КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Речь К. Симонова на Пятом съезде писателей СССР [Константин Симонов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



К. СИМОНОВ. Дорогие товарищи! В своем заключительном слове на Первом съезде писателей Алексей Максимович Горький сказал, что все писатели нашей страны «работают не только каждый на свой народ, но каждый — на все народы Союза Социалистических Республик…».

Думается, что эти сказанные тридцать семь лет назад слова способны и сегодня помочь нам, писателям разных республик, пишущим на разных языках, находить верное общее направление в наших и печатных и устных литературных дискуссиях, связанных с такими понятиями, как Родина, интернационализм, патриотизм, чувство истории, и с тем новым, что внесло в эти понятия наше советское время.

Эти вопросы составляют существенную часть нашей духовной жизни, и мне хочется поделиться здесь некоторыми мыслями на эту тему.

Бывает, что мы, литераторы, люди, каждый по-своему, несомненно, любящие свою Родину, спорим друг с другом о том, что такое истинная любовь к ней, так шумно, словно мы глухие, словно мы не то не умеем, не то не хотим услышать друг друга.

Когда-то, много лет назад, в начале войны, сочиняя пьесу «Русские люди», я вложил в уста ее героини слова о трех памятных с детства березках. Понятие Родины начиналось для нее с этих трех березок. Хорошо или плохо, но я записал на бумагу то, что чувствовал сам.

Однако было бы странно, если бы я вдруг стал убеждать кого-то, что восприятие Родины через эти три березки детства и есть самое глубинное или исконное ее ощущение.

Это было бы странно хотя бы потому, что и у меня самого в душе не один, а, по крайней мере, несколько символов Родины, существующих рядом и не спорящих между собой.

Это и Кремлевская стена с Мавзолеем Ленина перед нею — символ России, шагнувшей в Революцию.

Это и Брестская крепость — символ Страны Советов, остановившей фашизм.

Это и бесконечность двух стальных полосок Великого Сибирского пути, начинающихся где-то здесь, рядом с тобой, и уходящих безмерно далеко, к Амуру, к Тихому океану… Ощущение огромности этого пространства — тоже часть моей любви к Родине.

Любовь к ее просторам — естественная черта душевного склада людей, родившихся и выросших в такой огромной стране, как наша. И в этом нет ничего высокомерного и ничего обидного ни для кого другого. Если только мы будем сознавать при этом, что другие, чем мы, люди способны любить свою, другую, чем наша, Родину, пускай маленькую по размерам, с ничуть не меньшей силой и с ничуть не меньшими основаниями, чем мы свою — необъятную.

Есть люди, всей своей жизнью, всем своим созидательным трудом связанные с природой. Есть люди, этим же трудом отторженные от нее и не часто вырывающиеся к общению с ней. Жизнь страны невозможно представить как без тех, так и без других. Человек советского города и человек советской деревни — кто из них сильней и больше любит Родину, кто из них острей чувствует ее? Кто из них безоглядней и беззаветней защищал и снова защитит ее в минуту опасности? Праздные и даже нелепые вопросы!

Мне странны литературные претензии — делить любовь к Родине на городскую и деревенскую любовь. И тем более странно встречающееся порой желание — противопоставлять одну любовь другой. Как будто какая-то из них лучше, а какая-то хуже!

Я глубоко убежден, что любые попытки намекать на чей бы то ни было мнимый приоритет в подлинном ощущении Родины и в остроте любви к ней — есть плод кабинетных литературных теорий, оторванных от реальной жизни народа!

Говоря о любви к Родине, мы, советские люди, часто вспоминаем старину, свою историю. А разве может быть иначе?

Мне, например, непонятно, как можно любить Родину, не испытывая и инстинктивного, и осознанного интереса к ее прошлому, к ее истории, к тому, из чего и как сложилось все то, что сейчас входит для тебя в это понятие — Родина.

Только надо, чтобы история была в нашем сознании действительно историей. Нельзя выковыривать из нее только изюминки, как пятилетний ребенок из булки.

Как мне не хотелось в юности вспоминать про какую-нибудь несчастную Цусиму! Как хотелось задним числом, чтобы русско-японская война состояла из одной геройской гибели «Варяга»! Но что поделаешь — да, и Цусима была в истории страны, которая через двенадцать лет после этой самой Цусимы совершила повернувшую всю историю человечества Октябрьскую революцию, и вынесла гражданскую войну и интервенцию, и устояла перед всеми силами старого мира!

Не все легко вспоминать в своей истории. Но как без этого? Как без полного знания всего, что было в истории, понимать душу своего народа, меру его стойкости, запас его нравственных сил?

Да, вся история твоей Родины принадлежит тебе! И Ледовое побоище — твое, и Куликовская битва — твоя. Но и горькая битва на Калке — тоже твоя. И разорение русской земли — тоже твое. И Смутное время — твое. Ты, сын своего народа, должен знать и помнить все.

Исторические хрестоматии, где в заголовках одни победы, а все, что между ними, петитом или скороговоркой, тебе ни к чему, хотя в истории твоей Родины побед было действительно много. И помнить об этом — тоже не лишнее!

Конечно, мои чувства русского человека — обычно на стороне моих предков. Переносясь своими чувствами в те давние исторические времена, я молюсь о победе Александра Невского над ливонскими рыцарями, и хочу оборонять от супостатов осажденную польскими полками Троицко-Сергиевскую лавру, и готов вместе с Багратионом отдать жизнь на Бородинском поле.

Но, переносясь своими чувствами в историю, я не могу сочувствовать Суворову, берущему в плен Костюшко, или желать победы русскому оружию в той битве 1849 года, где погибнет Петефи и будет растоптана независимость Венгрии во имя великодержавных обязательств, данных российским императором австрийскому.

Воспоминания об истории своего народа дают огромный простор чувствам. Но на этом просторе не должно быть места одному чувству — исторической нечуткости по отношению к другим народам, к их истории, к самым разным ее, в том числе и горьким, страницам.

В русской литературе пример глубочайшей чуткости в подходе к национальным вопросам дает нам Толстой своим «Хаджи-Муратом». Живописуя драму своего героя, оказавшегося между молотом и наковальней, Толстой не боится жестоких красок в изображении противоречивой фигуры Шамиля. Не боится потому, что он еще более жесток и бескомпромиссно принципиален в обрисовке русских противников Шамиля — и Николая I, и Чернышева, и Воронцова.

И когда в заботах о чутком подходе к национальным чувствам один кинематографист недавно спросил меня: как, по моему мнению, сейчас, сегодня, при экранизации трактовать некоторые места великой повести, мне оставалось ответить ему только одно: ни на шаг не отходите от Толстого, и вы не ошибетесь!

Можно ли быть интернационалистом, не зная чувства Родины?

Нет. Никогда! Лишь трезвая, деятельная и потому особенно сильная любовь к своей Родине и к своему народу может дать тебе силы справедливо оценить интересы, права, взгляды других народов и прийти к твердому нравственному убеждению, что дети других народов ничем не хуже тебя и твоего народа.

Я как писатель всей душой разделяю сказанные на XXIV съезде партии прекрасные слова о воспитании трудящихся в духе социалистического интернационализма, глубокого уважения ко всем нациям и народностям и непримиримости к проявлениям национализма, шовинизма, национальной ограниченности и кичливости в какой бы то ни было форме.

Эти принципы — одна из важнейших заповедей для нас, литераторов.

Когда мы в полный голос говорим в наших литературных произведениях о своих национальных чувствах, о силе своей любви к собственной стране, мы помним при этом, как важно, чтобы твоя любовь к твоей Родине никогда и ничем не оскорбляла никакую другую нацию, ничью другую Родину! В этом и есть то главное, что отличает подлинного интернационалиста от мнимого. То главное, что снимает всякое противоречие между чувством национальной гордости и чувством интернационализма.

Оборотная сторона всякого утверждения своего превосходства есть осознанное или неосознанное унижение чужого достоинства. Нельзя любить свое, унижая при этом чужое. Нельзя любить свой народ, задевая этой любовью другие народы. Если ты действительно интернационалист — твой патриотизм не должен, да и не может задевать людей других наций.

Да, моя Родина для меня всего дороже на свете. Для меня она — лучше всех, прекраснее всех!

Но стоит выбросить из этих фраз два слова: «для меня», и они из патриотических превратятся в националистические.

Для меня — да, и дороже всех, и лучше всех, и прекраснее всех. Но — для меня, а не для других. Не для всех. Не для людей других народов, не для людей других стран.

Когда-то, сто с лишним лет назад, употребляя терминологию того времени, когда в России были на троне Романовы, а в Китае богдыханы, Белинский замечательно сказал о любви к Родине:

«Любить свою Родину — значит пламенно желать видеть в ней осуществление идеала человечества и по мере сил своих споспешествовать этому. В противном случае патриотизм будет китаизмом, который любит свое только за то, что оно свое, и ненавидит все чужое за то только, что оно чужое».
(Продолжительные аплодисменты.)

После Октябрьской революции в нашей многонациональной стране сложилось общество, которое на протяжении своей, теперь уже полувековой, истории, невзирая на тяжелые испытания и войны, предприняло, без всяких преувеличений, поистине героические усилия, чтобы превратить формальное национальное равноправие в действительное. Этот опыт внес новые черты во многие наши представления, в том числе и в наши представления о патриотизме и национальном чувстве.

Задумываясь над самим понятием «советский патриотизм», я понимаю его как сочетание любви к твоей собственной земле, носящей имя твоего народа, и любви ко всей, тоже твоей, советской земле, другие части которой так же закономерно называются именами других народов и так же полноправно принадлежат им, как тебе принадлежит русская земля.

Любить нашу советскую землю — в моем представлении—значит любить ее всю. Не только свою русскую, для меня, русского, землю, но и землю украинскую, зная, что это земля Украины, и землю дагестанскую, зная, что это земля Дагестана.

Наверное, так же как для украинца это значит любить не только украинскую, а всю советскую, в том числе и русскую, землю и ощущать всю эту советскую землю своей. И то же самое для грузина, для литовца и для армянина. Я упоминаю одни нации, но мог бы упомянуть на их месте и другие. Дело не в перечислении, а в принципе.

Советский патриотизм — это способность гордиться не только собственными национальными традициями, но и национальными традициями других народов, населяющих Советский Союз, понимать эти традиции, относиться к ним с той же бережностью, с какой относишься к собственным, видеть их красоту, вникать в те чувства, которые испытывают сыновья и дочери этих народов по отношению к своей истории, к своим национальным героям, к своему укладу жизни и к своему родному языку, разумеется, без чего было бы всуе говорить и о братстве народов и о братстве литератур.

Вот те высокие нравственные мерила, с которыми в моих представлениях связывается для каждого из нас, литераторов, понятие любви к нашей общей советской Родине. Эту общность чувства Родины я с новой остротой ощутил во Вьетнаме, встречаясь там с помогающими героическому вьетнамскому народу советскими специалистами.

Эти разноплеменные советские люди, съехавшиеся во Вьетнам из России, с Кавказа и с Украины, из Средней Азии и Прибалтики, были в моих глазах как бы коллективным символом всего советского общества, его непреклонных традиций интернациональной помощи, уже не однажды испытанных на прочность, начиная с Мадрида и кончая Вьетнамом.

Эти люди были для меня одновременно и частью Родины, и частью моей любви к ней, и моей гордости за нее.

Березки — березками! Кто из нас их не любит? Они были до нас и останутся после нас.

А слова «советский доброволец», «советский специалист», «советский спутник», «советская орбитальная станция» — пришли в жизнь уже при нас, и они сейчас тоже часть нашего сознания, нашей души, нашего общего для всех чувства советского патриотизма.

И то горе, которое сегодня вдруг обрушилось на всех нас [гибель космонавтов Добровольского, Волкова, Пацаева], — наша общая утрата, наше общее горе.

На писательском съезде в Армении один из выступавших там товарищей, говоря о красивых, больших и трудных задачах, поставленных перед всеми нами в новой пятилетке XXIV съездом партии, по-моему, очень точно заметил, что с каким бы искренним чувством ни говорили мы о нашем советском патриотизме, все-таки самым главным полем для проявления этого патриотизма будет для каждого из нас та практическая работа, которую он сам возьмет на свои собственные плечи в наступившей пятилетке.

Я присоединяюсь к такому деятельному пониманию советского патриотизма.

Мы — писатели. Наше главное дело — книги. Мы пришли на свой съезд с твердым намерением оправдать делами то доверие, которое оказал нам XXIV съезд партии.

И мы хотим в наступившем девятом пятилетии сделать свою часть общей работы со всем доступным нам умением и старанием, как настоящие помощники партии, действительно заслуживающие этого имени. (Продолжительные аплодисменты.)