Исповедь (fb2)


Настройки текста:



Исповедь

Глава 1

С некоторых пор я любил тишину и покой. Свой ноутбук на коленях, окно на всю стену, за которым спал погруженный в темноту город, небольшую гостиную с мягким уютным диваном и плазменным телевизором.

Я старался сюда никого не приводить… но некоторые, к чертям собачьим, приперлись сами!

Он разлегся на моем диване, пощелкивая семечками – точно завтра придется пылесосить. Светлые длинные волосы раскинулись по темному бархату обивки, тонкие пальцы раздраженно жали кнопки пульта – мой бывший откровенно скучал, тщетно пытался выловить по телеку «что-то интересное».

– Сдохнуть с тобой можно, – сказал он, выключая телевизор. – Слушай, Паш, забудь свой ноутбук, будь паинькой.

Он плавно, подобно породистому зверю, поднялся c дивана, подошел ко мне, опустил крышку ноутбука и положил мою рабочую машинку на стеклянный столик. Бережно положил. Игорь всегда знал толк в дорогих вещах, как и в изысканных удовольствиях. Он сел мне на колени, и руки мои сами устремились к его упругим бедрам, скользя выше, к его спине, под майку. А кожа у него все так же потрясающе нежная. И мышцы перекатываются под пальцами. И выгибается он в моих руках так, что любая девушка позавидует. Гибкое тело, красивое. Оно стало более красивым с тех пор, как я его брал в последний раз. Ну да, он же танцор. Профессиональный танцор. Чего уж там. И соблазнять, гад, умеет. Уж я-то знаю.

– Мы же договорились, – мягко прошептал я.

А в ответ получил раздраженное:

– К черту такие договоры.

Он нагнулся, провел языком по моим губам:

– Ты не хочешь?

– Хочу, – ответил я. – Но не возьму. Один раз взял, помнишь, чем все закончилось?

Игорь надулся, сползая с моих колен:

– Какой же ты злопамятный. Я иду спать.

– Иди, – старался я ответить как можно более равнодушно.

Он поднялся, вильнул бедрами, явно соблазняя, и направился к спальне. Прежде чем закрыть дверь, Игорь обернулся, медленно, чувственно облизнул пухлые губы и сказал, проведя ладонью по стройной шее:

– Если надумаешь… я весь твой.

Не то, чтобы мне не хотелось, но:

– Ты же знаешь, что у меня есть парень.

– Угу… в том и дело, что знаю, – хмыкнул Игорь, закрывая дверь. – Как бы есть.

Я вздохнул, вернувшись к ноутбуку. Вот в том-то, наверное, и проблема, что «как бы». Злости не хватает!

Очень надеюсь, что написанное не прочитает никто. Даже паролями защитил и файлик, и папочку, и доступ к компьютеру. Просто больше не могу молчать. Не могу – и точка. Хотя бы в компьютер выплеснуть.



«Я сам не знаю, почему решил вот это написать. Раньше писал только рассказики, про чужую реальность, а в последнее время меня прям потянуло на исповедь.

Если я мог бы выбирать, я, наверное, выбрал бы нечто иное. Любящую нормальную семью, пьянки-гулянки с друзьями, жизненную бесшабашность, свойственную инфантильности.

Но мы такие, какими мы являемся, ни больше, ни меньше. Видит Бог, я хотел бы измениться, скажите как? Я хотел бы остаться ребенком как можно дольше, но… увы, некоторые обстоятельства к этому не располагают. Даже если дом полная чаша, а семья… внешне идеальна. Даже если старший брат души в тебе не чает, и вся родня чуть не на руках носит, особенно незамужние богатенькие тетеньки.

Ну как же. Мальчик же таким мужчиной вырос. Жаль только, что уже двадцать, а до сих нормальной девушки не нашел, все по чужим постелям прыгает. А стихи какие он пишет! Знали бы они…

Что я не такой как все, я начал понимать с самого детства. Что все нормальные мальчики заглядываются на девочек, а я… Даже урок физкультуры был пыткой.

А что должен чувствовать натурал-подросток, с играющими в крови гомонами, когда входит в женскую раздевалку? Когда видит полуобнаженных девчонок, стекающие по их коже капельки пота, разгоряченные, стройные тела? Когда от каждого невольного прикосновения в крови пробегает ток, глаза застилает пелена, а колени подкашиваются? Мука. Это была страшная мука. И первая в моей жизни школа притворства.

Ведь я знал – то, что я чувствую – плохо. Очень плохо. Я пробовал в четырнадцать объяснить родителям, исподволь, но отец лишь пробурчал через зубы: «Проклятые пидоры. Не смей об этом говорить». А потом был длинный, очень длинный допрос с пристрастием от старшего на семь лет брата – не приставал ли кто? Кто мне вообще такое рассказал? Не трогал ли там, где не положено?

Я лишь смотрел на него широко раскрытыми глазами и не понимал – он о чем? Зачем кому-то трогать мою задницу? Мне просто нравятся мальчики. Другим вот девочки, а мне мальчики. Я хотел, честно хотел сказать это вслух, но слова застревали на языке. Почему-то. И посмотрев в испуганные глаза матери, я понял, что говорить и не стоит. Никому. Ни отцу, ни матери, ни горячо любимому брату.

Да, я очень хорошо притворялся. Я даже привел в дом первую девчонку – как и полагается, глупую, длинноногую, с огромными голубыми глазами. Папа похвалил, сказал, что сиськи у девки ништяк. Мама причитала, что я еще сильно молод «для этого», брат поржал и сунул мне тайком пачку с презервативами, прошептав на ухо… что если я хочу, может «рассказать как». Мне было шестнадцать, и мне не надо было ничего рассказывать. За это время я уже давно успел просветиться в сети и решить для себя окончательно, что надо быть «таким как все». А свои желания реализовывать в голове… И что имеется в постели много поз, позволяющих не видеть женскую грудь. Чтобы хотя бы в мечтах представлять, что под тобой не девочка, а мальчик, ведь сзади они выглядят почти одинаково. И что когда секс постоянный, уже не так и охота заглядываться на парней в раздевалке. И потому притворяться на порядок легче.

Смотреть в Интернете гей-порно я так и не смог. Стремно почему-то стало. Или просто боялся «войти во вкус»? Я сам не знаю.

Я был идеальным учеником, идеальным сыном, идеальным парнем. Я вообще внешне был идеальным, старался, чего уж там. До жаркой, жгучей весны, когда мне исполнилось восемнадцать.

Это был выпускной класс. Одноклассники боялись экзаменов, я с нетерпением ждал окончания школы. Экзамены ерунда. С моей фотографической памятью сдать их – раз плюнуть. А дальше я, наконец-то, получу свободу. Поступлю в универ, как брат, пойду жить в общежитие. И, может, смогу быть самим собой.

Если бы я знал, что это случится так скоро…

Было в параллельном классе двое мальчишек. Нормальных таких мальчишек. Хотя и не совсем стандартных. Петр – спортсмен, баскетболист, веселый и слишком шумный. В учебе дуб дубом, но ради баскетбольной команды, бравшей на городских соревнованиях первые места, Петю в школе тянули из года в год, с двойки на тройку. Девчонкам он нравился, они вообще спортсменов любят, а мне… что может нравиться в дереве? А деревом Петр и был. Тупым и бессмысленным.

Игорь был другим. Глаза девичьи: глубокие, с длинными, пушистыми ресницами; губы пухлые и чувственные, девушки с ума сходили. Еще и танцевал так, будто по сцене порхал, а двигался… плавно, бесшумно и как-то… слегка по-женски.

Я сразу же почувствовал неладное, даже хотел к нему подъехать, да вовремя вспомнил, что внешность-то бывает обманчивой. Да и женственным он почему-то все же не выглядел. Взгляд у него был стальным, и дрался он так же хорошо, как и танцевал. И учиться хорошо умудрялся, несмотря на многочисленные пропуски – увы, но отправить единственного сына в дорогущую танцевальную школу родители не могли, потому и приходилось ему ходить в обычную, получать обычное образование и лишь мечтать о дорогих хореографах и большой сцене.

Я не знаю, каким чудом, но Игорь и Петр дружили с самого детства. Когда только время находили между интенсивных тренировок, оставалось для меня загадкой, но что между соревнованиями были не разлей вода – правда. И на наши школьные посиделки залетали постоянно. Вместе, как попугаи-неразлучники, раздражали неимоверно. Издевались над всеми, над кем могли, нос задирали – не достать. А их шуточки… вроде лягушек в рюкзаках девчонок, были вовсе не смешными. И учителя эту парочку терпеть не могли – говорили, что поодиночке они еще ничего, а вместе – неудержимы. На уроках шумят, на переменах – только их и слышно, и если что в школе не так, точно – их рук дело. Но поймать… нереально – Игорь слишком хорошо заметал следы.

Помню, тогда было жарко. Нереально жарко. Рядом отцветала черемуха, фонтан прыскал в чистое ясное небо водяными искрами. Вечерело. Мы собрались на скамейке, пили пиво и, как всегда, придуривались. Оля, светловолосая, веселая, целовала меня в губы. От нее пахло сладкими духами и пивом – убойное сочетание… и тут кто-то предложил поиграть в бутылочку. Первым выпало целоваться мне и тихой, ласковой Ирке. Я с ней спал три раза, поцеловать еще один – раз плюнуть. Второй парой стали…

Все замерли. Все понимали, что это шутка, и даже пошутивший таким извращенным способом Сашка посмеивался, явно надеясь, что эти двое целоваться откажутся, но не на тех напал. Петр просто встал со скамьи, уверенно притянул к себе Игоря за талию и, не задумываясь ни на мгновение, поцеловал его в пухлые губы.

Поцелуй вышел вовсе не натянутым, я бы сказал, даже страстным. И страстным не со стороны Игоря, тот казался напуганным и слегка удивленным, страстным со стороны Петра, который не только целовал, но и продолжал притягивать друга за талию, одновременно поглаживая ладонями его спину.

У меня все внутри перевернулось – впервые я видел поцелуй двух мужчин, и это показалось мне крайне эротичным. Другим, думаю, не совсем – кто-то даже блеванул по пьяни. Когда Петр отстранился от Игоря, тот побледнел как-то, отшатнулся. И весь вечер был необычно тихим и задумчивым… Это душа компании-то?

Всю ночь мне снился Игорь. Его глаза, подернутые дымкой страсти, мои руки на его тонкой талии, запах его волос, чуть мокрых от пота… проснулся я с желанием перевернуться на другой бок и спать дальше, видеть этот сон вечно. Раз за разом… но мама сдернула с меня одеяло, напомнила о приближающихся экзаменах, и пришлось-таки тащиться в школу.

А в школе сюрприз – Петр впервые явился в класс один. Хмурый и злой как черт, никогда его таким не видел. И когда спрашивали, куда дел Игоря, лишь ярился еще больше, будто готовый взорваться в каждый миг. И почему-то кричал, что видеть этого урода больше не может. Что даже и не думал… о чем он не думал, мы так и не узнали – прозвенел звонок, в класс вплыла толстенная Анна Ивановна и нам пришлось сосредоточиться на химии. Хорошие оценки в аттестате хотели все.

Игорь опоздал на два урока, что само по себе было делом невиданным. Пришел на перемене, перед самой биологией, зеленый весь, испуганный, протиснулся через шумную толпу первоклашек и подошел к стоявшему в сторону Петру.

– Поговорим?

Петр хмуро кивнул, и оба вышли. Странно все это. Зевнув, я сел на подоконник у открытого окна, откуда великолепно просматривался школьный дворик – песчаная площадка и окружающие ее высокие плакучие березы.

Двор заливал солнечный свет. Игорь, такой мелкий по сравнению с Петром, стоял опустив голову, светлые волосы упали на лицо, губы чуть подергивались, руки сжались в кулаки. И высыпавшие во двор старшеклассники замерли, почуяв недоброе.

– Прости, – прошептал Игорь. – Не думал, что ты так все воспримешь.

Петр аж пятнами пошел. Забыв о лежавшем на коленях бутерброде, я встал с подоконника, выглянув в открытое окно. Внизу становилось все интереснее и интереснее. А внутри проснулось злорадство. Эти двое заслужили быть посмешищем всей школы, и, судя по всему, будут им еще долго.

– Пошел нахер со своей «любовью», пидор проклятый! – закричал Петр и врезал Игорю по лицу.

Я не понимал, почему наш танцор не сопротивлялся. Только не говорите, что не мог. Он и не таких как Петр на место ставил. А тут чисто дал себя ударить, упал на задницу, дорогими светлыми штанами проехал по песку, и застыл, все так же опустив голову. Как будто знал, что виноват.

Кто-то закричал. Игорь медленно поднялся, отер бегущую из уголка губ кровь и посмотрел на Петра как-то задумчиво, немного грустно:

– Я думал, ты другой. Думал, тебе можно доверять.

– Другим СМС-ки пиши, урод! – закричал Петр, достал мобильный, хаотично нажал пару кнопочек и громко, чтобы все слышали, прочитал: «Тот поцелуй… Я понял, что люблю тебя. Прости. Просто люблю. Игорь.»

Меня будто ошпарили. Значит, Игорь и в самом деле из «таких». Из более смелых, чем я. Я вот никогда бы не решился. Хотя с другой стороны… я хотел других парней, но я в них еще никогда не влюблялся. Может, поэтому?

У Петра тем временем тормоза отказали окончательно. Разум отказал… хотя разума у него никогда особого не было. Иначе бы не орал то, что проорал тогда на глазах у всех старшеклассников:

– Тебя трахнуть? На виду у всей школы? Ну же! Давай, Игорек, солнышко, снимай штаны и мордой к стенке. Счас устроим!

И потянулся к ремню, зазвенев пряжкой.

Игорь побледнел так, что я уж подумывал – не грохнется ли он в обморок. Все вдруг замолчали. А я все молился, чтобы во дворе появились учителя. Или чтобы не появились, я уже и сам не знал. Но хотелось все это остановить… взять пульт и переключить канал или щелкнуть мышкой на крестике. Только вот жизнь – это не телек и не Интернет. Хрен остановишь.

А неподвижно замершего Игоря было жаль, как никого в жизни я никогда не жалел. Хоть и придурок, а жаль. И видя, что остальные на него смотрят как на прокаженного, я вдруг понял – на меня бы тоже так смотрели. Если бы знали. И потому никогда не узнают.

– А чем ты его лучше? – раздался в тишине голос Оли. Она всегда была такой внешне – серой мышкой, пока не доведут. А теперь довели. – Если даже мысль тебе приходит в голову его трахнуть – чем ты его лучше? Такой же как и он. Извращенец долбаный!

Заехать Оле по морде Петру не дали. А пока его успокаивали, Игорь медленно развернулся и побрел прочь. И когда перед ним расступались, когда никто, даже «друзья», не попытался остановить, я вдруг понял, как на самом деле в нашей реальности относятся к геям. Мое решение не раскрываться было правильным.

В тот день я написал свое первое стихотворение».



Надрывно зазвенел мобильник, и, даже не поднимая трубку, я уже знал, что мне скажут. Сохранив запись и выключив ноутбук, я схватил куртку и, встретив взгляд появившегося в дверях Игоря, тихо спросил:

– Осуждаешь?

– Жалею, – ответил он. – Ты уже какую ночь из-за него не спишь? Паш, может, хватит, а? Он натурал, понимаешь? Ты не изменишь этого. Как бы ни старался, а не изменишь. Останься. Иди ко мне. Я заставлю тебя забыть.

– Не могу.

Игорь был прав, Сашенька, душа моя, если ты меня не хочешь, то зачем все это?


Глава 2


Сегодня пятница, вернулся я уже под вечер. Лекции закончились не так и поздно, но ко мне опять пристали с просьбой помочь. Я не сказал бы, что помогаю всем охотно. Просто когда объясняешь кому другому, то и в собственной голове все раскладываешь по полочкам. А благодаря этому все контрольные пишешь на пятерки с первого раза и сессию сдаешь почти играючи.

Но Саша опять понял все не так, опять на меня злился. Он ведь тоже отличник. И тоже охотно помогает всем с индивидуальными заданиями, только, в отличие от меня… не бесплатно. И, возможно, мне не стоило отбирать у него источник дохода, как бы это у меня родаки богаты, а у него…

Бог мой, да не знаю я, что у него. Будто он мне говорит. Все по слухам узнаю, по сплетням. А на деле… Когда таял в моих руках, он казался таким близким… а теперь вновь стал слишком далеким. Проклятие!

Я бросил куртку в затемненной прихожей, с облегчением снял кроссовки. Мне всегда нравилось ходить по дому босиком, оттого и пол я себе сделал с обогревателем, и ковры купил потрясающе мягкие на ощупь. 

Сегодня пятница, вернулся я уже под вечер. Лекции закончились не так и поздно, но ко мне опять пристали с просьбой помочь. Я не сказал бы, что помогаю всем охотно. Просто когда объясняешь кому другому, то и в собственной голове все раскладываешь по полочкам. А благодаря этому все контрольные пишешь на пятерки с первого раза и сессию сдаешь почти играючи.

Но Саша опять понял все не так, опять на меня злился. Он ведь тоже отличник. И тоже охотно помогает всем с индивидуальными заданиями, только, в отличие от меня… не бесплатно. И, возможно, мне не стоило отбирать у него источник дохода, как бы это у меня родаки богаты, а у него…

Бог мой, да не знаю я, что у него. Будто он мне говорит. Все по слухам узнаю, по сплетням. А на деле… Когда таял в моих руках, он казался таким близким… а теперь вновь стал слишком далеким. Проклятие!

Я бросил куртку в затемненной прихожей, с облегчением снял кроссовки. Мне всегда нравилось ходить по дому босиком, оттого и пол я себе сделал с обогревателем, и ковры купил потрясающе мягкие на ощупь. Ухаживать за ними было не так и просто, но… кого волнует пыль, если гости у меня и так раз в год бывают? Не считая родных. Но и брат, и батя дальше своего носа не видят, а мама презрительно морщит носик, берет пылесос… и каких-то дня два у меня дома порядок. Не больше.

Сегодня порядок, как ни странно, тоже был. Все блестело, сверкало, а с кухни доносились такие запахи, что у меня в животе заурчало.

– Хозяин явился! – закричал Игорь, выглядывая из кухни.

Напомаженный и в передничке. И потом удивляйся, откуда берутся стереотипы про геев. Игорь так отлично под них подходил… гибкий, стройный, со странно похожими на женские манерами. Саша вот другой. Жаль, что другой, или ура, я уже и не знал.

Что-то белое с громким лаем вылетело из гостиной, вкатилось мне в ноги и, продолжая лаять, вцепилось острыми зубами мне в штанину. Мать вашу так! Только на прошлой неделе купил! Не то чтобы мне денег было жалко… но опять тащиться в магазин и черти знает сколько торчать в примерочных? Уму непостижимо!

– Это что? – спросил я, поймав мохнатое чудо за шкирку.

Чудо извивалось, обиженно верещало и норовило цапнуть за палец. Зубки коротковаты, солнышко, обойдешься! Глазенки огромные, выпученные, ушки больше башки, и уродливое извивающееся тельце, облаченное в гламурный розовенький комбинезончик. Это издевательство над природой, а не пес. Еще бы бантик ей на задницу прилепил бы… было бы… мило?

– Это Аврора, – пожал плечами Игорь, исчезая на кухне. – Чихуахуа, они сейчас модные. Заканчивай мучить псину и иди мыть руки. Голодный, небось?

Это я ее мучаю? Швырнув «псину» в гостиную на кресло и закрыв дверь, я проигнорировал новый всплеск обиженного лая и пошел в ванную мыть руки.

Когда вернулся, Аврора сидела на светлом табурете, оскалившись, и едва слышно протяжно рычала. Наверное, это должно было выглядеть грозно. А выглядело смешно.

– Ты у нас дама с собачкой? – спросил я, уставившись на стоявшую передо мной тарелку, полную восхитительно пахнущего супа.

Меня еще и второе ждет? И третье? Да Игорь волшебник! Когда я ел в последний раз нормальный обед? Дома у мамы? То есть больше, чем три года назад. Н-да… быстро время-то летит. Ой как быстро.

Обед был вкусным – настроение все хуже. Одно присутствие Игоря навевало плохие воспоминания – его слегка вьющиеся волосы, собранные теперь в хвост, тогда были короткими. И в правом ухе не было сережки, в носу не наблюдалось пирсинга, а по плечу не бежала вязь татуировки.

Прикоснуться бы к ней пальцами. Почувствовать, что она настоящая, что все это настоящее. Даже злая Аврора, на которую то и дело шипел Игорь. Кусать меня нельзя. Воровать из моей тарелки мясо – тоже. Даже рычать ревниво нельзя, когда хозяин, поймав мой взгляд, улыбается сладко:

– Что такое, сердечко мое? Или ты еще не насытился? – и подходит ко мне, целуя меня в губы.

Отвечаю. Нет сил не отвечать. Хочу поверить, что все закончилось. Ласкаю его десны, зубы языком, сдергиваю заколку, заставляя волосы рассыпаться по плечам и, спустив тормоза, вплетаю пальцы в светлые пряди. А Игорь, наглый Игорь, уже скользит тонкой ладонью к моему паху и вздрагивает, когда летит на пол тарелка, а стоящая на столе Аврора смотрит виновато, слизывая с морды остатки подливки.

– Облом-с, – шепчу я, поднимаясь с табуретки и направляясь к умывальнику.

Моя посуду, слышу, как шепчет за спиной собаке Игорь: «Я тебя не для того покупал, тварь ты этакая, чтобы ты мне секс срывала… эх… ну почему ты такая тупая?»

Нет, почему я такой тупой? Вытираю руки, подхожу к оттирающему пятно на ковре Игорю и целую его в макушку:

– Ты забыл, что у меня есть парень?

– Как бы есть, – беззлобно поправляет Игорь.

Быстро он успокаивается, всем бы так.

Аврора больше не рычит, смотрит на меня с интересом и аккуратненько берет из моей ладони кусок мяса.

– Тварь продажная, – шепчет Игорь.

– Но все же парень есть, – отвечаю я. – Хочешь жить в этом доме, забудь о сексе.

– А ты сам можешь забыть? – издевательски улыбается мой гость и вновь соблазнительно облизывает губы.

Хороший вопрос. Вопрос, после которого я вновь сел за компьютер. За свой дневник.



«На следующий день Игорь в школу не явился. И правильно сделал: выходя через боковые двери на улицу, я слышал, как шептался с твердолобыми дружками Андрюха из параллельного класса:

– Их надо проучить, чтобы другим неповадно было. Таким тварям у нас в школе не место.

– Андрюха, – протянул тот, что пониже. Как его звали? Да, Сергей. – Может, оставим их в покое?

– Извращенцев надо учить! Или ты тоже хочешь, чтобы тебя в задницу… могу Петеньку попросить, он устроит. Или пусть тебе Игорек задницу подставит, тоже вариант.

– Я не… – Сережка увидел меня и запнулся.

Сделав вид, что не обратил внимания на их разговор, я прошел мимо. Меня трясло. Проучить? В каком смысле проучить?

Когда Игорь не явился в школу и на следующий день, я даже обрадовался. Переждать сейчас, наверное, было бы самым правильным решением. Может, Андрюхе надоест и он передумает. Может быть, но верится с трудом.

Третий день я начал с тренировки. Первого урока не было, и мне пришла в голову восхитительная мысль побегать. Просто чтобы снять нервное напряжение. Благо, что учитель физкультуры был очень близким другом отца, потому пользоваться раздевалкой мне разрешали в любое время.

Выходя на пробежку, я столкнулся в дверях с Игорем и, сам не веря, что это сделал, схватил его за руку, прошептав на ухо:

– Лучше не ходи. Прошу. Не ходи.

– Сам знаю, что мне делать, – огрызнулся тот, и, выпустив его локоть, я выбежал на улицу.

В тот день я бежал особенно быстро, до изнеможения. Отливающее апельсиновым светом солнце золотило лужи на асфальте, в парке было тихо и спокойно: взрослые уже ушли на работу, а дети убежали на первый урок. Остались лишь редкие собачники да крупные капли первого в этом году серьезного дождя. По-хорошему надо было бы вернуться в школу, а не мокнуть, но мне почему-то не хотелось… и лишь когда времени стало в обрез, потный и дрожащий от напряжения, я все же вошел в раздевалку и замер.

Кажется, я успел как раз под конец представления. К запаху пота и резины примешался вдруг еще один – опасности. Скамьи у выкрашенных мутной серой краской стен были полны разбросанной одежды, и людей тут было немало… но в то же время царила неприятная такая, злая тишина. Петр со спущенными штанами безвольно повис на руках одноклассников, Игорь стоял на коленях, что-то вытирая с лица, и беззвучно плакал. Никогда не видел, чтобы кто-то так плакал.

– Что, голубки! – выступил вперед Андрюха. – Влюбленные… довольны? Ну что же ты стесняешься, Игорек, ртом ты работаешь хорошо. Да и сделать приятно любимому – это же за милое дело. А что при всех, так бывает. И видео это мы в сеть пустим. Звездой Ютуба будешь…

До меня не доходило, что они сделали. Вернее, отказывалось доходить. Петра отпустили, и он безвольно упал на колени. Посмотрел на Игоря, прошептал что-то неслышно и вдруг отвернулся, дрожащими руками стараясь натянуть штаны. Будто ему было стыдно. Нет, ему действительно было стыдно, но еще больше – больно. Как и всем тут, помимо Андрюхи. Но вступиться за гея идиоты не осмеливались. А я? Я осмеливался?

– Кому скажешь, что это мы, уроем, – продолжил Андрей, хватая Игоря за волосы. – Не надо так на меня смотреть. Ты пидор. Дерьмо. Конченый. И таких как ты – быть не должно.

Игорь молча поднялся, взял сумку и вышел. На Петра, да и на остальных, даже не глянул. Лишь на меня почему-то. Не осуждающе, нет… как-то…

Я стоял под холодным душем, опустив голову, смотрел, как стекают по ногам, вихрятся у ступней водяные струи. Я вспоминал глаза Игоря и понимал все яснее… С таким взглядом не живут. Точно не живут. И потому я не могу больше стоять и ничего не делать. Закрутив воду, я быстро оделся, собрал разбросанные вещи Игоря в его сумку, и, проигнорировав звонок, выбежал на улицу. Он даже переодеться не успел.

Дождь уже успел закончиться. Разливалась вокруг жара, тихо перебирал ветер ветви берез. Домой он в таком состоянии не пойдет. По улицам – тоже. Скорее всего забьется куда-то в угол, а угол тут один – небольшая рощица за школой.

Я бежал и боялся опоздать или что его там не будет. С каждым шагом понимал все яснее, что я сволочь. Не надо было с самого начала отпускать Игоря одного. Надо было помочь, а не бояться этого урода Андрея, заступиться. Надо было что-то сделать…

Игоря я нашел далеко не сразу, облазил всю рощицу, едва не переломал ноги, споткнувшись о низко растущую ветку, проклял все на свете, чуть было не влетев в кучу стекла, и вдруг заметил его… и замер. Он лежал прямо на мокрой после дождя земле, в зарослях молодой крапивы, свернувшись в клубок, и мелко дрожал от рыданий. Я опустился перед ним на корточки, некоторое время сомневался, воровато оглядывался, боясь свидетелей, а потом плюнул, оторвал его от земли и прижал к себе. Потому что не мог иначе.

Он был слаб, как ребенок. И плакал как ребенок, горько, навзрыд. И успокаивал я его как ребенка – укачивая и что-то шепча в светлые, пахнущие кровью волосы. Что? Не помню. Что-то глупое, бесполезное.

– Идем ко мне, – вдруг предложил я. – Я тут недалеко живу. Вымоешься, очнешься. Родители уехали на курорт, брат в общаге. Никто тебя не увидит. Идем. Там сможешь выплакаться, обещаю. А теперь вытри слезы, соберись и идем. Потерпи еще чуточку.

Он будто не услышал, продолжая мелко дрожать. Я один за другим осторожно выбрал листики из его волос, поглаживая мокрые щеки Игоря тыльной стороной ладони. Я боялся дышать. Боялся смотреть в его широко раскрытые глаза, в которых клубился ужас и стыд, на его слипшиеся от слез ресницы и искусанные до крови губы. Я достал из сумки, заставил его надеть и молча застегнул на нем легкую куртку, чтобы хоть немного скрыть слезы грязи на футболке. Заставил его натянуть прямо на шорты штаны, сам застегнул застежку ремня, пока он стоял, не осмеливаясь поднять на меня взгляда. Но хоть не дрожал уже и не плакал, и на том спасибо.

– Иди! – приказал я, и он пошел.

Безвольно, как баран на веревочке. А куда ему деваться – в этом мире я был единственным, кто его считал человеком.

Мы медленно шли по разбитому асфальту. Молча. Рука об руку. Два человека, которые еще вчера почти друг друга не знали. Прошли мимо начинающих цвести кустов акации, поднялись на четвертый этаж, не отрывая взглядов от побитых временем ступенек. Игорь уже не плакал – такие, как он, на людях вообще плачут редко – вошел в мою квартиру, бросил куртку на пол и поперся в ванную. Сидел он там долго, наверное, пару часов, вышел в одном обернутом вокруг бедер полотенце, с до крови содранной на плечах кожей. Чувствовал себя грязным. Как же я его понимал. Я тоже так себя чувствовал. Только до сих пор не отдавал себе в том отчета. А насмотревшись на Игоря…

– Тебе не противно? – спросил он, вновь опустив голову.

Он боялся на меня смотреть, а все равно говорил… страшные слова говорил:

– Если противно, я пойму. И уйду. Ты только скажи.

Знал бы он… насколько мне было не противно. Я понимал, что мои чувства не в тему, но не мог удержать невольной дрожи. Молодой парень передо мной. Идеально вылепленное тело танцора, плавные, гибкие движения, перекатывающиеся под кожей кубики пресса. Хорошо, что я сидел. Стоять бы я сейчас, наверное, не смог – колени не держали.

– Нет, – честно ответил я.

И, сам не зная почему, добавил:

– Не вини Петра. Он боится, понимаешь?

– А ты что понимаешь?

– Я такой, как и ты.

– Такой? – Игорь медленно поднял голову, и в тусклых глазах его появился огонек жизни.

И я понял, что надо делать. Или чего не надо, сложно сказать. Я просто встал, подошел, притянул его к себе и поцеловал, несмело, неловко, будто и целоваться не умел. Игорь замер на миг. И когда его глаза вспыхнули желанием, когда он прижался ко мне, вплел пальцы в мои волосы и впился в мои губы жарким поцелуем, я не поверил, что все это реально. Он хотел в этот миг быть любимым. Я хотел искупить вину. За себя, который не вмешался, за сверстников, которые втоптали его в грязь. На наш долбаный, криво устроенный мир. Мать твою! Я не виноват, что я такой, какой есть! Он не виноват!

– Возьми меня, – прохрипел Игорь, когда я нашел в себе силы оторваться от его пухлых губ.

Я великолепно знал, что нельзя, но не мог и не хотел отказывать. У меня крышу снесло. Я схватил его за руку и, втащив в спальню, швырнул на кровать, срывая с него полотенце. Я оторвался от него на миг, чтобы стянуть через голову футболку и с облегчением услышал его разочарованный стон. Я жадно пил сладость его губ, одновременно подготавливая его к продолжению. Я пытался быть нежным. Я боялся, страшно боялся его ранить и в то же время страстно его хотел. Я бы не зашел в тот день дальше касаний и поцелуев, но Игорь убивал меня своей страстью, цеплялся в меня, как в последнюю соломинку, плакал и умолял поторопиться. Если б я был постарше и поопытнее…

Но прошлое не терпит слова «если».

Я жалею и не жалею о том, что произошло той ночью. Наверное, так должно было быть. Наверное, именно моя ошибка спасла тогда Игорю жизнь…

А мне испоганила. Впрочем… глядя на все это с перспективы сегодняшнего дня, может, оно и к лучшему».



Телефон опять зазвонил вовремя, как будто чуял, что на сегодня я закончил. Я опустил крышку ноутбука и с удивлением посмотрел на стоявший на столике чай. И когда Игорь только принес? Уже успел остыть. Сам Игорь лежал на диване, свернувшись клубком, а Аврора сидела у его бока, посматривая на меня злыми, поблескивающими в полумраке глазками. Мол, не лезь, цапну.

Лезть я и не собирался. Я поднял трубку, услышал уже выученное наизусть, пьяное и едва слышное:

– Забери меня.

– Откуда тебя забрать?

– Бар на площади.

И вновь раздраженные гудки. Повесил трубку.

– Ты дурак, – сонно сказал Игорь. – На черта он тебе, если у тебя есть я?

Я выключил компьютер. Подойдя к дивану, посмотрел с грустью на Игоря, погладил его светлые волосы, и, поцеловав в лоб, спокойно ответил на удивленный взгляд:

– Может, проблема в том, что и тебя у меня нет? И никогда не было?

А потом встал и направился к выходу.

«Забери меня». Четвертый вечер подряд, Саша, ты заливаешь свой страх  или свое горе, я уж и не знаю, в баре у площади. Четвертый вечер подряд  звонишь мне ночью и пьяно просишь забрать. Почему мне звонишь? И почему  я, как осел, послушно отвожу тебя в общежитие, сую вахтерше купюру,  чтобы пропустила, тащу тебя на второй этаж.

В коридоре мелькает  сдыхающая лампочка и жужжит так противно. И на  душе у меня противно.  Твоя дверь, как назло, последняя. Ты тихо  хихикаешь, когда я прислоняю  тебя к стене, поддерживая плечом, и  поворачиваю ключ в замке. На  счастье, ты живешь один. Доплачиваешь за  комнату, чтобы к тебе никого не  подселяли. Когда я тебя сюда притащил в  первый раз, ты ржал, что так  лучше баб трахать.

Ты разрываешь  мне сердце, сволочь, со своими  бабами. Пьяно что-то бормочешь, когда я  швыряю тебя на кровать.  Пытаешься лягаться, когда я стягиваю с тебя  ботинки и носки. Называешь  извращенцем, когда расстегиваю ремень и  снимаю с тебя штаны. Ты  прелестен, раскрасневшийся от вина, в длинной  рубашке, едва закрывающей  стройные бедра. И податлив почему-то, и  больше не обзываешься, лишь  смотришь как-то странно, и кажется, что  через туман алкоголя  просачивается в твоих глазах какой-то потаенный  смысл. Бред! Я  расстегиваю на тебе рубашку, стягиваю ее с твоих плеч и  вешаю на  плечики. Кутаю тебя в одеяло, провожу пальцами по светлым  волосам,  вспоминая, как ты таял от моего поцелуя. Единственный раз.

Ты красив, любовь моя. Красив и желанен. Легкий поцелуй в висок – это единственное, что я могу себе позволить. Спи…

Сегодня почему-то иначе. Сегодня ты улыбаешься во сне и шепчешь:

– Паша.

Мать   твою так! Хватая куртку, я выбегаю в коридор, захлопывая за собой  дверь  и от души долбанув кулаком в стену. Я тебе что, игрушка?


Глава 3


Лил ливень. Без зонтика, с непокрытой головой, я несся по улицам и ругал Сашку на чем свет стоит. Он мне отказал, отказал же, так почему зовет каждую ночь, как напьется? Какого черта он вообще каждую ночь пьет? И какого черта я каждую ночь к нему? Нахрен все! Забыть, послать!

Дома я бросил мокрую куртку на пол и посмотрел на прибежавшую к двери Аврору так, что даже тявкнуть на меня она не посмела. Лишь поджала трусливо хвост и скуля от страха спряталась под шкаф.

– Паша? – появился в дверях Игорь.

Я пнул ногой пуфик, прошептал:

– Отвянь от греха подальше! – и пошел в ванную переодеваться.

Холодный душ ни хрена не помог. Злой как черт, я влез в сухие джинсы, пригладил мокрые волосы ладонью и намеревался было пойти в спальню, как путь мне преградил невозмутимый Игорь.

– Друг, давай выпьем! – сказал он, покачивая в руке бутылку водки, и прозрачная густая жидкость ласково лизала запотевшее стекло.

С собранными в хвост волосами, с искренней, веселой улыбкой на пухлых губах он так походил на давнего мальчишку, мою первую, вдребезги разбитую любовь, что мне аж до боли захотелось к нему притронуться, убедиться, что он настоящий.

Только настоящей была дикая боль в груди. И злость. На Сашу, на себя, недоумка. Надо было послать его в первый же день, когда получил ночной звонок. И пусть себе валяется на улице, пусть его даже обкрадут, мне-то что? Может, протрезвел и поумнел бы! Или другому бы кому позвонил – что у него друзей мало? А подружек еще больше…

При мысли о той «другой» или, еще хуже, «другом», который будет к нему прикасаться, стало еще более невыносимо. И я принял рюмку, участливо протянутую Игорем. Охмелел в один миг, пить я никогда не умел, докачался до дивана и, рассевшись на мягкой обивке, потребовал еще. И потом еще. И еще. А Игорь только и рад стараться.

А дальше как в тумане. И как он тащил меня от дивана к кровати – как в тумане. И как задержался на миг, потом посмотрел мне в глаза, поцеловал в губы – тоже как в тумане. И как я ответил на поцелуй, властно притянув его за талию, и как сорвал с него штаны, благо, что домашние, на резинке, скользнув ладонью между ягодиц.

Игорь выгнулся и застонал. А потом и зашипел, когда я его перевернул властно на живот, коленом разводя его ноги в стороны.

– Вот урод же! – вырвался из-под меня Игорь. – Хрен тебе без подготовки!

Я был слишком пьян, чтобы дать отпор и продолжить. Вообще среагировать. Я слишком хотел спать. Последнее, что я помню, полные сожаления глаза Игоря и его тихий шепот:

– Если ты так же со своим милым, то я не удивляюсь, что он от тебя бегает.

Мне снился тяжелый сон. Снилось мое прошлое. А продрав глаза я с удивлением посмотрел на спящего рядом Игоря и протопал в гостиную. Был поздний вечер. Ужин ждал на столе, красиво завернутый в пленку, Аврора все еще боязливо косилась в мою сторону. Бутылка водки, почти пустая, тоже стояла на столе, и наполнив рюмку, я осушил ее одним залпом. Болела голова. Нестерпимо. А еще больше – совесть.

И все же это я виноват. И все же это я испортил ему жизнь. И себе. Не стоило. Надо было все оставить как есть, замять, забыть, надо было не расцарапывать себе до крови душу. Надо было как и всегда... не высовываться. Но...

И я вновь сел за компьютер.



«Когда я проснулся утром, его уже не было, а на белой простыне остались следы крови. Мне до сих пор стыдно. Я до сих пор считаю себя виноватым, до сих пор не могу себе простить той неосторожности.

Обнаружив на столе билет и приглашение на концерт, я сильно удивился. Поздним вечером приоделся слегка – черт знает, в какой одежде на эти концерты ходят – заказал такси и приехал к огромному дому культуры, ярко освещенному, с окнами на всю стену и с начищенными до блеска, полными людей зеркальными залами. Я чувствовал себя тут неудобно – смокинги, вечерние платья, блеск драгоценностей. И место на первом ряду, для меня… скромного, тихого и напуганного.

Сцена казалась огромной. Жюри, сидящее чуть позади меня на возвышении – страшно строгим. А потом на сцену начали выходить танцоры. Они были разными. От красиво одетых пар, кружащихся в вальсе, до полного энергии уличного танца. А потом вышел Игорь. С прилизанными волосами, в обычной майке и обычных светлых штанах да в кепке – хрен отличишь от прохожего на улице…

Но когда он начал танцевать…

Я до этого не знал, что такое поппинг. Я вообще, оказывается, не знал, что такое танец… его тело двигалось в такт музыке, оно само было музыкой и было подобно водяному потоку, оно пульсировало энергией, оно заставило душу мою дышать в такт дыханию мелодии. Я и не думал, что человеческое тело может быть на такое способно... ну не может, честно не может!

И вдруг музыка закончилась, свет погас, и я вспомнил, что мне полагается дышать. Зал взорвался аплодисментами, а когда сцену вновь осветлили, Игорь лежал на полу… его звали. Он не двигался. Вокруг меня начали шептаться, кто-то выбежал из-за кулис, потряс Игоря за плечо и закричал неожиданно громко в повисшей над нами тишине:

– Скорую вызывай! Живо!

Игоря подняли на руки и унесли, а на сцену вышел новый участник. Только я не мог уже на это смотреть. Не обращая внимания на возмущенные возгласы, я встал и пошел домой.

Дома оказалось, что родители уже вернулись. Мама, оживленная, радостная, спросила, где я пропадал, попросила дыхнуть, удовлетворилась ответом «гулял с друзьями» и отпустила меня в мою комнату. А я свернулся клубком на кровати и ждал беды.

Беда пришла ближе к ночи. Родители уже успели улечься, как по квартире разнеслась требовательная трель звонка, а потом из прихожей послышалась ругань.

– Твой ублюдок изнасиловал моего сына!

Я хотел закрыть уши и не слушать. Но не мог. Мама влетела в мою комнату, сорвала с меня одеяло и приказала:

– Одевайся!

Мне почему-то не было страшно. Быстро одевшись, я вышел в ярко-освещенный коридор и встал перед разгневанным мужиком в смятом смокинге.

– Убью щенка! – закричал он, рванув ко мне, но остановился, когда между мной и им встал мой немалого роста отец:

– Скажи, что это неправда, – тихо попросил он.

Я никогда не умел врать. Нет, больше, я не хотел врать. И я сказал то, что должен был сказать:

– Да, я с ним спал. Но не насиловал.

Отец тихо ухнул, схватившись за сердце, мать отвесила мне пощечину и тихо прошептала:

– Проваливай!

Я вздрогнул. Посмотрел ей в глаза, схватил куртку и, пройдя мимо замершего отца Игоря, "провалил". Кажется, она выбежала за мной на лестничную клетку, кажется, что-то кричала вслед, я не слышал. Я бежал вниз, в холод майской ночи, под проливной дождь. Бежал, не думая ни о чем, не зная, куда бегу. Я знал, что мне никто не поверит. Что гей – значит извращенец, а потому прав ангелочек Игорь, а не я. Я не винил своего первого и единственного любовника, я понимал, что иначе и быть не могло. В больнице врачи быстро выяснили, почему он потерял сознание, родители устроили допрос, Игорь ответил, что ответил. А я? Я действительно был виноват. Был!

Я всю ночь бродил по залитому дождем ночному городу, не зная, куда идти и зачем. Друзей у меня не было, да и знал я цену этой дружбы. По Игорю видел. Вчера ты друг, сегодня ты извращенец.

Под утро, когда дождь закончился, а рассвет развеял серые сумерки, я вышел к могиле недавно умершей бабки. Вспомнил ее морщинистые руки, ее ласковые глаза, вкус ее варенья. Вспомнил, как она ворошила ладонью мои волосы и тихо спрашивала: «Когда же ты вырастешь, мой медвежонок?» А потом сладко-горький запах траурных венков, длинный похоронный кортеж и песчаный холмик… Может, хорошо, что она не дожила… чуть не дожила, всего месяц…

– Я уже вырос, ба?

Если бы ты знала, ты бы тоже возненавидела?

Глаза бабки укоряли с прислоненной к кресту фотографии. Остатки венков вяли на могильном холмике, песок темнел после дождя и был мокрым, но мне было все равно. Я сел прямо на землю, закрыв лицо ладонями.

– Может, мне лучше теперь просто умереть? – прошептал я.

– Не смей так говорить, – сказал за спиной голос брата.

Я мысленно сжался, ожидая новой волны ненависти, но Алеша лишь опустился передо мной на корточки, достал из кармана завернутый в газету бутерброд и сунул его мне в руки:

– Мама сделала, – сказал он. – Умоляла тебя найти. Плакала.

А потом внезапно:

– Что же ты делаешь-то, Паша? Дурак, что же ты делаешь? Так боялся, что ты…

Голос его задрожал, ладони, сжимающие мои, были такими холодными, а шоколадные глаза подозрительно блестели.

– Я его не насиловал, – прохрипел я.

– Знаю. Мальчишки, – обнимая меня, ответил Алеша. – Вы глупые мальчишки. Что же вы себе так жизнь поганите? А ну живо вставай и пойдем!

– Мне некуда идти…

– По морде хочешь? Покуда я жив, тебе будет куда пойти! А умирать я в ближайшее время не собираюсь. Встал и пошел. Вымок до нитки, дрожит, а еще препираться тут вздумал!

Он отвез меня в пустующую бабкину двухкомнатную квартиру, заставил принять горячую ванну, укутал в пушистое бабкино одеяло, усадил в ее кресло и до отвала напоил чаем с лимоном. В квартире пахло мокрым деревом, старостью и нафталином. Мама говорила, что они правильно сделали, что еще при жизни бабки переписали квартиру на меня. Действительно, правильно. Теперь мне было где жить.

– Отец в больнице с сердечным приступом, – сухо начал Алеша. – Выкарабкается, не смотри на меня так. Но видеть тебя больше не хочет. Пойми, прошу…

Про отца я уже и так понял. И даже смирился. Меня интересовало другое:

– Ты… ты меня тоже презираешь?

– Глупый, – прохрипел Алеша. – Ну да, это сложно: узнать, что твой младший… не такой, как все. Очень сложно. Но как-нибудь переживу. И хорошо, что ты хотя бы сверху.

– Не шути так, и без того тошно.

– Не буду.

Больше мы с ним на эту тему не разговаривали. Я успешно сдал экзамены, получил аттестат и поступил в местный университет. Мне было все равно в какой поступать. Выбирал Алеша. Заставлял меня жить и дышать Алеша. Выводил меня из депрессии – тоже Алеша, который на время поселился в моей квартире. Он же отвел меня в университет, настоял, чтобы я подал документы, поднимал меня утром и подвозил вечером после лекций.

Родители Игоря согласились заявление на меня не писать, чтобы не портить репутацию и нервы единственному сыну, находящемуся на грани срыва. За деньги моего отца Игоря устроили в какую-то там дорогущую танцевальную школу, адвокаты и правильно поданные взятки замяли дело. Иногда хорошо быть сыном богатых родителей.

Мама приходила часто. Отец вышел из больницы после инфаркта и запретил при нем упоминать мое имя, но деньги на мой счет переводил исправно. Хотя, наверное, не он, а его секретарша, я же не знаю, но обо мне все же заботились… до поры и времени. Через каких-то полгода я успокоился, смирился, и Леша, потрепав меня по щеке, укатил, наконец-то, в свое любимое общежитие. А я смог жить спокойно.

Меня устраивала моя жизнь. Лишь иногда я сходил с ума по вечерам, запертый и одинокий в квартире, хватал тогда куртку, натягивал пониже капюшон и приходил к нашему дому. Долго смотрел на третье окно справа на четвертом этаже, за которым, наверняка, возится на кухне мама. А отец сидит на табурете и читает газету. Или о чем-то вполголоса говорит, и огромный кот, устроившись на его коленях, тычется мордой в ладонь. Я скучал по шкодливому коту. Скучал по запаху свежей выпечки, по вечерним чаепитиям и тихому смеху матери. Скучал по нашей спокойной, тихой овчарке Альфе… интересно, она меня помнит? Три года же прошло.

Вокруг источали сладкий аромат липы. Учеба закончилась, и оттого я чувствовал себя еще более одиноким, чем обычно. И ночь дышала прохладой, столь долгожданной после жаркого дня, и дома было сидеть невыносимо. И опять, сам того не замечая, я оказался под тем же окном, у каменного забора, окружающего спящий в свете фонарей сквер.

– Ба, какие люди! – раздалось за спиной.

Я обернулся и, увидев Андрея, передернулся. Когда я его в последний раз видел? В тот день, когда он и его дружки издевались над Игорем.

Дружки, впрочем, никуда не делись. В майках, с мускулистыми руками, раскрашенными до плеч татуировками, с непробиваемыми лицами. Жалкое зрелище в свете фонарей.

– А ты, говорят, того? – сказал Андрей. – Как Игорек. За это родители из дома и выперли.

– Просто учусь, далеко ездить.

– А под окнами чего тогда торчишь… пидор.

Я не заметил, когда он достал нож. Я видел лишь отблеск фонарного света на лезвии, а потом боль, сильная боль в боку. И мальчишеский почти, срывающийся на визг, крик:

– Я на убийство не подписывался!

– Тише, тише, – успокаивал его Андрей. – Сейчас добьем и никто не узнает.

Он попятился, когда вылетела из сквера серая, рычащая тень и разлился по пустынной улице злой лай. Альфа. Девочка моя. Ты чего скулишь, родная, не бойся… Альфочка… хорошая моя, все же помнишь…

– Ты живой?

Не узнал. Последнее, что я подумал, прежде чем потерять сознание… наверное, я вновь доведу отца до сердечного приступа.

Очнулся я в больнице, отупевший после анестезии. Отец был рядом. Серьезный, поседевший. И глаза у него так же блестели от слез, как у Лешки тем рассветом на кладбище.

– Живешь, сынок… – сказал он. – Прости, прости дурака.

Я выжил чудом и полгода провалялся по больницам. И моя семья была со мной. Вся».



Я оторвался от компьютера. Игорь, потягиваясь, появился в салоне и, устроив на коленях вазочку с орешками, принялся смотреть телевизор. Когда он появился неделю назад на пороге моей квартиры, я глазам своим не поверил. Мой первый любовник. Человек, обвинивший меня в изнасиловании. Наглый ангелочек, который считал, что одного слова «прости» хватит и его-таки пустят пожить на месяц-другой.

Хватило. Потому что я понимал и простил. Потому что мне почему-то хотелось знать, что у него все хорошо. И потому, что у нас была общая тайна и общая беда.

Я не знал, почему он пришел ко мне. Не знал, от чего он бежал. Я ни о чем не спрашивал… может, боялся?

– Паш, иди сюда, классный фильм! – позвал Игорь.

И я пошел. И мы сидели втроем на диване – я, Игорь и довольно тяфкающая Аврора –  и смотрели какую-то глупую бессмысленную комедию. Саша в тот вечер не позвонил. А мне было хорошо и спокойно, впервые за долгое время.


Глава 4


Воскресенье мы провели с Игорем вместе, как любящая парочка. Мы удобно устроились на диване, этот миленький засранец использовал мои колени как подушку и требовал кормить его виноградом, а Аврора посматривала на нас с подозрительным прищуром, сидя на моем пуфике.

Прелесть да и только.

Мы как два дурака смотрели романтические комедии, смеялись над глупыми шутками. Вместе пили чай на кухне, наслаждаясь свежим рассыпчатым печеньем, вместе пошли на долгую прогулку в залитый золотым светом парк, где Игорь скинул ботинки и босиком танцевал на свежесброшенных кленами листьях. Он был так прекрасен – гибкий, тонкий, нереально красивый в золоте осени. Он останавливал на себе взгляды и больше не отпускал, он ловил восторженные аплодисменты и полные муки просьбы – еще, еще… Талантище же. Соблазнительное талантище.

Я был почти счастлив. Я вдруг понял, что у меня и не было никогда этих самых нормальных отношений. И свиданий с любимым не было, и заглядываний в глаза друг другу над бокалами с ярко-красным вином, и даже таких вот тихих, спокойных вечеров, когда дорогой человек сидит на диване, скрестив ноги, смеется над какой-то странной, непонятной комедией, а ты можешь любоваться его тонким профилем, выбившимися из хвоста прядями, его совсем не женственным, острым взглядом, и знаешь, что он никуда не спешит, что он останется со мной, что утром проснется в твоей квартире. Пусть даже не в твоей постели.

Голый секс вот у меня был. Приходящие и сразу же уходящие партнеры, запах мокрых после душа волос, чистота и стерильность чувств. А вне кровати – у каждого свои дороги, у некоторых – жены, дети, «любимые» девушки, и другая, «правильная» жизнь. И лишь иногда на них находит, когда до одури хочется не женских, а мужских объятий и сносит крышу от желания. И тогда раздается в ночи звонок, и очередной, готовый на безумие партнер стонет подо мной, плавится в моих объятиях, чтобы вновь уйти в ночь, кинув на прощание: «Дома ждут». У них всегда – дом. У меня – холодная, одинокая квартира, погруженная в тяжелую тишину и выбранное мной одиночество.

А зачем мне теперь женщины? Притворяться перед родными больше не надо, а неродные меня как-то и не интересуют. Жить же с женщиной, которую я никогда не полюблю, это невыносимо. Нет, я ничего не имею против женщин, но все же невыносимо.

До недавнего времени меня все устраивало, и лишь в последние дни я начал ловить себя на мысли, что возвращаюсь не куда-то, а к кому-то. Не в пустую берлогу, а к ждущему меня Игорю, к его глуповатой, уже переставшей на меня ворчать Авроре. И звоню ему, и спрашиваю, что купить по дороге, и слышу в ответ тихий смех и шуточный приказ тащить домой задницу, а не шататься в одиночестве по кабакам. «Напиться ты можешь и со мной». Боже, кто же знал, что это так здорово – иметь возможность напиться дома, да не в одиночестве.

Вечер пришел незаметно. Игорь опять заснул на диване, Аврора свернулась калачиком у его бока. Я тихонько вздохнул, выключил телевизор, приподнял его аккуратно за плечи и подсунул под него подушку. Игорь простонал во сне, выдавил имя: «Миша». Вот как, Миша… усмехнувшись, я укутал его одеялом, взял ноутбук и ушел в спальню.

Писать… для кого и зачем?



«Я выздоравливал долго и мучительно. Реабилитация казалась бесконечной, собственное тело – непослушным, и почти полгода мне пришлось проваляться сначала по больницам, потом по каким-то крутым центрам, потом по санаториям, благо что спонсировал меня отец от души. Вернулся в родной городок я где-то в середине апреля, когда вокруг вовсю дышала горечью сирень.

Впервые за несколько лет я вошел в родную сталинку, медленно поднялся по побитым временем ступенькам, вошел в родительскую квартиру, которая казалась теперь чужой. А ведь ничего не изменилось: ни кутавшийся в полумрак длинный коридор, ни обширная, завешанная коврами и вечно тихая гостиная, ни моя спальня… И плакат Rammstein со стены не исчез, и книги никто не трогал, и мои диски как и стояли ровной стопкой на полке, так и продолжили стоять. Даже одежда в шкафу осталась на прежнем месте, будто меня ждали. Смахивали пыль с письменного стола, проветривали комнату и надеялись, что вернусь.

Я вернулся. Физически. И отец старался быть со мной прежним, и мама заглядывала в глаза – она так и не привыкла к мысли, что чуть было меня не потеряла. И старший брат, к тому времени уже женившийся и переехавший в свою квартиру, заходил часто… но все равно что-то было не то.

И поняв, наконец-то, что, я решился… И мягко объявил родителям, что хочу и дальше жить один. И что не стоит сохранять мою комнату в таком порядке, потому что домой я, увы, не вернусь. О главном я промолчал – увы, я не чувствовал, что этот дом действительно мой. Я был похож на окрепшего орла, что вернулся в родительское гнездо и почувствовал себя лишним.

К моему облегчению, родители восприняли новость спокойно. Мать слегка погрустнела, отец помрачнел, но останавливать меня никто даже не собирался. Наверное, мы все понимали, что так будет лучше, и в начале лета я вновь поселился в бабкиной квартире, которую к тому времени всерьез уже считал домом. Мать забегала часто, даже чаще чем обычно, наполняя мой холодильник кастрюльками со снедью – готовить я так и не научился, да и зачем. Раз в неделю, обычно в выходные, мы с отцом ходили на долгую прогулку в парк. Разговаривали. Вернее, он говорил, я слушал. Отец рассказывал о своей молодости, о том, как встретился с мамой, пытался объяснить, какое это счастье для мужчины – создать собственную семью, найти любимую женщину. Я вдыхал полной грудью сладость цветущих лип, слушал, соглашался и остро понимал, что настоящей семьи, детей, жены, у меня не будет. А потом возвращался в пустой дом, усаживался на диване и захлебывался водкой. До приятной дремоты. Ну почему отец травит мне рану? Внуков так ему охота? Так пусть к Лехе и лезет! Женился брат, пусть и о детях думает, так почему же я?

Лето было жарким и удушливым, незаметно подкравшаяся, сгладившая жару осень казалась спасением. В первый день учебы я и не собирался появляться в универе – это брат поднял меня с кровати, заставил собраться, засунул меня в черную ауди и довез до кругом раскинувшегося вокруг автостоянки здания.

– Вечером за тобой заеду, – кинул он.

– Я не маленький мальчик.

– А временами кажется, что очень даже маленький…

Я со злостью захлопнул дверь его ауди и направился к укутанному в марево высоких тополей универу. Погода была очумелая – осень сыпала золотом, истекала медовым светом и моросила слепым дождиком. Сидеть в такую пору в аудитории было подобно пытке, да и спать хотелось невыносимо.

Но раз уж приехал, надо идти. Знал бы, что так будет, хрен бы пошел.

Я закинул рюкзак на плечо, глянул на мобильный и понял, что опаздываю. Впрочем, оно и к лучшему – год я пропустил и теперь надо было заново обрастать знакомыми, при этом в среде, где все уже «устаканилось» – все всех знали, все разбились на группы, и мне, новичку, там, наверняка, места не было. Да я и не жалел. Не было, и ладно, я даже любил свое одиночество…

Толстая вахтерша посмотрела на меня с легкой злостью, залитые солнечным светом коридоры универа были пустыми и сонливыми, покачивала изрезанными ветвями стоявшая у стены пальма. Я свернул в боковой коридор, пробежал по ступенькам и осторожно вошел в огромную, рассчитанную на сотни полторы человек аудиторию.

А все осталось тем же – и крытые темными панелями стены, и узкие окна, света которых не хватало даже в самый солнечный день, и длинные, серые парты, ступеньками уходящие вверх, и откидные стулья, половина из которых была сломана.

Впрочем, всей аудитории нам и не требовалось – на лекции стандартно приходила четверть всего потока, то есть человек пятьдесят, сейчас и того меньше – от силы тридцатка соберется. А чего уж там – посещаемость необязательна, то, что бубнит профессор до конца понимает хорошо если пара людей из всей аудитории, а остальные и понимать не собираются. Им диплом нужен, бумажка о законченном высшем, ни на что большее они, собственно, и не претендуют. А уж тем более не согласны тратить на все это драгоценное время. Уж я-то знаю.

Я прошел по крытым серым ковром ступенькам, и спотыкнувшись, тихонько выругался. Вот еще носом мне не хватало в этот коврик. А подняв глаза…

Сначала я заметил только карий взгляд. Умный, внимательный, слегка насмешливый, стрелой впившийся мне в сердце. Я вмиг понял очень многое. И что, мать твою, я влюбился! И что любовь та, сука, будет болезненной и мучительной, и что этот насмешливый, симпатичный парнишка наверняка натурал гребаный, а я обломаю, круто обломаю об него зубы… но разум говорил, а сердце действовало. Сонливость как рукой сняло, ноги сами понесли чуть выше, а задница хлопнулась на неудобный, покореженный стул как раз за спиной странного студента.

Пишет. Всю лекцию строчит за профессором, отличник небось. Впрочем, такой умный взгляд у дурака быть и не может. Волосы цвета спелой пшеницы, чуть вьющиеся, тонкие, падающие на шею мягкими прядями… эх, впиться бы в эту шею поцелуем, обнять бы его за талию, скользнуть ладонями по животу… ниже. Бог мой, о чем я думаю-то? Никогда в жизни об этом так явно не думал, никогда так сильно кого-то не желал…

Сглотнув, я принялся списывать с доски новую формулу, но взгляд все равно возвращался к парнишке, к его рубашке, которую так хотелось стянуть с плеч, обнажая незагорелую, наверняка красивую и гибкую спину. Дикий кот, вот он на кого был похож – и взгляд хитроватый, и прирожденная гибкость, и, наверняка, то же стремление к свободе. Опять не о том думаю, к чертям собачим! И задница начинает болеть не по-детски, стул-то я выбрал на диво неудобный. А пересесть никак, больно приковывает взгляд изгиб кошачьей шеи и кажется, протяни руку и дотронешься. А нельзя… подумают не так.

Не знаю, каким усилием воли мне удалось сосредоточиться на словах профессора. Не знаю, почему после лекции я забыл о любви к одиночеству и принялся яро знакомиться с однокурсниками. Не знаю, как оказался всеобщим любимцем. Впрочем, знаю. Парням хватило весело проведенного вечера, поставленного всем пива, приглашенной стриптизерши, девчонкам – пары стихов собственного сочинения, интимно нашептанных на ушко… и лишь к моему дикому коту я даже не совался, боялся, что не сдержу страстных взглядов.

Но и быть вдалеке от него я не мог. Я ходил в те же клубы, куда ходил и он, я растачал кокеткам улыбки и слова, которые предназначались ему, я напивался одним только его видом, его томным взглядом, его плавной, кошачьей походкой и безудержной, просыпающейся с наступлением темноты сексуальностью, которой он даже не скрывал. Дикий кот. Блудливый и шкодливый. Обаятельная сволочь, шептали девчонки, и так хорош в постели. Поймать легко, на пару ночей, удержать невозможно, но я завидовал каждой его жертве, ревновал до безумия, понимал, как это глупо и не мог остановиться.

Я жил только им, а шкодливый кот меня даже не замечал… я думал, что не замечал…

В тот день на улице лил дождь и почему-то страшно хотелось есть, так страшно, что я решился-таки пойти в столовую и встал в длинную очередь. Всунув в уши наушники, я щелкнул кнопкой плеера и забылся резких звуках Rammstein, лениво оглядывая тяжелые, под дуб, столы, окружавшие их скамьи и беседующих за едой студентов.

Поймав на себе острый карий взгляд, я вдруг понял… Блудливый кот меня еще как замечал. Мало того, ненавидел. Поняв, что я смотрю на него, он уткнулся в тарелку с борщом и что-то зло сказал сидевшему рядом высокому Олегу, нашему однокурснику. Вздрогнув, я даже не заметил, как спросил вслух:

– Чего это он?

– Не бери в голову, – правильно поняла стоявшая передо мной в очереди Аня. – Дорогу ты ему перешел, не понятно?

– Я!?

– Ну он у нас на курсе один только такой умный был. А тут ты появился, а Сашка не любит корону делить. Да и… хитрый он. Всем нашим индивидуальные задания решает, курсовики пишет, за немаленькую плату, ты же…

Я и сам знал, что я. Я помогал всем, кто попросит, и денег за это просить даже и не думал… Зачем мне? Мне папаша на счет столько переводит, сколько большей части местных и не снилось. А Саша… он же на стипендии, говорят. Зная, какие у нас стипендии, ему, должно быть, не легко. И мне бы пожалеть бедняжку, да вот только на бедняжку этот блудный кот походил мало.

Сашка оторвался от борща и опять кинул в мою сторону острый взгляд. О как! Корону, значит, делить ты не любишь? Совсем не любишь? И замечать ты меня начал только когда я стал тебе… конкурентом. Только ведь нравятся мне твои взгляды, ой как нравятся. И пошалить слегка с блудливым котом я не против. Моим ты, конечно, никогда не станешь, а вот слегка с тобой поиграть – самое то.

Впрочем, мне понравилось это слово. Конкурент. И тогда-то я и понял, что отольются кошке мышкины слезки и дорожку Саше начал переходить уже осознанно. Правда, его основных «спонсоров» не трогал – я его позлить хотел, а не лишать малыша источника дохода да и курсовые кому-то писать мне было в лом. Разве что объяснить, подсказать, не больше, но и этого хватало, чтобы Сашкин взгляд на мне останавливался все чаще. Да недостаточно часто.

Помогла случайность. В тот день небо плакало слезами, а мы сидели в уютном кафе на набережной, за бокалом янтарно-желтого пива. Кажется, я слегка захмелел. Ребята рядом обсуждали последний матч, по плазменному телевизору летела едва слышная реклама, на столе медленно догорала свеча.

Саша тоже тут был – сидел в окружении друзей в другом конце зала, а на его коленях удобно устроилась белокурая, тонконогая Зоя:

– Нравится девчонка? – не так понял меня Олег. – Шваль еще та, кто больше платит, за тем и идет. Хошь, и с тобой пойдет?

Девка засмеялась особым грудным смехом и прильнула пухлыми губами к губам Саши. Ревность уколола отравленной иглой – вот же тварь!

– Думаю, Саша обидится, – сказал я, с трудом отворачиваясь.

– А че ему обижаться? Что он, девок не знает? Ночку один проведет, с него не убудет, дело житейское. Тем более, что вчера она уже с ним была. Делиться надо.

Вчера с ним была? Стало тошно и противно, разум захлестнула волна гнева, и, наверное, я бы ушел, но судьба в тот день ко мне была благосклонна – Зоя поднялась с колен Саши и упругой походкой от бедра направилась к двери за стойкой.

– Зоя, – окликнул ее Олег, когда она проходила мимо нашего столика. – Мы в бильярд направляемся. Может, присоединишься? У нашего симпатичного друга пары нету…

Зоя посмотрела на него, потом на меня, и в тот вечер взгляд Саши обжег меня больше, чем обычно. А из кафе я ушел с девушкой. А потом жадно вжимал в влажную от пота кровать тело, которое еще хранило следы поцелуев Саши.

А я вдруг понял. У меня есть все – и обаяние, и деньги, и врожденное умение соблазнять. А мои стихи… свалят с ног любую, и единственный способ избавить себя от ревности это испортить блудливому коту всю охоту.

Я понимаю, что поступал нечестно, но не мог иначе. С этого дня я отваживал от Саши всех девушек, которые к нему приближались ближе чем на шаг. Я не специально это делал, просто во мне всерьез включился режим хищника. Только охотился я не на столь любимых Сашей красавиц, а на зверя покрупнее и похитрее, великолепно сознавая, что в мои сети зверь все равно не попадется. Но хоть охотой наслажусь.

Мне было дико интересно, что будет делать блудливый кот, когда проголодается?

Его взгляд, с каждым днем все более полный ненависти, аж кричал – долго мне ответного хода ждать не придется. Он бесился, душа моя ликовала. Пусть он меня ненавидит… пусть. Все лучше, чем равнодушие.

Знал бы я, что все так обернется… Впрочем, так ли плохо все обернулось?»



В гостиной зазвонил телефон и, опустив крышку ноутбука, я поспешно бросился к дребезжащему на журнальном столике мобильному. Не успел, Игорь-таки проснулся – поднялся на локтях, посмотрел на меня чуть поблескивающим в полумраке, вопросительным взглядом. Сонно тявкнула Аврора, почти перекрыв раздавшееся в трубке:

– Забери меня.

Я повесил трубку и начал быстро одеваться, стараясь не смотреть на Игоря.

– Опять? – спросил он.

– Ты ведь все понимаешь, так почему спрашиваешь?

Он все понимал и больше не спрашивал.

На улице свет фонарей отражался от мокрого асфальта. Оставив машину на пустой стоянке, я подошел к кафе, расплатился с официантом и взвалил пьяного вдрызг Сашу на плечо. Он что-то бормотал. Потом, вроде, пытался петь. Отвратительно он поет. Едва слышно сказал, что сам пойдет, заснул и снова проснулся, когда я прислонил его к машине, пытаясь другой рукой открыть дверь.

– Сука ты, – сказал Саша, поймав мою ладонь, когда я пристегивал его ремнями безопасности.

– А сам ты кто?

Саша усмехнулся, притянул меня вдруг за шею и впился в мои губы страстным поцелуем. От него пахло дешевой водкой, сигаретами и рвотой, но даже это не помешало мне ответить на поцелуй и чуть с ума не сойти от захлестнувшего с головой желания.

– Лучше заканчивай, – оттолкнул его я и уселся за руль.

Всю дорогу он молчал. Может, спал? Бежала за окном темная лента реки, дорога пошла вправо и под колесами зашуршали сброшенные деревьями листья. Вновь пошел дождь, ударил в лобовое стекло, стек на маску, сброшенный дворниками. Девятиэтажка общежития горела редкими прямоугольниками окон, на полупустой стоянке замерла пара дешевых тачек.

Я вытянул Сашу из автомобиля и подставил ему плечо, ведя его к широкой лестнице. Ноги он переставлял сам, какое облегчение. Вахтерша, уже привычно не отрываясь от телевизора, взяла у меня купюру, а я вновь потащил Сашу к лифту. Он молчал. Молчал и когда я его швырнул на кровать, и когда начал снимать с него рубашку. И лишь когда мои руки потянулись к ремню заляпанных грязью джинсов выдал, все так же не поднимая головы:

– Поможешь мне кончить?

– Ты пьян.

– Я с девками спать больше не могу… после того, как ты… сука. В той подворотне. А с тобой сразу, на готовность! Ты!

А ведь не так и пьян, как вначале казалось.

– Ну если ты так хочешь? – прошептал я.

Я целовал его нежно и ласково, одной рукой придерживая за талию, а второй скользнув ладонью к его паху. Он застонал мне в губы, выдохнул шумно и отвернув лицо тихо выругался сквозь зубы.

– Ты сам просил, – напомнил я, прижимаясь губами к его шее.

Он было дернулся, покраснел густо, когда моя рука добралась до его члена и покосился в мою сторону, не отпуская взглядом. А потом мой блудливый кот сошел с ума. Он стал ласковым, нежным и чуть было не мурлыкал от удовольствия. Он выгибался в моих объятиях и отвечал на поцелуи с такой страстью, что голова шла кругом, он кончил мне в руку и… заснул сном праведника.

– Ты сам понимаешь, что ты делаешь? – спросил я, стягивая с него белье.

Обмыв и переодев бедокура, укутав его как следует одеялком, я вышел из общежития под уже льющий серой пеленой дождь. Я уже ничего не понимал, но теперь я знал, что мне делать.

Домой я вернулся под утро, мокрый, замерзший и злой. А днем Игорь мне сонно сообщил, что выставил за дверь какого-то "симпатичного мальчика", сказав, что у меня теперь есть парень.

– Я ведь не соврал? – сказал он, смачно зевнув и направившись к спальне.

Ну, предположим, не соврал.


Глава 5


В понедельник на первую лекцию я явился чуть было не ползком – не люблю вставать в такую рань. Но уже через минут пятнадцать сонливость ушла, я сидел и холодел от страха: Саша в университете сегодня не появился. Я вдруг сложил все за и против и понял, что мой блудливый кот на лекции являлся всегда, как штык. С гриппом, не с гриппом, с простудой или без нее – но был. Один из тех людей, кто не приходил лишь когда был при смерти... Так что сегодня ему помешало?

Едва выдержав до перемены, мучимый дурными предчувствиями, я выбежал из университета. Дорогу до общежития я помнил с трудом. Как умудрился доехать и никого при этом не сбить, никуда не врезаться, или с кем не столкнуться, сам не знаю, но очнулся, лишь припарковав машину на площадке возле заветного здания.

И лишь когда цель оказалась так близко, я начал думать. Куда и зачем я бегу? Ударив ладонями в руль, я тихонько выругался. Ну, и чего испугался? Подумаешь, не пришел. Но затуманенные страстью и вином глаза Сашки не выходили из головы, а в сердце разливалась боль. Что-то было не так… и я еще не знал, что. Вылетев из машины, я чуть ли не вбежал в общежитие и уже через пару минут бился в дверь, которую почти каждую ночь в последнее время открывал ключом Сашки.

Дверь открылась и «не так» сформировалось в шикарную тонконогую блондинку в одном халатике. Босоногое создание улыбнулось белозубой улыбкой, томно оперлось спиной о дверь и, прижавшись к косяку, мило попросило войти внутрь:

– Сашенька в душе, – протянуло создание, вытягивая из пачки тонкую сигарету. Щелкнула зажигалка, блондинка уселась на край стола, и халатик открыл ее стройные бедра почти до самых трусиков… если оные имелись. Вот оно как...

– Я позднее зайду, – ответил я и вылетел из комнаты Сашки, стараясь не замечать, как меня окликнули в коридоре.

Наверное, Сашка. Но что он мне мог сказать? Что мог добавить к увиденному? Что, наконец-то, "излечился"? Что теперь вновь пойдет по бабам и обо мне думать забудет? Боже, я это и без него знаю, не дурак, вслух мне говорить не надо!

В универ я в тот день больше не пошел. Привалил домой, посмотрел зло на Игоря и Аврору и заперся в своей комнате вместе с ноутбуком. Писать? Писать… а дальше… как-нибудь.



«С Сережей я познакомился еще до того, как меня пырнули ножом, в одном из гей-клубов. Тайное заведение «только для своих» ютилось в небольшом подвальном помещении. Запах затхлости, едва заметно исходивший от выложенных деревянными панелями стен не перебивался даже запахом дешевого вина, тонкие и только мужские тела изгибались в танце, бегали по стене блики от вертящегося у потолка шара. Именно здесь я себе искал новых партнеров.

Сережу я в тот вечер заприметил сразу. Белокурое недоразумение в мире порока, испуганное и дрожащее, он сидел за стойкой и судорожно хлебал вино, хотя пить не умел совсем: уронил голову на стол после первых же бокалов.

– Новенький? – спросил я у знакомого бармена, показав взглядом на недоразумение и присаживаясь на высокий стул у стойки.

– Новенький, – ответил тот. – Может, заберешь? Жалко овечку-то...

...а на овечку уже бросали голодные взгляды волки. И не один. Хороша ведь овечка-то, вкусная!

Наверное, в другой день я плюнул бы и ушел. Но малец так красиво выглядел во сне: щеки его алели в полумраке, ресницы трогательно подрагивали, тонкие пальцы мяли в кулаке салфетку. На ребенка же похож. Глупого и невинного.

– Он мой, – выдохнул я, взвалив белокурого ангелочка на плечо.

Ребята разочарованно вздохнули, но вмешиваться не стали. Попробовали бы только… хозяин заведения был моим хорошим другом и одним из тех, кто временами заглядывал… на огонек. И оставался на ночь. И тем, кто любому мог заказать путь в свое заведение, а так как подобных этому клубов в городе было очень немного, возражать ему не смел никто. И его многочисленным любовникам – тем более.

Когда я бросил белокурого на диван, тот перевернулся на бок и наблевал на мой ковер. Стало, мягко говоря, неприятно. Хотелось взять паршивца за шиворот, окунуть мордой в холодную воду, а когда протрезвеет, заставить убирать. Но ангелочек так трогательно свернулся в комок на диване, что стало его жаль… и я убрал сам. Не ждать же до утра? И не будить его в самом деле?

А утром на улице шел дождь, бледный ангелочек отпивался рассолом, я сидел в кресле возле дивана и любовался тонкой шеей, так мило ласкаемой кудряшками, невинными голубыми глазами и пухлыми губами паренька… Хорош, красавчик. Не зря на него так волки облизывались. И как же один остаться умудрился?

– В первый раз в клубе?

Ангелочек кивнул. Впрочем, глупый вопрос, конечно, первый. А как же иначе?

– Зачем пришел?

Вновь угрюмый взгляд, плотно сомкнутые губы. Плеск дождя за окном, и едва слышный ответ:

– Парня найти… в Интернете пытался…

– И? – я подал ему бокал со слегка разбавленным вином. Напоить его я не хотел, но и смелости мальчику неплохо было бы прибавить. Хотя, может, не нужна ему эта смелость-то?

Да и какое там «и»? В сети придурков полно, даже больше, чем нормальных. Мальчик отвернулся, щеки его вспыхнули алым цветом, а когда я погладил его по плечу, отшатнулся и прикусил в испуге губу. Все понятно с тобой, ангелочек.

– Не понравилось, – констатировал я.

– Было больно… противно…

Ясно. Очень даже ясно. В первый раз у парня, а партнер либо сволочной, либо неопытный попался. Угораздило малыша. Бывает. Он промолчал миг и добавил:

– Но я все равно… Не могу с девушками, а хочется… души близкой…

– Секса? – цинично добавил я, чем вызвал на щеках мальчика еще больший румянец.

И чего он краснеет? В его возрасте, увы, гормоны шалеют, а разрядка нужна. И в его случае – в хороших руках разрядка. Но хорошие руки сегодня редкость, нарасхват. Мои, например... только я ведь и не рвусь. Мне и своих проблем хватает.

– Не знаю… – внезапно искренне признался он.

– Сколько лет тебе, недоразумение? – спросил я, наклоняясь над ним и гипнотизируя его взглядом. На этот раз не отшатнулся. Это хорошо. За ночлег и спасение от еще одного «партнера» было бы неплохо заплатить. Впрочем, если он и дальше будет дрожать, то нафиг надо, пусть себе летит, ангелочек.

– Двадцать… – выдохнул он и вздрогнул, когда мои губы коснулись его.

Я не поверил. Не может так человек выглядеть в двадцать. Но не паспорт же у него спрашивать? Да и зачем его спрашивать у чуда, если чудо само напрашивается? А чудо напрашивалось. Перестало вдруг дрожать, обвило мою шею руками, несмело ответило на поцелуй. Засиделся мальчик в старых девах, ой, засиделся.

Я был у него не первым. Впрочем, разница-то какая? Мальчик красивый, умный, что дальше секса у нас не зайдет, понял сразу, а все равно приходил регулярно. Все такой же стесняшкой просил выключить свет и некоторое время был напряжен, пока не расслаблялся под моими поцелуями…

После того, как меня ранили, он звонил. Я не поднимал трубку. Надо было, наверное, поговорить, но вспоминались глаза испуганного котенка, и не хотелось, чтобы этот самый котенок видел меня таким вот… слабым. Беспомощным. Да и вообще тогда ничего не хотелось. А близкие не спрашивали. Видимо, не сильно-то рвались знакомиться с моими «партнерами», потому и о пропущенных звонках в моем мобильном даже не заикались.

Через месяц он перестал звонить. И, наверное, я о нем бы и забыл, но уже на второй день, как я вернулся в университет, мы встретились на одной из лекций. Мне «повезло», Сережа оказался в моей группе. Повезло, что у него был уже парень, и глаза его горели счастьем. Повезло, что он меня выслушал и простил, даже прощения попросил, потому что не знал, не хотел знать, не расспросил знакомых, не нашел. Глупыш, зачем меня было искать? Чтобы сидеть у кровати, держать за ручку и плакать?

Милый котенок… с каким смущением ты говорил тогда в столовой:

– Пойми… ничего больше между нами не будет. Ты же сам говорил...

Я сам говорил. И мне было не жаль. Я даже за него радовался. Искренне. И так же искренне я ему подарил книгу под названием «Проклятые поэты» и даже понятия не имел, как дорого обойдется ему тот подарок.

В тот день было солнечно и тепло. И спать хотелось невыносимо. Сережа стеснительно улыбнулся в ответ на подарок, положил книгу рядом с собой на парту, а я направился на галерку... спать. Разбудил меня грохот: мой блудный кот, проходя мимо парты белокурого Сережи, сбросил на пол подаренную мной книжку. Нечаянно, наверное, но меня это тогда уже насторожило: Сашка был, вообще-то, достаточно ловким парнишей и чужие книги обычно не ронял. Но, наверное, я так бы и забыл о происшествии, если бы проходящая мимо стола Сережи староста не подняла с пола странный листок бумаги.

– Твое? – спросила она Сережу.

Тот лишь пожал плечами, а я почему-то взгляда не мог оторвать от синего листка бумаги с темными вензелями. Что за… и почему мне так тревожно?

А Зойка тем временем развернула листок и начала читать… вслух. Дура. Полная дура. Но и я, наверное, не умнее…

Я слушал и ушам своим не верил…

«Я тебя не искал — ты явился сам».

Это что было?

«Летним солнцем в осенние листопады».

Стихи?

«Значит, правильно, значит, судьбе так надо,»

Да ну?

«Чтобы я стихи для тебя писал…»

Искал-писал? Стихи от мужчины мужчине? И подложить мог лишь один человек… всего один… ведь томик-то я отдал Сереже совсем недавно, и никакого листка бумаги в нем не было. У меня привычка проверять книги прежде чем отдавать, всегда проверять.

Я смотрел на своего блудливого кота и читал растерянность в его глазах. Видимо, он ожидал от меня другой реакции: гнева, истерики, – а получил лишь радость. Да, я был рад, потому что блудливый кот нарвался, перегнул палку. Захотел представить меня геем… дурак. Полный дурак. И не знает еще, как сильно попал. И если раньше я просто игрался, то теперь все будет всерьез.

Саша вздрогнул и отвел взгляд, моя парта содрогнулась от удара – прилетевший невесть откуда Сережа швырнул о стол книгу, закричал:

– Я занят! Понял! Другим стишки пиши! – и залепил мне пощечину.

Что же, может, и заслужил, нечего было блудливого кота дразнить. А выбежавшего из аудитории Сережку все же жаль. Надо будет объясниться… и надо будет поставить Сашу на место. Потому что с такими вещами не играют. Я еще помнил Игоря и его судьбу повторять не собирался.»



Только дописав, я понял, как голоден. Но выйдя из комнаты, нырнул обратно, оставив дверь приоткрытой: Игорь ругался с кем-то по телефону.

– Откуда у тебя мой номер?... Ты охренел? Не смей меня искать, не смей приходить к моим родителям… Плевать я хотел… Что хочешь, то и говори и кому угодно... А ты не знаешь почему, не догадываешься?... Нет, я не думаю возвращаться… У меня уже другой парень есть, а ты проваливай из моей жизни, сейчас!... Какой нах концерт, срать на концерты!

Он бросил трубку о стенку и сполз в кресло, закрывая лицо ладонями. Выйти поесть я так и не решился. И той ночью мы с Игорем молча глотали водку, а на столике заливался мелодией мой мобильный.Прости, Саша, но сегодня я тебя не заберу. Звони своей блондинистой, пусть она тебя забирает.

Только почему же ты такой настырный, а? И почему телефон Игоря, который все же пережил знакомство со стенкой, тихонько жужжал всю ночь, а на светившимся дисплее высвечивалось короткое имя: "Миша".

И в дверь звонили несколько раз. Но я всего лишь усмехнулся и спросил Игоря:

– Кого-то ждешь?

– Счас! – ответил тот, продолжая упиваться водкой.

– Я тоже не жду.

И открывать мы не пошли. Пусть весь мир провалится в пропасть, но сегодня мы никому не открываем и ни с кем не разговариваем. И даже Аврора притихла, глядя на нас настороженным влажным взглядом. Ниче, крыска, прорвемся... как-нибудь.


Глава 6


Проснулся я еще перед рассветом, открыл глаза и увидел рядом мило посапывающего Игоря. Вот же, паразит, на диване ему не спалось, ко мне перебрался. Спал в моих объятиях, как невинное дитя. А ведь в первый раз так спит… даже после нашей ночи, увы, такого не было.

Невинный мальчик. Во сне улыбается, щеки темнеют в полумраке румянцем, волосы пахнут шампунем. И хочется прижать к себе да приласкать, как котенка, да только на душе все так же кошки скребут. И совсем же не спится… И случайного секса давно уже не хочется. Мало.

Выскользнув из кровати, я осторожно, стараясь не разбудить Игоря, взял ноутбук. Спящий красавец слегка разочарованно застонал во сне и трогательно перелез на мою сторону кровати, будто пытаясь согреться остывающим теплом моего тела.

Ну, прям влюбленный… только почему-то чувствовал я, что о любви там и речи не было. Об одиночестве – было, о желании почувствовать себя хоть кому-то нужным – было. О жажде быть понятым...

Только как же тебя понять, если ничего ты о себе не рассказываешь?

Ни зачем сюда приперся, ни от чего бежишь, ни почему так сходил с ума после одного лишь звонка? Миша, небось, звонил? На новый номер. А ты, подобрав мобилу, вновь вставив туда выпавшую батарею, даже номер записать не забыл… иначе откуда на экране высвечивающееся имя? Игорь, ты так предсказуем… и даже твой тихий стон во сне меня уже не удивляет: «Миша…»

Миша, значит? Я усмехнулся, закрыл плотно дверь, и, включив лампу на столике, устроился на диване. Пахло алкоголем, под столом стояли пустые бутылки. Чудо, что у меня нет похмелья. Чудо, что мне так охота… писать. Холодновато… укрыв колени пледом, я принялся травить себе душу. Надеюсь, что сегодня закончу.



«Я был зол. Сказать более, я был взбешен. Насмешливые взгляды в универе напомнили мне те старые времена в школе. Вновь показалось, что я похож на загнанного в угол зверя, что за моей спиной все шепчутся, что меня все обсуждают. С одной стороны я понимал, что это бред, но с другой все равно подсознательно искал в толпе еще одного Андрея, который воткнет мне нож в спину… а ведь мог бы и найтись – в нашей стране гомофобов хватает.

Не хочу второй раз! Не могу себе позволить! Не могу дать Саше отделаться так легко, так запросто. Может, и дал бы, но целую ночь меня мучили кошмары и саднил шрам на боку. Я едва выжил и второй раз мне может не повезти. Я с таким трудом собрал свою жизнь по осколкам, чтобы какой-то засранец мне теперь ее испортил!

Саша должен испытать на своей шкуре весь тот ад, в который он окунул меня. Должен узнать границы дозволенного… чтобы никогда больше не переходить невидимой границы, не играть с чужими судьбами!

Но, сказать по правде, в тот бар я не шел его наказывать. Я шел напиться, найти себе пару на ночь. Все равно, сегодня все равно, какого пола. Может, женского даже лучше, меньше слухов будет. Лишь бы найти… и не спать одному… еще одну ночь кошмаров я не вынесу.

Кто же виноват, что он там оказался? С очередной красоткой у стойки.

Я помню лишь залившую меня волну холодного гнева. Помню, как подошел к стойке, сел на высокий стул по другую сторону от блондинки и незаметно подсунул бармену купюру. Тот меня не в первый раз видел, как и девушку, и перед красавицей живо появился ее любимый напиток, с тихим и неслышимым отвлекшемуся на что-то Сашке: «Он угощает».

Запел Дима Билан со своим «Believe me». Хорошая песня, от нее девчонки тают. Когда блондинка Саши обернулась, я изобразил самую красивую улыбку, на которую был способен. Она поплыла. Мгновенно. Я наклонился к ней, прошептал томно что-то на ухо, кажется, один из своих не очень любимых стихов. Я умел был милым, когда хотел. Я умел очаровывать, опыт большой, да и талант имеется... и ни на миг я не отпускал блудливого кота взглядом. Я хотел насладиться каждым мигом его унижения! Заслужил, сука!

А Саша все более злился. Шел пятнами, сжимал руки в кулаки. Хорошо-то как. Впервые с момента, как меня вновь объявили геем. Хорошо. Будешь знать, как издеваться! Будешь знать, как перегибать палку.

Но глаза Саши вновь сузились. Мне вдруг показалось, что он выкрикнет мою тайну на целый бар… и тогда путь сюда мне будет заказан. Впрочем, откуда он знает мою тайну? Этот дурак выпалил первое, что ему в голову пришло, откуда ему знать, что я на самом деле гей? И на самом деле люблю парней? Да кто бы в универе посмел усомниться, с моим-то количеством любовниц!

Да и чего я на самом деле боюсь? Я давно не ребенок и способен за себя постоять… Наверное… но рана в боку ныла, а в груди поднималась волна горечи. Паника… наверное, это было паникой.

Однако Саша меня удивил. Сжав зубы, окинув презрительным взглядом, он поднялся и, похоже, направился бы к выходу, если бы я не поймал его за локоть. Зачем я это сделал? Я и сам не знал. Понесло меня, видимо, тормоза отказали, и все стало пофиг. Лишь по телу мурашками бежал драйв и азарт. Мне казалось, что я бегу по следу гибкого красивого зверя, что еще немного, и охота закончится, а зверь, истекая кровью, упадет у моих ног. Так-то, Сашенька, и все же ты не с тем связался...

– У тебя есть парень? – мягко спросил я у блондинки, чьего лица сегодня я даже вспомнить не могу.

Саша вздрогнул. 

– Нет, – чуть смущаясь, ответила девушка.

Я знал, что она врет. Точно врет. По глазам ее видел, в которых шевельнулась паника. Но мне-то что? Меня уже несло, и спасения не было. Хочет Саша, чтобы все знали, что я гей? Чтобы все меня презирали… так твоим же оружием тебя и накажем.

– А у меня есть! – как можно более отчетливо ответил я.

Сашку начало трясти. Он вновь попытался вырваться, но куда там. Пока он по девкам бегал, я в спортзал ходил. Во-первых, врач приказал, а брат следил, чтобы я повиновался, а, во-вторых, в моем положении полезно уметь защищаться. Так что, прости, птичка певчая, а в силках ты надолго...

– Он, – холодно добавил я, показывая на Сашу.

Мой милый блудливый кот побледнел так, что я думал – в обморок сейчас грохнется, как кисейная барышня. Ну, ну, солнышко, теперь дороги обратно нет, теперь мы поиграем всерьез. Вернее, ты поиграешь, а я и так всерьез, с самого начала. Мой сладкий...

Я притянул его к себе, безвольного, ошалевшего, и ласково сказал на ухо, да только так, чтобы все слышали:

– Что же ты стесняешься, сердечко мое? Обиделся за Сережу? Это я тебе письмо писал… оно к этому недорослю нечаянно попало. Я тебе никогда не изменял, ты же знаешь.

Краем глаза я видел, как блондинка схватила стоявший рядом бокал, и отшатнулся. Нечаянно отшатнулся, рефлексивно, и все вино выплеснулось на ошарашенного и ничего не понимающего Сашу. Мне стало смешно и грустно одновременно – он был таким трогательно беспомощным, мой блудливый кот... и вино так соблазнительно текло по его щекам, по его шее, на идеально выглаженную белоснежную рубашку.

Не удержавшись, я слизнул с его щеки крупную каплю, поймал застрявшую в воротнике оливу губами и до одури глубоко вдохнул запах его влажных волос. Когда еще он будет ко мне так близко? Когда еще будет столь беззащитным? Когда еще у меня выдастся возможность вот так прижать его к себе? Никогда. 

– Ребята, вы бы шли нежничать в другое место, – сказал бармен. – А то не всем приятно же…

Да, да, рассказывай! А как с моим знакомым в гей клубе по углам жаться, так тебе приятно... но вслух я этого не сказал. К чему нам ссориться? К чему человеку жизнь портить? Мы все играем на теневой стороне, мы все делаем вид, что нормальные. Потому что быть "не такими" в нашем мире чревато неприятными последствиями, и Саше хорошо бы об этом узнать.

– Сука! – выкрикнул Саша, вновь пытаясь вырваться.

– Кто бы говорил? – усмехнулся я, на этот раз тихо, чтобы никто кроме нас этого не услышал. – Я тебя трогал? Ты первый начал. Не помнишь? Или ты думал, что это тебе так просто сойдет?

Он посмотрел на меня так, что я уже думал – ударит. Сейчас врежет, да так, что зубов не соберешь, а я даже сопротивляться не буду, потому что заслужил. По его затравленному взгляду, дрожащим губам, я все более понимал, что еще как заслужил. И в то же время мне как никогда было спокойно и хорошо. Потому что мы друг друга стоим. Потому что вчера все взгляды в университете, потрясенные, презрительные, сосредотачивались только на мне одном, а с сегодняшнего дня мы эту судьбу разделим на двоих... обоим хорошо будет!

Вырвавшись, наконец, он метнулся к выходу, опрокинув по пути столик. Мальчика трясло, а мне его вдруг стало жалко, я не мог оставить его в таком состоянии. Я бежал за ним, сталкиваясь с людьми, боясь его потерять на узких, погруженных в сумерки улицах. И чуть было не потерял, но в последний миг, оббежав толстую даму, увидел, как он свернул в подворотню…

Мы оба выдохлись. Я смотрел, как он стоял, опустив голову, тяжело дыша, опираясь ладонью о стену, и жалел. И о своей выходке жалел, и о том, что вообще его провоцировал. Надо было бросить эту затею. Надо было оставить его в покое… надо было… но теперь-то поздно. И ему пора успокоиться. А так же понять, что в некоторые игры играть не стоит. И геев провоцировать не стоит... не активов, не на свою задницу.

Я быстро подошел к нему, заломил ему руки за спину и стянул с его плеч кожаную куртку, связав ее рукавами локти Саши. Он шипел и вырывался. Но куда там… меня хорошо выучили, мальчик.

– Ты что делаешь? – прохрипел он чуть не плача.

Начинал бояться. Правильно боишься. Только ничего я тебе особого не сделаю, попугаю немного и отпущу.

– Просто не хочу, чтобы ты убежал и распускал руки. Ты правильно, друг, догадался, я гей, – я мастерски удержал небольшую паузу и добавил:

– Ты теперь тоже.

– Даже не думай! – прошипел он. – Скорее рак на горе свистнет. Поэт херов.

Я поэт херов? А сам-то? Кто вчера стишки Сережке писал. Ай-ай, душа моя, не надо быть таким презрительным...

– А стихи-то хорошими вышли, – усмехнулся я, прижимая его к себе сильнее. А ведь не сопротивляется совсем. Для него это нормально? Ага… становится интересно. – От души. И писал ты их, думая обо мне. Как мило.

– Нахрен иди! – он попытался вырваться, но куда там. Не сейчас, котик, сейчас мы с тобой слегка поиграем:

– Хочешь, я прочитаю, что для тебя написал… только для тебя, не для тех девчонок, за которыми ты бегаешь.

– Это ты за ними бегаешь!

Ну-ну, это мы знаем. А тебе, пожалуй, скажем полуправду:

– Я не хотел, чтобы ты достался другому, – соврал я. А может, не так и соврал?

– Убери руки!

Я не слушал. Все плыло перед глазами, контроль начинал мне отказывать. Он был рядом, такой родной, такой желанный. Такой красивый... Чувствуя, что начинаю сдаваться, я ласково провел ладонью по его шее, пытаясь запомнить пальцами ее мягкий изгиб. С каким удовольствием я бы впился в нее поцелуем, но нельзя же. Ничего нельзя. Только попугаю чуточку и отпущу… еще чуточку. Совсем чуть-чуть.

Я развернул его к себе лицом, притянул за пояс, аккуратно просунув колено между его бедрами. Не сопротивляется же… совсем не сопротивляется… Лучше бы сопротивлялся. Легче было бы отпустить. А так? Ну почему ты так мучительно податлив? Почему будишь надежду? Нельзя надеяться.

Я прижимал его к себе, шептал ему на ухо стихи, которые придумал только для него, самые лучшие, самые дорогие. Те, что никто больше не услышит… я шептал ему их в губы, не осмеливаясь коснуться их поцелуем. Еще чуточку и беги себе, куда угодно… я бы уже отпустил, но глаза твои туманятся, щеки полыхают в сумерках. И губы, губы тянутся к моим, жадно, неумолимо.

Сам еще не веря, что это правда, я ответил на поцелуй. Он открыл губы, отвечая, делая поцелуй более интимным и, когда я незаметно развязал рукава куртки, обвил мою шею руками, вплетя пальцы в мои волосы. Он прижимался ко мне всем телом, отвечая на ласки жадно и страстно, он сводил с ума, но я понимал… я не могу взять его в этой подворотне. Не могу напугать. Я хочу его не на одну ночь, не на этих пять минут безумного секса, а навсегда. И потом я заставил себя оторваться от его губ и прошептал ему на ухо: «Пойдем ко мне?»

Тогда я не знал, что именно в этот миг все и закончится.

Я никогда раньше не связывался с натуралами и только в ту ночь понял, как был прав...»

Я закончил писать и в изнеможении откинулся на спинку дивана. Это было ошибкой. Самой огромной ошибкой в моей жизни. Если бы я тогда, в той подворотне, не остановился, было бы о чем вспоминать. А так…

Мы не дошли до моего дома. Я на всю жизнь запомню длинную пешеходную дорожку с стенами акаций по обе стороны, пятна фонарей, отражающиеся от глянцевых луж, тихий шорох шин проезжавших вдалеке автомобилей. И листьями тогда пахло невыносимо, наверное, я теперь навсегда возненавижу этот запах.

Я помню, как он стоял в двух шагах от меня, опустив голову так, что волосы скрыли его пылающее в свете фонарей лицо:

– Саша… – я подошел ближе, коснулся его щеки ладонью. Он отшатнулся от меня, как от прокаженного, и прошептал:

– Нет.

– Ты хочешь меня? – спросил я, пытаясь его обнять, прижать к себе, успокоить.

Что угодно, к чертям собачьим, только бы не видеть этого затравленно-виноватого взгляда!

– Нет.

– Почему? – глупый вопрос, и так понятно. Передумал. О скольких таких, «передумавших», мне с горечью рассказывали любовники. «Натуралы». «Никогда себе не изменят, никогда не признаются, что они другие». Саша такой… увы.

– Паш, бл*ть, ну а ты подумай! – выкрикнул он и, развернувшись, убежал.

Да мне и думать не надо, почему. Я и так все понял. На этот раз я не пошел за ним, знал, что это бесполезно. И все закончилось. Здесь и сейчас. Шутка затянулась. Завтра я расскажу самой большой сплетнице, что Саша пошутил, а я отомстил, надеюсь, что этого хватит… а не хватит… так Бог с ним. У меня нет сил больше бороться.

Я с трудом выдержал день в универе. Саша меня избегал. А я играл так, как никогда раньше не играл в своей жизни. При всех смеялся над Сережкой, который поверил в розыгрыш, рассказывал, каким смешным было лицо Саши тогда, в баре. Все смеялись вместе со мной. Саша молчал. Наверное, понимал, что лучше быть посмешищем на один день, чем геем на всю жизнь.

Вечером у меня болело лицо от улыбок. И когда на моем пороге неожиданно появился Игорь, я даже обрадовался. Наверное, я бы его не пустил… наверное… но мне так не хотелось оставаться одному. И так хорошо, что рядом был кто-то, когда на моем мобильном высветился незнакомый номер. Я поднял трубку и опешил, услышав бесконечно усталое:

– Забери меня.

Как это было давно… как недавно… Это первое «Забери меня!» Эти ожидания звонка и страх, что Саша вновь позвонит. Эти игры в любовь с человеком, которому эта любовь не нужна. Это опьянение, которое вчера, наконец, закончилось.

Мне нужна была эта "исповедь". И я сдаюсь. Теперь я сдаюсь окончательно. У меня есть силы, чтобы сдаться.

Скопировав файл на флешку, я сунул ее в карман, быстро оделся и бесшумно вышел. Сейчас куплю нам с Игорем свежих, еще теплых булочек, и мы проведем этот день вместе. Универ пошел к черту, пару дней он проживет без меня. А потом... потом я вернусь и смогу, наверное, смогу спокойно смотреть на Сашу.

В подъезде было темно, где-то наверху на лестнице раздались поспешные шаги. Я вжался в стену, стараясь пропустить куда-то спешащего прохожего, но тот схватил меня за шиворот, выволок к окну на лестничной площадке и прошептал:

– Ну, наконец-то, ты вышел. Думали всю жизнь в хате отсиживаться?

– Лапы убери! – ответил я вырываясь. – Хочешь поговорить, так поговорим спокойно. И не тут же...


Глава 7. Заключительная


За широкими окнами кафе то ли ночь заканчивалась, то ли начинался день, не понять. Люди спешили на работу, сонные и едва живые, накапывал дождь, серело над городом небо, едва освещенное скрытым тучами солнцем.

Само кафе, маленькое, всего на пару столиков, с хлебным магазинчиком по совместительству, заливал мягкий искусственный свет. Мой гость, мой враг или мой соперник, хрен его знает, сидел напротив. Опасный. Сильный. Жесткий. И будто сошедший с таблоидов с рекламой: фирменные дорогие шмотки, гладко зачесанные назад волосы, открывающие высокий лоб. Красивое лицо, слегка испорченное колким выражением глаз. Чувственные строгие губы, что были плотно сжаты, да и весь он был сжат, будто разговор ему давался не совсем легко.

– Хотел поговорить, говори, – начал я, не в силах больше терпеть этой паузы.

Домой хочу. Подальше от суетливого города. От этого человека подальше и от чужих проблем. Не то, чтобы надоело, но я устал. Выпотрошен изнутри. Мне бы в нору забиться, раны зализать, а тут…

Кофе здесь подавали неплохой – ударил в голову не хуже коньяка. От первого глотка, бесконечно горького, быстрее побежала по жилам кровь, от второго развеялся туман в голове и на смену ему пришли сомнения. Какого черта я тут делаю? С… Мишей разговариваю?

Что это «тот самый Миша» я понял как-то сразу и бесповоротно, ему даже представляться не пришлось. Кому еще я нафиг нужен посреди ночи? Не я, Игорек, душа моя безмозглая. А когда он представился, так сомнений и вовсе не осталось.

– Послушай…

Миша перебирал слова на языке, как бы не решаясь их выплюнуть. Меж бровей его появилась сосредоточенная складка, глаза все так же продолжали обжигать ненавистью, но слова… слова оставались бесконечно вежливыми и тон спокойным, даже деловым. Сильно же ты любишь Игоря, если так со мной разговариваешь. Я бы вот не смог. Наверное.

– Поговори с ним, – донеслось до меня через туман задумчивости. – Я все понимаю, но у него кастинг через неделю. Серьезный. Такой шанс раз в жизни бывает, а он все забросил. Торчит неведомо где, неведомо с кем.

А вот насчет «неведомо с кем» это ты перегибаешь…

– Я его насильно не держу, – выдавил я.

Лицо Миши помрачнело. Было видно, что он хочет подраться, но «ради блага» Игоря сдерживается. Пока. Пока я не скажу, что мне плевать с большой горы на кастинги. На все плевать. Своих проблем хватает, мне еще и чужие разруливать? В очередной раз?

– Я знаю.

– А ты ему кто? – решил я взять быка за рога, хотя ответ и так знал. Вернее, думал, что знал.

– Агент я его…

Даже так? И любовник по совместительству? Или Игорек только односторонне в твою сторону неровно дышит? Вряд ли. Иначе ты бедную салфетку в руках не комкал. И к кофе почти не притронулся, хотя явно всю ночь не спал. Да и сам факт, что ты эту ночь не спал... Мне почему-то показалось на миг, что Игорь с Мишей это два идиота. Ну ладно первый, творческий же человек, они все придурки, но агент-то мог быть и поумнее?

– Послушай, – начал я, потому как играть с ним надоело. Но, видимо, он решил начать быстрее:

– Ты с ним спал?

Хорош вопрос, только врать я не буду:

– Да.

И, увидев, как бедный Мишенька побледнел, быстро добавил:

– Давно, когда мы еще в школе были. Один раз. 

– Так, значит, это ты? – выдохнул он. – На твои деньги он учился? И ты так просто его назад принял?

Разговор мне начинал нравиться все меньше и меньше. Игорь, наверное, сильно доверял этому Мише, если посвятил аж в такие подробности. А моего собеседника тем временем будто подменили. Будто ему было стыдно… и он чувствовал себя виноватым. За Игоря? И мягче он стал, словно давнего друга увидел, а, скажите лучше – жилетку для поплакать. Мать вашу так, я вам что, исповедник?

– Прости, мы вернем тебе те деньги… Игорь с ума сходил, когда узнал, что тебя ранили. Себя винил, даже пытался тебя навестить… твои родители не пустили.

Надо же, а я и не знал.

– Хотел отказаться от стипендии от твоего отца за обучение, – частил он, – да только тот ответил… что хоть что-то для тебя сделает. Чтобы отплатить за все эти годы.

Глупо-то как.

– Но что Игорь больше близко к тебе подойти не может. Или потеряет деньги…

Еще более глупо.

– … и возможность учиться дальше.

Стукнула за спиной дверь, внутрь вошли новые посетители. Скрипнули стулья, женский голос что-то заказал у стойки. Еще теплая булочка, таявшая на языке, стала вдруг невкусной. У Игоря есть совесть? И мой отец ляпнул что-то подобное?

– Теперь я понимаю, – продолжал он, – почему он так резко сорвался и рванул сюда, понимаю и его глупую записку. Узнал, что ты один живешь, вот и приперся.

Раз все понимает, то, может, и мне объяснит? Но прерывать и прямо просить объясниться не хотелось, пока «разговор» и без меня мирно топал в нужную сторону.

– Придурок, – горько сказал Миша, становясь вдруг опасно искренним. Не, ну и скажите на милость, что такое обо мне наплел ему Игорь? – Знал же, что придурок… но писать «прости, я должен все исправить» и срываться неведомо куда? К тебе…

– Послушай, – я отодвинул кофе и посмотрел на Мишу. Впервые за время его долгого монолога. – Игорь мне ничего не должен. Что случилось, то случилось, возвращаться назад нет смысла.

– Ему это скажи…

– Скажу, – мягко ответил я. – И много чего скажу. Верь мне, знал бы, что он так все эти годы себе на совесть давил, сказал бы раньше. Но ведь Игорек приперся ко мне как ни в чем не бывало. С одним единственным «прости». Откуда мне было знать? И не волнуйся ты так. Верну я твоего танцора. И на кастинг он явится, если не явится, я его собственноручно за шиворот притащу. И к тебе вернется, верь мне. На черта он в моей хате? В моей жизни? И денег моему отцу не надо… у нас их достаточно, обучение Игорька нас не разорило, а мальчик, хоть и зараза, а зараза талантливая, отец сам говорил. И обучением его усиленно интересовался, чтобы деньги в бездаря не вкладывать. А считаете, что он нам должен, так будьте так милы… просто оставьте меня в покое!

На Мишу не подействовало. Вернее, подействовало, но не так. Он улыбнулся, странно так улыбнулся, что по позвоночнику холодок пробежался, потом вдруг поддался вперед и мягко провел пальцами по моему воротнику, как бы его поправляя.

– Если бы не Игорь… я бы, наверное, сейчас влюбился, – неожиданно мягко сказал он, и я вдруг понял, что со мной флиртуют. Нагло и прилюдно. – Никогда не встречал такого человека как ты. Боже, теперь я понимаю, почему Игорь тебя так любит.

– Ну-ну, – ответил я, ласково улыбаясь. Мальчик, кажется, что-то не так понял. – Я не меняю ролей в постели, как, собственно, и ты. Мы оба охотники, не так ли? Жертвами не станем, так что придержи лошадок и свои штучки на других опробуй. А Игорь любит меня как красивое воспоминание, не более. Так что руки убери, хорошо? Тем более, что я занят.

– Со светловолосым парнишкой? – спросил Миша, спокойно возвращаясь к своему кофе. Обнаглел вконец, верно, понял, что я действительно на его Игорька не претендую. – А твой малыш классно устроился. На двух фронтах.

– Откуда ты знаешь? – прошипел я.

– А ты вообразил, что только я в твою дверь ночью ломался? Приходил и тот паренек, даже несколько раз. Взъерошенный весь, прибитый.

Я опустил голову на руки, чувствуя себя опустошенным. Неужели Саша? Надежда вспыхнула и вновь погасла. Вспомнилась горечь вчерашней обиды, та блондинка, собственное решение… мне надо забыть. Надо. Но Миша безжалостно продолжал травить рану.

– И чуть не плакал под твоими дверьми. Шептал: «Прости, ты не так понял»…

Перед глазами потемнело, чашка кофе расплылась перед глазами. Как это можно понять «не так»? Боже, я с удовольствием бы поверил, но как?

– Но, кажется, вы так сильно были заняты…

– … так сильно пьяны, – машинально поправил я.

Почему-то новые намеки на нашу связь с Игорем были неприятны. Будто пачкали что-то, что соединяло меня и с Игорем, и с Сашей. Надо же, а ведь еще какой-то месяц назад я не был таким ранимым… Сильно мне Саша по гордости врезал, долго, мать вашу, очухиваться буду.

– Мне даже жаль его стало. Но теперь… – он посмотрел на меня пристально, будто хотел заглянуть в самую душу. – Но теперь мне жаль тебя.

Он перегнулся через стол, скользнул ладонью к моему затылку и прильнул губами к моим губам. Я опешил. Раньше, чем я сумел сообразить, зачем Миша меня целует, кто-то схватил меня за шиворот, больно, так что дыхание перехватило, и заставил встать.

– Ты тварь! Бегаешь за одним, встречаешься с другим, спишь с третьим?

В голове разорвалось, спину прошило болью. Еще ошеломленный, не веря, что все это происходит на самом деле, я попытался подняться, но стул, о который я недавно ударился боком, выскользнул из-под ладони, и я вновь упал. Сел, прикрыв ладонью кровоточащий нос, морщась от вкуса бегущей по разбитым губам крови. Нос не сломан, и на этом спасибо. Куртке хана. Кровь отстирывать я ни в жизнь не умел, а отдавать матери не охота… опять плакать начнет. Может, в химчистку? Опять же время... а ходить-то сегодня. Черт, о чем я думаю?

Заохала где-то далеко продавщица, кто-то протянул мне платок, кто-то кричал, рвался в руках Миши. Саша? Помятый, всколоченный, с тенями под глазами? И возле меня сидит на корточках его блондинка? Та самая, которую я встретил в общежитии? Что за...

– Живой? – спросила она.

Саша коротким движением вырвался из рук Миши и отступил в сторону, не спуская с меня горящего ненавистью взгляда. И что я ему, к чертям собачим, сделал? Какого черта он ярится? С каких это пор он так меня ненавидит?

– Со всем городом переспать вознамерился? – тихо спросил он, когда не спускающий с него взгляда Миша помог мне встать.

– Мне не нужен город, – ответил я, вытянув из кармана флешку и шагая к Саше. Не отшатнулся… Хорошо, подумал бы я вчера, но сегодня мне было все равно. – Мне ты нужен. Был.

Он побледнел как снег и даже не шевельнулся, когда я вложил ему в руку флешку. Но пальцы сомкнул, слегка вздрогнув. Ну что же мальчик, будь мужчиной… хоть и мокрая флешка от крови, а главное, что работает.

– Пароль «блудный кот», – прошептал я ему на ухо. – И мне все равно, что ты с этим сделаешь. Счастья тебе с блондинкой. Она симпатичная. И я обещаю, что не буду пытаться ее отбить. Никого больше не буду пытаться… С меня хватит!

Вот и все. И больно с одной стороны, и облегчение с головой накрыло – с другой. Я закончил эту болезненную для нас обоих связь и теперь должно быть легче. Должно ведь?

Я избегал смотреть ему в глаза. Избегал смотреть и на эту блондинку, и на Мишу, который совал разъяренной продавщице купюру, чтобы та не вздумала вызывать полицию. Я хотел только одного – на улицу, на свежий воздух, подальше от Саши.

А на улице шел дождь. Щелкнул за спиной зонтик, скрывая меня от тяжелых, холодных, капель, легла на плечо рука, тихий голос сказал:

– Это всегда тяжело. Но лучше сейчас… пока еще не так больно.

– Бывает больнее? – тихо спросил я.

– Все мы через это проходим… – ответил Миша, – да и натуралы тоже проходят. Влюбиться не в того, это бывает так часто… Прости, я не думал, что он тебе врежет. Думал, просто подразню, послужу легким катализатором. А вот оно как оказалось… все испортил.

– Пустяки, – пожал я плечами. – Тут с самого начала ничего не могло выйти. Ты не испортил. Ты помог мне закончить.

– И теперь ты свободен, – сладко усмехнулся он.

– Не для тебя.

Миша улыбнулся так искренне, что я не мог не ответить на улыбку. Обернувшись, я увидел ярко освещенные окна магазинчика и Сашу, ошеломленного, молчаливого, пожирающего меня взглядом. Наверное, в последний раз. Завтра мы станем чужими. А когда-то было иначе? Все пустяки… наверное.

Мы шли по сумрачному городу, и капли дождя лупили в зонтик. Нос быстро перестал кровоточить, даже болеть перестал, и душа почему-то перестала. Говорить не хотелось. Приглашать Мишу за собой – тоже, но он пошел сам. Сам все правильно понял, следом скользнув в квартиру в приоткрытую дверь. Взглядом показав на кухню, я отдал ему купленные булочки и сказал:

– Сварганишь нам кофе… а мы пока поговорим.

Игорь все еще спал. Светлые волосы его разметались по подушке, губы слегка приоткрылись, меж бровей легла морщинка. Я легонько коснулся его плеча и, когда он открыл сонные глаза, лег рядом, глядя в потолок и не обращая внимания, что лежу вот так, в верхней одежде, на чистых простынях. Тихо шуршал дождь за окном, и в натопленной квартире было так легко… спокойно.

Я любил тепло. Я наелся холода в ту ночь, когда моя мать выставила меня за дверь. На всю жизнь наелся.

– Ты до сих пор чувствуешь себя виноватым? – тихо спросил я. – Почему? Почему тогда ты…

– … не рассказал правду? – сразу понял Игорь. – Я тогда и про изнасилование ничего не сказал. Просто… они все сами выдумали, а я не отрицал. Сил не было. Как подумал, что вернусь в ту школу, что должен буду…

– Понимаю, – оборвал его я.

– Ты всегда вот так. Понимаешь. Всех понимаешь, всех прощаешь, всем помогаешь. И ни слова упрека в ответ от тебя не услышишь… И когда я приперся к тебе, когда не смог выдавить что-то помимо «прости» и придумал сказочку, что идти мне некуда, ты все так же меня впустил. Без вопросов. Ты и помогаешь всегда и всем вот так – без лишних вопросов, искренне, ничего взамен не требуя.

– Ты ничего мне не должен, – оборвал его я.

Мы некоторое время молчали. Он все так же лежа на кровати, я – глядя в окно, на котором дождь рисовал волнистые узоры. Я как та капля… висит себе на стекле, жиреет, надеется, а потом вдруг тяжело скользнет вниз, чтобы разбиться о подоконник. Я начал надеяться, когда пропала необходимость прятаться. Я слетел вниз и разбился, когда влюбился по-настоящему.

За окном проехала машина, завыла и вновь умолкла где-то вдалеке сирена, залаяла под окном собака, спугнув лежавшую между нами Аврору. Машинально погладив «крыску», я сел на кровати. Зашуршало за спиной одеяло, Игорь прижался к моей спине, обнял меня за талию и едва слышно прошептал:

– Ты заслуживаешь быть счастливым.

– И ты решил посвятить себя мне? – горько усмехнулся я. – Ценой карьеры? Думаешь, это сделает меня счастливым?

– Почему бы и нет?

– Потому что я этого не хочу.

– Ты для меня дорог, Паша. Ты ведь мне жизнь тогда спас. И теперь спасаешь… если бы не ты… какая карьера? А я тебе…

– … жизнь сломал?

Он едва слышно всхлипнул и прижался ко мне еще сильнее:

– Прости.

– Да что ты заладил, прости да прости?

– Что я могу еще сказать? Что сделать? Как исправить?

– Ничего, – вздохнул я. – Все хорошо, Игорь, давно уже хорошо. Я не должен скрываться, родные приняли меня таким, какой я есть. Я не должен играть в приличного семьянина… все закончилось хорошо. Жизнь она такая. Надо пережить какой-то сложный период, чтобы, наконец-то, понять – так должно было быть. И все, что случилось, все к лучшему.

– Ты чуть было не умер…

– … и это не твоя вина. Это в прошлом, понимаешь? А в будущем у тебя есть парень, которого ты любишь, который любит тебя. У тебя есть танец, у тебя есть ждущая тебя сцена. А у меня есть семья, которая всегда поддержит и такой друг, как ты, что не бросит.

– Друг? – переспросил он.

– Игорь, ты же сам все понимаешь… Я буду тебе писать. Часто. И звонить. И даже заведу себе скайп и буду туда лазить регулярно, чтобы ты по моим глазам знал – у меня на самом деле все в порядке. Я проведу каникулы у вас с Мишей, требуя реванша за этот месяц. Тебя это успокоит? Ты, наконец-то, перестанешь себя грызть? Сможешь идти дальше, как давно уже пошел я? Забудешь тот школьный ужас?

– Ты просто мне дорог, – тихо ответил он.

– Знаю. И спасибо тебе. Рядом с тобой я не чувствую себя таким одиноким… но мне не нужен очередной любовник, даже парень не нужен. Мне нужен друг, который меня понимает. И у меня их, думаю, двое. Ты и Миша…

– …и свежемолотый кофе, – со смехом сказал Миша, появляясь в дверях. – Разговоры по душам закончились? Вот и отлично. А теперь завтрак.

Странные они. И я странный. Миша ничего Игорю не сказал на тему его побега. И словом не попрекнул. Может, при мне? Мы пили пиво и болтали. Обо всем. Об учебе. О преподавателях. О турне Игоря по Европе. О привычках звезд, у которых Игорь сумел уже засветится в подтанцовке. Незаметно я рассказал им свою историю с Сашей, сам не зная почему. И оба слушали внимательно, а Игорь сжимал нервно губы, будто хотел сказать, да не решался, а в глазах Миши билась грусть.

Сказать по правде, мы отлично провели время, забывшись в простых дружеских разговорах. Мы и были друзьями, по крайней мере, Игорь больше не пытался флиртовать и стал… нормальным, наверное. А между нами будто рухнула стена непонимания, и наши новые отношения мне даже нравились. Впрочем, они всегда такими были, сказать по правде, и искать там что-то большее было бы ошибкой.

К полудню распогодилось и, решив сводить Мишу на экскурсию по местам детства, мы наскоро собрались. Я все никак не мог найти ключи от машины, когда в дверь позвонили. Коротко. Будто сомневаясь.

– Я открою! – отозвался за спиной одетый уже Игорь.

Он скользнул в прихожую и, щелкнув замком, тихо засмеялся где-то вдалеке:

– Я же говорил больше не приходить. У него есть парень. Так что давай, мальчик, ариведерчи.

Я продолжал искать ключи. Понимал, что нельзя так, что нельзя позволять отшивать Игорю одного из моих мальчиков, да и мальчик-то может мне вскоре понадобиться, но сил говорить с кем-то сейчас не было. Цацкаться и объяснять, уже тоже. Хотелось покоя и передышки, а именно Игорь и Миша мне это обеспечивали.

– Игорь! – вмешался в разговор Миша. – Ты не понимаешь? Это и есть его парень.

Пальцы сжались на ключах, сердце упало… Саша не знал, где я живу. Не мог знать, не мог сюда явиться… но голос, в котором бился гнев, я бы узнал из тысячи:

– Игорь? Тот самый Игорь. Танцор? Мало ты ему крови попил, еще приперся? Проваливай! Проваливай из его жизни!

А вот решать ты за меня не будешь! Чувствуя, как заливает голову гнев, я бросился было в прихожую, но Миша загородил мне дорогу, шепча едва слышно:

– Спокойно. Я уведу Игоря, успокою, не в первый раз, а когда уладишь тут… позвонишь. Если не позвонишь до вечера, переночуем в гостинице. Без проблем. Слышишь? Не думай о нас. Ни о ком не думай. Хоть раз в жизни думай лишь о себе.

– Умный шибко?

– Это ты шибко дурной, – ответил Миша, забирая у меня ключи. – Не видишь, что мальчик исходит от ревности? Тот кто не любит… не ревнует. Тот, кому ты пофиг, не бросается на твоего обидчика. Тот, кто тебя не хочет, не бьет в морду, подозревая в измене. Понимаешь, о чем я? И помни, что мальчик был до этого активным натуралом. Думаешь, ему так просто измениться? 

Я так и застыл в гостиной, опустив голову и поняв, что в чем-то Миша прав. К чертям собачим, прав же! Я слышал, как хлопнула вдали дверь, как упала на пол обувь – Саша зачем-то разулся – как отразился от стен стук его шагов. Я стоял и не мог пошевелиться, когда Саша встал в шаге от меня и сказал:

– Я прочитал. Все прочитал. Послушай…

Я не знал, что ему ответить. Я даже не знал, ждет ли он ответа. В этот миг я просто хотел провалиться сквозь землю, только бы не видеть его обвиняющего взгляда.

– Почему ты… – я видел, что Саша сжал руки в кулак и хотел, до боли хотел прижать его к себе, успокоить, но не знал, хочет ли он того же.

И понял я, в тот же миг понял, что не перестал его любить, не перестал надеяться, что он придет, не перестал хотеть его так сильно, что дыхание перехватывало. А он ведь стоял так близко… всего один шаг. Единственный. А не тронь, не испорть, не... как много этих "не"?

– Ты хочешь меня? – тихо спросил он и добавил холодное: – Так почему бы тебе не быть снизу?

Я опешил, подняв на него изумленный взгляд. Глаза Саши горели в полумраке, жилка на его шее дрожала от напряжения. Я не знал, что ответить, не мог выдавить из себя и слова:

– Ну же! – усмехнулся Саша, шагнув ко мне, и сам не зная почему, я отшатнулся от него, почувствовав, как поднимается в горлу страх. Отшатнулся от любимого человека. Я?

– Ты этого хочешь? – тихо спросил он, ловя меня в объятия. – Это ведь?

Он впился поцелуем в мою шею, и я понял, что он дрожит… больше, что я дрожу. И оба – совсем не от страсти.

– Ты этого не хочешь, – сказал я, даже не спрашивая, утверждая.

– Не хочу… – подтвердил он. – Но ты всех понимаешь, всех прощаешь, а меня понять не можешь. Я хочу тебя, сильно. Я люблю тебя, сильно. Но в тот вечер, когда я тебя оттолкнул, я чувствовал себя так же… как ты сейчас… Люди не меняются вот так, в одно мгновение, как ты не понимаешь?

Я понимал. Теперь понимал. Я обхватил его за талию, перехватывая вожжи правления, которые он даже не держал, а я выронил по глупости.

– Не могу без тебя… больше не могу, – шептал он, когда я зарывался носом в его волосы, вдыхал до одури его запах. – Ни мгновения…

Дождем. От него пахнет дождем и усталостью. Мой блудный кот, где ты бродил всю ночь? Чуть не плакал у моих дверей? Я не знал… Более не позволю, никогда не позволю…

– Когда… ты в последний раз меня привез и ушел… я протрезвел в один миг… думал, что больше так не могу.

Говори, я слушаю, говори… я готов слушать тебя вечно.

– Пришел, а тут этот… Игорек…

Горечь в голосе, ревнуешь. Миша прав, ревнуешь… тебе так больно, так почему я так счастлив?

– Сказал, что у тебя есть парень… и чтобы я проваливал.

– Есть, ты, – сказал я, скользнув ладонями по его спине вверх, прижимая его к себе еще сильнее, не веря, что вот он – в моих объятиях. И даже не вырывается. Только сомневается.

А я не хотел, чтобы он сомневался, чтобы оборвалась между нами тоненькая нить доверия, потому обрезал все сомнения одной фразой:

– Я с ним не спал. Не теперь. Теперь для меня существуешь только ты… – но я должен спросить: – А та блондинка?

– Моя сестра, – выдохнул он. – Ты же не думаешь, что я с сестрой…

«Потом проверим, – подумал я, касаясь губами его шеи и стягивая куртку с его плеч. – Все потом, а сейчас…» Руки мои скользнули под его майку, обожглись об обнаженную кожу. Не сопротивляется, дрожит, пытается отвечать на поцелуй, но все еще слегка неуверенно, будто боится. Не надо меня бояться, душа моя, я же не обижу… Раскройся мне навстречу, как раскрывался уже не раз... пожалуйста, не пугай, не дрожи, не бойся...

Не помня себя от страсти, я толкнул его к дивану. Никогда и никого не хотел я так сильно, никто и никого не целовал с таким неистовством. Никогда раньше мне не было так сложно остановиться…

Саша все еще не сопротивлялся, но напрягся подо мной подобно натянутой до звона струне, еще немного и сломается. Опять я поспешил. Опять спугну…

Не хотелось его соблазнять еще раз, но и не отпускать же? Может, если он перестанет чувствовать мою тяжесть, станет лучше?

Я сел на диване и посадил его на колени, прижав к себе нежно, невинно, как ребенка. Отвел от все еще напряженной шеи волосы, вслушался в прерывистое дыхание и чуть прикусил мочку его уха. Саша вздрогнул. Пальцы мои прошлись по его шее, губы сами выдохнули слова. Один раз помогло… может, еще раз?

– Ты меня обойдешь едва ли…

Он едва слышно вздохнул, чуть расслабившись в моих объятиях.

– …не спасает ни смех, ни страх.

Я скользнул пальцами под его подбородок, заставив повернуть голову и посмотреть мне в глаза. Так... пей мою уверенность, мою страсть, мою одержимость... слушай их в моем голосе, читай в моих глазах...

– Когда боги нас создавали...

Вот так, хорошо… уже не боишься… и взгляд твой туманится…

– ...что-то спуталось в небесах.

... и кожа розовеет, и губы сами раскрываются для поцелуя.

– Оттого ли мне не согреться? Потому ли ты сам не свой,

Вот ты и попался… попался, мой блудный кот… Попался же?

– Что унес в себе мое сердце? Я остался с твоей душой.

И опять тянешься губами к моим губам и уже не я, ты меня целуешь, уже не я, ты меня жаждешь. Теперь мы оба друг друга жаждем.

Гораздо лучше, не так ли?


Экстра. Растрепанный поэт или взгляд с другой стороны


Ну нахрен! Какой урод придумал первые лекции, прирезал бы! Спать хотелось невыносимо, а тут еще и дождь за окном, серость, и вредный организм, что за каникулы привык вставать не раньше полудня. Раздражало.

И аудитория казалась мелким и несмешным цирком. Маленькая сцена, на которой порхает возле доски и щебечет толстый профессор; трибуны, лесенкой уходящие вверх, да позевывавшие студенты. Посещаемость-то обязательна. Вот и приходится бедненьким топать в универ с утра пораньше, досыпать на лекциях, делая вид, что они хоть что-то понимают. Большая часть студентов из написанных на доске формул не понимала ничего. Уж я-то знаю…

Но универ престижный, мама-папа неплохую денежку на входе заплатили, вот и приходилось недорослям «соответствовать». Мне тоже приходилось. Только, во-первых, богатеньких родителей у меня нет, во-вторых, я не недоросль. Потому у меня лично соответствовать получалось неплохо, и денежку стричь – не хуже.

Скучно-то как. Профессор заливается, щебечет все одно и тоже по третьему разу, надеясь, что хоть кто-то поймет. Кто хотел – уже давно понял, остальным пофиг. Остальные сюда поспать пришли. Ткнув локтем захрапевшего соседа, я перевернул страницу и списал с таблицы новую формулу. Списывая, даже не заметил, что дверь в аудиторию открылась, и внутрь ввалился… опа! Новенький. На третьем курсе новенький – это даже как-то странно. Наверное, какой-нибудь очередной недоросль, оставшийся на второй год.

Новенький был какой-то… обычный такой. С виду совсем неказистый. Роста, наверное, моего, комплекции… неплохой такой комплекции. И сразу внутри зажглась красная лампочка тревоги – конкурент. При этом конкурент в качалке, наверняка, свой человек, а двигается так, что за километр видно – драться с ним не стоит. Да и никто не собирался.

Проигнорировав профессора (а то не новость, кто в универе «для богатеньких» обращает внимание на профессоров?), незнакомец поплелся на местечко повыше. Не, все же дивный он какой, совсем дивный.  Волосы темные, растрепанные, в руке рюкзачок, синенький такой, грязненький, лямки по полу хвостом тянутся. Да еще так смешно зацепился ногой о ступеньку и чуть нос не расквасил. Наверняка, такой же сонный, как и я. Наш человек! Точно подружимся!

Я едва слышно хмыкнул, и карий взгляд новичка лениво оторвался от пола, поймал меня и на миг, буквально на миг, утратил сонливость. Парень зевнул, прошел мимо нашего ряда и уселся как раз за моей спиной.

И всю лекцию казалось почему-то, что он дышит мне в шею. Казалось, конечно, чего новичку может быть от меня надо? И спать как же хочется... а профессор жужжит и жужжит у доски, и сосед клюет носом, то и дело начиная похрапывать, и новичок за спиной позевывывает, будто не знает, как сонливость заразна. Черт.

***

Подружиться с новичком, увы или ура, не получилось.

Уже на следующей перемене староста группы прошипела злорадно:

– Радуйся, Васечкин, конкурент явился. Не смотри, что он год пропустил. Говорят, мальчик умный… может, даже тебя умнее.

Присосавшись к пластиковому стаканчику с кофе, я лишь хмыкнул. Завидует мне Зойка, и точка. Тоже мне конкурент! Я ж гений! Я даже в полудреме запомню все, что скажет профессор. Я ж единственный решаю задачки всей группе и за это, сказать по правде, получаю неплохую денежку. Надо же девок за что-то в кафешку водить, а там, глядишь, и на что получше раскрутятся. Например на кувырки в постели? Гениям ой как секс нужен и в больших количествах.

Но и растрепанный паренек, по имени Паша, оказался вовсе не так прост. Хоть и спал на лекциях, а задачки тоже решал всем желающим. Бесплатно. Испортил мне весь бизнес, падла!

Но я бы стерпел, видит Бог, стерпел бы, все равно задарма Пашенька долго всем не нарешается. Времени у него не хватит, силы тоже когда-нибудь, а закончатся… За одно спасибо что за радость ишачить?

Но Пашенька на задачках-то не остановился. Он же Казановой оказался. Херовым. Просыпался редко, да метко, сыпал стихами, собственного сочинения, красиво сыпал, с чувством. Девки останавливались, рот раскрыв. Дуры же! Бери горяченьких и куда угодно, хоть в койку, им уже и пофиг.

Мне не пофиг! Успехи Пашеньки на академическом поприще я бы еще простил, клиентов у меня хоть и поубавилось, да самые лучшие остались, но я ж горячий мужик, мне секс нужен! А этот как специально, где бы я ни появился, где ни начинал бы к дамам подкатывать, как этот тут же оказывается со своими стихами, и все девки сразу к нему, как бабочки на огонек. В универе – он. В общежитии – он. На пьянках-гулянках – он. На дискотеках – тоже он. День без секса. Два, три. Неделя! Люди, вызывайте дурку! Я так больше не могу.

И терпение мое закончилось…

Говорят, репутацию создают годами, а портят в одно мгновение. Уж я-то знал, я еще в школе по пакостям был специалист. В универе утихомирился, но чего только не сделаешь, коль доведут.

План был прост… был у нас в группе белокурый паренек. С виду невинный такой, ангелочек. Роста – полтора метра с кепкой, девчонок ненавидит, перед парнями, особенно красивыми, краснеет, бледнеет, икает. В общем, что с ним, догадались мы еще на первом курсе. На втором он поугомонился, говорят, себе «пару» нашел, говорят, что не удивительно, мужского пола, ревнивого, с кулаками и состоящего в каком-то там обществе по защите геев.

Впрочем, мне пофиг. Главное, что белокурый Сереженька от моей шутки особо и не пострадает. Про него слухи и так ходят. С Пашенькой дело будет похуже, может, ревнивец ему по роже заедет, но от этого тоже, кажись, никто не умирал.

В общем… не спал я три ночи. Стихи писал. Думаете, оно легко? Счас! Да лучше бы я пару экзаменов сдал, честное слово! Сдурев от интернетных советов, хореев, ритмических рисунков и прочей ереси, оказывается, свойственной поэтам, испортив море бумаги и чуть было не выкинув в окно компьютер, я все же родил… мужики не умеют рожать? О… временами еще как умеют. И дите получилось симпатичненькое такое. Жаль, что гордиться им придется в одиночку, а лавры достанутся другому. Ну что ж поделаешь, не все же сразу.

В тот день бушевала вокруг бабья осень. Солнце щедро лило свет на золото тополей, шуршали под ногами листья, и идти учиться совсем не хотелось. Прошмыгнув в ярко освещенную солнечным светом аудиторию, я довольно улыбнулся – Сережа сидел на парте и глупо улыбался, Пашенька стоял рядом и подавал ему книжечку…

Что за книжечка, я понятия не имел. Но Сережкино мечтательное лицо мне очень понравилось. Как и томный его взгляд в спину Паши, который видели все, кроме, естественно, самого виновника. Тот уселся себе на последней парте, и, достав блокнотик, начал там чего-то чирикать. Наверное, очередные стихи. Пусть чирикает, нам пора действовать.

Притворяться я еще в школе умел, а ловкость рук по жизни была моей специальностью. Я же гений! При этом во всем гений. Проходя мимо витавшего в облаках Сережки, я «нечаянно» задел заветную книгу рюкзаком. Томик, оказавшийся на проверку сборником чьих-то там стихов (ах, Паша, неосторожный ты), конечно, полетел на пол. Сережа вздрогнул, а я, выдавив самую милую улыбку, прохрипел:

– Прости, – и наклонился, чтобы поднять книгу.

«Проклятые поэты», а название-то какое! Подходящее.

Сережа вновь покраснел – к мужской вежливости и дружбе он как-то не привык. А как дружить, простите, с геем? Тут с ним заговоришь лишний раз, и то сплетни пойдут… А уж улыбаться. Нет уж, извольте! Но чего только не сделаешь ради мести. Вернее, ради того, чтобы отвлечь на мою улыбку всеобщее внимание, тогда как руки пихают под томик красиво сложенный, надушенный Пашкиным одеколоном листик. Я этот одеколон невесть сколько по магазинам искал. Название, благо, знал, одна из влюбленных девчонок выдохнула, с придыханием. Запах оказался ниче так, нюху приятный, сиренью воняет. Уберу конкурента, может, и сам на него перейду.

Я положил книгу Сереже на стол и направился к своему месту, гадая, кто же первый заметит лежащий на полу листок бумаги с синенькими вензелями. Как-никак, а письмо от мужчины. Хоть и… от странного мужчины.

Первой заветный лист бумаги заметила, как ни странно, Зойка. Наша староста по жизни оказывается в нужное время в нужном месте, черта характера у нее такая. Подняв письмо, она прочитала вслух: «Тебе», фыркнула, и, не замечая смертельной бледности Сереженьки, письмо развернула-таки.

Ну дура же. Зато полезная дура!

И начала читать. Вслух. На всю аудиторию.

Собственные строчки в чужом прочтении душу грели нехило… я и не думал, что так приятно быть поэтом. Хоть и тайным поэтом. Да и Зоя читала хорошо, с выражением, лишь один раз запнувшись, поняв, наконец… что стихотворение-то от него к нему.

«Я тебя не искал — ты явился сам

Летним солнцем в осенние листопады.

Значит, правильно, значит, судьбе так надо,

Чтобы я стихи для тебя писал…»

Стихотворение произвело фурор. Все вдруг замолчали, даже замерший в дверях профессор. Сережка краснел и бледнел, Паша выглядел каким-то… злым, наверное, а Зойка, впервые на моей памяти смутившись, сложила шустренько письмецо и сунула его Сереже:

– Это тебе.

Наш бедный ангелочек посмотрел затравленно на нее, потом на «Проклятых поэтов», схватил несчастный томик и, подбежав к Пашке, что было мочи шмякнул книгу о парту. Да заорал так, что окна зазвенели:

– Я занят! Понял! Другим стишки пиши!

И вкатил Паше пощечину. Вот жеж…

Профессор с трудом сдерживал улыбку, Зойка, вообразив, что это она во всем виновата, чуть не плакала, а группа начала просыпаться и вспыхивать тут и там смехом. Убегал Сережка из аудитории под общий хохот. Даже жаль его немного, бедняжку, не думал, что так остро получится.

Зато все точно поверили. Потому что поэт у нас в группе один. Всего один. И никуда ты, Пашенька, теперь от репутации гея не денешься. И будешь ты таким же изгоем, как наш белокурый Сережа, по ошибке родившийся мальчиком. И девки теперь, увы, будут смотреть на тебя с жалостью и легким презрением, стараясь отойти подальше… будто ты заразный. Потому что ты теперь для них не добыча, ты теперь, о, как, конкуренция. А, значит, враг. Бугашеньки. Как же мне все это нравится!

В общем, закончились мои проблемы. А твои только начались! Только что ж ты на меня так смотришь странно, с легкой улыбкой. Будто знаешь, что моих это рук дело, будто обещаешь отыграться или… второе или вслух оформить я не решился. Какого хрена ты выглядишь таким довольным?

– Посмеялись? Успокоились? – сказал профессор. – А теперь начинаем занятие.

***

Вечером погода была великолепной, в самый раз, чтобы выпить пивка в ближайшем баре. Девочек там, как всегда, было много, я даже выбрал себе симпатичную блондиночку у стойки. Уже было думал подкатить, уселся к ней поближе, хотел заговорить, как в бар вошел Пашенька.

Вот черт горбатый, неужели не подействовало? Какого ты такой довольный и в себе уверенный?

Пашенька даже не задумываясь, плавной походкой голодного зверя подошел к блондинке. Та, как и обычно, растаяла, потребовалось нашему Казанове минут так десять да куча заученных фраз и слащавых улыбок. Видимо, красавица еще не разобралась что и к чему, ничего, мы подождем, слухи-то быстро ползут, обрастают подробностями. Скоро тебя этот снежный ком и погребет. Уж я-то постараюсь. Маслица в огонек подкину, если понадобится.

Я хотел встать и вернуться в общежитие, настроение было ни к черту, только Паша был сегодня каким-то странным, и его взгляд, внимательный, то и дело стрелой летящий в мою сторону, пришпилил меня к стулу. Улыбаясь девушке, он шептал ей что-то на ухо, а та и млела, только смотрел-то Паша на меня! И даже казалось, что и шепчет он мне. Что-то очень уж злорадное.

Чего уставился-то? Чего хочет? Даже если думаешь, что это я – чем докажешь, пугало огородное? А не пойман, не вор.

Я встал и направился к двери, протискиваясь через толпу мимо Пашки, и очень даже удивился, когда его рука схватила меня за локоть. Я хотел вырваться, но Паша держал крепко, а устраивать скандал или рыпаться сильнее у всех на глазах не хотелось. Больно уж знакомых тут много. Город-то только в теории немаленький, а на практике мельче некуда. Все всех знают.

– У тебя есть парень? – громко спросил Паша у блондинки, улыбаясь ей так сладко, что меня передернуло.

Я вдруг понял, что мне почему-то нравится Пашина улыбка. Но искренняя, а эта была настолько приторной, что аж тошнило.

– Нет, – чуть смущаясь ответила девушка.

Врет. У такой как она точно есть. Только ведь и Пашу ей отпускать не хочется. Мало сучке. И почему Паша все еще держит меня за локоть? И почему я не вырываюсь? Только злюсь все сильнее, будто у меня что-то дорогое отбирают.

– А у меня есть! – криво усмехнулся Паша.

Я тихо выдохнул. Идиот, он сам понимает, что сказал? Я ему начал могилу рыть, это правда, но лег он туда сам.

Паша посмотрел невозмутимо, и громко, на весь бар, добавил, показывая на меня:

– Он.

Не понял… А эта сука добавила так нежно:

– Что же ты стесняешься, сердечко мое? Обиделся за Сережу? Это я тебе письмо писал… оно к этому недорослю нечаянно попало. Я тебе никогда не изменял, ты же знаешь.

Блондинка ахнула, схватила стоявший рядом бокал и выплеснула его содержимое мне на волосы. Почему именно мне, не Паше? Я, что ли, эти гадости говорил? Белое вино стекало по моим щекам, олива застряла на воротнике, и Паша, сволочь Паша, нагнулся ко мне и осторожно слизнул вино с моей щеки и поймал оливу губами. Мне не верилось, что это правда! Это не может быть правдой!

– Ребята, вы бы шли нежничать в другое место, – сказал бармен. – А то не всем приятно же…

– Сука! – выдавил я сквозь зубы.

– Кто бы говорил? – так же спокойно, едва слышно, ответил Паша. – Я тебя трогал? Ты первый начал.

Я не стал давать ему в морду, хотя надо было и очень хотелось. Но пачкать руки об эту дрянь? Вырвавшись, я бросился к выходу. Меня трясло. Репутация портится в одно мгновение? Мою испортили. Окончательно и бесповоротно. Но этот ублюдок не с тем связался! Я еще его уделаю, обязательно уделаю! Чуть позднее, когда приду в себя.

Свернув в подворотню, я оперся ладонью о шершавую стену, пытаясь отдышаться. Темнело. Вокруг воняло гниющими листьями, и я все никак не мог успокоиться.Сзади раздались шаги. Раньше, чем я успел обернуться, кто-то подошел ко мне, мастерски заломил мне руки за спину и, спустив на плечи куртку, связал локти ее рукавами.

– Ты что делаешь? – выкрикнул я.

– Просто не хочу, чтобы ты убежал и распускал руки, – ответил Паша. – Ты правильно, друг, догадался, я гей.

Надо же! Я догадался? Ты что, идиот? А он тихо так добавил:

– А ты теперь тоже.

– Даже не думай! – прошипел я. – Скорее рак на горе свистнет. Поэт херов.

– А стихи-то хорошими вышли, – продолжал он. – От души. И писал ты их, думая обо мне. Как мило.

– Нахрен иди! – я попытался вырваться, но получилось слабо.

А Паша все так же продолжал, все так же ровно. И откуда у него такая выдержка?

– Хочешь, я прочитаю, что для тебя написал… только для тебя, не для тех девчонок, за которыми ты бегаешь.

– Это ты за ними бегаешь.

– Я не хотел, чтобы ты достался другому.

Что?

– Убери руки! – прошипел я, когда он ласково провел ладонью по моей шее.

Он развернул меня лицом к себе, притянул за талию, по-хозяйски просунув свое бедро между моими. Страшно. Но почему-то совсем не противно.

И тут он начал медленно, с расстановкой читать:

«Ты меня обойдешь едва ли: не спасает ни смех, ни страх».

Его голос, мягкий, обволакивающий, успокаивал, колени отказались меня держать. Если бы не он, я бы точно упал.

«Когда боги нас создавали, что-то спуталось в небесах».

Голос все тише. И прижимает к себе он меня все сильнее. И губы его возле моих, и каждое слово жжет горячим дыханием.

«Оттого ли мне не согреться? Потому ли ты сам не свой,»

Теперь я понимаю, почему девчонки млеют. Я и сам-то…

«Что унес в себе мое сердце? Я остался с твоей душой».

…его поцеловал? Я!? А пофиг кто. Ни с одной девчонкой меня так не обжигало страстью.

Сиренью пахнет. И голова кружится. И остатки благоразумия растворяются на его губах.


Оглавление

  • Исповедь
  •   Глава 1