Пари виконта (fb2)


Настройки текста:



Рафаэль Сабатини ПАРИ ВИКОНТА История о том, как он его заключил и проиграл

I

Чтить прекрасный пол есть первый закон рыцарства – закон, хорошо уяснённый беспутными гуляками, сидевшими вокруг щедрого стола comte (графа – франц.) де Сент-Обана; ибо в течение нескольких коротких часов мы засвидетельствовали должное верноподданническое почтение к женщине провозглашением тостов в честь каждой красавицы при французском дворе и, коли на то пошло, при каждом европейском дворе.

Я был молод тогда – пусть это будет мне извинением – и, боюсь, был тщеславен и безрассуден. Во всяком случае, я знаю, что моя репутация была не совсем такой, какой должна быть репутация молодого человека.

А в ту ночь у Сент-Обана тот малый разум, что дали мне боги, должно быть, помутили винные пары.

Беседа приняла направление, которое я не могу точно вспомнить, но которое имело в своей сути спор о женской красоте – вполне подобающий и пристойный предмет для десятка праздных молодых щёголей, которые не знали никаких занятий, кроме штудирования моды, галантных манер и парфюмерии. Поинтересовались моим мнением по вопросу о женских чувствах, и с дерзостью, вызванной лишним бокалом под рукой, я ответил крикливой и бойкой похвальбой, что ещё не родилась женщина, которая бы устояла перед моим шармом и искушённостью в любви.

Взрыв хохота, которым встретили это замечание, вместо безмолвного благоговения, на которое, как я полагал, имелось право, отчасти смутил меня; но когда шевалье де Бриссак, наклонившись над столом, громко объявил, что он мог бы найти даму, которая была бы не более тронута моей красотой или изысканными манерами, чем одна из мраморных статуй Лувра, я рассердился. Не будь слава де Бриссака как фехтовальщика способна сделать его в какой-то степени уважаемым и заставить любого дважды подумать перед тем, как сказать ему то, что другому было бы сказано без колебаний, я не сомневаюсь, что произошёл бы обмен изощрёнными остротами, и только. Но я смыл свою досаду ещё одним бокалом анжуйского и снисходительно попросил, чтобы он назвал имя этой современной Пенелопы.

– Выпьем за неё! – вскричал он, встав на ноги и высоко подняв свой фужер слегка дрожавшей рукой. – За сверкающие глаза маркизы де Гранкур!

У нас было de rиgle (правилом – франц.) стоя пить за дам, поэтому наши стулья были отброшены назад – и несколько пар нетвёрдых ног оказали поддержку телам своих владельцев, покачивавшихся кто грациозно, а кто и совсем иначе, когда они шумно откликнулись на тост.

У маркизы де Гранкур была репутация настолько же бессердечной, насколько она была прекрасной, и многих своих страстных поклонников она привела к полному крушению надежд. Я помню, как во многих случаях, когда я встречал её в Лувре, она по обыкновению пренебрежительно взглядывала на мой великолепный наряд и морщила свой безупречный носик, как будто мои изысканные ароматы ambre (амбры – франц.) и ириса оскорбляли её привередливое обоняние. И вспомнив это, я был склонен пожалеть об опрометчивости своего хвастовства.

Однако, когда немного спустя я заметил сардоническую усмешку де Бриссака и услышал, как он проговорил, поддразнивая: "Убедились, виконт?" – я иронично рассмеялся.

– Убедился? Я убедился, что сказал правду, и докажу свои слова.

– Или возьмёте их назад, – добавил он. – Да ну, виконт, спорю на сто louis (луидоров – франц.), что, надоедай вы ей своим благоуханным поклонением хоть целый год, всё равно добьётесь не больше, чем разрешения поцеловать кончики её пальцев.

– Ба, – засмеялся я, – сто луидоров не покроют издержек на моё ухаживание.

– Если нужно вас уговорить, виконт, – донёсся голос Сент-Обана, сидевшего во главе стола, – я охотно поставлю тысячу луидоров.

– Ладно, по рукам! – крикнул я, совершенно не приняв во внимание тот факт, что, если бы я применил любой способ обольщения, который мог бы придумать, к любому известному мне сыну Израиля, мне не удалось бы собрать и половины этой суммы. – Сколько времени вы мне даёте?

– Что вы скажете о трёх месяцах?

– Три месяца! – повторил я. – Вы считаете меня деревенщиной? Я действительно буду неуклюжим поклонником, если не заслужу ваших денег через месяц.

– Нет-нет, – ответил Сент-Обан великодушно, – такой уговор нечестен. Вы выпили много вина, Вильморен, и, думаю, мне лучше повторить своё предложение завтра, когда вы остудите голову.

– Ла-ла-ла, – ответил я поспешно, ибо смеющиеся глаза, которые были обращены на меня, вызывали во мне раздражение, – не обманывайте себя, Сент-Обан. Будь вы наполовину так же трезвы, как я, вам бы меньше хотелось положить тысячу луидоров в мой карман.

От взрыва хохота, которым приветствовали моё бравое фатовство, слегка зазвенели бокалы на столе.

– Как пожелаете, – ответил Сент-Обан. – Значит, принимается пари, что в течение месяца вы покорите сердце маркизы де Гранкур.

– Ни за один месяц, ни за двадцать, насколько я знаю эту даму! – возгласил де Бриссак.

– Вы так полагаете, шевалье? – вскричал я, вскакивая на ноги в раздражении от такого упорного противостояния. – Вы так полагаете? Тогда выслушайте мой ответ. Не будь я Камиль де Вильморен, если не поставлю маркизу де Гранкур на колени – на колени, запомните, до того как стану на месяц старше. А не сумев этого исполнить, я выплачу тысячу луидоров!

После этого я сел, приветствуемый бурными возгласами всего собрания, и осушил свой вновь наполненный до краёв бокал, чтобы утолить жажду, которую во мне возбудила моя решительная речь.


II

На следующий день с больной головой и с трудом соображая я стал припоминать, что было сказано и решено за ужином у comte де Сент-Обана. Но воспоминания о вечере в целом были расплывчатыми и беспорядочными, быстро крутясь разноцветным колесом.

Единственное, однако, что встало передо мной со всей определённостью и язвило душу сожалениями, – это моё пьяное пари.

Не поймите меня неправильно. Я счёл бы неприемлемым для себя предстать перед вами в ложном свете, ибо, в чём бы ни заключались мои грехи, я никогда не был лицемером, тем более я не желаю быть им в данном случае. Чувство чести не являлось источником моих сожалений, как тому следовало быть. Мне кажется теперь, что, подобно многим из тех, кто громогласно распространяется о чести и клянётся ею как чем-то самым для себя святым, тогда я лишь смутно догадывался о том, что значит эта добродетель на деле. Мои сожаления рождались страхом, что мне не удастся выиграть пари и я буду объявлен пустым хвастуном.

Я встретил в то утро Сент-Обана и де Бриссака на приёме в Лувре, и они, смеясь, поинтересовались, ухаживаю ли я уже за маркизой. Моему ответу во многом недостало той учтивой беззаботности, вид которой я напустил на себя, и его не сопровождал мой обычный смех.

Наверное, моя грубость в этом случае дала начало толкам среди тех, кто, присутствуя за ужином у Сент-Обана, были осведомлены о пари, – дело держалось нами в глубочайшей тайне, – что я не намеревался ухаживать за дамой или на самом деле завязать с ней какие-то отношения.

Когда я услышал об этом двумя днями позже, дремлющая во мне энергия пробудилась, и, поскольку наличные деньги были на удивление отсутствующим явлением, я должен был волей-неволей взяться за дело без дальнейших оттяжек, чтобы заставить маркизу преклонить передо мной колени или в противном случае смириться с продажей своих лошадей и драгоценностей.

Поскольку виконт де Вильморен производил бы на мир жалкое впечатление без этих аксессуаров, такая жертва была немыслима.

Поэтому я начал с выяснения, какого сорта мужчину маркиза посчитает вполне приближённым к её идеалу. Вскоре я сделал вывод, что если эта живая ледышка и имеет какую-либо склонность к противоположному полу, то к военным и вообще рубакам. Я поморщился, узнав об этом, ибо от таких мужчин, по-моему, всегда несёт кожей и им свойственна бесцеремонность, неподобающие манеры, чему мне тошно было подражать. Однако тысяча луидоров плясала перед моими глазами подобно докучливому духу и должна была быть завоёвана.

Я поискал у себя тёмный костюм, который, может быть, спасся от духов, но, не найдя такового в своём шкафу, был вынужден посетить портного, которого удостаивал своим постоянством и который из-за моей статной фигуры был не слишком настойчив в своих платёжных требованиях.

Этот искусный продеватель ниток в иголки выпустил меня в мир облачённым в тёмный бархатный костюм с серебряным галуном, а сверху я застегнул перевязь из тиснёной чёрной кожи для непомерной длины рапиры с бронзовым эфесом и в кожаных ножнах.

Вообразите меня, – чьи перевязи были всегда из яркого, украшенного богатой вышивкой шёлка, у чьей шпаги эфес был больше клинка и весь сверкал драгоценностями, – таким образом преобразившегося, подобно какой-то мрачной ночной птице или какому-нибудь ханжески ноющему о добродетели последователю английского пуританина Кромвеля.

И это ещё не всё; ибо когда дома я критически обследовал свою внешность перед зеркалом, то разразился проклятиями из-за девически гладкой кожи и кроткого выражения лица, поэтому, заставив слугу принести мне горячие щипцы, попытался, закрутив вверх усы, придать им воинственный, колючий вид, который мог бы добавить свирепости моей во всём остальном утончённой красоте.

Проделав всё это и смяв свои локоны шляпой с высокой тульей, украшенной одним-единственным пером, я отправился обольщать. И де Бриссак, которого я встретил по дороге и который признал меня отнюдь не с первого взгляда, осматривая меня – блестящего кутилу Вильморена – обутого в сапоги со шпорами и препоясанного такой шпагой, от удивления резко выдохнул и спросил, с каким неприятелем я собираюсь встретиться.

– Никакой дуэли не предполагается, – отвечал я холодным тоном, рождённым уверенностью в себе, позаимствованной от моего облачения. – Я намереваюсь нанести визит маркизе.

– Тогда, во имя мессы, – вскричал он, насмешливо смерив меня взглядом от шляпы до шпор, – почему вы идёте в наступление, не прикрыв доспехами спину и грудь?

Но, оставив без внимания и его язвительные намёки на моё убранство, и прощальную просьбу передать его наилучшие пожелания маркизе, я поспешил вперёд.

Я нашёл эту даму, чья благосклонность имела для меня существенную ценность, в окружении угодливых поклонников, которых лишь несколько часов назад совершенно затмил бы мой пышный наряд. Когда я подошёл, они неодобрительно уставились на меня, и те, кто меня знал, чрезвычайно изумились, без сомнения, совершившейся перемене, в то время как те, кто меня не знал, смотрели так высокомерно, как я бы смотрел на лакея.

Но я парировал презрительные взгляды и, многозначительно звякнув ножнами, обратил внимание на длину моей рапиры, что они не могли неверно истолковать, когда я локтями проложил себе дорогу к маркизе, которой отвесил изысканнейший поклон.

– Месье виконт, – промолвила она, когда я объявился перед ней, – я безусловно не узнаю вас. Неужели мы с вами так давно встречались в последний раз?

– Немного времени прошло, – отвечал я вкрадчиво, вспомнив, что это было точно неделю назад, и моля небеса, чтобы она не сумела припомнить того же.

Мы вступили в интересную беседу, и немного спустя я понял, как это благоразумно было с моей стороны одеться с такой сдержанностью. Вскоре те блистательные и угодливые щёголи, которые стояли вокруг нас, начали расходиться, пока наконец прекрасная, пользующаяся невероятным успехом маркиза де Гранкур и воинственный Вильморен не остались наедине.

Мы обсуждали мужчин, заполнявших зал, и, будучи убеждённым, что я вряд ли буду подслушан кем-нибудь из своих знакомых, я стал решительно нападать на их женоподобные наряды и манеры, вслед за чем её великолепные глаза засверкали воодушевлением, вызванным темой, на которую, как я вскоре обнаружил, она сама никогда не уставала распространяться.

Когда через час я поднялся, чтобы откланяться, она сказала:

– Приятно встретить такого мужчину в этот век надушенных кукол.

И когда я склонился над её точёной рукой, такой белой и тонкой, она выразила желание, чтобы мы увиделись вновь, – желание, которое по очевидным причинам нашло жаркий отклик в моём сердце.


III

Такой была отправная точка моего ухаживания. И в течение недели оно продолжалось более или менее в том же духе, как и началось, кроме того, что с каждым днём мой язык позволял себе всё более дерзкие речи, а глаза — всё более пылкие взгляды, пока у маркизы не могло уже оставаться сомнений, что всякий раз, когда я посещал Лувр, моё поклонение предназначалось только лишь ей, а вовсе не его величеству.

Именно тогда, рассудив, что таким порядком дела зашли достаточно далеко, я решил завалить её будуар цветами и сочинёнными в нежных выражениях письмами, которые, как ни странно, все были мне возвращены.

Обдумав такое положение, я пришёл к выводу, что, возможно, маркиза, будучи дамой возвышенных и утончённых наклонностей, равнодушна к мольбам в прозе. Поэтому я нанял поэта, который десятками писал для меня оды и сонеты, которые я отправлял вместе с цветочными подношениями.

Но и тут мне снова повезло не больше прежнего, ибо, как и проза, стихи также были возвращены.

Я стал изыскивать какие-нибудь новые способы, чтобы выказать ей мою преданность, и набрёл на мысль заказать менестрелям, тогда выступавшим при дворе, серенаду для неё. Я хорошо им заплатил и велел стараться изо всех сил. Но или они пренебрегли моими указаниями, или дама также не более выносила серенады ночью, нежели изящную прозу и нежные стихи днём, ибо из троих человек, посланных мною, вернулся лишь один – и с разбитой головой – поведать мне, что они подверглись нападению слуг её милости и что его сотоварищи были отнесены домой на снятых ставнях.

Он открыто проклинал меня и оскорблял такими словами, которые я опускаю из жалости к нехватке воспитанности у этого малого. Достаточно сказать, что умиротворить его мне стоило пятьдесят луидоров, двадцать пять из которых я занял у благожелательного еврея.

В ту ночь если я и спал, то дурно, ибо сдавалось, что моё ухаживание принимает неблагоприятный оборот, и, поскольку мои мысли были заняты поиском способов поправить дела, они не давали мне спать.

Но в те бессонные часы я определился с планом, который должен был неизбежно привести к успеху и в соответствии с которым на следующий день я дерзко явился к маркизе с визитом. Я выбрал ранний час, когда у неё не могло быть гостей, и здесь мне повезло, ибо я нашёл её в одиночестве и великодушно настроенной.

Я мягко упрекнул её за то, что с моими посланцами обошлись столь малопочтительно, отчего она всем своим видом выразила раскаяние и опустила глаза.

Отметив своё продвижение и рассудив, что сейчас цитадель её сердца подготовлена к штурму, я опустился перед ней на колени, как опускался на колени перед двумя десятками женщин до неё, и разразился речью, которая из-за многократных повторений приобрела выразительную плавность, о том, как глубоко я люблю, – я, который до этого никогда не знал, что значит любить.

Она слушала меня, слегка наклонив свою прелестную головку, – признак, который, как говорил мне опыт, служил хорошим предзнаменованием; а когда из-за настоятельной потребности перевести дух я остановился, она засмеялась в таком тоне, что заставила меня задать себе вопрос, не повредила ли её рассудка долго скрываемая страсть, которую она испытывала ко мне.

Полагая, что, должно быть, это так и есть, и уже слыша звяканье золотых монет Сент-Обана в своём кармане, я радостно вскочил на ноги и, схватив её в объятья, звуком жаркого поцелуя пробудил в комнате эхо.

Проживи я хоть сто лет, и то буду помнить перемену, случившуюся с её лицом, с которого сбежали все краски, и ужасный взгляд, который метнули на меня её глаза.

Мне это не понравилось, и, почуяв опасность, я вдруг осознал, что время летит, а у меня в полдень назначена встреча, которая обязательно должна состояться.

Я поискал свою шляпу и, найдя её, сделал движение, чтобы уйти, когда вдруг она нарушила тягостное, необъяснимое молчание.

– Задержитесь на минуту, месье! – вскричала она, и мне почудилось, что её глаза вспыхнули. – Задержитесь на минуту, я не хочу прощаться с вами!

Правильно ли я понял её? Неужели она жаждет моего общества и эти признаки надвигающейся бури были просто притворными, для того чтобы – чисто по-женски – она могла скрыть свою радость? Полагая, что, должно быть, это так и есть, я пробормотал, отвесив галантный поклон:

– Я ваш раб, ваш покорный раб, маркиза. Распоряжайтесь мною, как вам угодно, а все другие могут подождать.

Она странно засмеялась и перевела взгляд на хлыст для верховой езды, который лежал неподалёку, — заметь я его вовремя, то, возможно, был бы более благоразумен.

– Вы меня кое-чем одаривали, месье, – сказала она, – и, поскольку мне невыносимо оставаться в долгу, я сделаю вам ответный дар.

Тщетно я возражал, что не дарил ей ничего существенного и никакой платы не требуется. Она была другого мнения.

– Я навещу вас снова, маркиза, – воскликнул я, – и тогда вы сможете расплатиться со мной. И, очень хорошо поняв, что припасено для меня, если я замешкаюсь, шагнул к двери.

Но она опередила меня и загородила мне проход с хлыстом в руке.

Видя, как обстоят дела, и не имея больше никаких иллюзий, я счёл за лучшее проявить достоинство.

– Надеюсь, мадам, – осмелился я заметить самым кротким голосом, боясь возбудить её гнев ещё больше каким-нибудь слишком сильным проявлением твёрдости, – надеюсь, вы припомните, что я дворянин.

– Мне не довелось узнать об этом, сударь, – гневно отозвалась она уничтожающим тоном, – а из того, что я о вас знаю, я могу лишь припомнить, что вы подлец.

И я дожил до того, чтобы меня оскорбляла женщина? Mordieu! (Смерть Господня! – франц.) Она зашла в своих насмешках достаточно далеко!

– Позвольте мне пройти, мадам, – воскликнул я сердито, вместе с этими словами надвигаясь прямо на неё.

Но её рука взвилась вверх, и угрожающий хлыст неожиданно остановил моё продвижение. Я счёл за лучшее достичь компромисса.

– Я заверяю вас, маркиза... – начал я, но она прервала меня.

– Мне не нужны заверения от вас, месье. Вы вообразили, что я была одурачена, когда впервые подошли ко мне украшенный бойцовым оперением. Вы вообразили, что я не почуяла, что оно маскировало самодовольного хлыща, – повесу виконта де Вильморена. Какой же вы тупой!

И тут снова её смех царапнул мне по нервам.

– Считая, что произвели глубокое впечатление и одержали лёгкую победу, вы донимали меня своими письмами и стихами и напоследок своими музыкантами. Вы не вняли предостережениям ни когда ваши подношения были возвращены, ни когда ваши музыканты были унесены отсюда прочь с разбитыми головами; тем не менее вам нужно было прийти сюда, ко мне, чтобы нанести мне это заключительное оскорбление. Подлый пёс!

И с этим учтивым обращением её хлыст опустился на мои плечи, заставив меня пожалеть, что я не стал для своего ухаживания обряжать должным образом спину и грудь, как и предлагал де Бриссак.

Это было крушение иллюзий! Но, mordieu,какая же у неё рука и, кроме того, как же она прекрасна!

Будь я свидетелем того, что она вот так стегает другого, я мог бы взирать на неё восхищёнными глазами; тогда как теперь отступил в угол покоев, чтобы подставлять её карающей плети как можно меньшую поверхность.

Съёжившись в своём углу, я с язвительностью обвинил её в малодушии.

Но моя словоохотливость только послужила ещё большему раздражению её строптивого нрава, ибо, ухватившись за воротник дублета, она вытащила меня из моего укрытия на середину комнаты и там, невзирая на страдальческие стоны и мольбы, так безжалостно избила, что память об этом заставляет меня корчиться даже сейчас.

И когда наконец она остановилась, обессиленная, а я, одинаково сокрушённый как телом, так и духом, свалился на пол, весь в саднящих кровоподтёках, она склонилась надо мной, чтобы прошептать мне на ухо разумный совет:

– В следующий раз, когда ваша прихоть завлечёт вас в пьяное пари, посмотрите, нет ли поблизости подслушивающих слуг.

Как я добрался домой, не имеет значения.

Достаточно того, что с помощью некой доброй души я смог с трудом добраться до своей спальни примерно через час после моей встречи с этой фурией в женском обличье.

Я написал записку месье де Сент-Обану, попросив его извинить моё отсутствие на пирушке, которую он устраивал тем вечером, и сославшись в оправдание на то, что падение с лошади причинило мне довольно болезненные повреждения.

Я не буду задевать тонкие чувства моих читателей подробным отчётом об унижениях, которым я подвергся со стороны моих прежних добрых приятелей. Излишне говорить, что я был слишком благороден, чтобы пятнать честное имя маркизы, распространяя россказни о её оскорбительном поведении по отношению ко мне. Но, несмотря на мою сдержанность, на следующий день случившееся было известно всему Парижу.

Этот весёлый город как будто внезапно сделался для меня скучен и неинтересен, и, полностью расплатившись с Сент-Обаном, я счёл за лучшее оставить двор – по крайней мере, на время.

С тех пор я живу мирной жизнью провинциального помещика, которая почему-то, оказывается, больше устраивает меня, нежели превратности карьеры гуляки и последствия, её сопровождающие.


Примечания

Пенелопа – героиня древнегреческой мифологии, жена Одиссея. Имя её является символом супружеской верности и неприступности для поклонников.