Слонёнок (fb2)


Настройки текста:



Редьярд Джозеф Киплинг Слонёнок

Настоящее издание напечатано в 15-й Государственной типографии (бывш. Голике и Вильборг), при ближайшем содействии В. И. Анисимова, в январе 1922 года.



Это только теперь, милый мой мальчик, у слона есть хобот. А прежде, давно, давно, никакого хобота не было у слона. Был только нос, вроде как лепёшка, чёрненький и величиною с башмак. Этот нос болтался во все стороны, но всё же никуда не годился: разве можно таким носом поднять что-нибудь с земли?

Но вот в то самое время, давно, давно, жил один такой Слон, или, лучше сказать: Слонёнок, который был страшно любопытен, и кого, бывало, ни увидит, ко всем пристаёт с расспросами. Жил он в Африке, и ко всей Африке приставал он с расспросами.

Он приставал к Страусихе, своей долговязой тётке, и спрашивал её, отчего у неё на хвосте перья растут так, а не иначе, и долговязая тётка Страусиха давала ему за то тумака своей твёрдой, претвёрдой ногой.

Он приставал к своему длинноногому дядьке Жирафу и спрашивал его, отчего у него на шкуре пятна, и длинноногий дядька Жираф давал ему за то тумака своим твёрдым, претвёрдым копытом.

Но и это не отбивало у него любопытства.

И он спрашивал свою толстую тётку Бегемотиху, отчего у неё такие красные глазки, и толстая тётка Бегемотиха давала ему за то тумака своим толстым, претолстым копытом.

Но и это не отбивало у него любопытства.

Он спрашивал своего волосатого дядьку Павиана, почему все дыни такие сладкие, и волосатый дядька Павиан давал ему за то тумака своей мохнатой волосатой лапой.

Но и это не отбивало у него любопытства.

Что бы он ни увидел, что бы ни услышал, что бы ни понюхал, до чего бы ни дотронулся, — он тотчас же спрашивал обо всём и тотчас же получал тумаки от всех своих дядек и тёток.

Но и это не отбивало у него любопытства.

И случилось так, что в одно прекрасное утро, незадолго до равноденствия, этот самый Слонёнок — надоеда и приставала — спросил об одной такой вещи, о которой ещё никогда не спрашивал. Он спросил:

— Что кушает за обедом Крокодил?

Все закричали на него:

— Тс-с-с-с!

И тотчас же, без дальних слов, принялись награждать его тумаками.

Били его долго, без передышки, но, когда кончили бить, он сейчас же подбежал к терновнику и сказал птичке Колоколо:

— Мой отец колотил меня, и моя мать колотила меня, и все мои тётки колотили меня, и все мои дядьки колотили меня, — знаешь, за что? — за несносное моё любопытство, — и всё же мне страшно хотелось бы знать, что может кушать у себя за обедом Крокодил?

И сказала птичка Колоколо печально и горько всхлипывая:

— Ступай к великой реке Лимпопо. Она грязная, мутно-зелёная; и над нею растут деревья, они нагоняют лихорадку. Там ты узнаешь всё.

На следующий день, когда от равноденствия уже ничего не осталось, Слонёнок набрал бананов — целых сто фунтов! — и сахарного тростнику — тоже сто фунтов! — и семнадцать зеленых, хрустящих дынь, взвалил всё это на плечи и, пожелав своим милым родственникам счастливо оставаться, отправился в путь.

— Прощайте! — сказал он им. — Я иду к грязной, мутно-зелёной реке Лимпопо; там растут деревья, они нагоняют лихорадку, и я узнаю-таки, что кушает за обедом Крокодил.

И родственники ещё раз воспользовались случаем и хорошенько вздули его на прощанье, хотя он чрезвычайно любезно просил их не беспокоиться.

Это было ему невдиковину, и он ушёл от них, слегка потрёпанный, но не очень удивлённый. Ел по дороге дыни, а корки бросал на землю, так как подбирать эти корки ему было нечем.

Из города Грэма он пошёл в Кимберлей, из Кимберлея в Хамову землю, из Хамовой земли на восток и на север, и всю дорогу угощался дынями, покуда наконец не пришёл к грязной, мутно-зелёной великой реке Лимпопо, окружённой как раз такими деревьями, как говорила птичка Колоколо.



А надо тебе знать, мой милый мальчик, что до той самой недели, до того самого дня, до того самого часа, до той самой минуты наш любопытный Слонёнок никогда не видал Крокодила и даже не знал, что это собственно такое. Представь же себе его любопытство!

Первое, что бросилось ему в глаза, — был Двуцветный Питон, Скалистая Змея, обвившийся вокруг утёса.

— Простите, пожалуйста! — сказал Слонёнок чрезвычайно учтиво. — Не встречался ли вам где-нибудь поблизости Крокодил? Здесь так легко заблудиться.

— Не встречался ли мне Крокодил? — с сердцем передразнила змея. — Нашёл о чём спрашивать!

— Простите, пожалуйста! — продолжал Слонёнок. — Не можете ли вы сообщить мне, что кушает Крокодил за обедом?

Тут Двуцветный Питон не мог уже больше удержаться, быстро развернулся и огромным хвостом дал Слонёнку тумака. А хвост у него был как молотильный цеп и весь покрыт чешуёю.

— Вот чудеса! — сказал Слонёнок, — мало того, что мой отец колотил меня, и моя мать колотила меня, и мой дядька колотил меня, и моя тетка колотила меня, и другой мой дядька, Павиан, колотил меня, и другая моя тётка, Бегемотиха, колотила меня, и все как есть колотили меня за ужасное моё любопытство, — здесь, как я вижу, начинается та же история.

И он очень учтиво попрощался с Двуцветным Питоном, помог ему опять обвиться вокруг скалы и пошёл себе дальше; хотя его порядком потрепали, но он не очень дивился этому, а снова взялся за дыни и снова бросал корки на землю, потому что, повторяю, чем бы он стал их поднимать? — и скоро набрёл на какое-то бревно, валявшееся у самого берега грязной, мутно-зелёной великой реки Лимпопо, окружённой деревьями, нагоняющими лихорадку.

Но на самом деле, мой милый мальчик, это было совсем не бревно, это был Крокодил! И мигнул Крокодил одним глазом — вот так!

— Простите, пожалуйста! — обратился к нему Слонёнок чрезвычайно учтиво, — не случилось ли вам встретить Крокодила где-нибудь поблизости в этих местах?

Крокодил подмигнул другим глазом и высунул наполовину свой хвост из воды. Слонёнок (опять-таки очень учтиво!) отступил назад, потому что новые тумаки его вовсе не привлекали.

— Подойди-ка сюда, моя крошка! — сказал Крокодил. — Тебе, собственно, зачем это надобно?

— Простите, пожалуйста! — сказал Слонёнок чрезвычайно учтиво, — мой отец колотил меня, и моя мать колотила меня, моя долговязая тётка Страусиха колотила меня, и мой длинноногий дядька Жираф колотил меня, моя другая тётка, толстая Бегемотиха, колотила меня, и другой мой дядька, мохнатый Павиан, колотил меня, и Питон Двуцветный, Скалистая Змея, вот только что совсем недавно колотил меня — ужасно больно, — и теперь, не во гнев будь вам сказано — я не хотел бы, чтобы меня колотили опять.



— Подойди сюда, моя крошка, — сказал Крокодил, — потому что я и есть Крокодил.

В подтверждение своих слов, он выкатил из правого глаза большую крокодилову слезу.

Слонёнок ужасно обрадовался; у него захватило дух; он упал на колени и крикнул:

— Боже мой! Вас-то мне и нужно! Я столько дней разыскиваю вас! Скажите мне, пожалуйста, поскорее, что кушаете вы за обедом?

— Подойди-ка поближе, малютка, я шепну тебе на ушко.

Слонёнок тотчас преклонил своё ухо к зубастой, клыкастой крокодиловой пасти, и Крокодил схватил его за маленький носик, который до этой самой недели, до этого самого дня, до этого самого часа, до этой самой минуты был нисколько не больше башмака.

— С нынешнего дня, — сказал Крокодил, сквозь зубы, — с нынешнего дня меня я буду кушать за обедом молодых слонят.

Слонёнку это страшно не понравилось, и он проговорил через нос:

— Пусдиде бедя, бде очедь больдо! (Пустите меня, мне очень больно!)

Тут Двуцветный Питон, Скалистая змея, кинулся со скалы и сказал:

— Если ты, о мой юный друг, тотчас же не отпрянешь назад, сколько хватит у тебя твоей силы, то моё мнение таково, что не успеешь ты сказать «Отче наш», как вследствие твоего разговора с этим кожаным мешком (так он величал Крокодила) ты попадёшь туда, в ту прозрачную водяную струю…

Двуцветные Питоны, Скалистые Змеи, всегда выражаются вот так.

Слонёнок послушался, сел на задние ноги и стал тянуться назад. Он тянулся, и тянулся, и тянулся, и нос его стал вытягиваться. А Крокодил отступил подальше в воду, вспенил и замутил её всю ударами своего хвоста, и тоже тянул, и тянул, и тянул.

И нос у Слонёнка вытягивался, и Слонёнок растопырил все четыре ноги, такие крошечные слоновьи ножки, и тянулся, и тянулся, и тянулся, и нос у него всё вытягивался. И Крокодил бил хвостом, как веслом, и тянул, и тянул, и, чем больше он тянул, тем длиннее вытягивался у Слонёнка нос, и больно было этому носу — у-ж-ж-жасно!



И вдруг Слонёнок почувствовал, что ножки его заскользили по земле, и он выкрикнул через нос, который был теперь у него чуть не в пять футов длиною:

— Осдавьде! Довольдо! Осдавьде!

Услыхал это Двуцветный Питон, Скалистая Змея, бросился вниз со скалы, обмотался двойным узлом вокруг задней ноги Слонёнка и сказал своим торжественным голосом:

— О неопытный и легкомысленный путник! Мы должны понатужиться, сколько возможно, ибо мнение моё таково, что этот живой броненосец с бронированной палубой (так величал он Крокодила) хочет испортить твою будущую карьеру…

Двуцветные Питоны, Скалистые Змеи, всегда выражаются так.

И вот тянет Змея, тянет Слонёнок, но тянет и Крокодил.

Тянет, тянет, но так как Слонёнок и Двуцветный Питон, Скалистая Змея, тянут сильнее, то Крокодил в конце концов должен выпустить нос Слонёнка, — и отлетает назад с таким плеском, что слышно по всей Лимпопо.



А Слонёнок как стоял, так и сел сразмаху и очень больно ударился, но всё же успел сказать Двуцветному Питону, Скалистой Змее: спасибо! — хотя, право, ему было не до того: надо было поскорее заняться вытянутым носом — обернуть его мокрыми листьями бананов и опустил в холодную мутно-зелёную воду реки Лимпопо, чтобы он хоть немного остыл.



— К чему тебе это? — сказал Двуцветный Питон, Скалистая Змея.

— Простите, пожалуйста, — сказал Слонёнок, — нос у меня потерял прежний вид, и я жду, чтобы он опять стал коротеньким.

— Долго же тебе придётся ждать, — сказал Двуцветный Питон, Скалистая Змея; — то-есть удивительно, до чего иные не понимают своей собственной выгоды!

Слонёнок простоял над водою три дня и три ночи и всё поджидал, не уменьшится ли у него нос. Но нос не уменьшался, и мало того, из-за этого носа глаза у Слонёнка стали немного косыми.

Потому что, мой милый мальчик, ты, надеюсь, уже догадался, что Крокодил вытянул Слонёнку нос в самый заправдашный хобот точь-в-точь такой, какие бывают у нынешних Слонов.

К концу третьего дня прилетела какая-то муха и ужалила Слонёнка в плечо, и он, сам не замечая, что делает, приподнял хобот, хлопнул хоботом муху, и та повалилась замертво.

— Вот тебе и первая выгода, — сказал Двуцветный Питон, Скалистая Змея, — ну, рассуди сам: мог бы ты сделать что-нибудь такое своим прежним булавочным носом? Кстати: не хочешь ли ты закусить?

И Слонёнок, сам не зная, как у него это вышло, потянулся хоботом к земле, сорвал добрый пучок травы, отряхнул от него глину о передние ноги, и тотчас же сунул себе в рот.

— Вот тебе и вторая выгода, — сказал Двуцветный Питон, Скалистая Змея. — Попробовал бы ты проделать это своим прежним булавочным носом! Кстати, заметил ли ты, что солнце стало слишком припекать?

— Пожалуй, что и так! — сказал Слонёнок — и, сам не зная, как у него это вышло, схватил хоботом на берегу грязной, мутно-зелёной реки Лимпопо немного илу и шлёпнул его себе на голову, где он расквасился мокрой лепёшкой, от которой ему за уши потекли целые потоки воды.

— Вот тебе третья выгода, — сказал Двуцветный Питон, Скалистая Змея; — попробовал бы ты проделать это своим прежним булавочным носом! И, кстати: что ты теперь думаешь насчёт тумаков?

— Простите, пожалуйста, — сказал Слонёнок, — но я, право, не люблю тумаков.

— А вздуть кого-нибудь другого? — сказал Двуцветный Питон, Скалистая Змея.

— Это я с люблю! — сказал Слонёнок.

— Ты ещё не знаешь своего носа! — сказал Двуцветный Питон, Скалистая Змея. — Это просто клад, а не нос.



— Благодарю вас, — сказал Слонёнок, — я приму это к сведению. А теперь мне пора домой; я пойду к моим милым родственникам и проверю мой нос в семье.

И пошёл Слонёнок по Африке, забавляясь и помахивая хоботом. Захочется ему плодов, он срывает их прямо с дерева, а не стоит и не поджидает, как прежде, чтобы они свалились на землю.

Захочется ему травки, он рвёт её прямо с земли, а не валится на колени, как бывало до той поры.

Мухи докучают ему — он сорвёт с дерева ветку и машет ею, как веером. Припекает солнце — он сейчас же опустит свой хобот в реку — и вот на голове у него холодная, мокрая нашлёпка! Скучно ему одному шататься без дела по Африке, он играет хоботом песни, и хобот у него куда звончее сотни медных труб.

Он нарочно свернул с дороги, чтобы разыскать Бегемотиху, хорошенько отколотить её — и проверить, правду ли сказал ему Двуцветный Питон, Скалистая Змея, про его новый нос. Поколотив Бегемотиху, он пошёл по прежней дороге и подбирал с земли дынные корки, которые разбрасывал по пути к Лимпопо, — потому что он был Чистоплотным Толстокожим.

Стало уже темно, когда в один прекрасный вечер он пришёл домой к своим милым родственникам.

Он свернул хобот в кольцо и сказал:

— Здравствуйте! Как поживаете?

Они страшно обрадовались ему и сейчас же в один голос сказали:

— Поди-ка, поди-ка сюда, мы дадим тебе тумаков за твоё несносное любопытство!

— Эх, вы! — сказал Слонёнок. — Много смыслите вы в тумаках! Вот я — в этом деле понимаю; хотите, покажу?

И он развернул свой хобот, и тотчас же два его милых братца полетели от него вверх тормашками.



— Клянёмся бананами! — закричали они. — Где это ты так навострился и что у тебя с носом?

— Этот нос у меня новый, и дал мне его Крокодил — на грязной, на мутно-зелёной реке Лимпопо, — сказал Слонёнок. — Я имел с ним разговор о том, что он кушает за обедом, и он подарил мне на память новый нос.

— Безобразный нос! — сказал волосатый, мохнатый дядька Павиан.

— Пожалуй, — сказал Слонёнок. — Но полезный! — и он схватил волосатую ногу волосатого дядьки Павиана и, раскачав, закинул его в осиное гнездо.



И так разошёлся этот гадкий Слонёнок, что отколотил всех своих милых родственников; те выпучили на него глаза от изумления. Он выдернул у долговязой тётки, Страусихи чуть не все её перья из хвоста; он ухватил длинноногого дядьку Жирафа за заднюю ногу и поволок его по терновым кустам; с гиканием стал пускать он пузыри прямо в ухо своей толстой тётке Бегемотихе, когда та дремала в воде после обеда, но никому не позволял обижать птичку Колоколо.



Дело дошло до того, что все его родственники — кто раньше, кто позже — отправились к грязной, мутно-зелёной реке Лимпопо, окружённой деревьями, нагоняющими лихорадку, чтобы и им подарил Крокодил по такому же носу.

Вернувшись, родственники уже больше не дрались, и с той поры, о мой мальчик, у всех Слонов, которых ты когда-нибудь увидишь, да и у тех, которых ты не увидишь никогда, у всех как раз такие хоботы, как у этого любопытного Слонёнка.