе эти идеи мы сейчас и разберем.

Мы, люди материалистического отношения к общественным явлениям, прежде всего, когда встречаем какую–нибудь идею, какое–нибудь верование, спрашиваем себя, как оно возникло. В самом деле, если мы встречаем среди современных нам людей таких, которые утверждают, что, кроме мира материи, существуют еще какие–то бесплотные духовные существа, мы спрашиваем себя, как это странное представление может возникнуть в умах людей. Мы обыкновенно указываем при этом, что человек никогда таких духов не видел, они невидимы и неслышимы. Их проявлений мы непосредственно не наблюдаем, потому что если бы мы наблюдали их, то должны были бы сказать, что они вполне поддаются наблюдению и относятся к миру опыта.

Когда люди, верующие в существование этих духов, спорят против этого положения, то мы знаем, что они противоречат себе. При исследовании всякого явления нужен научный подход для того, чтобы узнать, какое количество энергии на данное передвижение материи затрачено и откуда такая энергия взялась. Более образованные, более тонкие современные сторонники существования духов знают прекрасно, что «дух» состоит из так называемых чисто психических явлений, которые, по их мнению, не имеют материальной природы. Но безразлично, имеем ли мы дело с образованным спиритуалистом[203], который заявляет, что духи могут проявлять себя через нашу мысль, через нашу волю, или с необразованным, который говорит, что духи могут проявляться в виде призраков или проявлять себя в спиритических сеансах[204], — в том и другом случае мы находим людей, которые говорят: «Мы сами не видели, но другие рассказывали», они или лгут, т. е. сознательно обманывают, или грубо заблуждаются.

Несмотря на то, что есть целый ряд блестящих разоблачений всякого рода спиритических сеансов, несмотря на то, что они разлагаются чрезвычайно просто на шарлатанство и легковерие, тем не менее эта вера в человеке продолжает сидеть прочно, потому что происхождение ее — древнее, потому что вера в духов срослась с человеком, и только мало–помалу современный опыт, современное миросозерцание выбрасывают эти ошибочные представления.

И действительно, когда мы обращаемся к древности, поскольку она проявляет себя в разных археологических находках и в этнографии, поскольку мы наблюдаем дикого человека в состоянии, в котором десятки тысяч лет тому назад находились наши предки, мы встречаем уже это представление о духах, но встречаем в такой форме, что сразу начинаем постигать, как человек пришел к мысли о том, что есть два мира — телесный и духовный.

Действительно, в опыте дикаря имеется целый ряд фактов, которые он никак не может объяснить иначе, как через теорию духов.

Как вы знаете, теория духов, или анимизм, распадается, во–первых, на веру в то, что каждый человек имеет свою душу, и на веру в существование духов вне человека.

Первоначально оба эти верования тесно связаны. И в духах, которые проявляются для дикаря в воющем ветре, который сгибает деревья, в горячих лучах солнца, в зимней стуже, во всяком почти явлении природы, которое больно или благотворно на него действует, в духах, которых он считает за воли, определяющие эти явления, он всегда видит человеческую душу, именно душу уже умершего человека.

К представлению о душе первобытный человек приходит сравнительно легко. Когда другой человек умер внезапно, не потому что он был ранен в драке и т. п., а от болезни или старости, первобытный человек ищет объяснения, почему он умер. В большинстве случаев первобытные люди умирают насильственной смертью: растерзает его зверь или убит он в битве с другим племенем, и потому у первобытного человека имеется всегда представление, что для смерти нужна какая–то насильственная причина. Но вот человек почему–то ослабел, начал хиреть, потом он жалуется на какую–то боль и умирает. Что значит умер? Как будто уснул, но нельзя разбудить, и тело становится голодным. Дух, дыхание, которое свойственно живому существу, покинуло его, улетело из этого мертвого человека, и вместе с ним улетело и тепло. Значит, когда этот дух, это дыхание улетело, тело перестало быть теплым. Значит, дух, после того как вылетел из тела, унес с собой тепло и ту силу, которая помогала человеку двигаться. Значит, такой дух сидит в теле и повелевает телу двигаться, а само по себе оно двигаться не может.

Вот представление о смерти, которое мы находим у всех дикарей, хотя бы они были отделены друг от друга целым океаном.

Я сказал, что смерть похожа на сон, и сказал, что тем не менее имеется разница. Действительно, спящего можно разбудить, и примитивный человек видит в этом только признак, что из спящего душа не вышла совсем, она сохранила с ним какую–то связь. Если встряхнуть такого человека, то он оживает, если спросить, что с ним было, когда он лежал, как бездыханный, то он расскажет свой сон. Человек первобытный не имеет представления, что сон есть только результат внутреннего физиологического процесса. Он считает, что то, что он видел во сне, он видел в действительности, и впадает в противоречия. Он знает, что он был там–то, ловил рыбу или охотился на дикого зверя, видел покойного отца, а вместе с тем он знает, что лежал здесь и не двигался. Это подкрепляет представление о том, что тело лежало и не двигалось, а душа где–то бродила. Это подкрепляет представление о том, что у каждого человека, кроме тела, есть еще какое–то духовное существование. Если человек умер, тело его разлагается, а потому тело обыкновенно как–нибудь уничтожают: отдают на съедение птицам или собакам, в другом месте бросают в море, в третьем закапывают, потому что нельзя держать тело, оно разлагается и становится вредным…

Но что же делается с душой? Душа, как оказывается, не улетает совсем, она остается близко к живым людям, она снится им, пока память об умершем свежа. Дикарь начинает эту душу принимать за причину явлений, которые он вокруг себя видит. Если он пошел на охоту и на него не вышел зверь и он вернулся голодный, то он говорит: «Напрасно мне не помог мой покойный отец или брат и не пугнул на меня зверя». И наоборот, если ему повезет, он приписывает это покровительству своих умерших друзей, и он приучается смотреть на себя, как на существо, у которого есть ряд незримых покровителей и незримых врагов. Иногда оказывается, что как будто враги побеждают, человеку делается плохо, в особенности возьмите такое явление, как болезнь. Если у человека оказывается чахотка или тиф, он чувствует, что его где–то гложет, колет, сверлит. Именно тут, когда он не видит проявления какого–нибудь вещественного орудия, он думает, что на него влияет какой–то незримый мир и что его колет незримой стрелой незримый враг, покойный враг.

Он, таким образом, не может равнодушно относиться к этому сонму духов, он хочет быть с ними в дружбе, как с ним были в дружбе эти люди, лишенные теперь тела. К ним нужно относиться так же, как к людям, имеющим тело. Нужно их задабривать, давать подарки. По мнению дикаря, человек за гробом тоже хочет есть, и самый лучший подарок, который можно ему привести, — иго какая–нибудь жертва, благодаря которой он может насытиться. И вот каждый дикарь, если он выливает некоторое количество похлебки или крови на землю, воображает, что он что–то делает своим подарком, что он приноси! какой–то дар незримым духам; он верит в то, что, чем больше он будет задабривать этих духов, тем больше выгод он может получить от них.

Дикарь начинает задумываться о ветре, о грозе, о перемене погоды, об удаче или неудаче в охоте, о солнце, о звездах, о ночи и дне, поскольку с усложнением его хозяйства все это входит в круг его хозяйственного обихода, и, чем чаще он задумывается об этом, тем больше укрепляется в мысли о существовании духов. Почему это так? Если то, что делаю я, зависит от моей души, то то, что делается в природе, зависит от великих могучих душ, которые когда–то были людьми. Первобытный человек приходит к выводу, что душа есть у тигра, у кенгуру, у каждого растения, у каждого явления, что эта душа похожа на человеческую душу. Постепенно утрачивается сознание о душе умерших людей, а просто говорят: дух, душа, незримая воля божества, с которой нужно иметь дело: либо умилостивлять ее, либо запугивать. Примитивный жрец, какой–нибудь шаман, сам верит тому, что он умеет поговорить с этим духом, он знает, какие подарки нужно сделать этим духам, потому что хороший шаман каким–нибудь бренчанием или танцами, полными конвульсий, может разогнать духов, по представлению дикаря.

Вот без таких опытных людей, знахарей, ведунов, людей, которые знают, как можно обращаться с духами, на них воздействовать, примитивный человек считал бы себя страшно заброшенным и угнетенным, если бы знал, как мы, что природа есть совокупность масс материи, на которую можно воздействовать только через посредство техники.

Техника у дикаря так ничтожна, он так слаб перед явлениями природы, что он считал бы себя какой–то песчинкой, брошенной в страшную, непонятную машину. Между тем он уверен, что природа зависит от каких–то человекоподобных существ, с которыми можно входить в специальные отношения, в какие он входит с каким–нибудь покорившим его племенем. Вот примитивное представление о потустороннем мире.

Но по мере того как развивается человеческое общество, изменяется представление о мире. Человеческое общество изменяется прежде всего тем, что в нем появляются классы, говоря вообще, господствующие классы и порабощенные.

Когда военная каста захватывает земли, скот и подчиняет себе при помощи своих дружин и челядинцев массы рабов или полурабов, то представление о душе высших людей и низших распадается. Душа вождя, конечно, и на том свете могуча, как она была могуча и на этом свете, она встречает поддержку предков, которым она молилась, когда умирали их знаменитые потомки. Она входит в жилище отца, который был могуч и на земле. Мы знаем, что в древнем эпосе цари и их приближенные как на земле называются божественными или полубогами, так и там, на том свете, они остаются могущественными, и наоборот. тень простого человека, смерда, остается и на том свете такой же чернью, какой она была здесь,

Мы знаем, что над прахом царей строят пирамиды или насыпают какие–нибудь курганы, устраивают военные игры перед их могилами, сжигают их оружие, их коней, их жен, чтобы они последовали за ними на тот свет. А о черни никто не думает, разве только родственники выльют каплю молока или еще чего–нибудь им на прокорм.

Мы знаем, что у древних греков души таких умерших людей похожи на целый сонм незримых птиц, которые с писком летают везде, где пахнет жареным, и стараются получить свой пай, между тем как умерший сытый воин там становится еще богаче. Постепенно возникает представление, что такие явления, как гром и молния или восход солнца, его шествие по небу, есть следствие проявления грозной могучей воли этих людей, предков царей, предков вельмож.

Предки царей и вельмож — это боги. Царский род ведет свое происхождение от бога, и когда одно племя завоевывает другое, то бог–покоритель становится старшим богом.

Так постепенно возникает представление о едином царе .богов, и, чем шире земное слияние народов, тем больше отдельные царства небесные сливаются в одно царство. Император римский был господином мира. Тем больше, конечно, ценили и главного бога этого государства. Он истолковывается как бог всемирный, а других богов или не признают больше, или признают как узурпаторов, которые стараются сопротивляться единому богу, но которых он подчиняет своей власти, или, наконец, как его вельмож и наместников. Таким образом, мы вступаем в полосу национального бога, развивающегося вместе с монархом, вместо с монархами, из которых каждый претендует на главенство.

Разумеется, с ростом интернациональных сношений приходят к таким выводам, что одна нация, скажем, какие–нибудь персы со своим Хосросм[205], заявляет, что ее великий бог есть вместе с тем величайший бог мира, а какая–нибудь сопротивляющаяся им Византия со своим Ираклием[206]заявляет, что их бог есть единый верный бог. II тут можно прийти к заключению, что есть единый бог, но ему неправильно молятся. И действительно, эта идея возникает.

Было время, когда, скажем, верующие в Иегову, в нынешнего христианского бога, верили в этого Яхве, как бога своего племени, и говорили: «Наш бог есть бог крепкий и рядом с собой других богов не терпит. Когда бог Дагон[207] захватил этого Яхве, то оба бога передрались и наутро статуя Дагона оказалась разбитой».

Если вы обратите внимание на распри германцев и англичан в империалистическую войну, то увидите, что немецкие священники с восторгом подписывались под изречением своего Вильгельма, который говорил, что победителем будет «наш старый немецкий бог». Этот бог должен был обеспечить победу Германии. Но в то же время английские пасторы доказывали, что так как бог справедлив, умен и благороден, то он может поддержать только одну Британию. Что на самом деле думал про себя этот единый бог, про которого думали все, я не знаю.

Таково представление об этом боге, вырастающее постепенно, в результате того, что ошибочно построенный еще в дикарские времена потусторонний мир организуется и фантастически отражает иерархическую организацию, организацию классовую, организацию бюрократическую, увенчанную властителем, организацию, которая слагается на земле.

На самом деле, конечно, современная наука не оставляет от всего этого построения камня на камне.

Мы прекрасно знаем теперь, что смерть наступает вовсе не оттого, что какое–то теплое дыхание, которое заведует всеми процессами в теле, покидает это тело. Мы знаем прекрасно, что об этом так же глупо говорить, как если бы, зная, что существует паровая машина, мы, когда она сломалась, сказали бы, что она перестала двигаться потому, что из нее вылетел пар. А человеческая машина, человеческий организм, точно так же ломается, расходуется и тогда становится негодной для действования, действовать больше не может, и тогда прекращается дыхание, кровообращение, основной процесс жизни, тогда замирает вся вообще жизнь, превращается в дезорганизованную та материя, которая, будучи хорошо организована, является субстратом нашей мыслительной деятельности. Когда у вас повреждена какая–нибудь часть мозга, вы оказываетесь не в состоянии впоминать или владеть одной ногой или одной рукой, и врач может прямо сказать, в какой части вашего мозга произошло разложение, которое вызвало такую прореху в вашем сознании или активной жизни.

Между тем болезнь дикарь стремился объяснить через посредство вмешательства незримого мира. Место духов теперь занимают бактерии, которые тоже «незримы», но которые можно рассмотреть в микроскоп. Это чудесные существа, Которые не только вредят нам, но «волшебно» помогают. Мы знаем, что бактерии проникают в поры нашего тела, попадают к нам вместе с пищей, которую мы едим, вместе с воздухом, которым мы дышим, размножаются с невероятной быстротой. Если бы в нашем теле не было других бактерий, которые бы боролись с враждебными нам, то мы погибли бы. Насколько сказочна эта внутренняя картина борьбы бактерий, видно из того, что одна бактерия некоторых видов может наплодить в три дня столько бактерий, что для того, чтобы их перевезти, нужен был бы поезд… Эти чудесные силы открыла наука и, борясь с ними, покоряет их себе. Они–то и являются главным источником всяких болезней.

Если же мы будем говорить о смене дня и ночи, о громе, грозе, то тут нужно быть очень и очень невежественным, чтобы втягивать в это дело какую–то душу или бога, так как все эти явления изучены, и мы точно можем сказать, какими причинами они обусловливаются.

Бог или божественное существо, которому послужило основой представление о мире духов, с корнем вырвано, но и без корня растение продолжает жить, и люди, которые не верят в то, что болезнь происходит от наговора, которые прекрасно знают, что нельзя отвлечь пожар тем, чтоб вынести иконы и молиться какому–нибудь угоднику, а что это несчастье можно отвратить, только устроив хорошую пожарную команду, тем не менее в других областях продолжают верить в бога прежде всего как в создателя этого мира, а потом как в правителя его.

Если вы доказываете, что нельзя допускать существования бога и ангелов, существования бога со всем его двором, начиная с божьей матери до последнего вестника, разносящего приказания этого бога по всей вселенной, то вас спрашивают: «Ну, а кто же создал мир?» Из этого видно, как современный человек некритически воспринимает жалкое представление своих отдаленных предков. Конечно, когда вы видите какое–нибудь корыто или сани, то вы спрашиваете, кто их сделал, потому что корыто или сани не могут быть сами созданы, но, когда вы видите какую–нибудь гору пли озеро, вы не спрашиваете, кто это сделал, а вы спрашиваете, как это возникло. Вам могут сказать, как произошел какой–нибудь горный кряж или вырос лес. Это происходит само, как говорят, т. е. производится рядом естественных причин, 6e;i вмешательства чьей–либо воли. Для того чтобы сказать, как произошла нынешняя поверхность Земли, нужно рассказать, какова она была раньше, какая сила внутри пли вне. земли действовала и определила современные формы земной коры, но то же самое относится и ко всем явлениям мира. Мира никто не должен был «сделать».

Не таково представление примитивного человека, которому кажется, что всякая вещь непременно кем–то сделана. Примитивный человек весьма наивен, он судит обо всем по аналогии с собой. Если топор сделал он, то он думает, что и море и сушу должен был кто–то сделать, и когда вы узнаете его миф о том, как сделан мир, то вы увидите, что, оказывается, удочкой бог выудил мир из моря или была пустыня, а бог ударил своей палицей, вызвал ручьи, и началось развитие мира. Одним словом, дикарь предполагает какие–то хаотичные, беспорядочные, первоначальные формы, потом бог начинает работать над этим и приводить в порядок мир. Дикарю нужна идея, что бог мог создать мир из ничего. Он всегда думает, что бог создал мир из плохого материала, в котором человек может жить. Если мы поставим вопрос, как может быть мир упорядочен так, что люди могут в нем жить, то можем прийти к выводу, что его должен был упорядочить разум.

Я не стану читать лекции о том, чем объясняется целесообразность, которую мы наблюдаем в миро, но достаточно указать на одну основную научную идею объяснения этого мира. Такой мир, части которого не прилажены друг к другу, т. е. части которого разрушают друг друга, такой мир не будет устойчивым, в этом разрушении части его должны дойти до всеразрушения, если они не приладятся таким образом, что смогут сосуществовать.

Стало быть, априорно можно сказать, что мир в течение определенного времени должен быть слажен таким образом, чтобы его части могли сосуществовать. Если мы говорим: «существует многообразный мир, со многими Частями», то мы говорим тем самым: «частями, приладившимися друг к Другу в известном примитивном, грубом порядке». (II он действительно примитивен, он действительно груб.) Ведь мир далек от полной «разумности». Мы видим, какая масса страданий на Земле. Там, где дело идет о живых существах, разве мы можем сказать, что мир хорошо устроен, что в мире нет страданий, когда каждый момент жизни покупается ценой гибели мириад существ разумных, полуразумных и т. д.? Сам человек живет, постоянно пожирая какие–нибудь живые существа, живет убийством. Начиная с самых низших, еще незримых миров, мы видим борьбу, страдания, зло. Нельзя говорить, что свет устроен хорошо. Но он в некоторой степени сладился, потому что все неустойчивое в мире должно разрушаться до тех пор, пока не наступит какое–то относительное равенство.

Но теперь нам говорят, что бог создал мир из ничего. Тут мы встречаемся с самой нелепой идеей, которую, подумавши, не может принять даже самый неумный человек, верующий в бога. Неверующий человек может принять какую угодно идею о боге, ибо он не боится компрометировать бога.

Если мы сейчас спросим верующего, в какого бога он верит, то, конечно, всякий верующий скажет, что он верит только в абсолютного бога, т. е. такого бога, который всеблаг, всемогущ, вездесущ и вечен. Получается так, что бог вечен и в течение бесконечного количества веков бог существовал и никакого мира не делал, но потом почему–то в одну известную минуту взял да и сделал мир! Что же это значит? Что же, бог догадался о чем–то или соскучился? Как же это произошло, что он вышел из своего существования, которое всеблаженно, и рядом с собой создал мир, который далеко не всеблажен. Каждый из вас, когда у него что–нибудь болит, скажет: Нет, мир не всеблажен, страдание есть». Вот в один прекрасный день, а может быть и не день, так как дня еще не было, бог удосужился и создал мир, наполненный злом и всевозможными страданиями.

Поистине можно сказать, что бог тогда сошел с ума! Он создал рядом с собой мир, полный греха, но ведь это было преступно с точки зрения бога, если допускать, что он все знает и может! Если бог всегда равен самому себе, то и мир всегда должен быть равен самому себе, потому что самый лучший бог должен иметь самый лучший мир, но мир, повторяю, полон зла и полон греха. Это есть коренное внутреннее противоречие. Когда мне говорят: «Вы не можете объяснить, как создан мир, а мы можем объяснить: его создал бог», то на самом деле говорят глупую вещь, ибо вездесущий, всеведущий, всеблагий бог создать такого мира, какой мы наблюдаем, не мог. Такой бог предполагает или отсутствие мира, или существование мира всегда в гармонии с богом, а не такого «грешного».

Перейдем теперь к богу–мироправителю. Тут мы уже должны выдвинуть вперед не наши соображения научного характера, а наши соображения общественно–морального характера. Так называемые деисты[208] заявляют, что бог правит миром через разум. Часто говорят: бог есть душа, есть разум мира; мир существует в боге, и бог его хранит, бог его упорядочивает, бог делает так, что этот мир живет и что он благ, благоустроен.

Другие буржуазные мыслители, пантеисты[209], заявляют, что они даже не отличают бога от мира, что вся вселенная проникнута этим всемогущим, вездесущим богом, этот бог воодушевляет каждую частицу вселенной и всю ее вместе. Почему мы не можем принять такого представления?

Прежде всего посмотрим на то, хотим ли мы его принять. Это очень важная вещь. Один из позднейших философов, выступавших за веру, повторил то, что говорил еще более великий философ, Кант[210]: о боге нельзя сказать, что он есть, и нельзя сказать, что его нет. Потому что если мы скажем, что он никак себя не проявляет и может для наших чувств проявить себя только через явления природы, то мы этим самым скажем, что он находится за пределами нашего опыта. Но обо всем, что есть в нашем опыте, можно спорить, есть оно или нет, потому что можно привести доказательства, а о том, что за пределами нашего опыта, о том, что запредельно, мы не можем ничего утверждать. Так что, если мы скажем «бога пет», а вы скажете «бог есть, но он запределен», то спорить нельзя, потому что нельзя привести доказательства того, что бог есть, но только себя ничем не проявляет.

Тогда, говорят Джеме[211] и Кант, выступает человеческий разум, человеческое сердце. Человеку так страшно подумать, что он автомат, который может быть каждую минуту мучительно разрушен, что человек жаждет видеть где–то за Солнцем, за звездами отца небесного, который хранит его, который в конце концов делает этот мир приемлемым, который как–то вознаградит его за страдания, который как–то проведет гармонию, к которой человек стремится, и весь этот ужас, который мы вокруг себя наблюдаем, устранит. Эта жажда надежды на лучшее, эта жажда истолковать мир так, чтобы в нем мыслимо было жить, есть основание веры.

Человек жаждет этой веры в бога, ему нужен царь, потому что он привык повиноваться в жизни, потому что в жизни он раб, ему доставляет наслаждение говорить: «Я раб божий». Он проползет на брюхе перед каким–нибудь начальником, и ему не противно ползать на брюхе, ему страшно приятно предположить что он в руках божьих. «Да будет воля твоя», — твердит раб и произносит другие рабские изречения, которые дают возможность человеку успокоиться. Но иногда он задумывается и спрашивает: почему же праведник оказывается несчастным и умирает среди несчастия, а грешник, тот самый насильник и лукавец, которому в жизни удается все именно потому, что он ничем не брезгует, попирая голову этого праведника, делается все выше и выше и кончает свою жизнь в почестях и богатстве, и почему этот насильник не испытывает на себе длани всемогущего бога? Почему бог зримо не протянет руку тому, кто уповает на него? Если есть справедливый и благий бог, то каждый человек не может не спрашивать его: «Боже, почему ты это терпишь, почему справедливость твоя может существовать рядом с жизнью, пропитанной неправдой, которая царит на Земле?»

На это можно давать разные ответы, и религия давала их. Прежде всего: бог правду видит, да не скоро скажет; бог грехи терпит; или: ну, вот, ужо придет время, и он все разберет. Почему он терпит — вещь опять непонятная, ибо благий бог должен был создать наилучший мир. Если он не создал этого мира, то или он не смог, или но знал, что из него получится. Если он допускает возможность, чтобы мир мучился и страдал, и говорит: «После дождичка в четверг ты получишь блаженство», я спрашиваю, зачем богу нужно было играть в игрушки, заставить целый ряд душ, подобных ему, страдать и грешить для того, чтобы в один прекрасный день привести все к благу? Но наивный ум верит в эту сказку: через тысячу лет, через две тысячи, а может быть, завтра придет спасение, пути господни неисповедимы!.. Рабская душа допускает и рабское объяснение. Из послания апостола Павла мы видим, что когда угнетаемые задаются таким вопросом, то апостол спрашивает: «А ты кто, человек, что смеешь рассуждать против бога?»[212] Рабское рассуждение, рабский ответ! В течение всего периода времени, когда в человечестве преобладало рабство, крепостная зависимость, холопство, они, эти рабы, эти холопы, очень легко мирились с таким представлением о боге.

Есть еще другое объяснение, оно также неприемлемо по тем самым соображениям, о которых я только что говорил, но оно как будто, с другой стороны, все же более приемлемо. Это, во–первых, так называемое мессианическое верование. Оно заключается в том, что когда–нибудь в будущем, благодаря какому–то особому посланнику бога, человеку, людям на земле будет хорошо жить. Оно относит правду божию к будущему. Другое представление, которое в христианстве живет рядом с представлением о страшном суде, — это представление о загробном мире. В дохристианских религиях мы находим уже это представление. Исповедующие его говорят, что на земле есть грешники и праведники, что праведники страдают на земле, а грешники счастливы в этой жизни, но на том свете будет совершенно иначе. На том свете праведник получит венец сияющий, будет допущен в рай, где его будут ласкать гурии[213], одним словом, какому народу как больше по вкусу проводить время, а грешник будет терзаться всеми муками ада, или, как говорит Тертуллиан, мы будем там сидеть словно в театре и будем смотреть, как будут мучить господ, которые нас давили и мучили здесь, и это доставит нам наслаждение.

И в «книге любви», евангелии, приводится та же мысль. Там рассказывается о том, как бедняк Лазарь питался крохами, падающими со стола господина его. Умер богач, и Лазарь, бедный праводник, сидит на лоне Авраама, а богач томится в огне и просит, чтобы он дал ему хотя бы каплю воды, и бедняк (они добродушны в большинстве случаев) забыл обиду и говорит: «Вот я принесу ему сейчас воды напиться», но Авраам, который мыслит божественно, т. е. беспощадно, палачески, говорит: «Нет, ты не должен этого делать, он должен гореть в огне вечном»[214]. В этой «книге любви» вы постоянно видите изречение «ввергнуть в тьму кромешную, где будет плач и скрежет зубовный». Нигде самый жестокий правитель не проводит этого так решительно, как христианский бог. Не смерть, а вечная мука, и притом самая изысканная, какую только можно себе представить, ждет грешников.

Теперь мы спрашиваем себя: если это так, если правление божие может быть признано праведным, потому что он исправляет ошибки на том свете и там, на том свете, существует воздаяние, то можем ли мы сказать: «Праведен ты, господи, и праведен суд твой»? Нет, мы должны сказать: «Когда вы, священники, стараетесь спасти таким образом вашего бога, вы его топите окончательно, вы делаете его совершенно неприемлемым». Почему?

Сейчас мы это очень легко докажем и докажем неопровержимо, самыми простыми терминами, против которых ни одно разумное существо не может возразить. Бог наказывает грешников. Мы спрашиваем себя: почему же грешник грешен, по какой причине? Мы знаем, что, по вашему представлению, если говорим с верующими людьми, бог создал мир из ничего. Он всемогущ и мог создать его, каким хотел, он всеблаг — значит, мог создать самым лучшим. Он всеведущ, т. е. заранее знал, что выйдет из его создания, и вот он создал такой мир, в котором я оказался грешником. Я его спрашиваю: «Почему ты создал такой мир, в котором я оказался грешным?» И никак из этих клещей вы не выйдете, ибо он мог создать мир, в котором не было бы грешников.

Верующий человек вам скажет, что бог создал мир безгрешным, но вот Адам взял да и согрешил, и за это мир теперь расплачивается. Я спрашиваю: почему же Адам, которого бог создал по образу и по подобию своему, стал грешить? Почему он, когда ему Ева подала яблоко, не сказал ей: «Нет уж, пожалуйста, не надо, кушай сама!» Адам должен был сказать богу: «Ты, всемогущий, создал меня плохим, вложил в меня плохой характер, а теперь ты же меня выгоняешь из рая! Где же твоя справедливость!» Правда, для этого как будто есть оправдание. Адам мог сказать: «Бог создал меня хорошим, но меня соблазнила Ева». Но и тут оправдания никакого быть не может, так как Ева создана самим же богом из ребра Адамова. Но Еву соблазнил змий, а это есть дьявол, и тут уже радостно заявляют нам, что бог посеял, видите ли, одну хорошую пшеницу, но пришел «враг человека» и посеял плевелы, т. е. все зло происходит от сатаны.

Но тогда мы спрашиваем верующих: эта темная сила — сатана — она равна богу или нет? Если она приблизительно равна так, как Деникин Красной Армии, тогда надо с ним драться, и тогда, значит, бог не всемогущ, ибо всемогущий может все уничтожить в одну минуту. Если сатана — темная сила, то почему же бог допускает существование сатаны, если в результате существования сатаны человек, часть человеческих «душ», будут гореть в аду неугасимым огнем!

Это, конечно, очевидная чепуха, и мы только потому об этом говорим, что люди старые, которые еще не успели этого продумать, говорят об этом как о чем–то разумном. Но когда люди умные, ученые начинают повторять те же самые россказни только иными, более учеными словами, то мы говорим, что это слабоумие, мешающее им понять истину, ибо из их противоречий выпутаться нельзя. Можно выпутаться только, признав бога не всеблагим, не всеведущим, не всемогущим.

Но мне кажется, что такого бога верующему человеку не нужно. Если мы скажем, что бог есть, но мир существует сам по себе, то мы разрушим единственное очарование, которое есть за богом. И человек очень могуч, и человек многое знает и в сердце своем носит добро. Лучше надеяться, что человек опытом своим и умом уничтожит то неприятное, тот хаос, который существует в природе. Допускать же существование бога, который не всемогущ, не всеобъемлющ, — это нежелательно ни с какой стороны. Всемогущий бог, по крайней мере, желателен со стороны сердца. Но если в мире есть страдание, а оно есть, если в мире есть грех, а он есть, то в таком случае бог не может быть всеблагим, вездесущим, всезнающим.

Правда, есть еще одно объяснение: бог дал человеку свободную волю. От этой–то свободной воли вся беда и произошла. Это жалкий прием! Хорошо, бог дал ему свободную волю. Знал ли бог, что из этой свободной воли произойдет зло? Знал, ибо он всеведущ. Итак, он сознательно дал свободную волю, зная, что она целую массу людей погубит. Что значит свободная воля? Это значит, что человек свободно проявляет свое «я», свой характер… и я всегда могу сказать богу: «Если моя свободная воля повела меня в дурную сторону, а свободная воля какого–нибудь другого человека повела его в хорошую сторону, то я спрашиваю себя: почему ты мне не дал такой воли, как ему? Почему в меня вложена такая воля, которая влечет в дурную сторону?» Если все происходит от бога, если нет другого источника бытия, то каждый грех совершает бог, каждое преступление имеет свой корень в нем, и он никого карать не имеет права. Если бы он действительно существовал и сидел на каких угодно престолах и был окружен сонмом каких угодно ангелов и гремел громами, то современный человек все равно должен был бы ему сказать: «Ты тиран, и признавать тебя я все равно не могу, так как я не раб, а свободный человек!»

Если бы такой человек сидел в раю, то он там должен был бы устроить революцию такую же, как на земле, так как в аду сидят грешники, которые попали в ад не по своей вине, а по вине бога, не сумевшего создать такой мир, в котором не было бы греха.

Поэтому все традиционное представление о божестве совершенно не выдерживает критики, оно неприемлемо для свободного, гордого человека, который привык рассуждать своими мыслями, своим разумом, который не позволит себя морочить и сердце которого полно искренней любви.

Если мы, люди коммунистической совести, не кричим криком по поводу каждого страдания, то это потому, что кричать глупо, мы сами во многом виноваты, а если бы бог был, мы должны были бы быть самыми страстными богоборцами, ибо бог имел все возможности сделать нас хорошими, а он сделал нас грешными, жалкими, ограниченными. Достоевский говорил: бога я готов принять, но мира не приемлю. Но так как мир есть действительность, то незачем омрачать свою мысль, незачем искушать свое сердце представлением о скверном правителе. Крестьяне прежде говаривали: «Сам–то царь хорош, только до него далеко, а до бога высоко». И как в царстве какого–нибудь богдыхана творилось много неправды и как какой–нибудь крестьянин считал, что царь все знает, да к нему далеко, и старался подать челобитную какому–нибудь вельможе, так, совершенно так же верующий человек, как мы его наблюдаем в церквах, начинает молиться какому–нибудь святому для того, чтобы богоматерь или другие замолвили словечко богу.

Полная аналогия всему тому, что мы видим в отношении земной жизни! Как какой–нибудь безграмотный крестьянин хочет подать челобитную и идет к адвокату, потому что он не знает, как говорить с чиновником, так крестьянин, когда случится засуха, идет к священнику и говорит: «Похлопочи там где–нибудь в небесном департаменте погод, для тебя лучше сделают».

Однако мы очень сильно отличаемся как от буржуазных верующих, так и от буржуазных неверующих. Буржуй верующий, если он образованный человек, придумывает утонченную религию; если он образованный человек, он понимает, что на этом рае или аде далеко не уедешь, но вместе с тем он думает, что ему самому нужна вера. Относительно трудящихся он совершенно убежден, что им вера необходима. Когда я был в ссылке в Тотьме и там архимандрит что–то напакостил, то мне содержатель местной пивной говорил: «Дурно делает архимандрит, потому что когда архимандрит ведет себя предосудительно, то вера в бога падает: тогда всякий придет, да и хапнет , мою выручку». У него было такое убеждение, что если полицейский может потащить вора здесь в кутузку, то ангел может потащить его в ад на том свете. И вор этого особенно боится, ибо полиция может прозевать, а небо всеведуще.

Буржуй и для себя жаждет бога, потому что есть явления, которые он но может объяснить. Явления природы ему может объяснить какой–нибудь ученый, но в общественных явлениях он чрезвычайно зависит от каких–то случайных сил. Сегодня он выиграл на бирже, а завтра нет. Тысячи случайностей даже самого крупного буржуя делают игралищем каких–то неожиданностей в его повседневной жизни. Любят его или не любят, здоров он или нет — все это тоже плохо поддается учету. Все это заставляет человека разбираться и выбирать из нескольких представлений или то, что миром правит случай и что он сам есть игралище этого случая, который не поддается учету, или другое представление, а именно — за этим случаем есть какая–то сила, провидение, которое этим случаем руководит.

И вот с фатальной силой известная часть буржуазии, буржуазных мыслителей примыкает к этому учению, тем более, что на это их наталкивает желание сохранить бога как полицейскую силу для бедных. Такой буржуй не может даже хорошенько сказать, доброе ли это провидение или злое. Иной из буржуев верит по–христиански, иной по–теософски[215], иной верит, что есть не только добрый бог, но и злой. Но вера во что–то мистическое, что–то таинственное продолжает быть ему присуща.

Я могу остановиться еще на одном веровании, очень утонченном, и разобрать его на всякий случай, если здесь есть люди, которые к нему чувствуют пристрастие. В первые века христианства развивается особое представление о боге, на первый взгляд логичное. Это — представление о боге, которое развернули неоплатоники[216]. Их вера заключается в том, что бог никакого мира не создавал. Он, действительно, всеблажен, всемогущ, вездесущ, по материя, которая есть зло, которая есть грязь, которая есть абсолютное отрицание бога, от века существует рядом с ним. Так они существуют, не трогая друг друга. С одной стороны — божество, чистый свет, с другой стороны — абсолютный мрак, который есть материя, и вот мы являемся каким–то неведомым путем попавшими слабыми искрами этого бога, затерявшимися во мраке. То, что мы затерялись во мраке, то, что мы пленники материи, — это сказывается в наших страстях, в нашей любви к этой материи, в том, что мы прикованы к земному, а то, что мы святые, то, что мы тянемся к свету, сказывается в нашей тоске, в нашем желании вернуться в тот свет, спокойствие, о котором нельзя сказать, бытие оно или нет.

На востоке это учение развито еще более широко, оно было своеобразно развернуто учителями буддизма[217]. Все живое стремится вырваться из этого миража явлений для того, чтобы перестать быть, но это «перестать быть» не значит уничтожиться, сделаться равным нулю. Это значит потерять все страсти, всякое, желание двигаться, всякую жизнь, ибо жизнь предполагает изменение. Если бы мы были всеблаженны, то мы но изменялись бы, мы застыли бы и перестали проявлять себя. Такое существо ничем себя не проявляет, но оно потому себя ничем не проявляет, что оно всеблаженно и в блаженности своей оно вечно. Это, по буддизму, нирвана. Это уже не райское представление о боге. Человек хочет как–то вырваться из этого болота бытия, в котором он далеко не всеблажен.

Это миросозерцание, жаждущее обмана. В многострадальной Индии после страшных общественных невзгод, когда голод, эпидемии, внутренние раздоры совершенно потрясли человеческое сердце, или в греко–римском мире на его закате, когда каждый сенатор дрожал перед императором, который мог отнять у него не только имущество, но и жизнь только потому, что он богат, и когда император в свею очередь дрожал перед своим вольноотпущенником, чтобы он не распорол ему брюхо, а солдат трепетал, чтобы император, заметив его взгляд, не бросил его на съедение львам, — вот в таком мире, где не давала удовольствия с никакая жизнь, где не было надежды впереди, там оставалось только надеяться на то, что можно как–то вырваться из этого материального ада. К любви, к жизни, к природе, могущей доставить радость, относились, как к греху. Человека, отказавшегося от всех радостей жизни, считали за идеал, считали за самое высокое, что может быть достигнуто человеческой душой.

Если свободный человек нынешнего времени отбрасывает религию раба, то современный активный борец говорит: оставьте меня с вашей нирваной! Нирвана навевает на него непроходимую скуку. Лсссинг[218], великий немецкий критик, сказал: если бы бог в одной руке держал истину, в другой — искание истины, я бы сказал: оставь истину для себя, мне дай искание. Современный человек говорит буддисту: «Оставь это блаженство для себя, для меня важнее видеть всегда новое, я хочу творить!» Нынешний европеец прежде всего пролетарий, сознательный пролетарий, любит труд, любит природу, он любит борьбу, он рвется не к блаженству, а к постоянным, вечно идущим вперед завоеваниям в области знания, красоты и правды. Поэтому нам миросозерцание буддизма чуждо, поэтому мы не хотим его. Мы не хотим отказываться от жизни. Мы знаем, что она нас заставляет страдать, но мы знаем также, что испокон веков наши отцы, деды и мы сами формируем этот земной шар, мы видоизменяем эту землю и эта–то работа доставляет нам содержание жизни, это отвечает нашему идеалу.

Мы идем к тому, чтобы перед нами вспыхнули реальные идеалы, еще более отдаленные от теперешней нашей жизни. В этом наша жизнь и наше счастье. Поэтому про такого бога, который спит во всеблаженном состоянии, мы не хотим слышать. Это бог усталых людей, а мы не устали. Мы молоды, в нас силы кипят, и мы считаем себя выше этого бога. Мы не можем верить в этого бога — богдыхана, покоящегося где–то в непробудной дремоте. По причинам научным мы тоже не можем в него верить, потому что нельзя привести ни одного веского доказательства его бытия. Это есть выдумка, за которую с точки зрения научной нельзя сказать ничего, и тем самым она бесповоротно падает.

Возьмем теперь буржуазный атеизм. Когда типичный буржуа становится неверующим, когда он не верит «ни в сон, ни в чох», тогда он становится негодяем, потому что, когда он верит, тогда его сдерживает страх суда божия. Ничто другое его сдерживать не может. Его индивидуалистическая совесть целиком связана с богом. Даже величайший мудрец буржуазного мира, Кант, говорит: человек не должен спрашивать награды за добро, которое он делает. Он может не верить в то, что зло будет наказано; Он должен исполнять свой долг только в силу этого самого долга. Если он для своего поступка допускает какое–нибудь другое объяснение, он уже не моральный человек. Казалось бы, на какую высоту поднимается Кант! А между тем он допускает существование бога! Он говорит: мы не можем отрешиться от веры, что бог направляет нас к добру. У Канта нет уверенности, что буржуазный человек может удерживаться от совершения злых и выгодных ему поступков, если сможет совершать их безнаказанно.

Когда я говорю о буржуазном человеке, я говорю не только о капиталисте, но и о всяком собственнике. Собственность наставляет его: вот твой домишко, вот твои детишки — конкурируй. Но в этой конкуренции нельзя прямо красть у своего ближнего. Если ты будешь конкурировать так, что украдешь что–нибудь, то тебя засадят. Конкурировать можно лишь в пределах закона. Но зато в пределах закона ты можешь пустить по миру и своего конкурента, и своего рабочего, и, чем больше ты наживешь, тем больше тебе честь и слава. Каждый буржуй не может думать ни о чем другом, как о том, как бы ему побольше эксплуатировать своих ближних. Весь буржуазный строй есть строй эгоистический. Поэтому буржуазная политическая экономия говорит: мы берем за основу человека–эгоиста, который стремится к прибыли. Это так же верно, как то, что тяжелые предметы падают на землю. Остальное является исключением. Но если остальное является исключением, то оно все же может умеряться совестью.

Человек может говорить себе: да, но есть и другие законы! В течение 6 дней конкурируй, надувай всех своих покупателей, а в 7–й день такой человек идет к обедне, где ему говорят: люби ближнего твоего! Буржуй, может быть, будет бить себя в грудь, будет налагать на себя эпитимии[219], будет ставить пудовые свечки перед иконой, построит целый монастырь. Если это будет более культурный европеец, то он, потрясенный словами какого–нибудь профессора о высоком и прекрасном, считает нужным открыть университет, потому что это, по крайней мере, успокоит его на тот предмет, что он грабит, грабит и грабит, а для души–то что же? Надо подумать и о душе!.. Этот вопрос о душе задает и какой–нибудь Пахомыч и Карнеджи[220]. Им думается так: «Или у нас нет никакой души, и, стало быть, все тлен и чепуха? Хотелось бы думать, что есть бессмертная душа, которая ведет человека в сторону добра. И по крайней мере один процент нашей наживы мы будем откладывать на это добро».

Никто не будет говорить о том, сколько людей он пустил по миру, а все будут знать и говорить о том, что он построил университет! Эти соображения как–то хоть немножко умеряют буржуа.

Но когда он знает, что все позволено и из него вырастет лопух, тогда он знает только разгул, разврат, все, что может доставить удовольствие. «Берегись, конечно, полицейского, берегись суда. Но что касается бога, что касается совести, долой ее — это устарело, пора от нее отделаться. Все хорошо, что может безнаказанно доставить мне наслаждение». Так рассуждает атеист буржуазный.

И очень часто люди говорят: вот к чему приводит неверие. Неверие — это отсутствие всякой любви. Неверие — это оголтелость именно потому, что буржуазно мыслящий человек, все равно — капиталист или мещанин, но может себе представить иначе источника любви и подвига самоотвержения, как эгоистично. Для других человеческая личность может быть доброй только постольку, поскольку человек верит в бессмертие и в какой–то отчет в другой жизни. Мы коммунисты, мы люди нового миросозерцания, мы отделались от старой веры совершенно, но не впадаем в какой–нибудь нигилизм, на который указывают нам разложившиеся индивидуалистические типы, потому что коммунист не считается прежде всего со своей личностью, как главной ценностью. Ему вера не нужна. Не только потому, что отвращение внушает ему бог, который обо всех печется и вместо с тем строит скверный мир, но и потому она ему не нужна, что у него есть другой источник силы, который делает его великим и фактически бессмертным.

Буржуй в своем мире отгорожен от других людей тысячами перегородок. У настоящего социалиста пет перегородок. Он не отделяет себя от других, и особенности от рабочих. Рабочему получить такое миросозерцание помогла сама жизнь. Она помогла ему стать на эту высшую ступень человеческого самосознания, она научила его тому, что его «я» своей смертью может этому «мы» помочь. И для него настолько это реально, что ему нельзя говорить одним языком с мещанином, для которого, как я говорил, существует такое миросозерцание: если моя душа бессмертна, то я связан с потусторонним миром, а если я только от колыбели до гроба, то с чем я связан?

Эти два миросозерцания настолько различны, что буржуй совершенно не может понять психологию коммуниста, как какой–нибудь добропорядочный священник не может ему поверить, что можно быть атеистом и можно сказать: «Вот я лежу на смертном одре израненный, и я вместе с тем с радостью думаю о том, что будет завтра и через 20 лет, я думаю о тех женщинах и детях, о внуках, как они будут жить. Я оглядываюсь на человечество в прошлом, смотрю на то, как волнуется оно вокруг меня, и, глядя вперед, я вижу гигантскую силу человечества, вышедшую из недр хаотической, неясной, мучительной природы. Делая постоянные завоевания над этой природой, мы постепенно изобрели ту технику, которая дала возможность человеку наложить свою руку на природу, но наука, техника, поскольку они остались в руках только меньшинства, создают целое море бедности, целое море страданий. И я вижу, как в этом человечестве его наиболее забитые, исстрадавшиеся части начинают организовываться, постигать ту истину, что, до тех пор пока человек человеку — волк, не может быть настоящего могущества, и человек не может обрести ключи к своему счастью. А потому надо, чтобы люди стали братьями, тогда создается единая душа человечества, способная планетами играть, как золотыми мячами. Этого надо достичь во что бы то ни стало, и этого нельзя достичь россказнями о такой правде, о какой говорит господствующая религия.

Этого можно достичь только мечом. Потому что часть человечества безнадежно погублена своими привилегиями, потому что, пока эти привилегии не потрясены, не сломаны до конца, она не может расстаться с ними. И вот, живя в такой момент, когда вздымаются .первые военные волны к тому, чтобы устроить на земле царство правды и развернуть перед человечеством горизонты, его стремление к идеалу, мы чувствуем себя счастливыми и совершенно мало думаем о том, умру я в субботу или в воскресенье, через год или два года. Это почти ничего не значит для меня. Я считаю, что я маленькая щепочка, которая кружится в этом водовороте, но у меня есть маленький запас сил и я, отдаваясь великому делу, могу вместе с другими привести к тому, что победит то, что я считаю добром, а не то, что я считаю злом».

Это не новая «вера». Верят там, где не могут знать. Это новое знание, которое переживает отдельные человеческие единицы. Мы пе верим, а знаем, что мы стоим на правильной дороге. Мы с гордой песней идем в эту борьбу, и нам кажется жалким, как свечка перед солнцем, то, чем стремятся заменить это миросозерцание религиозные люди. Мы говорим, что это хлам, это груда разлагающегося мусора.

Я получил здесь одну записку, но, очевидно, товарищ, писавший ее, но ожидал, что я здесь скажу. Он вообразил, что я скажу, если нельзя верить в бога, то нужно стать атеистом на буржуазный манер и жить в брюхо. Нет. Он очень ошибся. Тот энтузиазм, который окружает нас, не меньше того, который переживали христианские мученики, с той только разницей, что, если вы спросите христианского мученика: «Почему пошел ты на страдание?» — он скажет: «Я хотел приобрести венец мученичества», а революционер скажет: «Потому что я люблю людей». И тогда судите, кто из них святее и чье мировоззрение выше. Одно из них — все еще рабская религия. Это все еще «твори волю пославшего тебя», а другое говорит: нас никто не посылал, и мы не слуги, которых отправили за каким–то делом… Мы жили жалкими бедняками, валявшимися в грязи, и всякая свинья могла нас съесть. Природа могла растоптать. Но так как мы явились организованными существами, мы смогли развернуть наши знания и чувства. Мы, постепенно видоизменяясь, начинаем отличаться от самых разумных животных, и мы стали постепенно завоевателями — архитекторами мира.

Мы поставили перед собой определенный идеал и соответственно этому идеалу пересоздаем вселенную, начиная с земли. Кто такое «Мы»? Нам могут сказать: «Вы можете это сделать, вы, которые живете всего 60—70 лет?» Но ведь мы говорим вообще о человеке. Отдельные человеческие личности могут рождаться и умирать, а человечество постоянно живет, и оно не только живет, оно развертывается и стоит на пороге, с одной стороны, грубой силы, с другой стороны, настоящего братства. Маркс учит: настоящая человеческая история начнется, когда не будет раба и господина, когда не будет людей ученых и людей физического труда, когда люди братски разделят между собой бесконечное многообразие всякой творческой работы и, помогая друг другу и переплетаясь друг с другом золотыми нитями, не будут бояться смерти, а в каждом рождающемся будут приветствовать новое проявление единого человечества, а то, что было до сих пор, есть лишь печальное и трудное введение в историю.

Вот почему, товарищи, нам нельзя верить в бога — потустороннего творца мира или в бога, который является хозяином либо целью мира, словом — ни в какого бога.

Против всего этого возмущается наша научная, наша моральная совесть. И когда нам говорят: «Вы разрушаете этот храм, но что создаете на его месте?» — мы отвечаем: «Мы создаем храм, гораздо более величественный. Мы создаем веру человека в себя». Когда христианство кричало о страшном суде, когда кричало о боге правды, который хочет очистить землю, то оно ждало этого страшного суда в лице сына божьего, который сойдет с небеси, окруженный ангелами. А мы не только пророчествуем, мы делаем. Но только вместо ангелов мы ставим само сознательное человечество.

«Страшный суд» начался. Но мы на этом но успокаиваемся и даже не спрашиваем, почему это «судьба жертв искупительных просит». Мы знаем, что природа не имеет в себе никакого сердца потому, что природа есть необъятный разлив сил и энергии, нецелесообразный, который создает и разрушает в слепой игре, в борении частей. Но из этого борения частей возникла мысль, возшп; ее величайший представитель, которого мы находим в нашем опыте, — человек. И этот человек, упорядочивая спои внутренние силы, иачинают понемногу развертывать свою власть над природой, чтобы принять то, что в ней есть хорошего, сломить то, что в ней есть дурного, и пересоздать ее. Пересоздать общество, пересоздать мир! До тех пор делать это, пока человек почувствует себя удовлетворенным и пока он не сможет сказать: «Правда и счастье мною обеспечены».

Но мы не кричим о таком рае и не думаем, что человек когда–то успокоится в трудах своих. Напротив, нам хочется сказать, что высшее счастье есть необъятное желание человека завоевывать все большее и большее и что нет пределов этому.

Приходит к нам какая–то усталая философия и говорит, что все это бесцельно. Мы говорим, что человек должен идти все выше со ступеньки на ступеньку, ибо человек в XX в., который хочет нести с честью это звание, хочет быть все лучше, и не сам по себе, а ведя за собой все человечество.

Нам не нужно церковных свечей и фонарей. Нам нельзя верить в бога, так же как нельзя верить в чурбан какого–нибудь тунгуза. Это прошло, как отмерло.

В отдельных закоулках мы все еще видим людей, которые молятся богу, которые надеются на бога и которые вследствие этого дурно выполняют свое человеческое назначение, которые вследствие этого искажают свое назначение, и, видя это, мы вынуждены не только отказаться от веры в бога, но мы должны бороться за то, чтобы и другие сбросили эти лохмотья и, надев лучшие одежды, стали бороться за лучшее человечество.

Это не есть тот нигилизм, которым нас пугают: «внутреннее опустошение», «лишение идеала». Это есть подъем на высшую стадию развития. К этому мы вас зовем. Это — есть новейшая моральная и научная точка зрения. Вот почему нельзя и не надо верить в бога и можно и надо верить в человечество, а для нашего времени в его авангард — пролетариат.

РЕЛИГИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЕ

Данную речь А. В. Луначарский произнес в апреле 1925 г. па I съезде Союза воинствующих безбожников СССР. Затем ее текст был опубликован отдельной брошюрой (Луначарский А. В. Религия и просвещение. Труды Первого всесоюзного съезда безбожников. Стенографический отчет, вып. 4. М., 1925).

Союз воинствующих безбожников (СВБ СССР) — существовавшая в 1925—1947 гг. массовая добровольная организация трудящихся, основной задачей которой было проведение научной атеистической пропаганды и высвобождение трудящихся из–под влияния церкви.


Товарищи, вы являетесь работниками того же третьего фронта, на котором работает и Наркомпрос нашей Федеративной Республики! Дело просвещения «< включает в себя неизбежно и борьбу с религиозными предрассудками, начиная от самых темных суеверий и кончая самыми утонченными формами религиозной мысли и даже идеалистической философией, которая, отказываясь от сколько–нибудь глубоких и наивных форм старой религии, старается сохранить хоть что–нибудь.

Весь этот темный массив в человеческой культуре, который мы называем в общем религиозной мыслью, религиозным чувством, есть тяжелое бремя на плечах трудового человечества. Это тем более тяжело, что значительная часть именно трудового человечества оказывается еще под его обаянием, оказывается еще скованной его темными цепями, а соответственный уклон многих так называемых образованных людей в область полной или половинчатой религиозной мысли способствует закреплению этих цепей. Самое своеобразное в нашей борьбе против религии заключается в том, что вражда здесь у нас самая сильная, самая глубокая… И тем не менее, как раз в этом месте нашего соприкосновения со старым миром, где взаимная ненависть очень жгуча и где опасность для обеих сторон очень велика, мы не можем пустить в ход никакого прямого оружия, мы совершенно не можем действовать открытой силою.

Не говоря уже об общей вредоносности религии, относительно которой нечего нам с вами распространяться, — нужно сказать, что и опасность непосредственная, социально–политическая опасность в этом месте фронта велика. Было бы в высшей степени легкомысленно считать, что так называемая живая церковь[221] — на самом деле только полуживая церковь, а противоположные ей церковные группы и вовсе мертвы. Нет, они представляют собой довольно, сильного зверя, с которым более или менее нам придется перемериться. Если бы Советская власть хоть сколько–нибудь качнулась, если бы открылись какие–нибудь отдушины для контрреволюции, мы можем сказать с уверенностью, что эта контрреволюция сейчас же сомкнется с церковными рядами и что церковь дернет за те многочисленные нити, которыми она располагает и которые могут воздействовать на еще далеко не вымерший фанатизм наших крестьян, просто обывателей, женщин, подчас женщин–работниц и т. д.

Это опасный враг, который, чувствуя сейчас, что мы сильнее, притаился, втянул в лапы когти, иногда старается даже ласково мурлыкать, окрашивается в розовый цвет, выдавая себя за «советское духовенство»..]

Политика нетерпимости с нашей стороны заблагостным учением для тех темных масс, среди которых мы его распространяем. Кроме того, мы вносим грамотность единственную, которая возможна. Почему вы нас отталкиваете? Почему вы не хотите нам дать простора? И глухим ропотом толщи населения поддерживают эти протесты, эти заявления мусульманских попов.

И тут нам нужно быть еще осторожнее, потому что одна из наших заповедей есть терпимость. Мы не можем от этого пункта нашей программы отойти. Всякому человеку предоставляется мыслить и верить, как он хочет. Мы можем переубедить людей, но мы не можем запрещать их верования. Если бы мы стали это делать, то в какое положение мы попали бы? По отношению к православной церкви мы, действительно, повели бы политику, резко противоположную царской, но по отношению к еврейской религии, мусульманской и другим — мы бы оказались в положении царских насильников. Нам могли бы сказать, что вот власть–то другая, а гонят нашу веру так же, как и при царской власти! Вот почему по всему этому фронту нам нужна величайшая осторожность. Но это делает этот фронт, может быть, и наиболее увлекательным.

Это — необходимость: не загонять ударами, а вырвать понемногу самые корни. Это —операция очень тонкая, но чрезвычайно плодотворная и чрезвычайно радостная. Потому что хорошо поставленная антирелигиозная пропаганда связана неразрывно и с общехозяйственным подъемом, и с повышением уровня грамотности, и с ознакомлением населения с естественнонаучными данными, которые просвещают его по части того, что творится в мире, ознакомляют его с законами и гнала бы болезнь внутрь. Ударяя церковь но танке, мы, в сущности, вогнали бы ее глубже, как гвоздь. Нам нужно не бить, а вырывать. Тут нужны другие, несравненно более тонкие приемы. Нам приходится не только не надеяться на физическую силу, на силу государственной власти по отношению к церкви, нам приходится бояться пустить в ход эту силу, нам приходится с величайшей осторожностью относиться даже к косвенным формам насилия, даже, например, к очень сверху вниз бросаемой насмешке, к издевательству власть имущих над тем, кто не смеет ответить, потому что такое преждевременное торжество над церковью прибавит усердие верующим, озлобит их, припаяет их серьезнее, чем прежде, к попам. А всякие формы поповского мученичества — это самый настоящий яд для нас!

Даже тогда, когда поп поступает, как контрреволюционер, когда попы хотели сорвать национализацию церковного имущества для помощи борьбе с голодом, когда, таким образом, за памп был огромный юридический перевес, разве кто–нибудь смел бы осудить нас за наши сильные удары по церкви? Мы этих ударов не сделали, и даже те, которые были нанесены некоторыми товарищами, не без основания потом осуждались. Некоторые товарищи потом говорили, что, в сущности говоря, те большие строгости, которые тогда пускались в ход, может быть, в конечном итоге принесли больше вреда, чем пользы, потому что, повторяю, каждый шаг, мало–мальски превращающий вот этого толстопузого пьяного взяточника попа, который отвратителен самому народу и постепенно вырисовывался в юмористический образ попа–обиралы, всякий шаг, который превращает его в стойкого защитника какого–то христова учения, готового своею кровью постоять за это учение, — есть прямой удар для нас. Мы должны заботиться о том, чтобы никоим образом не позволить священнослужителей, которых мы правильно используем в этом отношении, как юмористическую фигуру, бьющую по церкви, превратить в каких–нибудь исповедников и мучеников.

Если это так по отношению к церкви православной, то мы в Наркомпросе еще больше испытываем это по отношению к церкви мусульманской, магометанской. Она, в общем, если не прямо угнеталась, то косвенно была в опале при царской власти. Если мы ведем политику против муллы, против мечети и темных масс, а в мусульманстве преобладают именно темные массы еще гораздо больше, чем у нас в деревне, то темными массами это учитывается, как национальный гнет, как правительственная расправа над их национальным лицом, над тем, что для них дорого и свято. Прибавьте к этому, что школы мусульманские до сих пор во многих местах являются не светскими, а церковными школами Если мы их запрещаем и в то же время не можем дать сейчас же сети школ светских, потому что у нас нет достаточно мусульманской интеллигенции в Башреспублике или в Кирреспублике, то получается, что мы вырываем у них их арабскую грамоту и оставляем их в полной тьме, невежестве и неграмотности. А муллы на этом великолепно отыгрываются. Они заявляют: мы за Советскую власть, мы готовы собираться на съезды, именем Аллаха мы заявляем, что благословение Магомета лежит на Советской власти! Коран наш говорит почти то же самое, что говорил Ленин, — он является с социальными науками. Одно из самых сильных оружий, какое мы можем употребить против религии, — это есть разъяснение человеку того, как религия произошла, как развивалась, какую роль сыграла она, в общем, до сих пор и какую играет сейчас.

Словом, эта пропаганда, взятая под известным углом зрения борьбы с одним из страшных врагов, с богом мнимым и со всеми его вовсе не мнимыми приспешниками, чрезвычайно широка. Она требует от активного безбожника, от активного борца, участвующего в этой борьбе, широкого образования, хорошей подготовки естественнонаучной, хорошей подготовки исторической, знания быта тех людей, с которыми он говорит, большого знания их психологии для того, чтобы как–нибудь не обидеть их, не оскорбить, не оттолкнуть, кое–что медленно расшатать.

Все это задачи, которые требуют большого умственного напряжения.

Нечего говорить, что большим оружием против церкви является искусство. Церковь всегда сама была во всеоружии искусства: она развертывала великолепную архитектуру, вводила торжественные песнопения, красивые обряды, она взяла к себе на службу и живопись, и скульптуру, словом, все искусства служили церкви. И церковь умела очень хорошо привлечь к себе человеческие сердца. Делала это все она во имя своего возвеличения. Мы теперь, в свою очередь, и сатиру, и пафос наших революционных идей вооружаем всеми этими цветами искусства. Вооружая тонкими изящными стрелами художественного смеха, мы двигаем все это против церкви. Этим оружием искусства нам придется, вероятно, чем дальше, тем больше бороться против обаяния какого–нибудь «рождества христова» или «светлого христова воскресенья» со всеми его бытовыми прикрасами, со всей его церковной изузоренностью, которая влечет к себе даже тех людей, которые обычно и не думают о религии, р тут детские воспоминания влекут его на эту эстетику, на этот мед церковный! Что мы можем противопоставить атому наиболее яркого, как не наши праздники! Но необходимо, чтобы эти праздники были бы глубокими по замыслу, были бы завлекательны и создали бы новые и яркие страницы быта, создали бы такие же привлекательные формы общения между нами под красным знаменем, под солнцем зачинающейся жизни, которые сделались бы дорогими нашему сердцу, которые у наших октябрят, у наших пионеров превратились бы в такую твердую, насквозь разумную привычку к коллективному торжеству, в какую церковь сумела превратить свои праздники. Вы видите, какая это огромная, какая чрезвычайно значительная задача! Все это пока что находится еще в самом начале, в самом зародыше, потому что мы еще плохо подготовлены, потому что нам надо еще колоссально много учиться. Но когда мы вспомним, что всякий шаг в этой учебе делает из нас вооруженных воинов против самой гнетущей тьмы, которая тяготеет над нашими братьями, то, конечно, мы с великой радостью, с великой готовностью возьмемся за эту подготовку, потому что она обещает нам огромную радость победы над тем чудовищем, каким в наших глазах справедливо является всякая религия.

С этой точки зрения я считаю, что не может быть никакой наркомпросовской работы, начиная от первого букваря и кончая работой в вузах или работой в академиях, которая не была бы атеистичной, не была бы активно безбожной. Не может быть такой работы по антирелигиозному самопросвещению или по просвещению других, которая не была бы вместе с тем фронтом просвещения вообще. Здесь мы с вами абсолютно едины, и вы представляете собой только более квалифицированный и более четко, именно данным специальным орудием вооруженный отряд в общей нашей просветительной работе.

В. И. Ленин так часто, так выразительно подчеркивал, что как только мы отобьемся, как только мы защитим свое физическое существование, нам сейчас же нужно будет заняться цивилизацией, поднятием культуры наших народных масс именно в направлении здоровой научности, здоровых форм братской общественной жизни. И в тот момент, который мы сейчас переживаем, прямо можем сказать, смеем сказать и даже должны сказать, что нет теперь работы более важной, чем просвещенческая, в той ее части, где приобретаются необходимые для нас положительные знания, где народ технически вооружается для дальнейшего роста, так и там, где он оздоровляет себя и ассенизирует свою жизнь, где он впервые создает условия культурной гигиены, ибо церковь это — зараза, ибо церковь это — миазмы, отравляющие нашу жизнь, и огромное количество сил она отвлекает всякими бреднями о потустороннем мире и о судьбах души после смерти от реальных задач.

Мы должны с этим бороться, но не в том смысле, чтобы молодецкими, джигитскими наездами как–то врываться в церковь, разрушать ее, словом, действовать беспорядочно. Это было бы приемом какого–то торопыги, больше могущего наделать беды, чем на самом деле победить врага.

Наша задача должна заключаться в очень основательной, добросовестной и с необычайным напряжением производимой работе по самовооружению и затем по широкому просвещению масс. Это тот лозунг, который мы должны перед собой поставить. И если, как я уже сказал, каждый букварь должен начинаться не только словами «мы не рабы», но должен начинаться и словами антирелигиозной агитации, если мы каждому маленькому ребенку должны давать противоядие против того, что ему говорят в его семье, то с другой стороны ваша работа может и должна покоиться только на широкой базе общего, естественнонаучного и социального образования. Только вооруженный этими знаниями безбожник может действительно с реальными, конкретно ощутимыми плодами вести свою борьбу против церкви.

Я, товарищи, от всей красной армии просвещения приветствую ваш первый съезд, зная, что он во многом будет способствовать и наиболее блестящему целесообразному вооружению того специального отряда нашей работы, который, прежде всего, посвящает себя разрушению всякой религии и вместе с тем косвенно даст нам, всем просвещенцам, много интересных идей, ибо наша и ваша работа сплачивает нас в одно единое целое.

* * *

Переходя к вопросам, поставленным мне отдельными участниками съезда, их следует разбить на четыре основные группы: вопрос о религии и антирелигиозной пропаганде в школе, вопрос о выступлении против нас служителей культа, вопрос о сектантстве и вопрос о роли искусства в борьбе против религии[…]

Заданный мне вопрос о причине того, почему попы наглеют и иногда имеют тенденцию к нападению, в частности, например, Введенский, говорящий иногда то, чего не решаются сказать эсеры и меньшевики, объясняется тем нашим отношением к попам, о котором я уже говорил. Поп может обнаглеть, потому что мы боимся обидеть попа. Попробуй–ка Введенскому зажать рот! Скажут: «Ага, коммунисты испугались попа, им приходится прибегать к насилию», — и от этого звук его голоса не сделается ниже. Если бы мы загнали попов в подполье, мы получили бы колоссальную их организацию, и нам гораздо выгоднее высмеивать попов, доказывать их неправоту. Поэтому поп и чувствует, что он более обеспечен, чем меньшевик. Если выйдет меньшевик в пиджачке, мы с ним не будем церемониться, а выйдет черносотенец в рясе, если, конечно, он не скажет какой–нибудь очень чудовищной вещи, его не тронут, так как невыгодно для нас создавать гонение на церковь. Разумеется, этим пользуется и такой талантливый обманщик, каким является Введенский[…]

Необходимо остановиться на одном остром вопросе в разрезе антирелигиозной пропаганды, это — вопрос о сектантстве, которое является одной из опаснейших религиозных форм, в особенности тогда, когда сектантство приобретает как бы революционный характер. Ведь надо сказать, что религиозные протесты, антирелигиозные движения, революционная мысль, когда она опиралась на буржуазные восходящие волны или па пролетариат, когда она опирается на индустрию, на город, она очень способна выбиться из–под идеи бога, но когда она опирается на крестьянство, то хотя бы по той простой причине, что крестьянство, зависящее от погоды, гораздо труднее рвет с богом, революционные лозунги крестьянства и его вождей, его интеллигенции, выливаются в религиозные формы, и получается такая мешанина, которую так гениально отметил В. И. Ленин в Толстом.

. Что говорит В. И. Ленин о Льве Толстом, самом большом сектанте и самом влиятельном в этом лагере? Ленин не называет Толстого идеологом барства, аристократии, он говорит, что Толстой есть идеолог крестьянства, и это свидетельствует о высокой степени зоркости Владимира Ильича. Толстой — крестьянский идеолог, и его революционность, его противоправославие, его противоцаризм, его противокапитализм — все это симпатичные стороны, которые вытекают из крестьянского мировоззрения. Но дальше идет непротивление злу, дальше идет сохранение бога, стремление в своей душе найти спасение, далее — отказ от науки, техники и сажание капусты стародавним крестьянским способом, распад общества, натуралистическая хозяйственная организация при добрососедских отношениях — все это от плохого крестьянства, в этом сказываются дурные отсталые стороны крестьянства. И так всегда у сектантов. Чем лучше сектантство, чем более передовые воззрения крестьянства оно выражает, тем часто оно опаснее, потому что на эту удочку, особенно когда сектант искренний, талантливый человек, на эту удочку ловятся крестьянские сердца, и в атом есть яд старых религиозных предрассудков[…)

Толстовцы говорят: вы—коммунисты и мы— коммунисты, вы — противники власти и мы — тоже, вы говорите, что государство падает, и мы то же говорим. Вы говорите, что люди равны, и мы за полное братство. Мы — за любовь между людьми. А все–таки вы, коммунисты, утопаете в крови, вы взялись за оружие против оружия, вы отвечаете насилием на насилие. Вы обагряете руки с крови, как воины и как палачи, а мы нет. мы остаемся до конца верны нашему завету мира и любви. Это, конечно, подкупающая вещь. А когда вы их спросите следующее: коммунизм родился, коммунизм строится, а хищные звери, которые его окружают, хотят его затоптать, растерзать людей, которые первые проснулись и первые хотят принести людям искупление, и вот, когда мы будем защищаться от людей, которые придут с белым террором, вы где будете? Они отвечают: мы, конечно, будем в стороне, и мы будем призывать всех не браться за оружие. Ведь это косвенная служба реакции, и, конечно, реакция должна приветствовать, должна желать, чтобы было побольше толстовцев. Что это на самом деле, как не дезертирство!

И поэтому своими прекрасными фразами они разваливают наши ряды, они обезоруживают нас, они служат службу этому белому зверю, и если бы он пришел и стал творить суд и расправу, что бы они стали делать? Толстовцы, конечно, пищали бы и говорили бы, что это бесчеловечно, что они не могут молчать, они бы сказали: «наденьте веревку на мою старческую шею»! Но от этого ничего бы не изменилось, это чисто словесный протест. Поэтому мы должны ко всякому сектантству толстовского типа относиться с величайшей подозрительностью и зоркостью, но нельзя здесь употреблять и насилия. А иначе представители сектантства говорят: царь нас насиловал, и Советская власть надевает на нас намордник. Это — их оружие против нас. Нам нужно вести борьбу тем оружием, которым мы и должны вооружиться — идейным оружием. Вот почему ни один советский работник не имеет такой тонкой задачи, как мы с вами, безбожники, потому что мы пе можем употребить в ход силы, мы должны быть очень вежливы, очень мягки во внешней форме, а в конце концов вместе с этим должны быть гибки и сильны, как сталь, бить без промаха и попа и религиозные предрассудки. Мы должны в сердцах наших слушателей снискать симпатии, чтобы они слушали нас с доверием, чтобы они не замкнулись, потому что даже это есть форма насилия, когда ему кажется, что мы пришли и врываемся в двери его сердца; нужна большая осторожность и мягкость, а за осторожностью и мягкостью — больше силы, решительности, определенности в аргументации, которая могла бы производить величайшее разрушение в поповском лагере.

Поднятый здесь вопрос об отношении религии и искусства является вопросом огромного интереса, большой сложности и потому требует в полном объеме, конечно, особого и пространного доклада, так что коснуться его в настоящем докладе приходится только в нескольких словах. В частности, утверждение, которым пользуются и служители культа, что искусство и религия одно и то же, вещи, друг от друга но отделимые, основывается на совершенно чудовищном смешении понятий. Искусство есть лишь форма, а не какое–нибудь определенное содержание, и этой формой можно пользоваться для самых различных целей. Можно ли спрашивать: речь является религией или но является религией? Конечно, не является, но всякая религия пользуется языком, с другой стороны, языком пользуемся и мы для антирелигиозной пропаганды. Таким образом, нельзя утверждать, что есть какая–то связь между религией и речью. Точно так же и искусство. Искусство может быть религиозным и может быть антирелигиозным. Искусство есть только особого порядка метод организовывать действительность. Путем образов оно воздействует не на ум человека, а непосредственно на его чувство. С этой точки зрения, оно может служить всему, чему угодно, в него можно влить какое угодно содержание, контрреволюционное и революционное. Вот почему, поскольку религия великолепно использовала искусство, и нам придется бороться с религией на почве искусства. Конечно, искусство способно теми благороднейшими чувствами, которые овладевают нами, в такой мере вдохновить, что при помощи его можно с успехом бороться с религиозными баснями. Само собой разумеется, что религиозное чувство выражает идеологию определенных классов, а антирелигиозное — других классов, и каждый класс должен выражать свои мысли, свое мировоззрение всеми идеологическими методами, в том числе и искусством.

Общего вопроса об отношении религии и искусства я несколько раз касался. Это очень богатая тема, на которую,, как я сказал, можно было бы прочесть целый доклад, но я лишен возможности это сделать. Конечно, несомненен тот факт, что искусство как идеология, служившая все время господствующему классу, должно было довольно тесно слиться с другой идеологией, служившей господствующему классу, — с религией. Такая спайка очень часто случается. Религия охотно одевается в узорные одежды искусства. Художник очень часто оказывается под обаянием жреца, но когда появляется новая власть, которая начинает борьбу с религией, она тоже выделяет себе художников. В эпоху первого появления атеистической мысли в Греции она также вела художественным путем борьбу с религиозными предрассудками, — например, в некоторых произведениях Еврипида, во всем новом быте, глубоко жизнерадостном, который развертывала афинская буржуазия. То же самое произошло в эпоху Возрождения, когда аскетическая икона сменилась светской, радостной, высмеивающей часто попов, противопоставляющей радостную жизнь поповщине.

То же самое во время Французской революции, когда большой взрыв атеистической мысли сопровождало одновременное движение искусства, когда оно выдвинуло таких художников, как Давид, когда устраивали всякие празднества, имевшие атеистический характер. Так что власть, когда она боролась против религии, сама вооружалась искусством. Искусство это было, разумеется, молодое, не всегда оно равнялось с религиозным искусством, но иногда и превосходило его. В эпоху Возрождения это искусство поднялось на невероятную высоту. Атеистическая беллетристика имеет у себя большую библиотеку великолепных произведений за то время, когда буржуазия шла под знаменем науки. Так что здесь в искусстве — очень крупные ценности антирелигиозного характера. Что касается пролетариата, поскольку он будет выдвигать своим оружием искусство, оно, разумеется, будет лишено всякой примеси религиозности и, наоборот, будет выступать против религии и явится могучим орудием против того опиума, который варит церковь для отравы населения.

ХРИСТИАНСТВО ИЛИ КОММУНИЗМ?

20 и 21 сентября 1925 г. состоялись диспуты А. В. Луначарского с митрополитом А. И. Введенским. Стенограммы диспутов были изданы отдельной брошюрой (Луначарский А. В. Христианство или коммунизм. Диспут с митрополитом А. Введенским. Л., 1926).

Введенский Александр Иванович (1888—1946) — протоирей, затем митрополит, видный представитель церковно–обновленческого движения.

ДОКЛАД А. В. ЛУНАЧАРСКОГО

Товарищи! Я понимаю мысль устроителей этого диспута таким образом, что мы разделяем общую тему о взаимном отношении и соотносительной ценности миросозерцания коммунистического и христианского на два раздела. Сегодня мы, очевидно, будем трактовать этот вопрос под углом зрения общественности. Мы берем сегодня коммунизм как определенное общественное движение, устремленное к установлению определенной общественной правды, и под таким же углом зрения мы возьмем и христианство как христианское устроение праведного житья.

И вот с этой социальной точки зрения двух градов, взыскуемых разными способами, мы сегодня п будем обмениваться мыслями с моим оппонентом. Таким образом, из сегодняшнего своего доклада я устраню, насколько возможно, вопросы философские, т. е. вопросы того или иного толкования мира, вопросы миросозерцания; их мы относим к завтрашней дискуссии, Христианство и коммунизм как общественные устремления перекрещиваются между собой в некоторых исторических пунктах по существу. Знакомясь с историей социализма, которая вместе с тем есть, конечно, и история коммунизма, вы встречаете несколько раз анализ, изложение христианско–социалистических явлений.

Прежде всего—первоначальный христианский коммунизм (он так и называется в истории общественных движений), затем, позднее (в средние века и в XVI в.), все более и более значительные вспышки христианско–социалистических ересей, доходящие до прямых социалистических революций под знаком креста, затем, ближе к нашему времени, различные явления новейшего христианского социализма; из них самым крупным, на котором мне придется остановиться с некоторым вниманием, является толстовство. Конечно, все эти проявления коммунизма — я беру только важнейшие, — будучи окрашенными христианской окраской и имея свои специальные исторические корни, отнюдь не отвечают тому определению коммунизма, которое ставим мы — коммунисты–атеисты, научные социалисты, представители нашего времени. Но общее название, данное здесь, дастся, конечно, не зря, потому что некоторые черты оказываются совпадающими. Если мы остановимся на первых же принципах коммунизма, выдвигаемых крайне левым крылом первоначального христианства, то увидим с полной яркостью сходство и разницу; а установить это — для того чтобы потом выявить преимущество той или другой стороны — мы должны прежде всего.

С точки зрения социальной коммунизм является всегда программой классов неимущих, классов, которые в сохранении частной собственности не заинтересованы. Так это было и с первоначальным христианством в его первые века. В фанатическом мире Передней Азии, Северной Африки и по побережью Средиземного моря было тогда весьма большое количество пролетариата. Здесь укажем на необходимость отличать пролетариат больших центров античного мира от современного нам пролетариата. Несмотря на общее название с нашим пролетариатом, данное ему не зря, он имеет крупное внутреннее различие с последним. Это пролетариат в том смысле, что это есть действительно совершенно лишенный какой бы то ни было собственности элемент. Но если спросить себя, какую роль в общественном производстве играл тогдашний пролетариат, то придется сознаться, что он не играл в этом производстве Почти никакой роли. В сельском хозяйстве занимало первое место постепенно разрастающееся крестьянство разных типов, в городском хозяйстве—рабский труд, порой собирающийся в нечто, напоминающее наши мануфактуры. А пролетариат представлял собою огромное количество бедных вольноотпущенников, собравшихся со всех сторон и оторвавшихся от своих корней бродячих людей. Положительно трудно установить экономически, каковы были ресурсы, источники жизни этого пролетариата. Он был настолько лишен каких бы то ни было источников обеспечения своего существования, что тогдашний социальный вопрос, поскольку он–был обращен к пролетариату, заключался в том, как государству дать этому пролетариату хлеб, чтобы он не превратился в голодные толпы, правда, безоружные, по которые по самой своей массовости могли быть общественно–опасным элементом.

Этот пролетариат охватывал и рабскую группу трудящихся и некоторую часть мелких ремесленников. Поскольку тогда существовало и развивалось христианство, оно всегда попадало в среду более или менее мелкоремесленную или мелкоземледельческую и тогда, по–видимому, не проявляло сколько–нибудь типичных коммунистических тенденций. Может быть, даже вся история, рассказываемая в деяниях апостольских о суровом наказании лиц, вступивших в общину и не отдавших в ее пользу своего имущества[222], является отсветом, некоторым эхом тех конфликтов, которые происходили между пролетарской частью христианских общин, или пролетариями — членами христианских общин, и частью мелкособственнической. Я думаю также, что знаменитая фраза, которую нынешний коммунизм позаимствовал у тогдашнего комунизма, фраза трудовая «нетрудящийся да не ест»[223] представляет собою как раз формулу мелкособственнических христианских организаций, потому что коммунистическим организациям христианства присущ другой дух, и всякий из вас помнит другое выражение: «Блаженны те, которые не сеют, не жнут, а живут как птицы небесные»[224]. Ясно, что если нетрудящийся не должен есть, то и птицы не должны есть, а если блаженны те, которые не сеют, не жнут, то, значит, должен есть и нетрудящийся. Тут есть какое–то внутреннее противоречие, кажущееся просто странным и как будто вытекающим из какой–то недоговоренности, но можно с уверенностью сказать, что каждый из этих текстов создавался в соответствующих кругах. Интересно отметить, что христианство развивалось и пролетарских кругах, ибо в течение долгого времени вовлечение в христианство крестьян развивалось крайне медленно и латинское слово «paganus» (деревенский), от которого происходит современное слово «поганый», приобрело значение: нехристианин, басурман, потому что христианство было религией горожан, и более того — религией горожанина–пролетария. С этой точки зрения можно сказать, что коммунистическое вожделение, коммунистическое тяготение первобытного христианства находилось в строгом соотношении с классовым положением, с классовым характером их носителей. Но в том–то и дело, что это было не только коммунизмом неимущих пролетариев, но это было также и миросозерцанием неработающих пролетариев. И в этом смысле интересно провести параллель между тогдашним пролетариатом, поскольку он был носителем идей левых школ, устремлений христианства, и нынешним пролетариатом. Здесь разница бросается в глаза огромная. И нынешний пролетариат характеризуется, конечно, большей бедностью, большим угнетением. Недаром Маркс говорит о нем как о классе наиболее угнетенном и доказывает, что победа этого класса над своим угнетением явится концом всякого угнетения. Маркс считает его последним из классов, самым заброшенным, самым обиженным, но, несмотря на это, современный пролетариат играет серьезнейшую и доминирующую роль в производстве. Если бы правителям и богатым людям Римской империи предложили, чтобы весь римский пролетариат вымер, то они были бы чрезвычайно довольны, так как таким путем они освободились бы от миллионов дармоедов. Если бы такую вещь сказали современной буржуазии, то она пришла бы в ужас, ибо единственной основой всего нынешнего хозяйства, городского и промышленного, преобладающего сейчас, является труд пролетария. Но мало того, что пролетарии вообще трудятся. Пролетарий есть тот труженик, который по сравнению с трудом мелкобуржуазного труженика, кустаря, деревенского ремесленника работает на самых усовершенствованных орудиях труда, с применением наивысших методов научной борьбы с природой для достижения определенных производственных целей. В этом смысле он может знать меньше, чем знают инженеры, но он работает, так сказать, на той же высоте, в той же плоскости, в какой работают деятели науки или современные величайшие инженеры. Это передовой класс трудящихся, работающий по самым высоким методам, какие только знает эпоха, и создающий в общем львиную долю всех благ нынешнего общества. Поэтому труд играет центральную роль в коммунизме современного пролетария. Он считает, что труд есть та стихия, которая нуждается в освобождении и в организации и которая реально на земле может и должна обеспечить счастье всех. Надо только, чтобы труд доминировал, чтобы труд господствовал, чтобы труд не эксплуатировался какими бы то ни было чуждыми, паразитными или мнимоорганизующими элементами.

Ничего подобного не мог придумать, ни на что подобное не мог надеяться античный пролетарий. К труду он относился, как к вещи безнадежной, которой можно заняться только для того, чтобы случайно заработать кусок хлеба, но вообще он не видел никакого реального исхода из своего необычайно тяжелого положения. Ему не рисовался никакой реальный строй, и перед ним не выявлялись никакие пути к строю, который бы имел характер действительного строительства, действительной борьбы. Можно сказать, что положение тогдашнего пролетария и трудящегося, не находившегося на большой высоте техники и культуры своего времени и представлявшего собой дезорганизованную толпу несчастных и лишних людей, которых никто не любил и о которых заботились только из страха, — можно сказать, что этот пролетарий находился в положении полного и безвыходного отчаяния.

Вы знаете, что подчас эти пролетарские толпы производили беспорядки, но эти беспорядки, даже в том случае, когда авангардом их являлись профессиональные люди оружия — гладиаторы, Спартаки, — даже тогда они падали под ударами организованной государственной солдатчины. И очень скоро в сознание каждого пролетария внедрилось убеждение, что мечом владеть он не может, что, когда он берет меч, — он от меча и погибнет. С этой точки зрения такой род борьбы был для него путем заказанным. Если даже предположить, что пролетарий, руководимый каким–нибудь гладиатором, когда–нибудь победил бы в чисто военной схватке, мог ли бы он организовать какое–нибудь общество? Ровным счетом ничего. Нельзя даже придумать, как мог бы он организоваться при тогдашнем положении производства и при тогдашнем отношении к труду, нельзя себе представить, чтобы он мог наладить свое пролетарское царство, буде он его завоевал. Надо сказать, что этот многочисленный класс был классом нетрудовым, во многом — прямо паразитическим, был классом, приведенным в состояние полного отчаяния, никакого пути для своего спасения не видевшим.

Вот все эти черты глубочайшим образом сказались в том идеале, который возник в Азии и который довольно быстро распространился среди пролетариев, как добрая весть. Это — евангелие; и добрая весть заключалась в том, что близится, несмотря на всю невероятность этого положения, царство бедных, царство неимущих пролетариев, но оно придет силами существ надземных, силой великой и праведной, которая царствует над миром.

Как нам известно, все существовавшие тогда религии, которые к I в. переплелись между собой в причудливый узор синкретизма, — все они в конце концов устремлялись стать этической религией. Другими словами, римское государство, постепенно установившее известный распорядок жизни и покорившее другие племена под сень римского закона, было заинтересовано в установлении права и морали, как основы государства централизованного. И — поработитель и устроитель мира — Рим объединил в соответствии с этим покровительствующие Риму божества (Рим почти все божества крупных покоренных племен объявлял вошедшими в свой Пантеон). Эти покровители Рима, эти божества принимали характер справедливых божеств, которые блюдут земной порядок и земную справедливость. Совершенно очевидно, что, поскольку угнетенный многочисленный пролетариат спрашивал себя о том, как же относится к нему божественная справедливость, он должен был дать себе такой ответ: «На земле справедливости нет; мы здесь живем в постоянном горе и в диком угнетении, без всяких надежд впереди. Но неужели справедливый бог, о котором все говорят, что он является вседержителем, совокупностью божеств, является праведным и всемогущим правителем, неужели оттуда, с этого неба, не сделают каких–то распоряжений и не последуют какие–то вмешательства, которые устроят жизнь так, чтобы мы не были в таком безвыходно–страдающем положении?»

Если ставился такой вопрос, то, конечно, в разных местах могли возникнуть различные попытки ответа. Эти попытки ответа могли быть только одни, и на следы их мы постоянно натыкаемся: бог, царствующий над господами — бог господ — это сила, им, безусловно, покровительствующая. Христианство, которое считает бога «отцом, вседержителем и творцом», тем не менее в целом ряде своих апокрифических уклонов, да в конце концов и в евангелии — в основном учении — допускает мысль о том, что над миром сим царствует «царь мира сего» Демиург[225] или даже Сатана, какое–то низшее божество, которое и представляет собой покровителя и закрепителя существующего социального неравенства, всей глубокой лжи, в которой живет человечество вокруг поработившего его Рима. Но если это так, тогда приходится сказать, что не только правительство земное, по и правительство небесное враждебны пролетарию и рабу и, стало быть, решительно никаких исходов из этого положения нет. И вот различные божества, более или менее второстепенные для Рима, божества покоренных народов иногда начинают претендовать на роль специальных богов плебса, специальных богов — покровителей пролетариата и рабов; разные частичные, неорганизованные рабско–пролетарские религии, суеверия, секты возникают с разных сторон, и мы почти воочию видим и находим даже в самом писании следы того, как христианство ортодоксальное и до него существовавшее, более расплывчатое, но все–таки уже определившееся как религия, христианство постепенно возникает из этих, сначала разбитых на кусочки, чаяний социального порядка. Каковы эти чаяния? Есть какой–то угнетенный бог или, по крайней мере, далекий бог. Этот угнетенный или далекий бог, который по тем или другим причинам не правит в мире, есть настоящий бог справедливости, а поскольку он есть настоящий бог справедливости, он есть вместе с тем бог — покровитель угнетенных. Придет время, когда он, возмутившись, разобьет оковы или когда он, ныне далекий, обратит внимание на то, что происходит под скипетром Демиурга, вмешается, как высшая правда, в этот наш подлунный мир и установит тогда настоящий порядок, порядок любви и т. д. Чисто демократические народные слои представляли это вмешательство, как устройство жизни па Земле, по фантастическое устройство. Им казалось, что это высшее божество — божество справедливости — придет, чтобы установить тысячелетнее царство, во время которого жизнь будет устроена на началах счастья для всех и братства между людьми, на основах глубокого покоя; когда каждый без всякого труда получит то, что нужно для его пропитания; когда люди не будут ссориться друг с другом; когда люди обнимутся, как братья.

К этому народное христианство прибавляло еще сильную жажду мести: оно представляло себе дело так, что все обнимутся — и рабы и господа, одинаково сознавшие праведность нового божьего мира, и, обнявшись, пойдут под триумфальную арку и установят рай; конечно, они себе представляли его как страшный суд над своими господами. Есть, например, краски в «книге любви» — евангелии, от которых можно содрогнуться, если принять их всерьез, ибо эта «книга любви» — евангелие — беспрестанно повторяет, что грешники (там имеются многократные, многочисленные указания, что грешники — богатые, измывавшиеся над бедными) войдут во тьму кромешную, где скрежет зубовный, где червь не умирает, где огонь не погасает. В замечательном символическом рассказе в евангелии Луки мы находим яркими красками написанную картину, как бедняк с лона Авраама смотрит на огненные муки богача и как безжалостная справедливость воспрещает положить хотя бы одну каплю воды на растрескавшиеся языки этих поджариваемых бывших членов господствовавшего класса[226]. И целый ряд святых отцов в красочной форме говорят о внутреннем ликовании по поводу грядущих мук этих грешников. В писании Павла говорится: «Прощай обижающему тебя, ты этим собираешь уголья на его голову»[227]. Вот своеобразная любовь! «Я тебя прощу, но подожди — что еще выйдет в конце концов, когда тебе придется идти на суд». Нельзя, конечно, удивляться, что этому простонародному пролетарскому христианству присущи и чувство мести и радость по поводу того, что неприявшие их евангелие, не пожелавшие быть братьями люди будут за это тяжко наказаны на веки вечные беспросветно и безнадежно. Вот символика или миф об аде, как принимает его и нынешняя церковь: имеется страшная сила злобы, которая накопилась в течение долгого времени ч принимая которую милосердный бог, милосердный для пролетариев, для смиренных, для юродивых, для убогих, будет беспощаден по отношению к врагам низшего класса.

Постепенно начавшие примыкать к пролетариату представители высших слоев понимали это дело несколько иначе; они считали, что царство божье заключается в освобождении от материи. Дело принимает характер идеалистически–духовный — освобождения душ из плена нашего тела. Такой именно характер мы находим у гностиков. На них мне останавливаться не приходится, так как мы говорим только о социалистическом христианстве. Итак, создался грозный, горячий и привлекательный миф. Люди, которые поверили в истинного бога, могут быть уверены, что скоро он придет судить людей страшным судом, по окончании которого взойдет звезда утренняя, претерпевший спасется, и начнется царство бедных во Христе. Этот миф осложнялся таким моментом, что, по существу говоря, то высокомощное божественное существо, которое придет установить праведный порядок на земле, уже приходило на землю, дало свое учение и кончило борьбу, но почему–то погибло бесславной тяжелой смертью и только при втором пришествии использует свою победу и установит действительный порядок. При этом среди пролетариев–христиан тверда была вера, что это второе пришествие наступит не сегодня–завтра. Если мы спросим себя, из каких корней, кроме жажды спасения, кроме жажды помощи, вырос весь миф о сыне божьем, «грядущем судить живых и мертвых», то мы увидим, что миф этот является только социальным приспособлением к нуждам пролетариата мифа о солнечном боге, который побеждает ночь, побеждает зиму и каждое утро или каждую весну устанавливает желанное царство света и тепла. С незапамятных времен — сначала в очень грубых, потом во все более утонченных формах — развертывался этот миф о боге, который умирает и который воскресает, о боге, который одолевает злые силы и который всегда их побеждает. И вечный земледельческий кругооборот, вечное возвращение весны у целого ряда народов отражалось в повести о том, что миру присуще двойственное начало, что зло побеждает и царит некоторое время в мире для того, чтобы какой–то новый бог — в данном случае сын божий — пришел выполнить волю своего отца и т. д.

Бесчисленное количество мифов, сказок, верований и легенд нанизано на эту основную идею. Они до такой степени в течение тысячелетий варварского и дикарского существования человека, зависевшего полностью от времен года, слились с ним, сжились, что являлись долгое время настоящей основной почвой религиозного чувства. И вот заброшенный пролетарий, который чувствовал себя в этом мире как бы погруженным во тьму ночную, как бы осужденным на долгую безрадостную голодную зиму, ждал этой звезды утренней, которая предвещает появление солнца и настоящего дня правды. Все эти выражения, все эти метафоры, сравнивающие Христа с восходящим солнцем и светом, представляют собою прямые следы, прямые результаты того, что христианство было выводом социального истолкования религии света, социального истолкования, установленного именно особенностью положения пролетариата. Христианство не было религией какой–нибудь нации, обнимающей и угнетенных и правящих этой нации. Христианство сделалось религией бедных.

Это было истинное открытие для юродивых, для непонятых, для последних из людей, этих последних, становящихся первыми. Весь этот миф был приспособлен к условиям социальной жизни, и эта ночная тьма, эта зимняя стужа заменена была не весенним переворотом в природе, а правдой, царящей среди людей, — заменена была революцией; но только эта революция не должна была созидаться руками самих пролетариев — они в себя но верили, — а созидаться, так сказать, путем внешней интервенции.

На облаках должен был спуститься сын божий во главе значительных отрядов своеобразной революционной Красной армии из ангелов, которая должна была помочь совершиться на земле перевороту. Этот переворот должен был быть страшным, террористическим, по описаниям в Деяниях апостолов, источающим моря крови. Это имеет сходство с тем, как раньше рисовался образ пророка —в такой же форме, свирепо террористической. Омытый кровью мир в результате будет удостоен жизни, полной мира и счастья.

Вот таковы основные черты тогдашнего христианства.

Демократично ли оно? Да, оно демократично. Эти библейские всходы христианства глубоко демократичны потому, что они не только равняют последних с первыми, но ставят последних именно первыми.

Революционно ли христианство? Да, оно революционно, потому что упирается в этот самый страшный суд, о котором не может без трепета говорить никакой грешник, обижающий своего ближнего. И, наконец, социалистично ли христианство? Да, оно социалистично вдвойне.

Во–первых, потому, что этот будущий строй будто бы закончится строем потребительского социализма: земля сама родит, работать даже не нужно, нужно только жить в свое удовольствие. Это то, о чем исстрадавшийся, изголодавшийся человек только и может мечтать. Представление о тысячелетнем царствии христианства рисуется этим людям именно как волшебная сказка о полном счастье. Мало того, оно социалистично еще и потому, что самый путь, по которому шло христианство навстречу этому восходящему зареву, — страшный суд — обязательно должен был быть путем социалистическим.

Но прежде всего я должен оговориться: оно было демократичным христианством только до тех пор, пока в нем доминировал пролетарский дух. Как только возникло духовенство как организация верящего пролетариата и по мере того как это–духовенство начало, выражаясь грубо, снюхиваться с господами мира сего, оно начало изменять свои демократический дух, и рядом с текстами, которые свидетельствуют о глубоком демократизме, появились и другие — о необходимости не за страх, а за совесть, в силу власти божьей, повиноваться господам, властям и т. д.

Это происходило из двух источников: во–первых, вследствие безнадежности неповиновения, а во–вторых, вследствие тех тенденций, которые довольно резко стали проявляться у церкви как таковой и которые привели к полной сдаче господам, когда церковь была объявлена опорой, основой, столпом и утверждением как раз того несправедливого классового строя, против которого она первоначально поднимала свой голос.

Революционно ли христианство? Да, оно революционно, но оно не призывает к революции народные массы, а, наоборот, призывает к терпению и надежде; из них опять–таки можно было сделать выгодное для господ употребление. Церковь могла заявить: «Итак, братья, терпите. Правда, Христос еще не пришел ни в первое тысячелетие, ни во второе, и мы но знаем, когда это будет; но до этого пришествия необходимо терпеть». Это уже является великолепной помощью для всякого рода предержащей власти, которая пользуется этим терпением для того, чтобы беспрепятственно в течение тысячелетий стричь эту покорную паству.

По мере того как настоящие революционные тенденции начинают проникать в массы, христианство выступает против них и говорит: «Не бунтуйте, а надейтесь». Тогда эта надежда становится прямо контрреволюционной. Она гипнотизирует людей; и если бы они и были в состоянии добиться собственными силами переворота, то эта надежда все–таки парализует их революционную энергию. Наконец, и социалистичность эта очень относительна. Во–первых, социалистический строй в раю, в тысячелетнем царстве рая, есть глубоко потребительский строй, где сама природа будет протягивать плоды с ветвей. Поэтому там работать никому не нужно. Сказка, которая на самом деле неосуществима абсолютно и которая убивает живую потребность, живой план человечества собственными силами, своими руками, своим трудом завоевать себе, вырвать у природы достойное человека существование!

Или вот этот «социализм в пути». «Социализм d пути» заключается в следующем: пролетарии собирались в ту или другую общину, большую или маленькую, для того, чтобы, вместе молясь, в таком приподнятом ожидании со дня на день быть готовыми встретить второе пришествие Христа. Эти пролетарии должны были все–таки как–то жить, но задача эта казалась несерьезною: если не в эту среду, то в будущую пятницу будет светопреставление, поэтому было бы смешно накоплять сокровища на земле, лучше их собирать «на небеси», а там они собираются «верою, надеждою и любовью», а не трудом; поэтому и ипдивидуальной, и коллективной собственности незачем собирать. Завтра — землетрясение, чего же тут строить?

Но все–таки надо было как–то питаться, потому что ожиданье, как вы знаете, было длительным, и надо было как–то организоваться, чтобы дотерпеть, докормиться. Это можно было делать только путем взаимопомощи, чтобы более голодному, у которого ничего нет, все–таки дать какой–то кусок хлеба. Поскольку пролетариату мог перепадать частично заработок, милостыня, постольку эту скудную кладовую нужно было делить между спасенными, которые не завтра–послезавтра ждут «грядущего небесного жениха». Вот на каких основах создались потребительско–коммунистические организации с их дьяконами, пресвитерами, епископами и т. д., которые должны были блюсти как организационную, так и экономическую стороны этой общей кладовой. Момент наполнения этой кладовой оставался совершенно в тени, и, как вы знаете, церковное имущество, если оно позже и стало чудовищно расти, то главным образом пожертвованиями за упокой души и лишь позднее — подневольным трудом тех крепостных, которые появились у отшельников и монахов в ttx организациях, сделавшихся опорой широкого сельскохозяйственного и банковского дела, в тех организациях, рационально построенных экономически, которые впоследствии, в средние века, сделали этих святых отшельников образцовыми хозяевами. Но это было позднейшее эксплуататорское вырождение монашества, а в те десятилетия, о которых я говорю, в эти десятилетия дело сводилось к этому временному питанию во имя терпения и взаимной любви, в котором обедня сделалась исходным пунктом, включив в себя оттенки отзвуков старого языческого ритуала жертвоприношения, богодеяния; но это уже относится к области христианских ритуалов, которые к сегодняшнему вечеру не имеют отношения.

Перевернув эту страницу и заглянув немного далее, я хочу остановиться на некоторых чертах христианского революционного коммунистического движения в XVI в. К этому времени накопилось много жгучего недовольства в обществе (в особенности в Германии, но эти движения потрясли в большей или меньшей степени и другие страны). Во–первых, рост денежной системы, рост рынка побудил помещиков, представлявших собою главных владельцев тогдашнего мирового имущества и труда, перейти к чрезвычайно жесткой форме эксплуатации крестьян.

Дворянин всегда эксплуатировал крестьянина, но предел его жадности был положен аппетитами его самого, его семьи и дружины, а когда он стал продавать продукты крестьянского труда и менять их на деньги, которых никогда не было достаточно человеку, то, конечно, жадность его развернулась беспредельно, и товарное хозяйство заставило помещика еще сильнее нажать на пресс, давивший крестьянство. Это вызвало массовое крестьянское разорение и не только недовольство среди обедневшего крестьянина, но и выделение из деревни значительного количества выбитых из крестьянского хозяйства лиц, уходивших в город. Ремесленные города вынуждены были даже огородить себя, чтобы в поры их не набилось слишком много отброса — тогдашнего пролетариата из разорившейся деревни. Но часть этого пролетариата проникла в горную промышленность, начавшую развиваться, а также в текстильную индустрию, в среднюю по–нынешнему и крупную по–тогдашнему, кроме того, выросли некоторые ремесла, вроде обработки металлов. Словом, стали возникать и капиталистические предприятия, основанные на наемном труде. Само собой разумеется, что положение пролетариев, положение учеников ремесленных цехов, которые к тому времени тоже стали превращаться в пролетариев, сильно ухудшилось. Цехи стали разрешать мастерам держать помногу учеников, ученики больше не переходили в категорию подмастерьев и до седых волос оставались учениками — повторяю, положение их сильно изменилось. Все это создало большие массы недовольных пролетариев и полупролетарского элемента, и когда вспыхнула тогдашняя великая революция[228], т. е. революция крестьянская, то и пролетариат был в эту революцию вовлечен. Он был не только вовлечен в нее, но, как более организованный и более решительный класс, стал во многих отношениях во главе крестьянского движения.

Центральной религиозной формой, в которой выявилось тогдашнее пролетарское движение, был анабаптизм. Это было крайнее выражение Реформации, оно отвергало все формы религиозных верований, которые могли бы в какой–либо мере способствовать укреплению и оправданию позиции богатых. Анабаптисты и, в особенности, левые секты их стали обеими ногами на цочву евангелия в его социалистических частях. Они стояли на той точке зрения, что должна быть прекращена война, прекращено неравенство людей между собой, что люди должны установить настоящую правду христову на земле. Но, по правде сказать, хотя и возникало иногда острое движение, истерическое ожидание прихода Христа со дня на день, но не даром прошло 1600 лет, и это ожидание христова пришествия не занимало такого уверенного места в их миросозерцании. Они готовы были себе помочь в этом деле. Они говорили: «Те, кто услышал вновь воскресшее евангелие, те, кто прошел вторичное крещение, те должны работать в пользу бедных, в смысле установления царства равенства».

Каким оружием? Во весь первый период развития анабаптизма мы видим абсолютно как бы толстовский подход к этому настолько, что можно толстовство считать ветвью германского и швейцарского анабаптизма. Говорят о том, что ни в коем случае нельзя сопротивляться злу: если тебя бьют, подставляй другую ланиту. Именно, только самопожертвованием — тем, что ты будешь, как «агнец перед стригущим его», безгласен, ты приобретешь свободу, только словом и мученичеством проповедуя имя христово и правду христову. Но дело пошло социально не так, как ожидали анабаптисты. Их били по правой ланите, они подставляли левую, их били по левой, а затем опять по правой, а затем начинали их колесовать, четвертовать, погружать в кипящую смолу или заливать рты кипящим свинцом и т. д., одним словом, предавались издевательскому и варварскому истреблению все центры и ветви этой секты, в которой богатые люди сразу увидели опаснейшее для себя проявление социального протеста. Но так как мы имеем дело с пролетариатом, уже в некоторой степени промышленным, с пролетариатом, ученичеством и т. д., в некоторой степени вооруженным, да еще опирающимся на крестьянские бунты, с крестьянской платформой и знаменитым «башмаком»[229] и «красным петухом» в помещичьих усадьбах, то очень скоро анабаптисты переходят к тому, что надо сопротивляться. Наиболее энергичные люди из секты заявляют: «Господь с нами и даст нам победу. Перекрестись и во имя любви к ближнему твоему опояшись мечом, потому что иначе ясно, что эти волки пожрут стадо христово, и может быть, ко времени пришествия Христа останется только поле, усеянное костями». Поэтому возникли бурные военные сопротивления давлению властей, разразившиеся первой Коммуной — Коммуной странной, сумбурной, пестрой, захватывающе интересной, до сих пор недостаточно исследованной, дольше продолжавшейся, и я бы сказал, даже более драматичной, чем Парижская Коммуна, — Коммуной Мюнстерской[230]. Этот город оказался во власти пролетариата и мелких ремесленных людей во главе с бродячим актером Иоанном из Лейдена и сопротивлялся громадной армии господ в течение одиннадцати месяцев с величайшим героизмом и единодушием, введя у себя военный коммунизм и полное единство имущества, и, как иногда иронически говорят, общность жен, или многоженство. На самом деле это означало, что женщин у них было больше, чем мужчин, и каждому мужчине приходилось заботиться о нескольких женских существах. Это имело скорее экономический характер, чем характер разврата. Но во всяком случае эта Коммуна, косматая, нелепая, сумбурная, драматичная настолько, что непонятно, почему она еще не послужила сюжетом для великолепной трагедии, а выразилась только в музыкально крепком, но литературно никуда не годном произведении — «Пророк» Мейербера[231], — во всяком случае эта Коммуна отбивалась долго и героически пала, после чего, конечно, была истреблена, вырезана, замучена от первого до последнего человека. Если мы присмотримся к этой вспышке, то убедимся, что это была, пожалуй, самая высокая волна революционно–христианского коммунизма, потому что здесь он был действительно революционным. Но догматы христианства и революционные попытки, революционные тенденции Иоанна Лейденского и его учеников сливаются в совершенную и полную неразбериху: инстинктивно взялись за ножи, инстинктивно стали говорить, что надо. действовать мечом, хотя Христос сказал: «Сколько у вас мечей — два? Ну, так и оставьте всякую надежду», — и это отражало уверенность пролетариата, что он слабее и поэтому на путь борьбы вступать но должен. Присущая христианству тенденция — надеяться па божественные силы, а самому ничего, кроме подвигов милосердия, не оказывать, — должна была раздирать внутреннее самосознание революционных анабаптистов. II мы видим здесь не продукт христианства, а, наоборот, мы видим здесь восстание, вызревшее из естественного озлобления пролетариата, который не смог, однако, окончательно разорвать плеву религиозного миросозерцания. Еще несколько шагов дальше. Если были бы возможны дальнейшие шаги, то от христианства остались бы только клочья, оно видоизменилось бы так, как оно видоизменялось в Мюнстерской Коммуне, когда католический христианский мир осаждал этот город и хотел поскорее посадить на кол и сварить в кипятке служителей христовых, осуждая их, как дурных последователей Христа, отступивших от настоящего учения церкви.

Наконец, если мы перейдем к современности и остановимся на толстовстве, наиболее гениальном выражении попыток разрешения социальных вопросов христианским пониманием, то увидим то же самое. Я не буду заниматься анализом социального происхождения толстовства. Это очень интересный вопрос, гениально намеченный В: И. Лениным в его статьях, на которые я обращаю внимание всех, кто интересуется этим вопросом; я не останавливаюсь на нем, так как это завело бы нас слишком далеко. Поэтому не буду останавливаться па социальных слоях, которые поддерживают толстовство, а остановлюсь на некоторых чертах, разъединяющих нас с толстовцами и ставящих нас во враждебное отношение к этому учению о путях, которыми нужно прийти к социальной справедливости. Нас меньше всего интересует его содержание, но больше всего мы интересуемся проверкой вопроса на опытах толстовства. Чтобы построить коммунизм, активный промышленный пролетариат, сознательный пролетариат организует достаточную военную силу, чтобы от врагов, не желающих пустить человечество к его правильной самоорганизации, потребовать эту дорогу и пробиться на этот путь. Это требует действительно серьезной борьбы, серьезной истребительной борьбы, это требует концентрирования государственной силы, — против централизованной силы врага можно действовать только централизованной силой, — это требует проведения тех мер, которыми государство может обеспечить свое существование и освободиться от своих врагов. Всякому коммунисту все эти стороны противны в достаточной степени; каждый коммунист понимает, что если бы были другие пути для установления коммунистического мира на Земле, то он предпочел бы их, но так как другого пути пет, то решительно, героически и трезво коммунист встает на этот путь борьбы. Естественно, что он относится крайне нервно к людям, для него являющимся краснобаями, бессознательными, обманывающими, которые мешают ему, добиваются того, чтобы пролетарий бросил оружие, поднятое им во имя справедливости, и добиваются, чтобы он подставил шею их господству, уверяя, будто словом проповеди можно добиться того же успеха.

Мы прекрасно знаем, что такого рода учения очень громко провозглашались и в первые века христианства. Это не поколебало нисколько мир господ; не поколебало его, конечно, и толстовство. Сами того не желая, толстовцы устремляются к беспросветному подчинению бедноты господствующему классу, кормя бедняков надеждами на какие–то мирные пути, которыми можно установить справедливость, — к вящему удовольствию господ, все же ненавидящих толстовцев за их критику существующего строя. Господа ненавидят толстовцев за то, что они критикуют их словами, но прощают им за то, что они все же борются против критики оружием. Такая критика для них гораздо опаснее, и толстовцы, отвергающие ее во имя словесной критики, являются желанными друзьями господствующих классов.

Однако надо все–таки остановиться и на идеале, который ставят толстовцы и который ставим мы, потому что есть одна черта, миновать которую я не могу и которой я кончу это мое введение, сделав выводы из всего сказанного.

Толстовство отрицает материальную культуру. Оно говорит: «Материальная культура, т. е. наука, искусство и вместе с ними развертывающаяся техника, — вот то начало, которое именуется в Библии Каиновым началом, или началом Вавилонского столпотворения, — начало, по существу своему, греховное, разъединяющее и ничего не дающее». Толстой сам с ненавистью относился к наступающему на Россию капитализму, и все, что относилось к капитализму, было ему ненавистно. Капитализм с его машинами, с его городами, с его верой в медицину, с его предрассудками, с государством современного типа, его войнами, его корыстью, торговлей, хорошими и дурными сторонами — все пахло отвратительным запахом ада, дьявольской серой.

И что же Толстой противопоставлял всему этому? Толстой сам был большой барин, рядом с ним жили консерваторы — баре, которые этому нашествию чумазого, — а за ним и самого его величества Купона, как называл Успенский[232] капитализм, — противопоставляли барство и говорили, что старая боярская Россия выше наступающего капитала. Но гениальные представители барства стать на эту точку зрения не могли, ибо они понимали всю звериность, присущую барству. Они с молоком матери всосали негодование по отношению к крепостному праву. Они знали прекрасно, что на этих дворянско–аристократических позициях удержаться нельзя.

Вот почему Владимир Ильич в своих статьях о Толстом ни разу не говорил, что он является идеологом дворянства, а все время и совершенно справедливо говорил, что он является идеологом крестьянства, противопоставляя современности старую русскую правду, ту прадедовскую правду, когда зерно было с куриное яйцо, как сказано в одной из сказок Толстого. Толстой в своем деле старается идеализировать деревенские отношения и сказать, что надо вернуться к деревне, уничтожив город. Поэтому будущий коммунистический и полукоммунистический строй рисуется ему как незлобивое крестьянское добрососедство: каждый копает землю, сажает на ней свою капусту и съедает се для того, чтобы продолжать свое существование в добрых и мирных отношениях со всеми другими, никогда не эксплуатируя и не будучи никем эксплуатируем; думать же о разной роскоши, о вавилонском столпе, о городе, о власти над природой — это есть полнейший разврат, это от лукавого, от капитала. Коммунизм есть дитя капитала. Коммунизм говорит, что капитализм со всем его злом пришел как раз для того, чтобы дисциплинировать и обучить человечество., подняв его до степени научно организованного труда, без которого никакая правда па Земле и никакое сожительство, действительно достойное человека, не может быть осуществлено. Только путем пауки и колоссального развития техники человечество становится таким богатым, что действительно может требовать уничтожения бедности на земле.

Поэтому для коммуниста ясно, что не нужно отрицать знаний, но нужно взять их из рук капиталистов, и в этом правильном использовании сил городской индустрии, городской культуры при ее дальнейшем быстром развитии коммунист и видит ключ к настоящей победе. Поэтому мы в этом смысле, говоря библейски, являемся, несомненно, «наследниками Каинова племени», того Каина, который, как нам известно, изобрел все — от кузнечного ремесла до музыки, и даже не протестуем против вавилонского столпотворения. Если бы было правдой, что бог устроил Землю и мог, значит, разделить народы, то призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» является истинным призывом к победе над этими божьими ограничениями и к новому соединению всех сил человечества для того, чтобы новый вавилонский столп был закончен и знаменовал собою победу человека над природой, возможность исторгнуть из нее все необходимое для бесконечного дальнейшего развития человеческого гения.

Таким образом, если мы суммируем то, что я противопоставлял коммунизму по кусочкам, в виде разных форм и состояний христианского социализма, то мы увидим разницу. Там и здесь — стремление it правде. Там — это стремление с самого начала не имело возможности при помощи собственного своего труда построить действительный фундамент человеческого счастья. Эта возможность появляется только тогда, когда последний из классов, пролетариат, становится носителем организованного труда. Тогда он отказывается от идеализации христианства, от надежды, что земля будет родить без труда, и говорит: «Владыкой мира будет труд, и этот владыка мира позволит на этом Труде развернуться разумному и Счастливому быту человеческого рода». То же сознание разрозненности, дезорганизованности сил отчаявшихся классов сказалось в мистике христианского социализма, в истерических, гипнотизирующих всех упованиях на помощь нездешних сил, что является, с нашей точки зрения, самообманом. Это может быть устранено только тогда, когда на место магии может встать трудовой процесс борьбы, когда соответственным образом трудовой народ почувствует себя организованным и мощным. Только тогда он может отбросить эти мистические идеи и взять винтовку в руки, обретя в ней ключ для того, чтобы в борьбе, может быть не очень короткой и очень тяжелой, на самом дело совершить свой собственный суд, — не дожидаясь никаких «пришельцев из того мира», — возможно более короткий, возможно более мягкий. Пределы эти во времени и жестокости устанавливаются силою сопротивления врага. Если мы теперь посмотрим на христианский социализм с этой точки зрения, мы можем только очень враждебно к нему отнестись. Мой уважаемый оппонент, если я не ошибаюсь, зная его по некоторым беседам и сочинениям, стоит на точке зрения социалистической и даже коммунистической. Он принадлежит к числу тех христиан, которые не защищали господ или богачей и которые не взывают к тому, что не нужно никаких социальных перемен. Он является ревностным сторонником справедливости на земле и в формах этой справедливости, в общем и целом, всегда более иди менее близко подходит к тому, о чем говорим мы. Но он является не прямо социалистом–коммунистом, а христианином–социалистом и коммунистом. Он сам нам расскажет, на какой манер он это соединяет, но все те приемы, на которые я указал, нам абсолютно непригодны, и, думаю, не могут никогда нам также пригодиться построения уважаемого гражданина Введенского, потому что раз сюда входит христианство, то он в свою программу, в свое учение, несомненно, должен внести упования на бога, следовательно, известное угашение боевого духа на земле, неминуемо должен будет внести такие вредные начала, как стремление противопоставить так называемые «духовные блага» благам материальным, сказать нам, что мы, стремясь к материальному благосостоянию, забываем о духе. Мы не забываем о духе, но мы знаем, что на почве материального благосостояния вырастает богатейшая и сложнейшая культура и что мы в этой культуре, в дальнейшем развитии нашего ума, чувств и т. д. полагаем свою настоящую цель. Но когда противопоставляют духовные блага материальному благосостоянию, то это пахнет тем, что нечего надеяться добиться на земле чего–нибудь хорошего, а тот человек, социалист и коммунист, который полагает, что на земле нельзя всего добиться, который заставляет нас как можно чаще подымать очи горе, этот человек будет отвлекать наше творческое боевое знание от нашей задачи. И чем меньшую дозу введет гражданин Введенский в социализм от христианства, тем будет лучше, а если и совсем никакой дозы не введет, будет совсем хорошо.

СОДОКЛАД А. И. ВВЕДЕНСКОГО

Я охотно принимаю предложенную Анатолием Васильевичем постановку сегодняшнего диспута — касаться лишь социальной стороны христианства, отложив вопрос о философской стороне дела на завтрашнюю дискуссию. Идя на это соглашение, я заранее сознаю и те трудности, которые при такой постановке вопроса выпадут на мою долю. В самом деле, Анатолий Васильевич сегодня сравнивал марксизм, социализм, коммунизм с христианством, как явления, будто бы до известной степени адекватные, равные. Но, несомненно, марксизм есть прежде всего экономическое учение, а христианство есть экономическое учение после всего. Таким образом, если упор в марксизме лежит в экономической проблеме, то христианство центром всей своей системы имеет вовсе не экономические факторы, не экономические проблемы. Поэтому рассмотрение христианства только с точки зрения социально–экономической есть рассмотрение не всего христианства, а только одной его грани. С этой точки зрения и моя концепция христианства, которую я имею честь здесь представить перед вами в немногие минуты, паходящиеся в моем распоряжении, будет концепцией, в которой не будет очерчено все христианство, а будет очерчен лишь его экономический идеал, и поскольку экономический идеал христианства — еще раз обращаю па это ваше внимание — должен быть одним из последних в–системе идеалов христианства, постольку, может быть, вам покажется, что христианство, как социалистическая система, куда ниже марксизма. Фактически дело может быть не так, потому что христианство есть прежде всего религиозно–фплософский подход к миру, и социальный момент в нем есть один из текущих многообразных моментов.

Вот в чем трудность моей задачи, о чем я считаю необходимым предупредить аудиторию заранее.

Все же, давайте подойдем к христианству, как к социальному моменту. Я очень рад был услышать из уст такого авторитетного знатока социальных проблем, как Анатолий Васильевич, категорическое утверждение, что христианство, конечно, есть до некоторой степени социализм. Я говорю — рад, потому что четыре дня тому назад на очень большом диспуте, происходившем на противоположной точке нашего Советского Союза — под горячим небом Крыма, ответственный представитель атеизма утверждал, что христианство по самому своему существу есть капиталистическая выдумка, что Христос и первохристианство есть зарождение капитализма и что ничего социалистического найти в нем, при всем желании, нельзя.

Несомненно, трудно представить себе более неверную точку зрения, чем та крымская, о которой я говорил, а если я счел нужным о ней упоминать, то потому, что такие крымские настроения в отношении христианства можно найти в различных широтах. Со стороны Анатолия Васильевича здесь был сделан, по крайней мере формально, правильный подход к оценке христианства с точки зрения общественной. Да. Если угодно, можно назвать христианство, до известной степени, социализмом, когда Анатолий Васильевич, характеризуя социализм христианства, повторяет мысль Каутского о том, что христианство есть только социализм потребления, а не производства, хотя Анатолий Васильевич, характеризуя христианство, указывает нам на то, что как будто бы христианство в своей идеологии, в своем социологическом моменте выдвигает точки зрения, взаимно исключающие: «нетрудящийся да не ест» и «блаженны птицы не сеющие». Когда таким образом христианство вскрывается перед вами, вам может показаться, что христианство — это какая–то эклектическая система, мозаика, вам может показаться, что христианство —это какой–то компот из всевозможнейших настроений, из всевозможнейших плодов и слоев тогдашней действительности, что, в сущности говоря, нет единого христианства, что христианство с самого начала, — насколько я понял концепцию Анатолия Васильевича, — по крайней мере двухстороннее явление; с одной стороны, низы, тогдашние рабы, отчаявшиеся и разочаровавшиеся в военных неудачах Спартака и революционно и, отчасти, социалистически настроенные, поскольку тогда это возможно было, и, с другой стороны, в том же христианстве имелся враждебно настроенный социализму элемент. В качестве иллюстрации этого иротивосоциалистического течения в первохристианстве Анатолий Васильевич привел нам духовенство. Таким образом, христианство рассматривается Анатолием Васильевичем, как бы до известной степени механическое объединение самых разнообразных человеческих слоев. Я не спорю, что, подходя к оценке тогдашнего первохристианства с точки зрения слоевой, классовой, вы, действительно, очень легко можете указать, что в христианстве были разноклассовые моменты, но вот тут самая существенная черта и упущена глубокоуважаемым Анатолием Васильевичем в его характеристике нервохристианства: мы до сих пор не осознали глубины христианства.

Я не считаю, что бросаю в эту аудиторию парадокс, если отмечаю, что христианство до сих пор не понято и не принято миром во всей его глубине и широте. Каждый из пас, подходя к христианству, подходит и рассматривает его в меру; так сказать, тех возможностей, которые открывают ему те или иные оптические приборы, очки или пенсне, через которые начинают рассматривать христианство. Христианство именно поэтому и встречает такую многообразную и как будто бы взаимно исключающую оценку. Я вспоминаю классические страницы из «Сущности христианства» Гарпака[233], где этот авторитетнейший историк церкви, либерал и весьма большой либерал, с точки зрения православной ортодоксальности, замечает, что каждый хочет видеть Христа в своем лагере. Одни объявляют Христа спинозистом[234], другие объявляют Христа социалистом. Гестингс[235] совершенно справедливо указывает, что фигура Христа, его учение настолько колоссальны, что даже ближайшие его ученики не могли на отдельных страницах и даже в целых произведениях уложить целого Христа. Каждый из них воспринимал его, даже при ближайшем общении с Христом, только через призму своих субъективных настроений, субъективных возможностей. Отсюда Христос бесконечно грандиознее даже своих ближайших учеников, отсюда о Христе нельзя судить хотя бы по нескольким более или менее удачно или неудачно—это зависит от точки зрения — слаживаемых текстов. К Христу надо попытаться подойти, если возможно, вплотную, к Христу надо попытаться подойти религиозно, хотя сегодня религиозная точка зрения, по возможности, у пас исключается, и я, не имея поэтому возможности обосновывать этой .истины, я все же замечаю, что она является процессом и психологически и фактически, без чего Христос останется вечно неузнанным путником по дороге в Эммаус. Граждане, в первохристиапстве вы действительно можете видеть классовую расслойку, но внутри самого христианства вовсе не существовало, как это кажется Анатолию Васильевиly, Двух противоборствующих течений: демократические низы и иерархические (а в дальнейшем капиталистические) верхи. Я пытаюсь брать первохристианство в его чистейшем виде. Я ни в коем случае не буду оспаривать совершенно справедливых указаний Анатолия Васильевича о том, что в дальнейшем расслоение это было — и в наши дни мы замечаем грандиозные иллюстрации этого положения, — в дальнейшем христианская иерархия открыто стала на сторону капитализма, превратившись, по образному выражению Эррио[236], из христианства катакомб в христианство банков. Но ведь это — вырождение христианства. Я попытаюсь брать христианство по возможности в его идеальном разрезе, ибо, несомненно, в фактической истории христианства был момепт, когда первохристианство (хотя бы первых десятилетий) насколько возможно отражало Христа не в кривом зеркале, а в прямом. И вот в этом первохристианстве, несмотря на то, что в него входили люди разных классов, классовые перегородки сжигались, расплавлялись в огне всеобъемлющей любви, которою Христос согревал души в него уверовавших. Трудно себе представить более фактически неверные указания некоторых историков церкви, утверждающих, что первохристианство захватило именно низы, что первохристианство, как пишет Каутский, — это религия пролетариата или даже «люмпен–пролетариата»; нет, христианство это — религия человеков — да простится мне это славянское речение. Христос обращется не к высокому или низкому классу, не к богачам или пролетариату, а он пытается обратиться непосредственно к человеку. Христос делает призыв к человеческой душе. Христос меньше всего, я бы сказал, поощряет такие, казалось бы, естественные инстинкты тогдашнего пролетариата — через религию достигнуть реванша в отношении захвативших власть представителей буржуазии. Когда народ хочет объявить Христа своим политическим героем, то Христос всякий раз уклоняется. Когда его хотят сделать царем, то он тоже категорически отвечает: «Я — царь, но царство мое не от мира сего, царство мое не отсюда»[237], как говорит он в евангелии Иоанна Богослова. Таким образом, перед Христом стоял (говоря языком человеческим) соблазн сделаться вождем бунтующих, неоформивших своего бунта масс, о чем пишут Каутский и другие историки этой школы. Христос все это отстраняет, Христос все это отвергает, Христос дает человеку религию человека, вот почему Христос, как это ни странно, был понят не только люмпен–пролетариатом или просто пролетариатом, у которого естественно в душе могли бы звучать лозунги — «Долой богатство», но Христос находит отклик, могучий, горячий отклик в сердцах богачей, против которых он сам так часто подымал бич своего осуждения. Да, несмотря на то, что Христос сказал, что богач не войдет в царство божие, как верблюд не пройдет в игольное ушко[238], несмотря на то, что Христос пошел против тогдашней буржуазии, в лице тогдашних фарисеев, саддукеев, мытарей, — по–нашему банкиров, пародия на современных банкиров, — несмотря на это, ко Христу, как это рисует евангелие, чуть не в первую голову пришли богачи.

Вы скажете: «для спасения себя, своих экономических возможностей». Конечно, нет, потому что Христос первым делом требовал от приходящих к нему полного отрешения от экономической весомости. Всякий, кто не отрешается, сказано в евангелии, от всего, что имеет, не может быть моим учеником. И вот к Христу приходит Закхей — богач, отдающий половину того, что приобрел[239], к Христу приходит богатый юноша и, правда, опечаленный отходит[240], но иные богачи и после слов Христа, осуждающих богатство, остаются с ним верными до конца: Иосиф Аримафойский — богач, знатный человек, Мария Магдалина, по очень древнему и, вероятно, подлинному преданию, весьма состоятельная женщина — идут за Христом. В дальнейшем можно указать, — я не хочу только утомлять вас иллюстрациями, — аналогичные весьма многочисленные случаи.

Итак, к Христу тянутся богачи, тянутся состоятельные люди наравне с несостоятельными. Вы можете сказать, что у них хитрый коммерческий расчет: лучше здесь на земле отдать тленное имущество, которое «тля тлит и воры подкапывают и крадут», но зато там получить с процентами.

Ведь Анатолий Васильевич рисовал вам картину, основываясь на словах Игнатия Богоносца[241], какого–то почти что магомотового рая, где и гроздья виноградные, и колосья пшеницы, и девушки прекрасные. Совершеппо восточная фантазия в духе грядущего Магомета. Конечно, если в христианстве были такие настроения, если в христианстве были определенные люди и, может быть, прослойки, которые действительно хотели экономического реванша, которые хотели дать бой тогдашнему капитализму (мы, например, у некоторых учителей церкви читаем прямо–таки каннибальские фразы; я вспоминаю одного африканского епископа, который говорил, что па том свете все праведники будут ходить по колено в крови грешников), то это не есть подлинное христианство. Это— некоторые болезненные уклоны, действительно, может быть, вызванные исключительно трудным экономическим положением известной части принадлежащих к христианству масс. А положение было трагическое. Вспомните работу известного экономиста Маркварта[242] о положении рабов в античном мире в эпоху христианства. Рабы буквально умирали с голоду. Рабы получали от своего господина на содержание в течение года 18 рублей. Это была буквальная голодовка и неминуемая смерть. И если эта голодная часть христианства мечтала об экономическом реванше, то это настроение чуждо самому христианству, как таковому, чуждо той идее, которую Христос хотел вложить в сердца людей. Ведь Христос не всегда был понят даже своими близкими и подчас самыми близкими. Можем ли мы забыть, что Христос апостола Петра, которого католическая церковь называет князем апостолов и который, по представлению католиков, на том свете будет открывать двери, кого впускать, а кого не впускать, — даже этого апостола Петра Христос назвал сатапои и сказал ому: «Отойди от меня, сатапа, потому что ты мыслить не божеское, а человеческое»[243]. В ближайших своих учениках Христос встречал порой сатанинское непонимание. Следует ли из этого, что сама идея Христа неудачна, если даже ближайшие ученики ее воспринимали неверно? Анатолий Васильевич марксист, и поэтому ему мой пример подойдет в первую голову. Из того, что Шейдеманы[244], Эберты[245] и Носке[246] не поняли Маркса, следует ли, что идея Маркса неверна? Нет. Из того, что идея Христа унижалась по близорукости, благодаря тем близоруким, так сказать, очкам, которые надевали маленькие ученики Христа, что в истории церкви как в кривом зеркале исказилось это непонимание, следует ли говорить, что подлинное христианство с точки зрения правды есть учение отжившее? Я полагаю, что христианство, правильно понятое, не есть учение отжившее, но есть то учение, которым дышит сейчас, вот в эту минуту, вся аудитория. Это не парадокс. Христианство близко всем, как воздух. Позвольте попытаться это мотивировать.

Христос, обращаясь к человеку, хотел, чтобы у человека была человеческая жизнь. Простая и как будто пустая кое для кого формула. Да, она проста, как истина, но и глубока, как истина.

В самом деле, ведь в корне всех наших социальных страданий, социальных коллизий и трагедий лежит забвение пашей человеческой равноценности […] В преувеличении достоинства отдельных человеков, а отсюда и классов за счет забвения равнопенностей, равнозначностей людей, принадлежащих к иным классам, в забвении первичного человеческого достоинства, в забвении нашей человечности лежит источник всех социально–человеческих трагедий.

Вот почему Христос, напоминая всем, что все — человеки или, как он говорит, все — братья, уже в потенции, уже в связанном состоянии, дает нам этим самым возможность разрешения всех социальных проблем. Ибо, если мы все — одинаковые человеки, одинаковые братья, беря евангельскую терминологию, могут ли существовать у нас социальные трагедии? В моей семье, в вашей семье, разве вы для вашего ребенка не отдадите последнюю рубаху, а если нужно, и жизнь? Разве можно представить, чтобы в вашей семье были капиталистические отношения, чтобы отец вкушал сотню блюд, а сын, наподобие Лазаря, пытался собрать случайно упавшие крохи? Таких трагедий в нормальной семье быть не может, потому что там прежде всего есть общее для всех членов семьи сознание одинакового человеческого достоинства, в лучшем понимании этого слова. По концепции Христа весь мир — такая человеческая семья, а в такой общечеловеческой семье невозможны ни классовые взаимоотношения, ни социально–экономические трагедии, как они невозможны в обычной человеческой семье.

Если вы скажете, что это — практически утопично, то ведь сейчас мы рассуждаем лишь о принципиальном подходе. Я полагаю, что принципиальный подход Христа к разрешению социальных драм является единственно возможным. И теперешний, так называемый, «марксизм» это есть евангелие, перепечатанное атеистическим шрифтом.

В самом деле, если все — братья, тогда нет социальных драм. Вы скажете: «соглашусь, сделаю уступку митрополиту Введенскому». В потенции, в возможности, у Христа было и реальное разрешение жизненных трагедий, но лишь в потенции, а —простите мне резкое слово — христианство было фактически импотентно, фактически пришли патриархи Тихоны, папы Львы тринадцатые[247]. (Папа Лев тринадцатый, как известно, в своей энциклике «Rerum novarum» говорил, что бог установил, чтобы люди разделялись на богатых и бедных.) Я знаю эти трагические факты. Но при чем здесь Христос? Нам говорят, что Львы тринадцатые и Тихоны, это люди с ясной, определенной идеологией буржуазии, капитализма, потому и являются сторонниками буржуазии и капитализма, что они ученики Христа, ибо Христос фактически, несмотря на свои революционные призывы (а они революционны и с вашей точки зрения), объективно в лучшем случае соглашатель, ну, а вы хорошо знаете, что соглашатель это — социал–предатель. Я думаю, что нельзя себе представить более чудовищной клеветы на Христа, чем та, которой Христа опозорил Толстой. Толстовство гораздо более серьезный враг христианства, чем атеизм. В самом доле, такой знаток религиозной проблемы, как Анатолий Васильевич, например, квалифицировал толстовство как, быть может, наиболее глубокий христианский подход к разрешению социальной драмы, а между тем это наиболее мелкий подход. Действительно, несмотря на то, что Анатолий Васильевич, ссылаясь на большой авторитет для себя, характеризует Толстого как идеолога крестьянства, — я полагаю обратное. Я не буду спорить, что Толстой субъективно был за крестьянство, но объективно Толстой был идеологом дворянства. В самом деле, что говорил Толстой о Христе, как рисуется Христос под кисточкой Толстого? Я уважаю все национальности, но по Толстому Христос это герой в стиле немецкой Гретхен: льняные волосы, расчесанный пробор, волосок к волоску, белые одежды, непорочные лилии и какой–то не замечающий всех ужасов социальной драмы взгляд. Христос чистый, лилейный, над всем возвышающийся, ничего не замечающий, Христос Гретхен, а не Христос самого евангелия! Христос, непротивляющийся злу, — это чудовищно! Я бы сказал, это — несносно, это contradictio in adjecto, это внутреннее противоречие. Вы скажете: но боже мой, а формальный, так сказать, приговор, который сам Христос вынес себе своей знаменитой фразой: не противься злу? Граждане, я все–таки полагаю, что не бесполезно мне будет напомнить социальный момент в биографии Толстого. Толстой — представитель помещичьего дворянства, и, может быть рефлективно, может быть, бессознательно это дворянство в широком смысле этого слова отравило его философию и его религию. Я очень плохой социолог, вероятно по политграмоте провалился бы немедленно, но мне представляется, что сущность дворянства заключается именно в ничегонеделании. Дворянство привыкло, сидя в горячо натопленных горницах, там, в своих родовых медвежьих дырах, пользоваться трудом всех, и блага приходили к ним сами. Ничегонеделание — вот что характерно для дворянской психологии. И в этом своем дворянском ничегонеделании дворянство занималось прекрасными вещами; играло на фортепьяно, читало Вольтера… Ведь сколько у нас было дворян–вольтерьянцев, но активно они ничего не делали. И Толстой нарисовал Христа, если хотите, в лучшем случае дворянином–вольтерьянцем: осудил все, а фактически упокоился в мягком дедовском кресле. Сам типичный ничегонеделанец, в глубоком смысле этого слова, Толстой, по образу и подобию своему, вспоминая фразу Ксепофана[248] и Фейербаха[249], создал своего бога — Христа. Не забуду меткой фразы моего учителя и тезки, покойного проф. А. И. Введенского[250], который отказывал толстовцам в самом наименовании христиан.

Да, в действительности, в конце концов ничего так не чуждо Христу, как ничегонеделание, ибо принцип «непротивление злу» есть принцип ничегонеделания. Христос был величайший активист. Когда Христос брал слово осуждения, когда он называл книжников и фарисеев змиями и порождениями ехидны, когда он так выступал против мира, — было ли это ничегонеделанием, было ли это непротивлением злу? Сегодня диспут «марксизм и религия — христианство». Я вспоминаю, что прежде, чем компартия, руководимая гением Ленина, перешла к террористическим или, точнее, к диктаторским актам, оц брал бич осуждения. Годами Ленин писал в Швейцарии зажегшие потом весь мир страницы. Было ли это ничегонеделанием, если Ленин фактически в своем кабинете не был вооружен бомбами и револьверами? Граждане, если бы не было ленинской агитации, то не было бы и осуществления ленинской диктатуры. Поэтому называть пичегонеделанцем и непротивленцем Христа, потому только, что оп в первую очередь брал бич осуждения, было бы по меньшей мере несправедливо. По Христос не только выступал с пламенным горячим словом, он выступал и как величайший активист в буквальном смысле этого слова. Отнеситесь к целому ряду евангельских страниц хотя бы только как к символике, к знаменательной, с вашей точки зрения, символике! Но вспомните Христа, входящего в храм с материальным бичом, изгоняющего торговцев, опрокидывающего столы и рассыпающего монеты, осквернившие дом божий[251], это — активист, в буквальном смысле этого слова. Но и наш символ (как вы думаете, а как полагаем мы — наша реальность) — угроза Христа окончательным вмешательством в мирские дела (чем является страшный суд, который для вас так непонятен и неприемлем) — это все идет по линии диктатуры. Вы считаете эту диктатуру Христа невозможной. Прежде времени мы спорить не будем. Подождем и посмотрим, хотя бы и с вашей точки зрения, если вы подойдете к этому, хотя бы как к языку символики, Христос здесь выступает как величайший активист до конца. Больше того, он мобилизует не только силы земные для осуществления своего идеала, но и силы вселенные. Здесь, если хотите, диктатура в космическом, вселенском, абсолютном масштабе. Поэтому, когда хотят рисовать Христа непротивленцем, тогда, когда в меру дворянской близорукости забывают подлинную психологию Христа, обычно базируются на фразе Христа «не противься злу».

Что значит, однако, эта фраза? Я вспоминаю прекрасный комментарий к этому месту евангелия моего здешнего университетского учителя, профессора Ф. Ф. Зелинского[252], который говорил, что евангельское место, переводимое нами «не противься злу», так же равноправно можно перевести словами «не противься злом», творительным, а не дательным падежом. (Посмотрите греческий подлинник, — я не вхожу здесь в филологические тонкости по понятным причинам.) Христос проповедовал не непротивление злу, а непротивление злом, т. е. не противился бессмысленными, не приводящими к цели методами. Христос провозгласил приоритет, первенство нравственного влияния, не отказываясь в исключительных случаях и от физического воздействия для достижения идеи человечности: бичующих изгнал и осудил всех, кто не будет пленен очарованием красоты его идеала. Вам, революционерам, за это осудить Христа прежде всего нельзя потому, что вы сами — сторонники диктатуры. Но несмотря на то, что мы живем в век диктатуры, я позволю себе напомнить смысл диктатуры. Ведь диктатура и с точки зрения воинствующего марксизма это не перманентное состояние, а лишь известная историческая необходимость. Диктатура будет существовать лишь дотоле, пока но будет уничтожена эта классовая перегородка, а сами вы ее разбиваете по двум фронтам (я бы сказал, не только по фронту военного коммунизма, по и по фрочту того Наркомата, во главе которого стоит уважаемый Анатолии Васильевич), вы просвещаете, вы берете метод воздействия духовного, интеллектуального, педагогического, духовного оружия. За что же пы упрекаете Христа в ничегонеделании или непротивленчестве, когда он за 2000 лет до вас впервые так вселенски употребил этот же метод? Итак, лишь дворянская — да простится мне резкое слово — отрыжка Толстого позволила ему так исказить подлинную психологию Христа. Таким образом, евангелие, Христос, с точки зрения социальной, являются факторами прогресса в глубочайшем смысле этого слова, являются факторами, которые желают использовать прежде всего утонченные духовные методы, не отказываясь, в крайнем случае, и от тех резких принципов, которые, как вам кажется, вы впервые избрали.

Граждане, я стараюсь кончать. Два слова — и речь моя закончена. Если я сказал, — и в зале я заметил волну улыбки, — что в сущности вы все пропитаны христианством, даже те, кто его отрицает, то, повторяю, я не сказал лишь эффектного, но легкомысленного парадокса. Граждане, позвольте вам напомнить о пустяке, об аксиоме: мы все с вами здесь окружены воздухом, дышим им все: аудитория, и революционно настроенная, и христиански настроенная, дышит одинаково. Граждане, а вы замечаете этот воздух, вы думаете об этом воздухе, вы размышляете об его химическом составе, вы замечаете физиологический процесс вашего дыхания, вы думаете об условиях физиологии дыхания? Меньше всего. Даже случайно присутствующие врачи, пожалуй, об этом забыли, а воздух существует, и воздухом дышим все мы. Он все пррникает. Он незаметен, но без него нет жизни. Мы потому его не замечаем, что привыкли к нему, что мы в нем всегда. Так и идея христианства: она, как воздух, как атмосфера, облегает весь земной шар человеческой истории, христианством пропитана и вся современность, ибо те идеи, которые противопоставляет сейчас марксизм христианству, например — идеи братства, бесклассовое состояние, как вы говорите, — терминология у вас, конечно, не евангельская, согласен, — идея бесклассового государства, бесклассового человечества, грядущий «цукупфтштадт», где нам будет так хорошо, ведь это же идеи Христа — его учение о всечеловеческом братстве. Когда вы говорите, что вы за принцип труда, то я напомню, что, — несмотря на то, что Анатолий Васильевич одиозно отозвался о лозунге: «нетрудящийся да но ест», этот лозунг я видел в разных городах па ряде революционных плакатов. Я лишь огорчался, что нет ссылки на апостола Павла, на его послание к солунянам, откуда взят этот лозунг. Когда же вы говорите о принципе борьбы, борьбы даже до крови, то этот принцип борьбы даже до крови за свою идею первый осуществил Христос, распятый на Голгофе. Таким образом, христианство с точки зрения социально–общественной прежде всего не меньше, чем ваш социальный подход. Христианство даже и безмерно больше, поскольку оно захватывает все человеческое «я», а вы — лишь социальный его момент, но об этом, по условию, я сегодня умолкаю, речь в этой плоскости пойдет завтра. Поэтому я сказал бы, что все те социальные счеты, которые вы преподносите христианству, написаны не пером марксиста, не пером ученого, а пером человека, плохо помнящего историю.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО А. В. ЛУНАЧАРСКОГО

Товарищи, я с большим удовольствием беру слово для ответа на очень интересный содоклад гр. Введенского. Гр. Введенский представляет собою в значительной мере крайнее левое крыло нынешнего официального христианского самосознания и, обладая большим талантом оратора и большой эрудицией, наверное, перед столь обширной аудиторией привел самые веские аргументы, какие привести в защиту его строя идей возможно; поэтому весьма интересно с такими последними, наиболее существенными аргументами посчитаться.

Я постараюсь идти по стопам моего оппонента, от пункта к пункту, и полагаю, — что не пропущу ни одного из его утверждений, направленных против тезисов, которые я выставил в моем основном докладе. Гр. Введенский устанавливает, что марксизм — прежде всего экономика и даже, может быть, целиком экономика, в то время как христианство гораздо шире и после всего экономика. К этому я должен сделать поправку: марксизм не есть только экономика, марксизм представляет собою целостное философское миросозерцание и совершенно определенно (и с полной уверенностью) претендует на то, что оно дает ответ на все вопросы, в том числе и на те, которые были поставлены религией. В завтрашней нашей дискуссии гр. Введенский будет излагать философские взгляды христианства; я постараюсь доказать, что мы имеем не менее стройную, законченную философию, только не зараженную остатками древних представлений, а идущую целиком по путям нового, точного, научного, критического человеческого мышления.

Но отвергая, таким образом, это обвинение в узости, которое нам ставит гр. Введенский, я должен сказать, что действительно марксизм придает земной жизни (а земная жизнь определяется хозяйством, выработкой определенных благ, без которых человек существовать не может) чрезвычайно большое и для нашего времени центральное значение. Правда, те, которые думают, что марксизм находится в вечном плену у забот о материальном благосостоянии, забывают великое положение Энгельса, что переход к коммунизму будет прыжком из царства необходимости в царство свободы[253]. Смысл этого утверждения Энгельса заключается в том, что наша задача — освободить человека из–под власти экономики, что наша задача — реально привести человеческое хозяйство к такому состоянию, что человечество сможет, при сравнительно незначительных затратах своих сил, разрешить вопросы производства и распределения нужнейших благ и тогда всю остальную свой жизнь и сравнительно большую часть этой жизни отдать свободному выявлению творчества в индивидуальной и социальной жизни. Но путем к этому, путем к такому состоянию, когда разговоры о свободе, об умственном развитии и нравственном совершенстве не будут оскорбительной для сотен миллионов людей болтовней, может быть только полная реформа нашего хозяйства. До тех пор, пока нас душат нищета, болезни, невежество, вырождение, до тех пор все эти разговоры являются праздным самоутешением дворян или не дворян, но во всяком случае верхушек, которые находят в той или иной степени достатка известное обеспечение этих «высших» своих проявлений.

Вот почему путь экономической революции, путь создания рационального хозяйства на земле марксизм ставит во главу угла, а в дальнейшем моем возражении вы увидите, что гр. Введенскому не удалось доказать, что христианство достаточное значение придает этому моменту, а тем самым не удалось доказать и его действенность, что вы увидите с совершенной точностью из моего дальнейшего изложения. Мы сейчас встречаемся с одной большой трудностью в споре с гр. Введенским. И. И. Скворцов[254], мой большой друг, в сердитой рецензии на мою книгу «Христианство и марксизм» указал, что с моей стороны является ошибочным связывать христианство в какой бы то ни было мере с идеями социализма. На самом деле, конечно, никакой разницы во « взглядах на эти вещи между мною и Скворцовым нет, и здесь могло произойти только недоразумение, в зависимости от того, какой момент дискуссии мы выдвигаем на первый план.

Конечно, временами в известных своих прослойках христианство перекрещивается с коммунизмом; никто не. может отрицать того, что в первобытном христианстве существовали коммунистические организации. Никто не может отрицать существования социалистической тенденции у некоторых христианских сект в XVI столетии. Никто не может отрицать соприкосновения толстовцев с социалистическими тенденциями и, до некоторой степени, с социализмом. Но это не значит, что христианство действительно вращается, как вокруг оси, вокруг социалистических идей. Колоссальная историческая привилегия христианства и вместе с тем убивающая его слабость заключается в его расшатанности, в его неопределенности, которая дала возможность христианству разделиться на множество несогласных между собой толков и учений, в результате чего самые противоположные тенденции могли ссылаться на христианство с одинаковым правом. С этой точки зрения довольно трудно найти какой–нибудь тип христианства, который можно было бы назвать истинным. Когда полемизируешь с христианами официально–церковного типа, которые готовы доказать, что христианство призвано, и законно призвано, защищать капитализм, самодержавие и т. д., конечно, приятно ткнуть такого человека на социалистически!»! текст в евангелии и сказать, что в то время христианство учило не так, как учите вы. Но какое из этих учений истина? Это, конечно, каждый понимает по–своему, а для нас они все одинаково неистинны.

То, в чем гр. Введенский видит огромное преимущество христианства, есть именно его многоликость, как он назвал, — его многогранность. Но эта многоликость такова, что она приводит на протяжении истории к взаимному осуждению, к взаимному истреблению, пощечинам на христианских конгрессах, к непрерывному ряду виселиц, ссылок во имя Христа одной части против другой, причем каждый называет себя истинным сторонником Христа, Введенский объясняет, что христианство настолько многогранно, что никто его вместить не может. Я должен сказать, что это учитель загадочный, который дразнит человечество; и незачем было приходить 2000 лет тому назад, чтобы принести миру такое учение, которое заставило нас избивать друг друга при его толковании. Ежели ясно и толково Христос не мог выражаться, если христианство есть какая–то тайна за семью печатями, то в таком случае безнадежно думать, что и Введенский изложит нам учение Христа. Оно так огромно и так не вмещается в наши головы, что, пожалуй, лучше всего оставить его в стороне. Я не знаю, думает ли Введенский, что он значительно выше Петра, но история, в какую попался Петр, — «камень, на котором зиждется церковь»[255] — показывает, что мы не можем быть уверенными, что если бы (как пишут Достоевский и Синклер[256]) Христос оказался среди нас, он не обозвал бы нехорошим словом гр. Введенского, заявив, что тот его совершенно не понял. Будем исходить из того толкования, которое дает Введенский. Надо сказать, что учение Христа не поняли папы, не понял Толстой, а митрополит Введенский понял. Тогда давайте послушаем, что же это собственно такое, в чем же заключается центр этого великого учения, которое так часто было не понято и не принято.

Когда гр. Введенский высказывался по этому поводу, он сам немножко испугался и признал ту истину, что Христос призывал человека и призывал его к человеческой жизни, очень пустой и расплывчатой, но вместе с тем он говорит, — она глубока, как сама истина. Во всяком случае это — общее место, это правда, и такими общими местами мы дышим, не замечая этого, как мы дышим воздухом, потому что это ровно ни к чему не обязывает.

Правда, гр. Введенский дает собственное истолкование того, что значит жить человеческой жизнью, он вносит сюда социалистическое истолкование, которое, может быть, профессор Гарнак, на которого он ссылался, отнюдь не принял бы. Он говорит: «жить по–человечески, это значит жить по–братски, а жить по–братски, это значит жить, как в семье, где все общее». Это значит, что Христос на самом деле призывал к социализму. Дальше идут мистические части христианского учения. Во–первых, далеко не все христиане с этим толкованием согласятся, как указывал и сам гр. Введенский. И у Христа можно вычитать или, вернее, в тех книгах, которые приписываются Христу, можно вычитать и такие утверждения, и противоположные утверждения; но мы допустим в нашей дискуссии, что если брать христово учение в социальном разрезе, то истинный и главный его смысл, немногими понятый, заключается в том, что Христос зовет к равенству и братству. Оставим пока этот пункт и перейдем к следующему. Впрочем, следующее смыкается с этим, так что мы сначала приступим к дальнейшему рассмотрению того, что же из этого непосредственно выходит. Итак, значит, Христос в социальном разрезе, тот Христос, в которого верит Введенский, призывал к братской жизни. Введенский говорил: принимая принципиально, что люди — братья, надо прийти к выводу, что неравенства, эксплуатации, борьбы между людьми не должно быть. Но она есть.

В. И. Ленин любил говорить очень остроумную фразу: «признать что–нибудь принципиально — это значит отвергнуть на деле». В самом деле, если вы что–нибудь признаете принципиально и сейчас проводите в жизнь, то значит вы это конкретно признаете, а если вы признаете только принципиально, то вы знаете, что вы отказываетесь этот принцип осуществить. Так вот, если Христос признал принципиально, что люди — братья, а братья в это время таскали друг друга за бороды и эксплуатировали друг друга, то от этого решительно никому ни тепло, ни холодно. Это есть плавающая над действительностью абстракция.

Мы должны сейчас понять, что же предпринял этот воображаемый Христос или что предприняло совершенно конкретное христианское учение, христианское направление во всей его многогранности, чтобы это осуществить? Ведь оно сказало: в идеале люди должны жить как братья, а они живут как волки. Какой же мост был переброшен между реальным человечеством и идеальным, братским человечеством?

Гр. Введенский говорит, что, по существу, это требование настолько совпадало с требованием марксизма, что сам марксизм кажется ему евангелием, перепечатанным атеистическим шрифтом. Он позднее сослался на Гретхен, но в эту минуту сам уподобился Гретхен. Когда Гретхен слушала философские речи Фауста, то сказала: «Нага пастор говорит то же самое, но только иными словами». Так и Введенскому показалось, что тут только немножко иные слова. Но тут совсем но «Немножко иные слова». Поскольку бедноте, а вместе с тем и многим наиболее сильным умам и отзывчивым сердцам всегда рисовалась идея мира между людьми, братства между людьми, постольку это общее положение, которое встречается у множества учителей, особенно выразительно тогда, когда социальные муки, когда неправда во всем обществе достигают максимума. В том–то и сила марксизма, что вместо этих общих фраз он дает способы осуществления идеала и доказывает, что этот идеал не только осуществим, но не может не быть осуществлен. В этом сила марксизма. Надо прямо сказать, что марксизм сделал реально возможным то, что неуловимая мечта превратилась в реализуемый план. Если это называется перепечатать евангелие атеистическим шрифтом, то я желал бы, чтобы все идеалы человечества были перепечатаны этим шрифтом, и предлагаю гр. Введенскому приступить к этому. Только тогда, очевидно, он найдет те пути к реализации, которых он так и не находит. Гр. Введенский распространялся перед нами относительно того, что Христос всячески уклонялся от решения политических задач и от решения экономических задач. Когда Христу, говорит гр. Введенский, предлагали сыграть политическую роль, Христос решительно отталкивал это и даже обзывал своих учеников нехорошими словами. Он не развивал никакой реальной экономической программы. Гр. Введенский говорит нам, что ведь к Христу приходили и богатые, эти богатые привлекались теми или другими сторонами учения Христа. Богатому молодому юноше было сказано: «отдай твое имущество бедному». Этот примитивный утопический разделительный социализм не Может привести к обогащению бедных, он может привести только к обеднению богатых. Это примитивная, довольно убогая, но благородная мысль. Богатый юноша отошел огорченный. Но dot другой пример: Закхей отдал половину своего имущества. Позднее перестали отдавать половину имущества, а отдавали только ничтожную часть. Что же, отказавшись от политической программы, от экономической программы, сумел Христос как–нибудь сдвинуть эти человеческие отношения? Разделили ли богатые свое имущество, стали ли бедные богаче?

Нет, никакой перемены после того, как Христос, согласно легенде, жил, страдал, и т. д., но произошло. Богатый остался богатым, бедный остался бедным. Только сейчас начинается последний решительный бой (еще далеко не по всему миру) под знаменем марксизма, а знамя христианства до сих пор нисколько не изменило ход экономики и политики и оставило положение абсолютно в том же несправедливом состоянии, в каком нашел его Христос. Гр. Введенский говорит, что Христос был действенным; надо тогда сказать, что он был неудачником, ибо никаких результатов от этого действия не произошло. И чтобы доказать, что Христос был действенным, творческим, несмотря на то, что его борьба почему–то не привела ни к каким результатам, Введенский обращается к абсолютно несправедливой критике Толстого. Я не буду входить в анализ того, чьим идеологом является Толстой, но что Толстой является в области учения непротивления злу и насилию совершенным христианином, этого опровергнуть нельзя, и здесь Введенский запутался в противоречиях.

Гр. Введенский говорит, что Толстой не хотел вести никакой борьбы, а Христос боролся. Как же он боролся? Первый тезис Введенского такой: Христос боролся словом, жгучей критикой. Введенский доказывает, что жгучая словесная критика есть то же действие, есть та жо борьба. Он говорит: до тех пор, пока мы не стали употреблять силу, мы употребляли силу слова. Я отвечу на этот первый тезис.

Мы признаем оружие критикой и критику оружием. Мы не отказываемся от утверждения, что слово критическое, разрушительное есть вместе с тем созидательная, просветительная сила. Вот почему мы не называем «петушиным боем» серьезный диспут. Мы знаем, что это есть серьезное дело и на него приходят потому, что он является не словопрением, а делом. Но вместе с тем словами, как иерихонскими трубами, нельзя заставить пасть никакой Иерихон[257]. На самом деле слова подготовляют почву для того, чтобы организовать силы угнетенных для дальнейшего натиска. Вспомним В. И. Ленина: «Тот является праздным болтуном, кто не заменяет оружие критикой и критику оружием, когда для этого оружия пробил час». Во–первых, доказательство, что Христос был действенным потому, что он боролся словом, еще нисколько не ставит его в разряд людей действенных с нашей точки зрения. Для этого еще нужно доказать, что Христос действительно призывал в словесной агитации к борьбе. Но разве Толстой не боролся словом? Как же забыть такие моменты, когда этот старик во времена грозного самодержавия не мог молчать? Разве это означает, что он был пассивен? Кто это может сказать, когда его проповеди разносились по всем уголкам мира? 6 области словесной борьбы это был беспощадный критик; он критиковал и самодержавие, и господствующую церковь, и многое другое (что, может быть, критиковать и не следовало); это был дух воинствующий и нетерпимый. Во имя любви к людям он развил огненную критику, и этого отрицать никак не приходится. Это означало бы рисовать Толстого каким–то неверным силуэтом. Но Введенский не остановился на этом. Он говорит: «все–таки одна словесная критика не есть действительная борьба».

Но у Христа есть еще три момента «действенной борьбы», говорит гр. Введенский. Первый момент: Христос взял бич и несколько раз ударил этим бичом каких–то торговцев и перевернул их ларьки. Символ это или нет, мы не знаем, но, во всяком случае, это в высшей степени жалкое явление. Христос не хочет политической борьбы, как говорит Введенский, а ведь это даже и не борьба, а попросту — скандал. Можете ли вы вообразить себе, чтобы Ленин или Маркс взяли какую–нибудь увесистую дубинку, отправились в банк и стали колошматить каких–нибудь зайцев?

Эту сцену можно спасти, только толкуя ее как символ, иначе выходит какая–то несуразность: с одной стороны, «не противься злу»,а с другой — «взявший меч, от меча и погибнет»; с одной стороны — «оружием нельзя добиться правды», а с другой — вот этот свист бича. Мелкий эпизод, если из него не сделать настоящего вывода. Можно сказать так: сейчас не готов — готовься. Марксизм долго так говорил. Но разве христианство так говорило когда–нибудь?

Второе, на что указал Введенский: Христос впереди указывал страшный суд и мобилизовал не только силы земные, но и силы небесные, космические, так сказать. Мобилизовал ли он силы земные? Нет, фактически не мобилизовал. А когда ему предложили мобилизовать, то он сказал: нет. Вы помните Помпея[258], который говорил: «мне стоит топнуть, и появятся легионы». Ему сказали: «топни же», но он не топнул, потому что и топни он — легионы все равно не появились бы. На это очень похоже звучат и приведенные слова из евангелия — здесь многим приходится слышать такие слова, которые им непривычны. Производит несколько комическое впечатление это утверждение: «Если бы я захотел, то более десяти миллионов ангелов спустились бы меня защищать»[259]. На это можно было бы сказать: «Захоти, господи». Но он не захотел. Да если бы и захотел, то никакие легионы ангелов не спустились бы. Таким образом, силы небесные Христос не мобилизовал, а только обещал мобилизовать и вот уже 20UO лет не держит обещания. Стало быть, с мобилизацией дело не вышло.

Теперь третье, Введенский говорит: вы призываете к борьбе, к кровавой борьбе, а Христос пал жертвой такой борьбы. Он был распят. Но позвольте, мы призываем не к такой борьбе, где бы нас побеждали, а к такой, где мы были бы победителями.

Что значит пролитая кровь Христа? Она должна пониматься двояко: во–первых, ритуально. Со страшно давних времен в человечестве укоренена была мысль, что с приходом весны получение благ может быть куплено только кровавой жертвой божеству, что жертва человеческая есть самая угодная жертва этим людоедным богам и что она особенно угодна, если приносится излюбленный богом человек. И вот христианство рисует абсурд. Я не знаю, как это понять, что всеблагой, всемилостивый бог создает мир, мир оказывается прескверным — совершенно не удался. Какими судьбами вышло так, что всемогущий бог создал неудачный мир, я не знаю, но он пустился его исправлять и (для исправления!) предал своего сына. За то, что он сделал ошибку, ему пришлось пожертвовать сыном.

Но какая же это жертва сыном? Сын посылается на землю, чтобы жить праведником и пасть жертвой судебной ошибки, чтобы быть казненным ни за что, ни про что. Тогда всеблагой господь, увидев, как погибает на кресте распятый людьми его сын, прощает за это людей. Все это странно, даже если прибавить слова евангелия, что спасутся только те, кто поверил в Христа после распятия; даже и с этим добавлением получается какая–то непонятная кровавая трагикомедия, которая оказывается напрасной, ибо огромная часть человечества не поверила в Христа и не пошла за Христом и, стало быть, пошла в ад. Но в этом сумбурном, абсурдном описании божественной легенды о крестной смерти Христа есть один момент, а именно вера, что путем жертвы можно потрясти сердца врагов — этот момент правильный. Мне описывали, как во время нападения на Кавказ генерала Шкуро[260] был арестован коммунист, как он в лагере этих врагов, которые уже его окружили и готовы были его пытать, чтобы добиться — большевик он или нет, признал себя большевиком, стал в самых энергичных выражениях поносить их, раскрывая их настоящую сущность, и привел их в такое бешенство, что тут же его и растерзали на куски. Было ли это рационально? Рационально, потому что каждый из нас должен стоять на той точке зрения, что Мы должны быть готовы на всякие жертвы в доказательство того, что наше общее дело мы ставим выше своей жизни; ибо только в том случае, если известный коллектив свое дело ставит выше жизни отдельных членов, он может быть уверен в победе. С этой точки зрения жертва является очень важным агитационным примером, но в том–то и беда христианства, что оно проповедовало, будто оно, как учение, должно победить мир и его спасти. Нам говорят, что оно победило, что вся Европа сделалась христианской, — на словах, а на деле она осталась капиталистической, она осталась такой же неправой, как и раньше. Поэтому, повторяю, наш призыв к борьбе не есть только жертвенный. Мы идем на борьбу не как ягнята на заклание, а как вооруженные борцы, с целью победить. Таким образом, доказательства действительной боевой действенности учения Христа, конечно, у Введенского не вышло, и мы видим это абсолютное совпадение с Толстым. И Толстой говорил: отказывайся идти на военную службу — убьют, пусть убьют; бог выше, чем твоя жертва. Он говорил о жертве и в знаменитом письме «Не могу молчать»: «Намыльте веревку, наденьте на мою старую шею, я буду счастлив принести такую жертву». Зачем же отвергать Толстого с точки зрения христианской действенности? Он очень действенен в этих пределах. Но он призывал не противиться мечу мечом, не устраивать вооруженного восстания. Если бы Христос на самом деле существовал, я, пожалуй, не мог бы его упрекнуть в том, что он не призывал к вооруженноему восстанию, потому что оно тогда не было своевременным, а призывать надо только к своевременному восстанию. Но в таком случае такой учитель должен был сказать: «Сейчас это несвоевременно. Надо готовить силы», а не говорить: «Терпите! Если бьют, поворачивайте ланиты». А Христос говорил это? Этому учит евангелие?

Стало быть, в нем не было никакой другой действенности, кроме проповеднической и кроме надежды на мистические силы. Поэтому основные тезисы сегодняшней позиции Введенского совершенно отпадают. Вот если бы он энергично и окончательно стал на другую точку зрения, именно на ту точку зрения, что Христу и его последователям не важны бедность и богатство, что он не призывает ни к какому устройству земной жизни, что это совершенно несущественно, потому что жизнь наша коротка и мы во время ее должны заботиться не о том, чтобы устроить жизнь на земле, а о том, чтобы спасти душу, чтобы на том свете приобрести сокровище для собственной бессмертной души. Это были бы основные для нас, так сказать, неуловимые христианские тезисы. Но так как мы в душу не верим и в небо не верим, то мы называем всех, кто призывает людей свои силы от реального устроения земного счастья перенести в эти фантазии, невольными обманщиками, а обманутых ими считаем глубоко несчастными. Конечно, они могут вплоть до смерти верить, что когда умрут, то ангелы отнесут их в лоно Авраамово, — но это неправда, они будут обмануты и в надежде на то, что ангелы их отнесут на небо, в этой жизни позволят себя эксплуатировать, — что и требуется эксплуататорам.

Вот как бы я тогда ответил. Но гр. Введенский захотел быть до такой степени оригинальным, что изолировал себя от всех христиан: Толстого оттолкнул в одну сторону, папу Льва XIII — в другую и — не знаю, с кем он остался? Много ли останется таких священников, которые пойдут вслед за гр. Введенским до тех пор, до которых он дошел (а я сейчас точно определю — до каких пор). Затем, попрошу гр. Введенского сказать, сделает ли он еще следующий шаг или нет? Это интересно: до какого шага дошел Введенский? Он говорит: «оставив в стороне другие грани христианства и беря грань социальную, я, митрополит Введенский, утверждаю, что Христос, призывая людей к человеческой жизни, на самом деле призывал к братству и равенству; что он не только призывал, но был величайшим активистом, т. е. готов был взяться за любое оружие, чтобы как можно скорее осуществить эту цель». Правда, таким оружием он считал легионы ангелов и другие не совсем весомые предметы, но, тем не менее, он хотел борьбы, и в одном случае взял да — ". же бич и хлестал им по физиономии каких–то мелких буржуа в «храме отца своего».

Мы спрашиваем, считает ли гр. Введенский для настоящего времени, в которое он живет, долгом каждого подлинного христианского активиста заявить, что действительно надо стремиться к установлению братства на земле и марксистские пути к этому, пути революции и коммунистической реформы хозяйства, признать единственно правильными и для всякого христианина обязательными?

Если бы гр. Введенский это признал, то я сказал бы, что по первому пункту, по которому мы спорим сегодня, можно спор. прекратить за согласием одной стороны с другой, а что рядом с этим есть еще дополнительные пункты, дальнейшие христианские построения, о которых мы стали бы говорить завтра, но я боюсь, что мало кто из священников пойдет за гр. Введенским, если он сделает этот решительный шаг. Но я думаю, что и он уклонится от этого под разными предлогами; может быть, найдет другой путь, который сведется опять–таки к «легионам ангелов», к тому, что надо свою душу и души других укрощать. Все–таки, в конце концов, Христос сказал: «Я царь, только царство мое не от мира сего». И поэтому каждый раз можно всякого высокопочтенного христианина ловить на том, что он слишком близко подходит к воинствующему социализму и говорит: «да я же с вами»; а потом он говорит: «впрочем, я не от мира сего, для меня это не важно», и все падает и рушится. Гр. Введенский сказал, что мы, сами того не сознавая, — христиане. Мы, говорил он, не чувствуем, что мы дышим воздухом, так же мы не чувствуем, что мы дышим христианством. Сравнение, может быть, и удачное, но для христианства убийственное. Если я дышу какой–нибудь истиной, то эта истина должна как–то отражаться на самом моем существе, она должна меня к чему–то обязывать. Но здесь, вероятно, есть люди здоровые, есть люди больные, есть, может быть, и чахоточные люди. Все они дышат воздухом, но одни остаются здоровыми, а другие больными и чахоточными. Если бы этот воздух был живительным, а не просто таким, который обеспечивает существование, был бы активной изменяюще–спасительной силой, тогда его нельзя было бы не замечать. Но в том–то и дело, что дышит христианством и неаполитанский вор, Который перед грабежом молится Мадонне, дышит христианством и тот купчина, который ставит свечу за удачно сделанное дело, дышит христианством и папа Лев XIII, и патриарх «не обновленской церкви», которую так недолюбливает гр. Введенский. Каждый борется с другим, один ненавидит другого — а воздух есть воздух. Сравнение явно неудачное. Конечно, гр. Введенский хотел сказать другое. Он хотел сказать, что как для жизни, какой бы то ни было жизни, хорошей или плохой, необходим воздух, так и для моральной жизни, все равно хорошей или плохой, предпосылкой является христианство. Идея ложная, ибо христианство имеет всяких живоглотов, которые над этим христианством издеваются (не назовет же их христианами гр. Введенский), — за христианством огромная масса всяких религий, не совпадающих с христианством, за христианством огромная масса атеистов. Но тут е