Механический зверь. Маленький изобретатель (fb2)


Настройки текста:



Легенда о Лазаре. Том 1, Механический зверь. Часть 1, Маленький изобретатель

Пролог

— Ну почему это должен быть именно ты? — Она была красива. Можно даже сказать, преступно красива. И только он знал, как сильно сжимается его сердце от мыслей о скорой разлуке. Но альтернативы были слишком страшны.

— Мы уже это обсуждали. Я единственный преемник Мастера, других нет и, скорее всего, не будет еще очень долго. А война все ближе! Если я не достигну требуемого уровня силы, мы все можем погибнуть, ты это понимаешь?

— Ты и так можешь погибнуть! Я нашла в библиотеке описание этого твоего “совершенно безопасного” способа. Мне кажется, или ты забыл упомянуть, что успех этого способа пока чисто теоретический потому как все, кто его использовал, либо не просыпались вовсе, либо становились жестокими монстрами!

И так зажатое в тиски, сердце на секунду вообще прекратило свою вечную работу. Он искренне надеялся, что она не станет в это лезть. Естественно, напрасно. Хотя, было бы это не так, они бы сейчас не были вместе. Жестокая ирония, что уж сказать.

Сейчас оставался только один способ разрешить эту ситуацию — убедить ее в невозможности существования альтернативы. То, чего никто не смог сделать за последние пять лет.

— У нас нет иного выхода! Послушай меня! Для того, чтобы противостоять врагу, нам нужны трое уровня Мастера. Но сейчас в стране таких только двое, и я ближе кого бы то ни было к цели! В ближайшие лет двадцать не будет никого, кто бы приблизился даже к моему уровню, не то, что добрался до силы учителя.

— Но…

— Не перебивай! — он ненавидел повышать на нее голос, но сейчас это было необходимо. — Никто кроме меня, ты понимаешь? Если я провалюсь, то уже спустя четверть века всю империю сотрут с карт! Погибну я, ты, твои родители, родственники, друзья, все кого ты знала или просто встречалась на улице! Я не могу взять на себя ответственность за такое количество смертей! А значит я должен попробовать.

— Но… — она снова попыталась вставить слово, но он схватил ее за плечи и тряхнул со всей силы.

— Черт побери, выслушай меня! Я должен это сделать, но из всех существующих способов только один занимает годы, а не десятилетия. Пытаться идти другими дорогами все равно что не пытаться вообще! И на поиски другой дороги тоже нет времени! Остается лишь один путь, тот, о котором мы спорим уже не первый год! Я бы отдал все на свете, чтобы провести с тобой столько времени, сколько возможно, но мой отказ означает твою смерть и смерти миллиардов других. Я бы выбрал тебя, если бы можно было спасти твою жизнь ценой всего остального мира я бы сделал это, но вопрос не стоит так. Он звучит по-другому: шанс на спасение, пусть и крошечный, или неизбежная смерть! Если я провалюсь, это будет наша последняя встреча, так что молю, не дай мне запомнить ее такой.

Его руки опустились, он был полностью истощен, как морально, так и физически. Слов уже никаких не было, он знал, что если сейчас она попросит его остаться, то он так и поступит. И гори оно все!

— Я буду ждать тебя! — тонкие и изящные руки обвили его шею. Это был, без всяких вариантов, самый лучший поцелуй в его жизни. Ведь скорее всего, он был последним.

— Ты готов?

— Да, Мастер. — Они стояли на платформе лифта, скачущей через червоточины к такому далекому участку пустоты, что сложно даже вообразить.

— А как же… — вид смутившегося старика был бы забавным, если бы ситуация не была такой напряженной.

— Она понимает.

— Тебе очень повезло, мой мальчик, — тяжело вздохнул старик.

— Я знаю, Мастер, я знаю…

Дальнейший путь они провели в молчании.

— Помни, когда ты уснешь, то потеряешь себя. Твой разум, твоя душа, все твое существо уже не будут тебе принадлежать. А потому нет никаких способов увеличить шансы успеха, — Мастер, лихорадочно повторяя все те же слова уже, наверное, в двадцатый раз, крепил к его голове, а заодно и к душе, тысячи мельчайших зарядов. Если он провалится, то очнуться он уже не успеет — каким бы сильным он не стал, бомба, способная гасить звезды, взорвавшаяся прямо в его голове и внутри его души, убьет его окончательно и бесповоротно.

— Я помню, Мастер.

Страха не было. Странно, но вообще ничего не было. Возможно, техника уже начала оказывать влияние на него.

— Слушай, — вдруг старик замер и внимательно посмотрел в глаза своему ученику. Единственному ученику за много-много лет. — Когда ты будешь засыпать, когда от твоего сознания останется лишь крошечная доля, настолько малая, что это будет даже смешно, подумай о той, кого оставил. Подумай о вашем последнем миге, о том, насколько горько и насколько сладко это было. Подумай о том, что она ждет твоего возвращения, твоего, а не неведомой твари, что родится на свет в случае провала. Подумай о тех годах, что вы не провели вместе сейчас и о тех, которые проведете, если тебе удастся. Подумай о детях, которые у вас родятся, о том, как сильно ты будешь любить их и как сильно будешь страдать если с ними что-то случиться. И подумай о том, насколько пустым станет твое сердце, если что-то случится с ней. Думай обо всем этом в тот последний миг и, я уверен, у тебя получится.

Но ответом ему была тишина. Потерявшись в глубине своей памяти, старый Мастер не заметил, как взгляд его первого и последнего ученика остекленел и затуманился. Его уже не было. Его душа сейчас дробилась на части, ломалась, перестраивалась, создавая что-то совершенно иное, волшебный процесс, непонятно каким образом изобретенный одним из великих древних умельцев. И вот, спустя столько лет, этот способ, созданный их теперешними врагами, должен был решить судьбу целой империи. Судьба иногда подкидывает нам самые поразительные совпадения.

— Спи крепко, мой дорогой ученик, — старик, словно разом постарев на несколько сотен лет, тяжело плюхнулся рядом с лежащим посреди ничто юношей. — Ты ведь думал о ней, я прав? Конечно, я прав. Я мог бы и не говорить всего этого, твои мысли все равно были бы заняты лишь одним. Любовь — волшебная вещь, единственная, которую мы так и не разгадали. Время, пространство, материя, вселенная во всем своем многообразии открыта для нас словно книга, но человечество до сих пор не поняло любовь. Забавно. Может это просто мои желания… — старик с силой потер короткий ежик волос. — Нет, мне все-таки кажется, что не только. Назовем это… интуицией? Да, пусть будет интуиция. И она подсказывает мне, что именно любовь сделает тебя, мой дорогой ученик, тем, кто достиг успеха в этом невозможном начинании. Первым во всей вселенной.

***

Год 1561 от рождества Христова был довольно обычным годом в истории планеты Земля. Столица Испании была перенесена в Мадрид, началась блокада Нарвы, родился Фрэнсис Бэкон. Интересные, но ничем не выделяющиеся из конвы мировой истории события.

Однако было и еще кое-что. Правда, в отличие от всего вышеперечисленного, произошло это совершенно незаметно.

В один из дней лета, когда солнечный диск особенно ненавидим горожанами и особенно обожаем земледельцами, небольшая таверна где-то на окраине Европы стала свидетельницей встречи очень странной компании.

Угловой столик, прямо под портретом молодого человека в белом, заняли семь мужчин. Вопросы официантов они игнорировали, да и в общем смотрелись достаточно внушительно, чтобы через какое-то время окружающие благоразумно сделали вид, что не замечают этих людей. Чуть позже в двери вошел новый посетитель и молча уселся на единственный свободный стул. А еще через пару минут каждый, кто хотя бы мельком бросил взгляд в сторону места в углу под портретом в три четверти, вдруг схватился за сердце и упал замертво.

Умерло девятнадцать человек, стража города долго пыталась понять, что же произошло, однако напрасно. Дело было списано на работу ведьм, тогда бывших едва ли не главным врагом всего цивилизованного человечества.

Однако если бы остался в живых кто-то из тех, кто сидел тогда в той таверне, и обладай этот кто-то достаточно хорошим слухом, ничего бы все равно не произошло, потому как разговор странная компания вела совершенно непонятный.

— Я ненавижу эти чертовы тела! — высокий плечистый воин с иссеченным шрамами лицом нервно потирал запястья и почесывал недельную щетину, словно боялся, что та вдруг исчезнет вместе с лицом.

— Потише, Зверь, ты же знаешь, что любая встреча в ином виде была бы мгновенно обнаружена, — тонкая, почти женская рука легла воину на запястье. Тот дернулся, словно ошпаренный.

— А ну не трожь меня!

— Ребята, ребята, давайте не будем ссориться! Ведь мы здесь ради того, чтобы наше предприятие принесло свои плоды, а ради дела стоит потерпеть, не правда ли? — Полноватый старичок, явно давно забросивший идею следить за своей фигурой, тем не менее, явно весил меньше, чем навешанные на нем драгоценности. Одних колец каждое из которых манило окружающих сиянием желтого металла, было больше двух десятков.

— Идол, ты же знаешь, что уговоры бесполезны. Зачем вообще стараться? Просто сиди и жди Хозяина-а-ахх… — глубокий зевок прервал тихую тираду. Мужчина был бос, штаны на нем сидели задом наперед, а ряд пуговиц на рубашке был смещен на две, из-за чего левый край воротника торчал где-то у уха, а правая пола обметала колени. Да и вообще выглядел этот человек словно его только-только подняли с постели.

— А ты вообще молчи, Гом! Можно было прийти на встречу с Хозяином в более приличном виде? Смотри на меня, чистый, опрятный, сияющий величием! Таким как ты стыдно появляться рядом со мной, не то, что говорить! — Стоило отдать говорившему должное, слова про величие не были простым бахвальством. Натертый до зеркального блеска панцирь, золотые ножны на поясе, тонкий и изящный обруч в волосах, все в облике благородного рыцаря прямо-таки кричало о достоинстве и могуществе.

— Завали, Монарх! Хозяину срать, как выглядят эти мешки с костями! — Воин, названный Зверем, ткнул в собеседника пальцем.

— Вот-вот, — булькающие звуки донеслись откуда-то из пересечения множества подбородков с толстым и красным носом, — черт, почему мы не можем заказать пожрать? — свинячьи глазки жадно забегали по столам других посетителей, а точнее по стоящим на них тарелкам.

— Подумай хоть раз головой, а не желудком, Глотка. Нам в принципе нельзя контактировать с этим миром, мы нарушаем кучу правил просто сидя здесь. Необходимо свести контакты с людьми до минимума, иначе дело может быть поставлено под угрозу, — подзатыльник, усиленный тринадцатью золотыми кольцами, приземлился на лысую, покрытую жировыми складками черепушку. То ли от силы удара, то ли того, что четыре из этих колец сидели на самом коротком большом пальце, но одно — перстень с изображением крылатого льва, слетело и покатилось по столу.

— О, какое красивое колечко, — седьмой, до сих пор молчавший член этого странного сборища, проворно схватил печатку и тут же сунул ее куда-то в складки нищенских обносок.

— А ну верни кольцо, дрянь! — Старик не на шутку разозлился, даже попытался дотянуться до бродяги через стол, но тот успел отстраниться. В следующую секунду мужчину уже схватили и посадили на место.

— А ну прекращай, Идол! У тебя этих побрякушек не счесть, да и вообще они не твои, а этого мяса! — Воин со шрамами на лице стальной хваткой держал старика за плечо.

— А мне плевать! Оно мое! Пусть вернет, тварина! Так нравится золото, надо было выбрать кого побогаче!

— Мне нравится не золото, а то, что оно твое, — парировал нищий, судя по движениям, пряча перстень еще дальше.

— Уф, как захватывающе, — мелодичный голос, принадлежащий слащавому молодому человеку в слишком уж открытой одежде, раздался слева от Зверя. Тот опять едва не подскочил на месте.

— Отвали от меня! Мерзость… ну почему мне с ним сидеть? Пусть вон с Гомом сидит!

— Поздно спорить, — холодный голос раздался у воина за спиной. На этот раз мужчина и правда подпрыгнул, после чего резким движением развернулся и встал по стойке смирно, едва не отбросив стул. Остальные шестеро не сильно от него отстали.

— Хозяин! — В унисон выкрикнули они, явно собираясь опуститься на колени, но новоприбывший их остановил.

— Не здесь и не сейчас. Садитесь.

Восемь стульев скрипнули и на секунду угловой стол под портретом погрузился в тишину.

— Как идет подготовка мира?

— Отлично, Хозяин, — рыцарь в сияющих доспехах с подобострастием поднял на мужчину глаза. — К началу всего для него будет устроен идеальный плацдарм.

— М? А почему тебе кажется, что это будет мужчина? — на холодном лице промелькнула ледяная улыбка.

— Просто предчувствие, Хозяин, — казалось, рыцарь забыл даже, как дышать.

— Расслабься, я шучу, — на это было нисколько не похоже. — Вообще да, скорее всего именно мужчина. Что с проблемой Источника?

— Почти решена, остались детали, — потерявший кольцо старик не смел даже подумать проявлять свое недовольство.

— Хорошо, — мужчина кивнул. — О светлых ничего не слышно?

Повисла небольшая пауза, но затем все семеро отрицательно покачали головами.

— Отлично, — на этот раз улыбка была уже куда шире, правда все такой же пустой и бесчувственной. — Сколько осталось до начала?

— По разным подсчетам, — рыцарь явно нервничал. — от четырех до пяти сотен лет.

— Это не очень много, учитывая то, сколько мы уже ждали, — названный Хозяином снова кивнул. — Давайте сойдемся на четырех с половиной веках, хочу, чтобы к началу нового тысячелетия все было готово. Сделаете?

— Да, Хозяин! — Все семеро снова, словно хорошо обученные солдаты, выкрикнули ответ.

— Ну и славно. Тогда новая встреча назначается в двухтысячном году, последний раз проверим, как идут дела. Все свободны.

Из девятнадцати трупов, найденных в тот день, удалось опознать семнадцать. В числе прочих список посетителей местного морга пополнил местный менестрель, который, как поговаривали, занимался со своими слушателями далеко не только пением, главарь банды из соседнего города, представитель одного из благороднейших родов страны и купец, чье богатство было сопоставимо только с его же алчностью. Остальные были простыми горожанами. Занимательно было то, что один из трупов не влез в катафалк и для него пришлось использовать телегу. Из двоих неизвестных один был нищим бродягой, без племени и рода, так что его никто особо и не старался опознать, а вот второй заслуживает отдельного внимания.

Кучер, который вез его тело в морг, через пару недель сильно запил. Друзья не могли понять, в чем дело, ведь работал мужик уже много лет и навидался всякого, так что вряд ли что-то могло выбить его из колеи.

Оказалось, могло.

Однажды, налакавшись эля так, что едва из ушей не лилось, он рассказал своим собутыльникам страшную историю. Мол, когда вез он труп из какой-то таверны, мертвец вдруг дернулся, открыл глаза и совершенно холодным, нечеловеческим голосом пробормотал что-то вроде: “Так вот что ты задумал…”

Кучер тогда и правда, был грех, имел мысли ограбить покойника, потому как накануне сильно проигрался в карты, так что он принял эти слова на свой счет. Как добрался до морга, а потом до дома, не помнит, но жена говорит, что был бел как смерть.

Конечно, ему не поверили. Как бы он не божился, чем бы не клялся, пьяницы вокруг лишь смеялись над ним. Так что через несколько дней он плюнул на все и убедил сам себя, что ему привиделось. Наверное, оно и к лучшему.

***

— Сколько осталось до их “встречи”?

— Несколько лет.

— Что мы смогли сделать?

— По факту Ничего. Правила их ограничивают, но и нас тоже, за четыре сотни лет мы технически не сможем создать что-то, чему удастся противостоять их резервам за много тысячелетий.

— Плохо. Какова вероятность успеха?

— Их или нашего?

— А есть разница?

— Если все останется как есть — один к нескольким сотням, особенно с учетом того, что мы не знаем никаких конкретных деталей кроме мира назначения и общей концепции.

— Херово…

— Ну-ну!

— Простите, вырвалось.

— И что будем делать? Проигрыш по правилам оставлял нам хоть какое-то существование, пусть и практически бесполезное, но, если им удастся — мы попросту исчезнем.

— …

— На меня не смотрите!

— Пас.

— Без понятия.

— Мы опоздали, похоже.

— Несмотря на мою сущность, даже у меня руки опускаются.

— Я не знаю…

— Да чтоб вас! Совсем мозги поотшибало!? И не надо мне тут тыкать, не тот момент! У кого есть хоть какие-то резервы, которые можно вовремя доставить в мир Монарха? Что угодно, сейчас не из чего выбирать!

— У меня есть…

— Великолепно, из всех вариантов именно ты! Да твоя сущность в принципе не способна будет никому навредить! И как мы должны справляться с их силами? Заобнимать до смерти!?

— Простите…

— Не извиняйся… Ох… если кого-то и винить, то меня. Да и на что я жалуюсь… хоть что-то есть — и то хорошо…

— Что мне сделать?

— Так… надо подумать. Второго шанса у нас в принципе не будет, так что если и бить, то наверняка. Смотри что ты сделаешь: сразу после того, как они начнут, ты используешь тот свой резерв на отправляющейся в тот мир душе. Остальные помогут скорректировать цель внедрения, чтобы наш последний шанс не сгинул где-нибудь в глуши. Лучше всего, если это будет кто-то высокопоставленный, чтобы возможностей было больше. А дальше я не знаю. Это не наш мир и даже не наша половина, так что влиять мы на процесс сможем по минимуму… Да и то только через тебя. Что же, придется вверить все случаю и судьбе, либо мы исчезнем, либо… не знаю, что будет.

Жизнь первая

— Итак, давайте еще раз все проверим, — низенький мужчина с начинающей лысеть головой, подбил несколько листочков и, в который уже раз, начал читать обозначенную на них информацию.

— Давайте, — тяжелый вздох и красная от постоянных потираний переносица полностью выдавали состояние его собеседника. Тот, впрочем, особо и не скрывал, что происходящее его, мягко говоря, достало.

— Семен Владимирович Лебедев, тридцать лет, гражданин России…

Все это продолжалось уже слишком долго, но каждый раз, заполнив очередную графу пыточного листа, мужчина начинал все заново. Семен уже жалел, что повелся на заманчивое предложение. Но отступить сейчас — значит плюнуть на все свои страдания, на два часа тряски по пути сюда, час ожидания в приемной и еще эти бесконечные часы в обитой красным деревом допросной.

— Все верно, — в семнадцатый раз — да, он считал — Семен кивнул, подтверждая правильность данных. Либо его собеседник был полным идиотом, либо слишком сильно переживал за свое место, потому что других объяснений молодой человек не находил.

— Пожалуйста скажите, какую веру вы исповедуете, — чуть механический голос, раздающийся из-под слишком маленького носа, оказывал едва ли не гипнотический эффект.

— Я атеист.

— Жаль, — впервые мужчина показал какие-то эмоции, — господин Борисов очень хотел, чтобы те, кто едет с ним, знали учение о боге…

На лбу Семена запульсировала жилка. Он не для того терпел, чтобы провалиться из-за своего неверия в высшие силы.

— Если дело только в знании, то можете не переживать, — перебил он секретаря, пожалуй, слишком резко и грубо. — Я знаю о богах больше, чем девяносто десять процентов тех, кто в них верит.

— А это уже занятно… — дверь, ведущая в соседний кабинет, медленно отворилась.

— Александр Павлович! — Мужчина тут же вскочил и подхватил вошедшего под локоть. Стало ясно, что именно от этого человека зависело, будет ли эта повторюшка допрашивать следующего кандидата.

— Я еще не помер, Миша! Прекрати этот балаган. Не позорь меня перед юношей.

Несмотря на его слова и довольно бодрый голос, старик явно стоял одной ногой в могиле. Кожа ссохлась и повисла на черепе складками, которым позавидовал бы даже шарпей, волос не было, включая брови и ресницы, а через уши была перекинута тонкая трубка, по которой в нос Александра Павловича Борисова поступал не дающий ему задохнуться кислород. Диагноз можно было поставить и без долгой врачебной практики. Старость в запушенной форме, со всеми вытекающими. Хотя если бы Семен дожил до возраста своего потенциального нанимателя, не факт, что он вообще бы смог ходить. Родись этот человек на пару лет раньше и у него бы получилось застать живого Чехова.

— Очень рад с вами познакомиться, Александр Павлович, — Молодой человек вскочил с места.

— Я тоже рад. Не часто в это время увидишь юношу, увлекающегося религией. Век технологий, как-никак. — Даже эту коротенькую фразу старик говорил долго и с надрывом. Было видно, что ему очень больно. Но показывать свою слабость Борисов не хотел, так что Семену оставалось только сделать вид, что он ничего не заметил. Вежливость — это взаимная ложь, от которой обоим собеседникам только хуже.

— Я, на самом деле, скорее отношусь именно к технологиям. Инженер-конструктор по образованию. А религии — это скорее что-то вроде хобби. Должно же быть у тридцатилетнего человека занятие на вечер. — Как ни странно, старик не выказал ни капельки неудовольствия.

— Это не важно, совсем не важно. Главное — знания, а остальное — так, ерунда. Что у вас написано в дипломе не имеет никакого отношения к тому, что находится в голове. Миша, оформи юношу в нашу небольшую экспедицию, я и так вижу, что в его отношении нам волноваться не о чем.

— Но… — попытался было возразить секретарь, но Семен мысленно уже расслабился. Он тоже умел читать людей, так что прекрасно понял, что решения старика уже ничто не изменит.

“Эта поездка точно будет крайне интересной”. — пронеслось у него в голове.

— Все готово?

— Да, Хозяин. Мы закончили со всем.

— Это заняло на четырнадцать лет больше, чем планировалось, мы сожалеем.

— В другое время я бы этого не простил, но сейчас ничто не может испортить мне настроение. Так что забудем.

— Спасибо, Хозяин!

— Значит, кандидат — один из этих людей?

— Именно так.

— У кого наилучшая совместимость?

— Вот этот. По нашим данным он профессиональный воин, сражался в нескольких войнах, не слишком психически устойчив, но это нам даже на руку.

— Нет, этот не подойдет. То, что вы передадите ему — невероятная ноша, еще ни один человек не испытывал подобного. Я не могу рисковать, ставя все на неуравновешенного убийцу. Кандидат должен быть умен, рассудителен, должен уметь приспосабливаться. У нас будут годы, чтобы подчинить его, но для начала он должен вырасти и стать сильным. Кто следующий?

— Этот. Совместимость ниже, но все равно в пределах допустимого.

— Он? Интересно…

— Док! — Чтобы в стуке двигателя можно было хоть что-то разобрать, Семену приходилось надрывать горло. Впрочем, за последние три года он уже более-менее привык. Пассажир дюнного вездехода дернулся и оторвал взгляд от проплывающих мимо бархан. На вид мужчине можно было дать лет пятьдесят, хотя могло быть и больше. В седеющих, но все еще густых волосах застрял песок, а тонкие морщинки у глаз сразу располагали к себе собеседников.

Он открыл рот, чтобы ответить, но сразу поперхнулся обжигающе горячим воздухом и закашлялся. В пустыне даже дышать нужно уметь. Семену пришлось отложить все вопросы на несколько часов. Дальше ехали в молчании, слушая лишь шум мотора. Если втянуться, эта музыка неплохо подходила к окружающим пейзажам.

Три дня назад в Каире большая группа людей, в число которых вошел и Семен, погрузилась на машины и стройной колонной отправилась прямиком в пустыню.

Все было как он и думал: после приказа Борисова его безо всяких лишних разговоров зачислили участником экспедиции, выдали аванс и сказали подъезжать на место встречи в обозначенный день и час.

В принципе, кроме двух вещей, все происходящее было для молодого человека рутиной: вот уже три с хвостиком года он занимался тем, что возил богатых туристов на частные экскурсии в пустыню Сахара.

Первой странностью был необычно большой гонорар, почти вчетверо превышающий его стандартную ставку. Но никаких подвохов найти не удалось, так что Семен списал все на сложности, связанные с состоянием старика, все-таки возраст, обозначаемый трехзначными числами — не шутки.

Второй несостыковкой стало то самое дикое собеседование. Обычно все было быстро и оперативно: он работал не сам по себе, так что с доверием к водителю проблем не возникало, а остальное его клиентов почти не интересовало. И уж точно не интересовало, какую религию он исповедует. Вспомнив о странном разговоре с Александром Павловичем, молодой человек не мог сдержать ухмылки. Но и это можно было списать на странности клиента, опять же, маразм и все такое.

А потому особенно долго раздумывать не было смысла. Собрался, заправил свою рабочую лошадку, закинул в кузов несколько канистр с топливом, кое-что поесть, кое-что попить, запер квартиру и поехал. С тех пор, как он покинул родину, Семен стал особенно легок на подъем.

И вот уже третий день колонна была в пути. Ехали неспеша: выезжали затемно, часам к одиннадцати останавливались, разбивали лагерь, проводя под тентами в теньке самый солнцепек, под вечер снова грузились и отправлялись в путь. Еще несколько часов по постепенно остывающим пескам — и новый, теперь уже ночной, привал.

При других обстоятельствах такая вальяжность Семена бы не устроила, но одна из машин — здоровенный грузовик на шести широких колесах, везла в своих недрах не только запас топлива на две недели беспрерывной езды всей колонне, но и много всяких полезных штуковин. А в дальнем его углу, питаемый от солнечных батарей на крыше, тихонько примостился священный Грааль любого бедуина — холодильник. На привалах никто не отказывал себе в удовольствии выудить из него бутылку ледяной воды, на таком солнцепеке бывшей вкуснее любого алкоголя.

Так что ехали с комфортом, к этому нельзя было придраться. Вот только было кое-что, чего Семен никак не мог понять. А именно: куда они ехали? Каир за спиной, вот только направление было выбрано так, что ни одна из известных ему достопримечательностей не была по пути. Только бескрайняя пустыня до горизонта, а потом граница с Суданом. И чего? Ладно, он не ради этого нанимался, ты везешь — тебе платят, но ему совершенно не хотелось следовать примеру сказочного Ивана: идти туда, незнамо куда. Но секретарь старика молчал как партизан, сам Борисов в путешествии вообще не выходил из машины, а все остальные участники экспедиции, включая водителя головной машины, также очень походили на персонажей фольклора.

А потому Семен решил расспросить последнего кандидата на обладание информацией. Врач Борисова также был не слишком многословным, сразу по остановке скрываясь в машине старика. Если тебе сто с гаком, так и вози с собой доктора, зачем сажать его в другой автомобиль? Странный, конечно, дедок. Впрочем, у всех свои тараканы и за столько лет немудрено накопить их слишком много.

Выругавшись про себя, Семен решил плюнуть пока на все, так и так до привала он ничего не выяснит.

Сняв с себя теперешнего весь груз ответственности, молодой человек положил локоть на изгиб двери и расфокусировал взгляд. Затормозить в случае чего он успеет, стаж и большое расстояние между машинами сыграют свою роль, а пока можно с головой уйти в себя.

Несмотря на гнетущий зной, становящийся с каждой минутой лишь сильнее, на сухость во рту, от которой не спастись даже литром воды, на текущий под одеждой горячий и липкий пот, несмотря на все это главной и единственной ассоциацией, которую вызывали у Семена окружающие их барханы, было море.

Вечный и постоянно меняющийся, океан песка засасывал взгляд, манил в свои смертельные объятья. Ему всегда нравилось это зрелище. Пожалуй, сложно найти человека, который занимается подобным делом и не испытывает того же трепета перед пустыней. Просто потому, что иначе эта работа превращается в пытку.

Странно, все-таки. Очень немногие местные жители могут выдержать такое, не считая всяких бедуинов и кочевников. А он, Семен Лебедев, родившийся и проведший большую часть жизни в Москве, где половину года снег с дождем, полюбил пустыню с первого взгляда. До сих пор не очень-то получалось объяснить, в чем состоит для него притягательность бесконечных песчаных волн. Единственное, что приходило на ум — фраза из великолепного старого фильма, который Семен пересматривал, наверное, раз пять, не меньше.

Океан не имеет памяти.

Пустыня также была лишена этого недостатка. В песчаном океане не имело значение ни то, что с тобой было, ни то, что с тобой будет. Бесконечное вверх-вниз с бархана на бархан словно убаюкивало воспоминания, лишало их силы, лишало значения, лишало влияния на человеческие жизни. А Семену так хотелось хоть немного, хоть на чуть-чуть вырваться из их оков.

— Дорогой, ты все собрал?

— Да!

— Точно?

— Да точно, точно! Ты меня уже двадцатый раз спрашиваешь.

— Просто потому, что слишком хорошо тебя знаю. Так, посмотрим… о, это что?

— Ой.

— Вот тебе и ой. Прячь давай.

— Что бы я без тебя делал!

— Что-что. Без меня, Санктус Кратидас Морфей, ты бы поехал в отпуск без документов.

— Нет, без тебя я бы вообще в отпуск не поехал! Было бы банально не с кем.

— Тоже верно.

— Ладно, может кое-что я и забываю, но устроить тебе сюрприз я не забыл.

— Ух ты! И что же это?

— Дурочка, ты не понимаешь значение слова “Сюрприз”? Если я расскажу, весь эффект пропадет.

— Зачем тогда соблазняешь?

— Чтобы ты еще больше этого ждала, естественно. Через три дня мы будем на месте, так что у тебя будет время помучаться.

— Ты страшный человек!

— Да, я такой! Ар-р-р!

— Мама, папа, я тоше хочу поиглать!

— Ланирис, почему ты не спишь?

— Вы меня лазбутили.

— Ох ты, какие мы нехорошие! Ну-ка давай, в кроватку и спать-спать-спать, завтра мы рано выезжаем.

— Не хочу спать! Хочу иглать с мамой и папой!

— Дорогая, маме с папой иногда надо поиграть вдвоем.

— Санктус…

— Чего я сказал?

— Нет! Иглать!

— Ладно, все-таки твой день рождения празднуем. Во что будем играть, маленькая?

— В плятки!

— Ну хорошо. А с мамой мы поиграем уже на отдыхе. Мама как раз успеет соскучиться по играм, может мне удастся ее уговорить сыграть во что-нибудь новенькое…

— Санктус Кратидас Морфей!

— Ладно-ладно, молчу. Беги, прячься, я считаю. Один, два, три…

Привал, как и всегда, разбили, когда дневной зной начал сдавать ночным морозам последние позиции. Машины остановились, на все еще теплый песок попрыгали люди, сразу занявшись лагерем. Молодой водитель был избавлен от этих хлопот — его делом был автомобиль, под который он сразу и залез. Причиной того, что сегодня они с доктором не смогли нормально поговорить был сломанный кондиционер в салоне, из-за чего без открытых окон авто превращалось в настоящую скороварку. И его задачей было разобраться с этим, а ужином займутся те, кто для этого нанимался. Доктор, как и раньше, тут же рванул в машину старика, но Семен знал, что сегодня мужчина вернется пораньше — он явно был не из забывчивых и держал в голове, что его попутчик хотел что-то спросить. А потому заниматься машиной можно было спокойно.

Минут через сорок неисправность была устранена и самопровозглашенный механик, вытирая руки спиртовой салфеткой, уселся на теплый капот. Идти за ужином он не спешил, порцию его все равно не тронут, так что можно было несколько минут поделать ничего. Кстати, между этим занятием и ничегонеделаньем существует огромная разница.

Так прошло еще полчаса. Только когда живот уже начал призывно урчать, Семену пришлось прекратить свое увлекательное занятие. Однако сегодня, похоже, сходить за ужином ему было не суждено. В свете фонарей на длинных ножках показался доктор, несущий в руках две тарелки с чем-то дымящимся. Вряд ли что-то изысканное, но повар у экспедиции был хороший, так что давиться не придется.

Протянув молодому человеку его порцию, мужчина присел рядом. Они, конечно, были знакомы. Доктора звали Вайдо Янсонс, так что догадаться о его происхождении было нетрудно. Прибалтика, издревле поставляющая миру янтарь, шпроты и шутки про медленных эстонцев. Впрочем, во всем кроме имени, он был самым обычным русским, так что с Семеном у них было о чем поговорить в те недолгие моменты, когда врач не страдал от жары и не занимался своим единственным пациентом.

Вот и теперь, в меру культурно поглощая горячую кашу, пара мужчин успешно начала разговор. Начали с банальных вопросов о самочувствии и жалоб на жару, затем пошли более серьезные — про спорт и политику, а когда на тарелках остались только черненькие чешуйки Вайдо уже рассказывал неприличный, но очень смешной анекдот про все тех же эстонцев. За едой говорить о важном никто не хотел.

Но вот отнесена обратно к полевой кухне посуда и на несколько секунд опускается неловкая пауза.

— Ты о чем-то хотел меня спросить, — не спросил, а сказал Вайдо.

— Да. Док, вот скажи мне: куда мы едем? — Семен постарался звучать как можно более вопросительно. — Я уже у всех спросил кроме тебя и самого старика, но никто ничего не знает. Я не так чтобы против, просто странно.

— Я тебе тоже ничего дельного не скажу. Максимум — ткну пальцем в горизонт, — мужчина усмехнулся.

— Тысячу лингамов тебе в… — на лице доктора проскочило изумление. Семен усмехнулся и почесал затылок. — Извиняюсь. Матом не приучен, а эмоции выражать надо. Не обращай внимания.

— Ну ладно…

— А кто он вообще такой? Что за птица? — Чтобы побыстрее избавиться от повисшей в воздухе неловкости, молодой человек задал новый вопрос, в общем-то не слишком его волновавший.

Вот только реакция доктора была совсем не такой, как он ожидал. Нет, страха во взгляде Вайдо не было, но вся та расслабленность и вальяжность, передавшаяся мужчине от предков и не зависящая от воспитания, резко исчезла. Он напрягся, выпрямил ссутулившуюся спину и даже пару раз — Семен не прыснул со смеху — покрутил головой, видимо проверяя, не подслушивают ли их.

— Слушай, тебе оно надо? — Что-то в его голосе настораживало, но от того любопытство разыгрывалось только сильнее. Слишком уж странным было поведение обычно спокойного доктора.

— Рассказывай, чай сейчас век свободного слова, — Вайдо явно колебался, но в конце концов естественное человеческое желание посплетничать победило.

— Ладно, слушай. Я работаю у него вот уже почти двадцать лет. Я пришел на эту должность преуспевающим, но не слишком известным врачом, а сейчас на моем счету десятки статей в лучших медицинских журналах Европы. А вот Александр Павлович каким был, таким и остался, разве что морщин на лице прибавилось, да рак в следующую стадию перешел. Думаю, что и в год моего рождения он был таким же — неприлично богатым и прилично больным.

Если бы он захотел, то купить пару районов того же Каира для него не составило бы труда. И я, если честно, так и не смог хоть примерно понять, откуда у него такие средства, — на этих словах речь доктора превратилась в тихий-тихий шепот, так что Семену пришлось наклоняться вперед, чтобы все слышать. — Он не бизнесмен, у него нет каких-то приносящих прибыль предприятий во владении, черт, да он основ экономики не знает! Но при этом из денег, которые он потратил при мне, выписывая десятки чеков, хватило бы нам с тобой на сотню безбедных жизней.

— Может он наследник какого-нибудь рода или что-нибудь вроде того. Сто лет назад в стране такое творилось, что я бы не удивлялся его теперешнему достатку. Золото белых и все такое, — изучение религий требовало неплохого знания истории, так что Семен мог сделать пару предположений. Однако Вайдо, как оказалось, тоже неплохо разбирался в предмете.

— Думаешь я об этом не думал? Двадцать лет, парень. Я и куда более безумные догадки строил. Вот только не сходится ничего. Я даже ради интереса провел целую исследовательскую работу.

— И что? — От всей этой истории так отчетливо пахло тайной, что аж в носу свербило. Конечно, любопытство кошку сгубило, но Семен считал себя умнее усатой-полосатой.

— Ничего, — доктор и сам явно был не в восторге. — Вернее, как. Ничего не понятно. Он не дворянин, не сын какого-то высокого члена собрания, даже не из богатой семьи. Судя по документам, он был самым обычным ребенком в многодетной семье рабочих. Единственное, что его выделяло — незаурядный ум, но и тут нельзя сказать, чтобы он был прямо гением. Получил высшее образование, прошел войну, ничем особенным не отличившись, но и не померев, что уже было очень хорошо, а потом просто отгородился от мира. Занимался какими-то исследованиями, непонятно для чего, непонятно для кого. Но именно тогда начал богатеть. Единственное, что приходит на ум — спонсорство от каких-то шишек. Вот только штука в том, что в те годы особо богатеть было, мягко говоря, вредно. Террор уже прошел, но и особо разгуляться было невозможно. А старик, тогда еще молодой парень вроде тебя, греб ассигнации даже не лопатой — сразу экскаватором.

Шли годы, сменялись генсеки, а Борисов продолжал заниматься своим непонятным делом, все также купаясь в рублях. На него не влияли ни инфляции, ни обвалы, он всегда оставался вне обычной жизни и обычных людей. Отправлял какие-то экспедиции по всему земному шару, я так и не узнал, за чем. Но просто список пунктов назначения поражает. Все шесть континентов, едва ли не каждый обитаемый остров Тихого океана, Арктика, Антарктика, складывается ощущение, что он стремился прощупать вообще всю планету. И это при том, что страну окружал железный занавес, шла холодная война и Союз ненавидела едва ли не половина мира.

Потом Горбачев закончил семидесятилетний эксперимент большевиков и сменилось тысячелетие. Где-то между этими событиями я стал его личным врачом. Еще произошла куча всякого и вот, судя по всему, его исследования подошли к концу. Потому как впервые за почти семьдесят лет старик покинул пределы страны. И сейчас мы с большой вероятностью едем туда, куда его привели десятки лет изысканий.

Семен долго переваривал полученные данные. Выходило, что он и еще куча народу направлялись к черту на рога по прихоти умирающего. С одной стороны, это все было настолько занимательно, что больше походило на начало фильма про лучшего в мире археолога, а не на простой, пусть и немного странный, контракт по перевозке. С другой же… ну, пожалуй, фраза “это все дурно пахнет” идеально отражала ситуацию.

Дураком молодой человек не был и прекрасно понимал, как устроен этот мир. Законное и мирное исследование в принципе не может привлечь такое внимание, а уж тем более обеспечивать человека миллионами на протяжении десятков лет. Странно, глупо и полностью в духе человечества. Вот только даже его довольно неплохо развитое воображение пасовало перед необходимостью придумать подходящую цель изысканий.

Обменявшись с Вайдо еще парой дежурных фраз, он пожелал доктору спокойной ночи и залез в машину. Спать Семен предпочитал именно так, убрав верх и наблюдая идеально чистое небо пустыни. Но сегодня ему не удалось привлечь внимание молодого человека. Даже засыпая он не переставал думать о том, что они найдут там, в конечной точке маршрута. Мозг подкидывал какие-то полубезумные догадки и сразу же отбрасывал их как совершенно несовместимые с реальностью. Сон упрямо не шел.

— Они зашевелились.

— Время пришло.

— Все решится в ближайшие дни.

— Так эти люди — их план?

— Судя по всему, да.

— Но что конкретно должно произойти? Граница между мирами непреодолима без согласия стражей.

— Посмотри на книжку в руках того старика. Чувствуешь?

— Невозможно! Эта магия не может попасть в руки людей, правила запрещают подобное! — Погодите… это же…

— А если для всех присутствующих?

— Невероятно! Как мы могли быть такими слепыми, что не заметили тысяч лет их подготовки? Ведь пусть мы не можем влиять на их миры, наблюдать нам никто не запрещал!

— Что?

— Что-что… да вся история этого мира закручена именно ради этого момента!

— Не преувеличивай…

— Я преуменьшаю! От шумеров до мусульман и от синтоизма до христианства — все эти сакральные знания, священные книги, толстенные талмуды, миллионы и миллионы строк! Все чтобы обмануть правила и суметь протащить в мир знания, которых там быть не должно!

— …

— Вот то-то же! Спорю, что предыдущие попытки не удавались по тем же самым причинам: темные каждый раз находили лазейки в правилах и ломали систему, с них станется!

— Что-то мне подсказывает, что это правда.

— Я же говорю: слепцы!

— Поздно убиваться! Теперь уже ничего не исправить, надо думать, что предпринимать. Одна мера уже готова, но теперь боюсь, что этого будет недостаточно. Как они вообще собрались протаскивать душу в первоначальном виде? Это, насколько я понимаю, необходимое условие?

— Да, иначе ей не удастся открыть все клетки, а значит и шанс темные упустят.

— Насколько я понимаю, сила Идола сделает дело.

— То есть через источник душа все-таки пройдет?

— Да, это бесспорно.

— Мы можем на нее повлиять по пути?

— Нет, исключено. Темные будут оберегать ее до самого вселения, пробиться невозможно.

— Тогда хотя бы послать ей сообщение? Никакого вмешательства, только информация.

— Это уже выполнимо, если постараться.

— Надо сделать. Мы должны хоть как-то дать понять этой душе, что происходит.

— Приложим все усилия.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

Утро следующего дня началось обычно. Побудка, завтрак, сборы, и, когда солнце показалось на востоке, колонна уже с полчаса преодолевала барханы. Починенный кондиционер приятно охлаждал лицо. В машине теперь было тихо и не нужно было дышать раскаленным воздухом пустыни. Вайдо в блаженстве откинулся на спинку сиденья, Семен изредка с грустью поглядывал на поднятое стекло.

Правда, теперь время можно было потратить на вещи более приземленные. То и дело в кабине звучал смех, в дело шли интересные истории из жизни, анекдоты, обсуждения всего и вся. После вчерашнего разговора мужчины явно сдружились на почве общей тайны. Под хорошую беседу дорога, как известно, тает словно мороженное на солнцепеке, так что следующие два дня прошли совершенно незаметно. На привалах, разобравшись со своими делами, Семен и Вайдо продолжали болтать. Заводить новые знакомства оба не слишком-то хотели, придерживаясь политики: “Хороших друзей не бывает много, а знакомых много и не надо”.

И вот, утром седьмого дня, не проехав и трети обычной дистанции, колонна резко затормозила. Доктор выскочил из кабины и рванулся в сторону машины Борисова, потому как, так или иначе, остановка явно была связана именно с ним. Либо старику неожиданно стало плохо, либо…

— Мы на месте, разбиваемся, — всунувшаяся в приоткрытую дверь седая голова Вайдо разъяснила ситуацию.

— На месте? Где? Чем эта пустыня отличается от пустыни километр назад?

— Меня не спрашивай, я все также ничего не знаю.

— Стрелу Артемиды тебе в колено… кхм, да. Ладно, вылезаю.

Посреди ничего оперативно развернулся небольшой лагерь. На этот раз палатками и походной кухней дело не ограничилось, из машин были выужены какие-то сложные приборы на треногах, непонятные структуры из зеркал, линз, призм и еще множества оптического оборудования, на раздвижных столиках появились громоздкие компьютеры. Все явно было очень серьезно.

Все участники экспедиции, включая Семена, были приставлены к делу, и компания собралась, мягко говоря, необычная. Еще в начале путешествия, во время небольшой церемонии знакомства молодой человек заметил, что с ними едут не абы-какие люди. Кроме людей служебных: его, доктора, секретаря старика, кока и еще пяти водителей присутствовала настоящая группа захвата, как в плохом американском кино: семь крутых парней в камуфляже, при оружии и все в боевых шрамах. К этим ребятам Семен, честно сказать, боялся подходить, но все-таки смог перебороть себя и задать каждому вопрос про пункт назначения. Понятно, безуспешно. Также присутствовало больше десятка докторов наук разных областей от геологии до астрономии, в общем-то приятных людей, правда, в отличие от вояк и рабочих они не были русскими. К счастью, с языками у Семена все было неплохо, так что объясняться с ученой братией он мог достаточно свободно. Всего, включая самого Александра Павловича, в поездке приняли участие двадцать восемь человек.

И сейчас двадцать семь из них копошились, что-то перетаскивая и устанавливая, то и дело сверяясь с подробным планом. План, естественно, составлял Борисов. Жара только-только начиналась, так что работать можно было без особого напряга, а потому уже через три четверти часа все было готово. Последний раз сверив все со схемой, тот самый низенький мужичок, что мучал Семена на собеседовании, открыл дверь головной машины и протянул внутрь руку.

Старик, похоже, за эту поездку постарел больше, чем за последний десяток лет. Теперь он больше походил на персонажа фильма “Мумия”, чем на живого человека. Так или иначе, но неделя в пустыне не может пройти бесследно, тем более в таком возрасте. Однако его взгляд был ясен и чист, а рука, лежащая на плече секретаря, нисколько не тряслась. Дождавшись, пока все замолчат, он начал свою речь.

— Итак, ты все запомнила?

— Да, Господин.

— Повтори, я должен быть уверен. Ошибки недопустимы, ты должна это понимать.

— Конечно, Господин. Моя задача — передать ему Дары, после чего отправить к Источнику. Я не могу показывать, что он изначально был целью, а прийти к этому по ходу дела, словно это моя прихоть. Также желательно создать у человека благоприятное впечатление о себе, пусть минимальное.

— Все верно. Я рассчитываю на тебя.

— Не волнуйтесь, Господин, я ни в коем случае вас не подведу, вся моя жизнь была ради этого момента, я это чувствую.

— Отлично. На этом все, проход скоро откроется, объяснять, что с тобой будет в случае провала не буду — сама понимаешь.

— До свидания, Господин.

— Много лет я работал над, казалось бы, невозможным, — голос старика дребезжал, словно неисправный патефон, но в нем буквально сквозила сила. Странное сочетание, но от того оно внушало только большее уважение. — И вот, сегодня, я, наконец, исполню свою мечту! Вы все не можете себе даже представить, какое это наслаждение — преуспеть после семидесяти лет упорного труда.

Повисла немного неловкая тишина, во время которой Борисов, порывшись во внутренних карманах, выудил оттуда толстенькую записную книжечку. Замусоленная, потертая, ее явно открывали и закрывали несчетное число раз. Однако в остальном она была вполне обыч…

Семен замер как статуя в музее восковых фигур. Стоило его взгляду сфокусироваться на кожаном корешке, как его сознание словно бы пронзили раскаленным прутом. Ощущение длилось всего мгновение, он даже не успел осознать боль, но воспоминание о произошедшем крепко держалось в сознании. Откуда-то сбоку раздался сдавленный кашель. Один из вояк с недоумением потирал висок и почему-то Семен не сомневался: тот испытал то же самое. Также как один из ученых, сейчас ошарашенно уставившийся на книжечку. Вот только кроме них троих остальные явно ничего не заметили.

Но как? Ведь даже теперь, когда с ним все было в порядке, он продолжал отчетливо ощущать от странного блокнота нечто… Иное. Словно дымка миража закрывала коричневую обложку, не давая рассмотреть ее внимательнее. А видел ли сам старик это? Отличный вопрос.

— Здесь собраны плоды моего труда, — он раскрыл книжечку ближе к концу и прищурился, вглядываясь в строки.

А затем началась настоящая чертовщина.

— Abbassiz abbissa imvo… — Семен знал много языков, давались они ему легко, так что и мертвый язык врачей и Святого Престола он более-менее понимал. Борисов заговорил на латыни. Вот только на латыни настолько исковерканной, что смысл понять было практически невозможно. И эти ошибки явно были сделаны намеренно, потому что произношение у старика было великолепным.

Он уже хотел открыть рот и выразить свое недоумение и недовольство, когда понял, что тело отказывалось слушаться. Он словно оказался в коме, только глаза едва-едва двигались и, судя по всему, все вокруг, исключая самого Александра Павловича, оказались точно в такой же ситуации.

“Это ведь глупо!” — Так бы Семен крикнул, если бы мог открыть рот. Какие, ко всем демонам, заклинания на то, что так и хотелось назвать темной латынью? Они ведь не в фильме ужасов и точно не похожи на участников шабаша на Лысой горе. Вот только он и еще двадцать шесть живых статуй разбивали все аргументы в пух и прах.

Между тем, кроме их неожиданного превращения в доисторических комаров, ничего не происходило. Старик все также читал свою белиберду, но никаких последующих феноменов, ожидаемых в подобной ситуации, не происходило. Ни молний с неба, ни столбов света, ни появления жутких монстров или тарелки НЛО. Со стороны они, должно быть, выглядели как самый внимательный класс на свете, с упоением слушающий учителя.

Десять секунд, двадцать, сорок. Ничего. Семен не знал, что творится в головах у остальных, но ему постепенно становилось просто дико смешно. Несмотря на всю дикость ситуации, несмотря на потенциальную возможность появления из земли огромных челюстей, ему хотелось хохотать, но, казалось, его тело перестало даже дышать.

На смену приступу смеха пришло безразличие. Все больше и больше это походило на представление профессионального гипнотизера. От нечего делать, Семен перевел взгляд с лица старика, уже ярко-красного от напряжения, на его руки.

И вот тут ему стало по-настоящему страшно. Да, в окружающем мире ничего не происходило, но только теперь стало понятно, что весь этот бред предназначался для потрепанной книжечки. Марево над ней не просто сгустилось, теперь оно испускало во все стороны лучи мутного, грязно-серого света. И от него ощущалась просто невероятная сила, подавляющая и гнетущая.

С каждой секундой свечение становилось только сильнее, постепенно распространяясь за пределы книжки. Семен был почти уверен, что теперь его видят все присутствующие. Секунды теперь тянулись жутко медленно, сопровождаясь мерным расширением серого ореола. Спустя десять минут грудь старика уже скрылась за мутным сиянием, а через двадцать можно было разглядеть только одетые в шлепанцы ноги.

Когда сфера света коснулась песка, с ней начало происходить новое превращение. Границы сияния постепенно становились четче, а его форма начала меняться. Через четверть часа стало понятно, что это человеческая фигура, а потом обрисовались и более тонкие контуры.

Когда посреди лагеря, уже больше часа слышащего лишь монотонное бормотание старика, материализовалась изящная женская фигура в изысканном платье, с Семена сошел уже двадцать седьмой пот. От гостьи чувствовалась такая мощь, что хотелось опуститься на колени и вжаться лбом в землю. Правда, уже спустя несколько секунд, ощущение пропало. Как и серое сияние. Как и массовый паралич.

— Катарум Рангой Таниль, согласен ли ты сделать своей женой и рабой эту женщину?

— Согласен.

— Илия Немай Балит, согласна ли ты стать женой и рабой великому Кагану?

— Согласна…

— Силой Великого, я, глава церкви Его, объявляю о заключении этого союза! Да будут ему свидетелями небеса, да сохранит земля его во веки веков! Слава Кагану!

— Слава!

— Слава!

— Слава!

— А теперь, проводим Кагана и его новую спутницу в опочивальню!

— Славных потомков великому Кагану!

— Ура!

— Ура!

— Ура!

Женщина, появившаяся из того жуткого сияния, не двигалась с места. Она явно не была парализована, как они все мгновение назад, но в ясных голубых глазах не было ни капельки жизни, словно они принадлежали кукле. Это, впрочем, ничуть не лишало ее привлекательности. Даже довольно консервативный наряд, в котором отсутствовали так популярные сейчас в мире вырезы, не мог скрыть совершенных изгибов ее тела, а лицо, пусть сейчас больше похожее на маску, едва ли не светилось красотой.

Во взгляде Борисова сияло торжество. Даже если бы его задумка прошла не по плану, это все равно было невероятно. Но Семен, как, скорее всего, и все остальные, прекрасно понимал, что все прошло идеально и случившееся — лишь начало чего-то куда более масштабного. Вот только они находились не в голливудском фильме и главного героя, который бы успел в последнюю секунду победить злого гения, пока тот произносит победную тираду, среди них не было.

Несмотря на то, что окаменение прошло, никто не спешил бросаться на старика с кулаками, выбивать у него из рук бесовскую книжицу или пытаться что-то сделать с непонятной женщиной. Все без исключения, даже бывалые солдаты, попадали на колени от полного истощения физических и психологических сил. Внутренние ресурсы организма были полностью исчерпаны, сейчас не то, что куда-то бежать, даже биение сердца выжимало последние силы. Слишком уж жутким был для них последний час.

Старик, тем временем, не стоял на месте. В нем словно открылось второе дыхание, а тело помолодело вдвое: один, без помощи своего секретаря, он бодрым шагом направился к расставленной немного в стороне аппаратуре.

— Зачем? — слова одного из ученых, того, что, как и Семен, заметил странность записной книжки до начала того ритуала, были похожи скорее на хрип, чем на человеческую речь. Но Борисов услышал и понял вопрос.

— Чтобы никто ничего не заподозрил, — он не отвлекался, сухие, сморщенные пальцы летали над клавиатурой, вероятно, снося все системы под ноль. — Мое имя после сегодняшнего дня не должно быть запятнано. Наша экспедиция просто оказалась неудачной. Песчаная буря, нападение боевиков, взрыв топлива. Они придумают, что написать в газеты. Всегда придумывали. А главное, вы все должны были оставаться в неведении до последнего момента, иначе кто-то мог мне помешать. Я, в конце концов, не чемпион по борьбе.

Семен не мог винить старика за излишнюю разговорчивость. Если бы его план, вынашиваемый столько лет, наконец осуществился, он бы тоже не преминул поделиться своими мыслями. Да и в конце концов, это не было такой уж большой тайной.

— А мы зачем? — Другой доктор наук, обливаясь потом, смог произнести не одно, а целых три слова.

— А на этот вопрос вам ответит наша гостья… — довольно потирая руки, Борисов кивнул в сторону все еще неподвижной женщины. — Когда очнется от своего сна, конечно.

— Кто она? — Вайдо был тем, кто задал этот, интересующий всех, вопрос.

— Она? Богиня, конечно, кто же еще? Я думал вы умнее, добрый доктор. Богиня, единственная истинная богиня среди всех существующих богов всех существующих религий! Я посвятил этому столько лет… вот вы, молодой человек, — костлявый палец Борисова уткнулся прямо в Семена. — Вы говорите, что знаете о религиях. Скажите всем присутствующим, сколько существует в мире разных верований?

— Тысячи, — выдавил из себя молодой человек, прокрутив в голове все накопленные знания о культурах разных стран и народов.

— Вот именно! — старик явно наслаждался происходящим. — Невежественные люди считают, что кроме христианства, мусульманства, буддизма и еще нескольких, других верований нет. Но вы сказали совершенно верно, мало того, что каждая из этих огромных религий делится на множество ветвей, так еще существуют сотни самостоятельных потоков. Хасидизм, хайманот, фарисейство, квакерство, азракиты и суфриты, калам, легизм, шаманизм, инки, сатанизм, тхеравада, лютеранство, майя, нитирэн-сю, греки, сингон, шактизм, вайшешика, бон, баптизм, санкхья, розенкрейцеры, тарикат, зороастризм, езидизм, древние египтяне, синтоизм, австралийские аборигены, хоа-хао, дигамбары, вуду, дин-и иллахи, айтеки, борбориты, нетурей карто, скандинавские язычники, тантризм, шумеры, оккультизм, джаинисты, бурханизм…

Он говорил без остановки, называя в разнобой верования всех эпох и континентов, кажется, даже не переводя дыхание. Семен безо всякого стеснения называл себя человеком, глубоко разбирающимся в проблеме, но тут нельзя было не признать — шесть лет хобби не сравнятся с семьюдесятью годами одержимости. Казалось, что внутри старика включилась старая скрипучая грам-пластинка, настолько быстро и четко он проговаривал все эти, под час крайне сложные, названия. Несмотря на возраст, память у него была великолепная, где-то на сотой религии Семен сбился, но этот монолог продолжался потом еще минимум пару минут. Пока, наконец, Борисов не осознал, что, мягко говоря, увлекся.

— Кхм… да. О чем я? А! Так вот, религий тысячи и почти все они в чем-то правы, а в чем-то ошибаются. Но я, Я! я нашел истину! Благодаря мне этот мир снова увидит свою единственную богиню!

— Верно, старик. И первыми этой чести удостоились вы.

— Ну что, Зверь, твоя посланница, наконец, прибыла?

— Да, Хозяин.

— До сих пор поражаюсь, как ты смог так распространить свое влияние.

— Просто остальные не готовы жертвовать силу своим мирам, жадничают, ленятся… А я хочу, чтобы вся планета утонула в жажде силы и ничем ради этого не брезгую.

— Ну что же, это похвально. Из всех миров твой определенно на первом месте. Правда не знаю, что будет через пару тысяч лет, ведь люди развиваются быстро. Как бы твои человечки не потерялись в этом желании…

— Что вы сказали, Хозяин?

— Не важно. Все равно ваша сущность не изменится от моих слов. Она точно справится, эта девчонка?

— Да, Хозяин. Она — лучшая из всех. К тому же наши сущности, что она несет с собой, подавят любые попытки к сопротивлению.

— Надеюсь на это. Второй попытки может не представиться еще много лет.

Голос пленительный и чарующий, звучащий словно бы не в головах, а в сердцах человеческих. Слова чужого языка, неизвестного никому из присутствующих, тем не менее, были понятны где-то на подсознательном уровне, словно бы люди знали его когда-то, но позабыли и теперь лишь пробуждали старые воспоминания. Не требовалось долго думать, чтобы понять, кто вступил в разговор.

— Госпожа! — Старик словно забыл про разваливающийся организм, сморщенное тело рванулось вперед и рухнуло на колени прямо перед богиней.

Да, без прикрас и преувеличений, она была богиней. И причиной была не красота, после пробуждения незнакомки ставшая еще ослепительней. Семен испытывал нечто похожее лишь раз в своей жизни, когда полгода назад попал в песчаную бурю. Ощущение своей полной ничтожности и беспомощности перед лицом неукротимой стихии. Тогда он уже прощался с жизнью, ощущая, как подергивается его машина, угрожая оторваться от песка и улететь в небо. Благо, бедствие захватило молодого человека лишь самым своим краешком. Но сейчас он и все присутствующие находились в самом эпицентре шторма, разумного и вряд ли дружелюбно настроенного.

— Ты хорошо поработал, старик, — на ее губах промелькнула мимолетная улыбка. Впрочем, Борисову хватило и этого: глаза старика тут же увлажнились, а лицо исказила гримаса невероятного блаженства. — Посмотрим, что у нас тут…

Ясные голубые глаза окинули толпу замерших от шока и страха людей. В раскаленном воздухе запахло мочей и рвотой, не всем хватило мужества и крепости кишок, чтобы выдержать этот взгляд. Чуть вздернутый носик богини сморщился, но делать она ничего не стала.

— Кто из вас смог ощутить меня заранее?

Постановка вопроса была очень странной, пока Семен не вспомнил марево, закрывавшее книжечку Борисова. Он и правда увидел его еще до начала всего этого. Скрываться и врать не было ни сил, ни возможностей, ни желания. В воздух поднялась его нетвердая рука. Спустя пару секунд руки подняли еще трое. Кроме бойца и ученого, которых молодому человеку удалось вычислить, был еще один “счастливчик”. Вайдо Янсонс, доктор, с которым Семен так сдружился за эти дни.

— Четверо? Как занимательно… — она не шутила, в голубых глазах и правда вспыхнули искорки интереса. — Знаете, в честь моего возвращения я хочу одарить одного из вас. Будем считать это, скажем так, приветственным подарком. Встаньте.

Стоило мысли о том, что это невозможно, ворваться в сознание, как Семен уже ощутил невероятный прилив сил. Он даже не знал, с чем это можно сравнить, ведь никогда не испытывал ничего подобного. Словно пустыня разом превратилась в колышущийся океан. Он не встал, он вскочил с горячего песка, хотелось прыгать, бегать, делать хоть что-нибудь, чтобы хоть немного уменьшить полыхающее в мышцах пламя.

Естественно, он был не один такой. Еще три фигуры сейчас приплясывали на месте, на в силах сдерживать свои порывы. Вот только что-то подсказывало Семену, что ничем хорошим это не закончится. Предчувствие его не подвело.

— Я сказала про подарок одному из вас, но кто именно его получит — решать вам, — чарующий голос богини не допускал вариантов. — Приз получит сильнейший и единственный. Деритесь насмерть!

На секунду воцарилась полнейшая тишина, нарушаемая лишь диким биением сердец и шелестом рассыпающегося в труху автомата спецназовца. Ни у кого не возникло даже мысли о том, что эти слова — просто жесткая шутка или глупый розыгрыш. В голосе богини был слышен непреодолимый закон, нарушение которого приравнивалось к страшнейшему из грехов. Семен буквально ощутил, как трещат его кости, а волосы на голове встают дыбом, когда вся мощь этого приказа обрушилась на его смертное тело.

А затем, словно снятое со стоп-кадра кино, мир закружился в бешенном танце.

Ученый, до этого выглядевший пусть взволнованным и испуганным, но не потерявшим достоинства, превратился в едва шевелящийся комок стонов и причитаний. Видимо, он только сейчас понял, что происходящее вокруг — не сон и не розыгрыш.

Боец, напротив, явно воодушевился. В его глазах читалась неприкрытая агрессия и жажда чужой крови. Жуткое зрелище, особенно когда у такого человека в руках армейский нож. Лишь война могла столкнуть двух таких непохожих персонажей в таких первобытных обстоятельствах: убей или убью тебя. И не было никаких сомнений, кто выйдет победителем из этой схватки.

Рукоять кинжала с тошнотворным хрустом врезалась в череп доктора наук. Еще двенадцать дюймов стали к тому моменту уже были внутри его серого вещества. Свернувшееся калачиком тело обмякло и затихло, этот, наверняка выдающийся человек уже никогда не сделает ни одного открытия.

Зрелище это было страшным, вот только сейчас Семена волновало отнюдь не оно. И даже не человек, шедший на него в атаку. Неуклюжими движениями, покрывая ладони порезами, молодой водитель отмахивался от скальпеля, крепко сжатого в руке Вайдо Янсонса.

В глубоко посаженных глазах доктора горел страх. Сейчас ему было плевать на все награды и призы. Он просто не хотел умирать. Тот, кто всю свою жизнь спасал людей, перед лицом смерти предал данную когда-то клятву “не навреди”. Желание жить — величайшее стремление всего, что этой жизнью обладает, взяло верх над моралью, этикой, товариществом и всем тем, что бережно взращивала в человеке цивилизация. Перед лицом смертельной угрозы показались все те первобытные инстинкты, что обычно мирно спали внутри.

Несмотря на то, что два пальца из десяти перестали ощущаться, а по рукам стекала теплая и липкая кровь, Семен думал совсем о другом. Его волновал один-единственный вопрос. Почему он в порядке? Ученый, не способный в последнюю секунду перед смертью перестать рыдать и пачкать рубашку слюнями, солдат, сейчас с остервенением покрывающий его труп десятками ударов и доктор, с диким смехом пытающийся всадить молодому человеку в горло острое лезвие.

Чем он, простой водитель, в прошлом отличный инженер и ужасный муж, чем он заслужил эту муку: кристально чистым сознанием осознавать чужое безумие? Это не был страх, отвращение, пренебрежение… он не испытывал к этим людям ненависти или жалости, не хотел их смерти, как и не хотел их спасения. Он просто смотрел. Даже не так. Он наблюдал. Как ученый, постукивающий по стеклу клетки с красноглазыми крысками.

Семен был абсолютно спокоен. Он не пытался сделать ничего, что бы изменило ситуацию в ту или иную сторону. Даже сердце билось ровно и четко, словно не висела на волоске его жизнь. И вот именно это состояние было самой настоящей пыткой. Где-то там, очень глубоко, молодой человек бился в дикой агонии, наблюдая, словно бы со стороны за движениями своих же рук. Боль была не физической, но от того казалась в сотни раз страшнее. Ощущение пустоты разрывало его на части, затем собирало по кусочкам и снова дробило миллионами осколков.

Он не знал, сколько это длилось, но, когда пришел в себя, представшая перед его глазами картина была, мягко говоря, неприятной. Все три тела, включая уже давно мертвого ученого, растекались по песку неясным кровавым месивом, в котором угадать человека можно было только по обрывкам одежды. Судя по всему, соревнование подошло к концу. Вот только победитель был уж слишком неожиданным.

— А ты мне нравишься, — горячее дыхание обожгло Семену ухо. Дернувшись словно ужаленный, он на одних рефлексах махнул себе за спину рукой. Однако кулак, вместо того чтобы встретить сопротивление, прошел через пустоту. Богиня стояла на том же месте, где и раньше.

— Почему? — сил, еще недавно бивших через край, хватило только на едва слышный шепот.

— Ты единственный, кто сохранил ясность рассудка. Это похвально. Что бы ты не думал, я не жестока, наоборот, предпочитаю разум мышцам.

Тонкий женский силуэт сейчас сидел в глубоком кресле с высокой спинкой. Семену такие всегда очень нравились, в детстве, он это отчетливо помнил, такое стояло в доме его деда. Красивое, чем-то похожее на раскрывшего пасть бегемота, уже тогда очень старое, но от того только более удобное. Не раз и не два отец находил его уснувшим в этом пережитке старинного максимализма. К сожалению, тот дом, а вместе с ним и кресло, исчезли в страшном пожаре.

И вот, сейчас, богиня заняла его любимое место. Было ли это простым совпадением или она как-то выудила эти воспоминания из его головы — он не знал и не хотел знать.

— Нет, — потребность ей возразить поднялась откуда-то из самых глубин его души. — Я потерялся в собственном бездействии. Это не то же самое. Я проиграл.

— Как ты смеешь ставить под сом… — Борисов, сейчас, словно верный дворецкий стоявший за плечом богини, попытался вставить свои пять копеек. Старик явно испытывал к этой женщине не столько страх и благоговение, сколько самую настоящую любовь.

— Хватит, — ее голос был, как и раньше, тверд и строг. — Я, кажется, сказала, что победителем становится тот, кто выживет. Так что это ты.

— Мне ничего от вас не нужно, — молодой человек даже сам поразился своей наглости.

— Почему же? Я могу подарить тебе богатство, славу, женщин, вечную жизнь! Все, о чем мечтают другие может стать твоим, — она не уговаривала, просто констатировала факты. Но именно поэтому его отказ был еще более грубым.

— Нет. Я не хочу заключать сделок ни с богом, ни с дьяволом. Можете превратить меня в подливку для спагетти, как этих бедолаг, но я пас.

— Да уж… — она чуть наклонилась вперед. — Из них всех ты точно лучший. Знай же, что и это испытание ты прошел. А теперь — до скорой встречи.

Это были последние слова, что Семен Лебедев услышал в этой жизни.

— Сообщение было доставлено?

— Ну… не совсем…

— Выражайся яснее, мы тут все в одной лодке, нет смысла юлить.

— Его душа охранялась, мы не смогли вмешаться напрямую.

— Все предусмотрели. Вот за… погоди. Почему тогда “не совсем”?

— Потому что кое-что передать все-таки получилось. Правда, из-за надзора темных, послание осталось неактивным и останется таковым до выполнения одного условия.

— Какого же?

— Вступления его души в контакт с Искрой нашей силы, это нужно для активации.

— А он находится в мире Монарха, где наша сила ограничена одной-единственной Искрой… великолепно. Контакт, как я понимаю, должен быть прямым, а не косвенным?

— К сожалению, да…

— Да уж. Положение, мягко говоря, не радужное. Нам снова придется надеяться лишь на нее.

— Кого?

— Старуху-судьбу, будь она не ладна…

Глава 1

Пробуждение было… никаким. Сплошная пустота, такая, какой атеисты описывают посмертие. Единственное отличие — полностью рабочее сознание, оказавшееся запертым в клетке без зрения, слуха, осязания… правда, вместе с чувствами пропало и ощущение времени, так что подобное существование не было для Семена тягостным. Он думал обо всем, что произошло, о богине, о старике Борисове, сейчас, вероятно, все еще лижущем этой женщине пятки, о бесславной смерти доброго доктора Вайдо, не перенесшего страх смерти, об остальных участниках экспедиции, чьи судьбы, вероятно, были ничуть не лучше…

Конечно, он думал и о себе. О том, был ли он сейчас мертв или жив, о том, как глупо повелся на большой гонорар, хотя глубоко внутри всегда подозревал, что дело нечисто, о том, что вообще привело его в столицу древнего государства и даже о той, что осталась там, на родине. Много мыслей, пожалуй, даже слишком много. Слишком много для одного сознания, витающего в бесконечном ничто.

Но нет в этом мире абсолютных вещей и даже вечность имеет привычку заканчиваться. Вначале пришло странное ощущение присутствия, неопределенного, эфемерного, едва различимого. Ничто исчезло, заменившись тьмой и тишиной, а значит, он сам стал чем-то реальным. Похоже, наградой богини все-таки была не смерть. Что же, он этого не просил, но и на том спасибо.

Вскоре простое ощущение начало расти, становясь словно бы шире. Неясные толчки, какие-то покалывания, шевеления где-то на краю восприятия. Затем кромешная тьма уступила место каким-то цветным пятнам, кругам на черном фоне, непонятным фигурам, слишком аморфным, чтобы можно было их разобрать. Однако сам этот процесс был настолько занимательным, что Семен даже не думал о времени, полностью погрузившись в происходящие с ним перемены. То и дело сознание проваливалось куда-то глубоко, лишая себя удовольствия наблюдения за всеми этими, почти магическими, трансформациями. Вместо этого он видел сны. Очень реальные, словно бы кинозаписи чьих-то воспоминаний. Иногда его собственных, иногда принадлежавших другим людям, иногда кому-то совсем непонятному.

А потом он понял все. Оно, понимание, пришло как-то само собой, резко и сразу. Ему часто снились последние минуты: паралич, богиня, схватка с Вайдо, бессмысленный спор с высшим существом. Чаще всего всплывала в сознании та беспомощность, которую ему довелось испытать. Этот раз не стал исключением. На него падал скальпель. Острая, даже на вид, блестящая хирургическая сталь, вопреки своему предназначению, готовая оборвать чужую жизнь. Обычно Семен не успевал защититься, металл вгрызался в шею и сон заканчивался. Но теперь что-то изменилось. Что именно, он понял лишь очнувшись и какое-то время пытаясь повторить то ощущение. Ощущение руки, его руки, выброшенной навстречу смертельному лезвию.

Получилось не сразу, не с первого и даже не с десятого раза. Но в конце концов он смог почувствовать ее. Собственную правую руку. А затем его разум снова окутал сон, на этот раз — без сновидений.

Он был ребенком. Вернее, плодом в женской утробе, медленно развивающимся в новый живой организм. Там, на Земле, Семен Лебедев не был полным профаном по части современной литературы и начинал читать пару книжек, в которых главной идеей было перерождение человека в другом теле и, зачастую, мире. Тогда ему не понравилось, слишком уж фантастически выглядела эта концепция, куда невероятнее, чем путешествия во времени или магия. Однако сейчас все было иначе.

Даром богини стало новое рождение. Вторая попытка, если так можно выразиться. Действительно невероятный приз, особенно с учетом того, что он его не заслужил.

Семен думал над одним вопросом. Согласился бы он принять этот подарок, если бы знал, в чем он заключается? Согласился бы обменять жизни трех невинных человек на одну, для себя?

Сотни раз он пытался бросить эти мысли, говоря себе, что уже ничего не исправить и не повернуть назад. Потому что понимал, что, когда ответ будет дан четко и однозначно, это навсегда изменит его, каким бы этот ответ ни был. Но звук втыкаемого в тело ножа и безумные глаза доктора Вайдо Янсонса не позволяли ему оставить это позади.

Он не был святым и, хотя бы самому себе, честно признавался, что соблазн новой жизни был для него огромен. Ту, старую жизнь, он испортил почти окончательно и шанс начать все заново казался настоящим благословением. Вот только достоин ли этого он, Семен Лебедев, тридцатилетний инженер из Москвы?

Сколько времени он провел в этом самокопании, никто не смог бы сказать. Но в результате ответ все-таки был найден. И ответом было слово: “Нет”. Дело было не в количестве жизней, лежащих на чашах весов. И даже не в том, была ли та, первая жизнь, хорошей или плохой. Он просто не имел права решать. Не имел полномочий распоряжаться чужими жизнями, ради себя или ради кого бы то ни было.

Он думал, что разрешение этой дилеммы даст облегчение, но все было точно наоборот. Ответственность за чужие жизни легла на его плечи непомерным грузом. Три человека, может быть не самых лучших, может быть совершавших ошибки, может быть даже заслуживавших наказания. Но точно не заслуживавших смерти. Они словно стояли за его спиной, молча, неподвижно, наблюдая за ним, готовые в любую секунду обвинить в неправильном использовании их жизней. И только после того, как он дал самому себе обещание прожить новую жизнь достойно и не допустить старых ошибок, настолько твердое, насколько мог представить, стальные тиски, сдавливающие разум, немного ослабли.

Вряд ли существовал в истории другой человек, способный изнутри проследить процесс развития человека от зародыша к новорожденному. Уроки биологии в школе Семен слушал вполуха, да и вряд ли строгая учительница в черепаховых очках стала бы расписывать этапы развития плода, но кое-что в его мозгу все-таки осталось. К примеру, то, что сейчас размером он не превышает ноготь, ведь ему совсем недавно удалось почувствовать собственное тело, а значит и развивается он еще совсем недолго.

Отдельного рассмотрения заслуживал вопрос о том, чем же он думал, если нормальные мозги появятся значительно позже. Где хранятся воспоминания за тридцать лет, как он может формулировать стройные фразы и предложения. Ответ, однако, был столь же очевиден, сколь и невероятен: думало не тело, думала душа. Хотя, если задуматься, это было достаточно логично. Иначе сам феномен перерождения оказывался полнейшим бредом.

Итак, душа существует и земные атеисты жестоко ошибались. Впрочем, существует богиня и тут ошибались вообще все. Но сейчас его это не должно волновать. Он — душа в оболочке длиной в несколько сантиметров, находящейся внутри женского тела. Такую матрешку сложно было бы представить даже в самой жуткой психоделике.

Но, с другой стороны, это дает новые идеи для размышлений. К примеру, вот люди, находящиеся в коматозном состоянии, они лишились своей души? Или она в них просто… что? Уснула? И куда попадают души после смерти? Потому как его случай явно следует считать исключением из правила. Означает ли это, что существуют рай и ад, или хотя бы некое их подобие? И может ли он существовать вне тела, как призрак?

Сотни вопросов, никаких ответов. Впрочем, это лишь подогревало его любопытство. С нескрываемым интересом он наблюдал за происходящими изменениями: за улучшением зрения, появлением слуха, осознанием своего организма. Со временем мир, раньше заключенный внутри маленького тельца, стал расширяться. Мерное сердцебиение его матери, розовато-красное марево перед глазами, когда “снаружи” был день и темнота ночью, ощущение верха и низа, скрадываемое окружающей его жидкостью, толчки и покачивания от передвижений женщины, теплота от прикосновений ее рук.

Он слышал и другие звуки: чьи-то разговоры, неразборчивые из-за преграды плоти, шум улиц, музыку, очень приятную и мелодичную, хотя фанату рока, живущему внутри, не хватало басов и ударных, стуки, скрипы, иногда стоны, достаточно откровенные и вполне однозначные.

Его убежище становилось все меньше и меньше, вскоре, чтобы просто пошевелить руками, приходилось прикладывать большие усилия. Хотя, конечно, это он сам рос и вскоре должно было подойти время его рождения.

Сказать, что он был в предвкушении — значит ничего не сказать. Каким будет его новая семья? Есть ли у него братья или сестры? Был ли мир, в котором он оказался, еще Землей или богиня обслуживала не только солнечную систему? Вопросы, вопросы, вопросы… снова эти загнутые палочки в конце фраз. Нигде от них не спрятаться.

И когда стенки его, теперь уже, скорее, темницы, в первый раз конвульсивно сжались, он понял, что вскоре сможет получить хоть какие-то ответы.

Глава 2

Говорят, что роды для женщины — один из самых болезненных процессов, какие только бывают на свете. Так вот он теперь мог сказать, что для младенца это тоже не самое приятное действо. Схватки становились все сильнее, казалось, что его просто раздавит, когда-то бывшее таким большим и просторным, его пристанище превратилось в пыточную камеру пострашнее железной девы.

Снаружи было, пожалуй, слишком шумно. Топот чьих-то ног, строгие и спокойные приказы, видимо врача, стоны, странно, но почему-то мужские… однако громче всего этого, конечно, были женские вопли. Несложно было догадаться, кто их издавал. Он не знал, оставила ли его природа мужчиной, но слушая эти крики, искренне на это надеялся. Да и жить в женском теле разуму тридцатилетнего парня было бы довольно неудобно.

Наконец, ситуация начала меняться. А если точнее, начало меняться его положение. Он уже довольно давно висел вниз головой и, в общем-то, привык к этому, но сейчас дело было в другом. Схватки, наконец, возымели эффект и маленькое тело толчками отправилось к… выходу.

Яркий свет залил глаза, слишком яркий после месяцев тьмы и полутьмы. Непроизвольно, скорее всего на чистом рефлексе, он открыл рот, из которого, вместе с немного вязкой жидкостью, вырвался его первый крик. Вокруг раздались одобряющие кудахтанья акушерок, но почему-то очень быстро смолкли. Свет не давал сосредоточиться, организм, привыкший к существованию в подвешенном состоянии, быстро наливался тяжестью, клонило в сон. Когда его бок ощутил такое знакомое тепло, стало понятно, что дальше бороться с усталостью уже нет сил.

— Что происходит!? Почему он такой слабый?

— Вмешательство светлых, Хозяин. Они попытались влезть в процесс перерождения души, в результате чего она не идеально объединилась с новым телом.

— Это чем-то грозит в будущем?

— Технически… да, это может вызвать осложнения уже сейчас. Медицина мира Монарха развита не слишком сильно, так что детская смертность — довольно распространенное явление. Тем более когда ребенок настолько…

— Я понял, можешь не продолжать… Черт бы их побрал!

— С другой стороны…

— Да говори уже!

— Хозяин, если он сможет выжить, в дальнейшем это не должно стать слишком большой проблемой.

— Что же, будем ждать. Одно радует: светлые поставили все на карту, попытавшись избавиться от нашего козыря и провалились. А это означает, что мы можем спокойно продолжать.

Вокруг него мелькали пятна. Размытые, словно бы видимые из-под воды, лишенные насыщенного цвета, какие-то странно ненатуральные и как будто рисованные. Однако определить в этих пятнах людей было совсем не сложно. Люди ходили медленно, на цыпочках, но все равно не могли стать совсем бесшумными. Дыхание, шуршание одежды, редкие причмокивания или почесывания. Для него, совершенно не представляющего, чем занять голодный до информации мозг, такие детали походили на живительную влагу для умирающего от жажды. Теперь, когда он стал настоящим, отдельным человеком, та блаженная расслабленность, что ощущалась в мамином животе, бесследно пропала. Хотелось исследовать мир вокруг, пощупать и потрогать вообще все, что только можно, может быть даже обнюхать и облизать.

Единственное, что омрачало предвкушение будущих открытий — навязчивое ощущение, что что-то не так. Он лежал в палате с еще несколькими новорожденными, они кричали, приходили взрослые, кажется, кормили малышей, те замолкали. Его самого тоже несколько раз поднимали и на языке ощущалась невероятно приятная сладость грудного молока. Вот только между ним и остальными младенцами была одна разница. Только мимо его кроватки люди старались перемещаться как можно медленней и тише.

Нет, конечно, тут никто не бегал и не кричал, но разница ощущалась. И он лучше многих знал, что означает такая осторожность по отношению к пациенту, не важно, родильного или любого другого отделения. Он и сам когда-то точно также, почти непроизвольно, вдавливал пальцы в подошву тапочек, чтобы их задники не шлепали по полу и прижимал к груди пакеты, чтобы не так сильно шуршали.

Причина могла быть, и, скорее всего, была, лишь одна. Болезнь. Не успев появиться на свет, он уже чем-то болел. Пока, в новой среде, с кучей раздражителей, было сложно даже нормально ощущать свое тело. К примеру, он не мог ощутить боль от перерезанной пуповины, хотя это должна была быть часть его организма, как палец или ухо. А потому понять, что именно не так, было невозможно. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что в итоге все образуется.

Внутренние часы в этом маленьком теле работали отвратительно. А с учетом того, что он часто засыпал от усталости и безделья, определить, сколько прошло времени с его рождения, было невероятно сложно. Может пара недель, может месяц. Радовало, что пятна постепенно приобретают все более четкие очертания, а ручки и ножки начинают хоть как-то слушаться его команд.

Однако, сегодняшнее размеренное существование младенца было прервано. К его кроватке подошло сразу много пятен. Они что-то возбужденно и тревожно гудели, язык был совершенно незнакомый и непонятный, хотя и довольно красивый. Какое-то время говорил один человек, судя по всему, мужчина, но голос был незнакомый, немного грубый и сиплый, но очень приятный и какой-то теплый.

Его подняли в воздух, совсем непрофессионально, грудь побаливала от слишком сильного сжатия. Судя по тому, что ладони были грубыми и большими, это был тот обладатель теплого голоса. Перед глазами мутнела смесь разных цветов, но одно можно было сказать точно: была борода. Несколько фраз, оставшихся без ответа, похоже, были адресованы младенцу. Никакого сюсюканья, никаких ути-пути. Этот мужик ему определенно нравился.

А потом тело затопило невыразимо приятное тепло. Словно бы каждую клеточку хорошенько отпарили в бане, а потом напоили вкусным сладким чаем. Невероятное блаженство, никогда не испытываемое в его прошлой жизни. Почему-то он был уверен, что это дело рук его нового гостя.

К сожалению, в конце концов блаженство закончилось, его положили на место, а взрослые пятна вышли из палаты. Судя по его опыту, сейчас должно было происходить объяснение с родственниками, в данном случае, родителями. Правда, естественно, ничего слышно не было, а если бы и было, он бы все равно ничего не понял.

Теплый мужчина приходил еще трижды и еще трижды маленькое тело купалось в наслаждении. А потом визиты прекратились. Судя по тому, что громкость передвижения окружающих так и не изменилась, пользы от этих посещений, кроме, непосредственно, удовольствия, не было никакой.

— Кошмар, что же мы натворили!

— К сожалению, это был побочный эффект.

— Можно ли что-то сделать? Из-за нас он будет страдать, я не хочу об этом даже думать!

— Вот поэтому светлая сторона, мы, всегда проигрывали!

— М?

— Мы слишком мягкосердечны. Я понимаю, что такова наша суть и в этом весь смысл, но только темным может прийти в голову такой мерзкий план, только темные могут без проблем жертвовать жизнями смертных и только темные достаточно бесчувственны, чтобы не волноваться о подобном!

— И поэтому они побеждают… каждый раз.

— Именно.

— И что ты предлагаешь? Стать такими же… тварями?

— Нет-нет-нет! Конечно, нет. Я понимаю, что это в принципе невозможно, да и не хочу этого. Нам надо использовать нашу сильную сторону в этой борьбе.

— Какую же?

— Это очень просто, если хорошенько задуматься. Смотрите…

Где-то неделю назад пятна окончательно превратились в нормальные человеческие силуэты. Странно было видеть настолько огромных людей, но вскоре он привык. Хождение на цыпочках не прекратилось, но перешло в новую стадию. Это он тоже помнил. Когда чужие люди были уже не в силах продолжать искренне переживать о больном, шаги становились особенно широкими, словно их обладатели старались как можно быстрее убраться из запретной зоны.

Лишь три человека до сих пор относились к нему также трепетно и нежно. Первой была престарелая акушерка, женщина, в которой все казалось слишком большим. Высокая, больше похожая на профессионального воина шириной плеч и размером рук, с налитым кровью носом, постоянной улыбкой во все тридцать два, что удивительно, зуба и раскрытыми, словно в вечном удивлении, глазами. Слух, в отличие от зрения, отлично работал с самого рождения, и пусть он не знал языка, выяснить, как ее зовут, было несложно. Имя большой акушерки было Таракис и оно ей невероятно шло. Она единственная из всего персонала продолжала нянчиться с ним не по долгу службы, а потому, что искренне этого хотела.

Вторым был невысокий мужчина с роскошными русыми бакенбардами, смеющимися искорками в глазах и мелодичными переливами в голосе. Этого человека он знал уже очень долго. Именно этот голос чаще всего звучал рядом с животом его матери. Пожалуй, стоило бы называть его папой, но на вид молодому человеку было максимум двадцать пять, так что на такое обращение просто не поворачивался язык. Все-таки, несмотря на то что Семен Лебедев остался там, в пустыне африканского континента, со всеми своими личными амбициями и желаниями, опыт прожитых лет давал о себе знать.

Однако был еще один человек. И вот ее называть мамой ему ничто не мешало. Она не была особенно красива. Скорее тут было бы уместно слово “тонкая”. Тонкий пальцы, тонкие руки, такой же тонкий стан… вся она, от образа до поведения, была словно переполнена этой тонкости. Той, с которой профессиональный музыкант прижимает к себе свою скрипку, той, с которой старый хирург делает надрез, спасающий жизнь пациенту, той, с которой влюбленный читает своей любимой собственноручно написанные стихи. Невероятная мягкость и аккуратность, в которых, так глубоко, что иногда сложно заметить, скрывается несгибаемый стержень, основа, без которой все бы мгновенно развалилось.

Она проводила с ним почти все время. Если не держала на руках, то сидела у кроватки или стояла где-то неподалеку. Иногда к ней подходил муж или сестра Таракис, что-то говорили, она кивала и пропадала на какое-то, всегда небольшое, время. Видимо, ходила поесть и поспать. Всегда недостаточно, потому как с каждым днем мешки у нее под глазами становились все больше.

Он почти физически ощущал ту бесконечную любовь, заботу, нежность, тепло, что изливались на него от этого человека. И также ощущал, как его собственное существование, просто тот факт, что он есть на этом свете, как маленькое солнце, наполняет ее силой и жизнью.

Теперь он мог сказать, что с его телом и правда было что-то не в порядке. А если конкретно: оно даже для новорожденного было слишком слабым. Когда-то, в прошлой жизни, он часто проходил мимо палаты, где на маленьких кушеточках лежали такие же маленькие люди. И они, несмотря на беспомощность и беззащитность, были довольно активны. Ворочались, дергали своими ручками и ножками, кричали, плакали — в общем, вели себя как нормальные младенцы.

Конечно, то, что он сам ничего из этого не делал, в первую очередь обуславливалось взрослым разумом. Но никто не мешал ему пробовать и результаты были неутешительны. Уже от пары вялых движений его тело наливалось свинцом и исчезало всякое желание продолжать попытки. У него ничего не болело, но эта тяжесть просто убивала. Казалось, что он оказался в тюрьме собственного организма, в его личных зыбучих песках, вытягивающих силы и уверенность.

Это была пытка куда изощреннее, чем мог бы придумать самый искусный инквизитор. Понимание того, что всю твою будущую жизнь эта тяжесть будет преследовать тебя, неотступно, неумолимо, до самой гробовой доски. Потому что он прекрасно понимал: такое не лечится.

Он бы сдался. Плюнул на все, отказавшись от существования в зыбучем песке. Вот только он уже дал обещание. Эта жизнь не принадлежит ему одному. Три тени, маячившие за спиной, постоянно толкали вперед, не давая даже замедлить шаг. И еще, конечно, была его мама.

Сколько всего скрыто в этом простом слове. Тогда, на Земле, он читал статью одного лингвиста, в которой тот рассуждал о сущности слова “мама”. Дело было в том, что без каких-либо сношений и взаимодействий, очень многие языки мира сходились в его произношении. И этот лингвист предположил, что суть как раз в том, какие звуки первыми проще всего издать младенцу. То есть слово “мама” было придумано не взрослыми, а новорожденными детьми. Может поэтому в нем всегда есть некая магия, призрачный свет, исходящих откуда-то из глубины самой души.

Мама, своей заботой, вниманием, любовью, не давала ему впасть в отчаяние. Не позволяла махнуть на все рукой. Именно благодаря ей он решил, что будет бороться до последнего.

— Доктор, что еще можно сделать?

— Господин Морфей, мы сделали все, что могли. Ваш сын родился в срок, у него нет никаких известных мне болезней, но почему-то он слишком слаб. Его тело медленно умирает, задыхаясь под собственным весом. И я говорил это вам и вашей супруге уже неоднократно.

— Я слышал все, что вы говорили! Но, черт побери, это же мой ребенок!

— Понимаю ваше горе, но ничем не могу помочь. Вы ведь уже приводили к нему целителя, при чем без моего на то согласия. Если даже его силы не справились, то что вы хотите от меня?

— Я… я понимаю. Простите что сорвался.

— Ничего, это естественно. Я буду готов помочь вам в любое время, но не просите меня совершить невозможное. Сейчас все зависит лишь от одной вещи.

— М?

— То, выживет ли ваш сын, решать не мне и не вам. Я работаю врачом уже без малого сорок лет и могу вам сказать с полной уверенностью: в этом мире есть вещи, неподвластные нашему разумению.

— Вы же сами сказали, что целитель не…

— Я говорю не об этом. Я был свидетелем слишком большого числа невероятных вещей, чтобы считать, что единственно магия — сила вне обычных законов. И жизнь этого младенца решит не магия и не медицина.

— Тогда, о чем вы? Не томите, если есть что-то еще, я обязательно использую все свои связи и влияние, чтобы это достать. Только скажите, что нужно.

— Любовь, молодой человек. Только ее любовь к нему и его любовь к ней. Только это может сделать то, что не под силу естественным законам этого мира.

— Фелиция…

— Да. Вам очень повезло с женой, господин Морфей.

— Хех… мне ли не знать, доктор, мне ли не знать.

Глава 3

Что требуется от человека, желающего как можно скорее оправиться после сложной операции: ампутации или серьезной травмы? Ответ банален до невозможности. Упорство. Упорство и пренебрежение болью. Упорство и игнорирование неудач. Упорство, часто приводящее в ужас окружающих, до кровавой рвоты, до помутнения сознания, до окончательного лишения сил.

Что требуется от человека, чья травма — все тело? Опять же, догадаться не сложно. Упорство в десять раз большее. А если этот человек — грудной младенец?

Сколько раз он желал умереть прямо на месте, мгновенно и безболезненно? Сколько раз его грудь жгло адским пламенем, потому что больные детские легкие не были способны снабжать тело достаточным количеством кислорода? Сколько раз руки и ноги были пробиты миллионами игл, потому что мышцы отказывались работать? Сколько раз его голова почти разваливалась на части, потому что желание заснуть, становившееся почти необоримым, подавлялось волей и тремя тенями, следящими из пустоты?

Но больше всего убивало во всем этом то, что целью всего этого безумия было банальное выживание, а сложнейшие упражнения состояли лишь в нестройных дерганьях маленького тела. Складывалось впечатление, что он пытался пройти всего только десяток шагов, при этом затрачивая усилия на десяток кругосветных путешествий. И никто не мог понять или хотя бы увидеть его старания.

А больше ничего сделать было нельзя. Как не существовало лекарства от старости, так не было искусственного способа сделать тело сильнее. Тем более такое маленькое тело.

Прогресс… даже если и был, в постоянном самоистязании он этого не замечал. Он лишь знал, что его мама становилась радостнее день ото дня и краснота на ее глазах уступала место счастливой улыбке. Этого было вполне достаточно. Сестра Таракис тоже явно стала куда радостнее и толстые губы на ее круглом лице растягивались все шире и шире.

А потом к нему пришла гостья. Сидящая на руках отца маленькая девочка смотрела на младенца с нескрываемым любопытством. Ей было года четыре, пухленькая, миленькая, похожая на фарфоровую игрушку с этой парой больших бантов над ушами. Молочно-белые ладошки потянулись вперед, к нему, но мужчина тут же одернул дочку. Да, сомневаться не приходилось: это была его старшая сестра. Ну… как старшая. Биологически все было верно, вот только этот карапуз вряд ли умел считать даже до десяти. Определенно, новая жизнь обещала быть очень странной.

Теперь он был уверен, что его старания не пропадают даром. Потому что такого непредсказуемого посетителя могли пустить лишь к поправляющемуся пациенту. То, что задумывалось как его собственная версия физиотерапевтического массажа и ставшее одной из страшнейших пыток, давало свои плоды.

Второе дыхание не открылось, как это часто описывается в книжках, но и прекращать он не собирался. Только когда серый потолок, уже порядком ему поднадоевший, сменится иным, он надеялся, более оптимистичным, станет понятно, что страшнейшая угроза позади. И пока этого не произошло, адские тренировки, для всех вокруг выглядящие как еле заметные подергивания, не прекратятся.

— Ну что же…

— Говорите, доктор, не тяните! Я понимаю, что в последнее время все было лучше с каждым днем, но все равно не могу избавиться от дрожи. Прошу, скажите что все в порядке!

— Не волнуйтесь, господин Морфей. Авторитетно вам заявляю, что сегодня стал свидетелем еще одного медицинского чуда. Ваш сын вне опасности.

— Уф… это хоро…

— Господин Морфей! Быстро, принесите воды!

— Бегу-бегу!

— Спасибо. А ну-ка…

— Кха-кха… Тьфу, доктор, я теперь весь мокрый!

— Мне было жалко тратить на вас нашатырь.

— Серьезно? Не знал, что вы такой жмот.

— Да ладно вам, когда еще я смогу плюнуть в лицо сыну Кратидаса Морфея?

— Чт… Аха-ха-ха!

— Ха-ха-ха…!

— Чего это вы тут гогочете на все отделение?

— Дорогая, доктор уверен, что наш сын вне опасности! Сегодня определенно наш счастливый день!

— Доктор, это… это правда?

— Я бы не стал о таком врать, госпожа Морфей. Его тело все еще очень слабо и, вероятно, это уже не исправить, но жизни мальчика ничто не угрожает.

— Я… я… я…

— Все хорошо, дорогая, иди ко мне…

— А ваша супруга покрепче вашего будет, господин Морфей. Только слезы, никаких обмороков.

— Об этом даже спорить не надо, доктор. Она всегда была сильнее меня.

— Санктус…

— Что?

— Я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже, дорогая, я тебя тоже…

— Давай, малыш, это же не сложно. Тётя. Ну же, скажи, порадуй тетю Таракис! Тётя. Тё-тя.

Не то, чтобы ему было жалко, но горло отказывалось слушаться. Выходил либо крик, либо неопределенные хрипы, заставить свое тело слушаться было ничуть не проще, чем тогда. С того дня, как больничная палата сменилась детской в большом доме, прошло уже несколько месяцев. И примерно столько же эта большая женщина работала его няней. Видимо слишком сильно она прикипела к беззащитному и беспомощному младенцу, что ушла с места, где работала много лет.

— Как сегодня мой мальчик? — Дверь комнаты отворилась, и он почувствовал тепло, такое родное и нежное. В прошлой жизни он был обделен материнской лаской. Она умерла, когда ему было три и, конечно, он ничего о ней не помнил. Поэтому в этот раз он наслаждался каждым мгновением.

— Неплохо, госпожа. Правда говорить у нас пока не получается, но это не страшно. Уверена, что он вырастет и станет невероятно умным, да, золотко мое? — пухлые пальцы отработанным движением бросились к его животу. Щекотка ему не нравилась, но сестра Таракис это, похоже, не очень волновало. Да и как бы он смог выказать свой протест?

— Не сомневаюсь в этом, — на смену аккуратным, но грубым и слишком толстым рукам няни пришли мамины — мягкие и тонкие. — Ты точно станешь самым-самым, радость моя.

Как же ему хотелось сказать ей, что он обязательно исполнит все ее мечты и чаяния! Но проклятое тело оказывалось слушаться. Организм упорно сопротивлялся его желаниям, отодвигая все дальше и дальше долгожданный миг. И только разум мог работать на полную, впитывая новую информацию безостановочно и на невероятных скоростях. Иногда ему даже казалось, что это не его мысли, настолько быстрыми и четкими они были.

Местный язык он начал учить сразу после выписки из больницы, когда больше не требовалось ежедневно умирать от “тренировок”, и освоил на разговорном уровне через четыре с половиной месяца. Да, сложных слов он не знал, банально потому, что никто при нем их не произносил, но понимать окружающих было довольно просто. В прошлой жизни Семен знал пять языков, включая арабский и латынь, так что его можно было назвать начинающим полиглотом, но никогда изучение чужой речи, тем более без системы и словарей, не было таким простым.

Однако определить причину этих изменений не получалось, а потому пришлось списать все на побочные эффекты от перерождения. Все-таки, говорят, что дети все схватывают на лету.

И, конечно, про себя и свою семью он тоже узнал не мало.

Лазарис Санктус Морфей. Так его звали. Красивое имя, тут у него не было никаких претензий. Отец был известным художником, мама — преподавательницей этикета в элитном учебном заведении. На самом деле, семья была довольно большой. По отцовской линии у него было еще два дяди, по материнской — тетя со своими детьми, в доме также проживали оба деда и прабабка, единственный человек, который был ближе него к гробовой доске. Плюс множество слуг от дворецкого и повара до прачек и самой сестры Таракис.

По факту, прислуга не была особенно необходима: все вышеназванные могли с легкостью позаботиться о себе сами. Но тут дело было в другом. Статус. Род Морфеев не был особо знатным, но, все равно, очень известным и иметь слуг им просто полагалось, как, к примеру, серьезный человек был обязан знать тот же этикет. И да, он переродился аристократом. А судя по тому, что на Земле дворянство почти исчезло и точно не имело таких привилегий, это все-таки был иной мир. Что же, в принципе — ему было все равно. Так было даже лучше. Не нужно было волноваться, что судьба столкнет его с кем-то знакомым.

А еще у него была старшая сестра, та самая фарфоровая куколка с русыми, в отца, волосами. Ее звали Ланирис. И после мамы и сестры Таракис именно Лани была самым частым его посетителем. Зрелище появляющейся из-за перил пухлой моськи доставляло Лазарису огромное удовольствие. Для его взрослого разума она была просто маленькой девочкой, милой и забавной, и вспоминал он о том, что она старше только тогда, когда в поле зрения попадали его собственные, тонкие, покрытые вязью венок ручки.

Он отлично помнил, как приехал из роддома, лежа в переносной люльке. Малютка с улыбкой от уха до уха бросилась вперед и, опередив предупредительные крики родителей, заглянула внутрь. Раньше, в полутьме палаты, рассмотреть младенца было довольно сложно, но здесь, на свету, его болезненная, отдающая в синеву бледность прямо-таки бросалась в глаза. Даже такая кроха, как Ланирис, на каком-то подсознательном уровне понимала, что это совсем не норма. Радость на ее личике сменилась удивлением, а потом из больших голубых глаз покатились крупные слезы. В ту секунду ему было невероятно стыдно за самого себя, совершенно беспричинно, ведь что-то сделать с собой он был не в силах. Но зрелище тихо плачущей из-за него девочки едва не разрывало сердце на части.

К его обещаниям тогда прибавилось еще одно. Защищать эту малышку ото всего на свете, не важно как, пусть хотя бы, словом, но сделать все, чтобы она больше никогда ТАК не плакала.

И сейчас, глядя на ее счастливую улыбку, он чувствовал то же тепло, что исходило от его мамы.

— Лаз! — даже в четыре года твердый звук “Р” упорно отказывался подчиняться Лани, так что полное имя брата было ей не по зубам. Однако это не мешало ей, с дозволения няни опустив одну сторону перил его кроватки, трещать без умолку обо всем, что только могло прийти в эту маленькую головку. Список, кстати, был довольно нестандартный. Вместо кукол и платьев Ланирис увлекалась рыцарскими сражениями, мечами и, конечно, магией.

Именно из ее щебета Лазарис узнал об этом поразительном факте: мир, куда он попал, был оккупирован волшебниками. Магия царила везде, и именно сильнейшие чародеи были истиной элитой любого общества.

К огромному сожалению, никаких деталей, кроме того, что маги крутые и сильные, Лани не знала, и это стало для Лаза настоящим ударом. Он чувствовал себя Алисой, которая уже прыгнула за кроликом в бездонную нору, но перед самым приземлением вдруг застыла в воздухе и ни туда, ни сюда. Дивный новый мир лежал за стенами детской, мир, наполненный тем, о чем хотя бы раз мечтали все дети Земли. Но чтобы дотянуться до этого мира… он должен был быть благодарен судьбе и своему упорству, что еще дышит. О магии речь шла если не в последнюю, то точно в предпоследнюю очередь.

— Его жизни еще что-то угрожает?

— Нет, Хозяин, по крайней мере не более, чем любому обычному ребенку.

— Это радует, конечно. Но вот его тело…

— Светлым удалось сделать больше, чем мы могли подумать. Однако в данном случае подобный… дефект может даже обернуться в нашу пользу.

— Поконкретнее?

— Хозяин, вы знаете о том, как работает магия в мире Монарха? Если точнее, одна определенная ее ветвь.

— Нет. Не интересовался вашими мирами и не буду даже пытаться. Это ваша забота. А ты, Идол, если будешь тянуть…

— Понял-понял, пощадите, Хозяин! Дело в следующем…

Глава 4

Атмосфера в доме Морфеев была крайне неоднозначной. Редко где можно было встретить смесь радости, печали, облегчения и тревоги. Причиной же для подобного стал день рождения самого младшего члена семьи — Лазариса Санктуса Морфея.

С одной стороны, первый и единственный, пока, наследник знатной фамилии праздновал год жизни. С другой же, несмотря на совершенно искреннюю поддержку, люди не могли не осознавать, в каком положении находится мальчик. Уже сам факт того, что он протянул этот год назвали настоящим чудом. А потому многие в глубине души считали, что этот первый день рождения станет для ребенка и последним.

Естественно, никто даже не мог подумать произнести нечто подобное вслух. Санктус ничуть не преувеличивал, говоря доктору, что его жена куда сильнее его самого. Фелиция Морфей, в девичестве Фелиция Рамуд, при всей своей внешней мягкости и кротости, в определенные моменты могла быть поистине ужасающей. Класс, руководительницей которого она была, ходил перед этой женщиной по струнке вовсе не из-за ее доброты. И все в доме прекрасно понимали: простая оговорка о возможном будущем ее сына определенно станет началом того самого “определенного момента”.

Единственным, кого нисколько не волновало надвигающееся торжество, был сам Лазарис Морфей. И вовсе не потому, что, как все думали, он пока не понимал самой концепции дня рождения. Дело было в том, что Лаза в принципе больше не интересовало количество оставшихся за плечами лет. Просто потому, что для него само понятие возраста настолько исказилось, что стало бессмысленным. Телу — год, разуму — тридцать один. И что считать правдой? Первое? Второе? Среднее арифметическое?

Поэтому, вместо того чтобы думать о своей нелегкой судьбе или рассуждать на какие-то высокие отвлеченные темы, Лазарис занимался тем, что пытался почувствовать собственную душу.

Полтора месяца назад Лани умудрилась выдать невероятную тайну, прежде скрытую за семью печатями. Магия в этом мире в качестве топлива использовала именно душу волшебника, как огонь использует дрова, чтобы гореть. Конечно, больше никаких деталей толстощекий партизан не раскрыл, но сама идея была слишком простой. Если чародей использует заклинания через свою душу, то он должен по крайней мере ощущать ее и уметь управлять. Продолжая аналогию, дрова сами собой не загорятся: их нужно правильно сложить, поджечь и следить за поддержанием пламени.

Вот только ничего не получалось. Все равно что искать черную кошку в темной комнате — не зная даже примерных ориентиров сделать хоть что-то было невероятно сложно. Что он только не делал. Пытался погрузиться в медитативный транс, следовал выученной зачем-то на втором курсе технике осознанных сновидений, доводил себя до полного изнеможения, надеясь, что таким образом на него снизойдет какое-нибудь просветление или типа того. Бесполезно.

Однако сдаваться было бы слишком просто. В груди кипела злость. На самого себя, на болезнь, на богиню, подкинувшую ему такое паршивое перерождение. Почти пятьдесят дней упорных и бесплотных попыток. Он был на пределе.

И именно в этот момент в комнату вошла сестра Таракис. Нет, Лазу нравилась эта большая женщина с вечной улыбкой на пухлых губах, но сейчас она была последним человеком, кого он хотел бы видеть. И причина этой неприязни неумолимо приближалась к его животу.

— Ути-пути мое золотко! Проснулся уже? У тебя ведь сегодня день рождения! Принимай свои первые поздравлени… Яй!

Все случилось так внезапно, что Лаз лишь спустя несколько минут, когда топот тяжелых шагов давно стих на лестнице, смог осознать произошедшее.

Прикрыв глаза, он постарался максимально подробно воспроизвести в памяти нужный кусочек. Вот пара сарделькоподобных пальцев уже всего в паре сантиметров от его пупка. Вот злость, что копилась последний месяц, наконец, находит выход, изливаясь на ни в чем не повинную, в общем-то, женщину. А потом… а потом сестра Таракис резко отдергивает руку, словно получив хлесткий удар по ладони.

Нет. Нет-нет-нет… точно было что-то еще. Между причиной и следствием должен был быть некий процесс, который превратил бы одно в другое. Он точно ничего не сделал и тем более не сказал. Тогда… подумал? Мозг обожгло каленым железом. Точно! Это были его мысли.

«Убери от меня руки, старая карга!»

Может быть формулировка не точная, но непечатные слова лучше опустить.

Он захотел и произошло нечто, выходящее за рамки нормального мира. А это могло обозначать только одно.

Магия!

— Господин Морфей! Господин Морфей!

— О, Таракис. Что такое, почему вы так взволнованы?

— Ваш сын, сейчас…

— Что с моим ребенком!?

— Нет-нет, с ним все в порядке, но не ходите пока туда!

— А ну пустите меня!

— Не могу, господин, я должна вам сказать…

— Да говорите уже!

— Дорогой, что происходит?

— Фелиция, иди сюда. Не знаю, что именно, но что-то определенно не так.

— Госпожа…

— Хватит этих любезностей! Если вам есть, что сказать, говорите, или пустите меня к моему сыну, я хочу убедиться, что с ним все в порядке!

— Х… хорошо. Когда вы брали меня на работу, наверняка видели в анкете, что я псионик низкого ранга.

— Видел. Какое отношение это имеет к делу?

— Я хотела спросить, доверяете ли вы мне, как магу, в определении магии?

— Допустим…

— Так вот, я, как псионик, пусть и очень слабый, заявляю, что только что ваш сын сотворил заклинание.

— Что!? Вы с ума сошли? Ему едва год! Да в таком возрасте душа не может в принципе расщепляться для магии, это основы основ!

— Я не могла ошибиться. В комнате никого не было, но мою ладонь словно ударили тонким прутиком. Это самая простая, банальная, но все-таки магия. Мне кажется, элемента ветра. И я точно знаю, что говорю. А если не верите мне — пригласите профессионала! Но я вас уверяю, этот мальчик…

— Маг!

Глава 5

— Здравствуйте, господин Морфей, госпожа Морфей, — гость был высок и худ, однако это не смотрелось неуместно. Он казался едва ли не воздушным в этих длинных многослойных одеяниях, переливающихся всеми оттенками синего от лазури до индиго.

— Мы очень рады вас видеть и благодарим за то, что ответили на наше приглашение, — Санктус вежливо поклонился представителю магического сообщества, по статусу тот, даже не принадлежа к аристократии, был куда выше Морфея. Так всегда работал этот мир: все решали маги.

— Не стоит, не стоит, — любезная улыбка растеклась по узкому лицу. — Давайте перейдем к делу. На самом деле, я был сильно заинтригован вашей просьбой. Что же такого произошло, что вам раньше срока понадобился оценочный камень? Ведь вашей дочери только четыре, до официальной церемонии еще два года.

— Вы отлично осведомлены, уважаемый, — по правилам представители сообщества в миру были безличны и безымянны, это позволяло снизить вероятность злоупотребления ими служебным положением. — Но дело не в нашей дочери… — супруги неуверенно переглянулись, понимая, что то, что они собирались сказать, было полным бредом.

— Тогда что стало причиной моего визита? Не тяните, сегодня у меня еще много дел, — любезная улыбка стала уже вдвое меньше.

— Мы бы хотели, чтобы вы проверили нашего… нашего сына.

— Сына? Погодите, это тоже было в отчете… годовалого ребенка!? — На вытянутом лице мага отразился гнев, а у виска забилась пухлая жилка. — На что вы тратите мое время!?

— Подождите, уважаемый, мы бы не позвали вас просто так! — Фелиция Морфей впервые вмешалась в разговор. И было в ее голосе что-то такое, что вся раздраженность гостя сразу исчезла.

— Ладно, — помассировав переносицу, волшебник, не дожидаясь приглашения, опустился на широкий диван. — Расскажите мне все по порядку.

— Отлично! Его прогресс даже больше, чем мы думали!

— Да, Хозяин, словно компенсация за вмешательство светлых! Удача определенно на нашей стороне.

— Это ведь ты постарался, Зверь?

— Все верно, Хозяин.

— Молодец, хвалю. Теперь я настроен куда более оптимистично. Час нашего триумфа уже не за горами!

— Да, Хозяин!

— И вы верите этой женщине? — В голосе мага был скепсис, но на лице отражался нескрываемый интерес.

— Она была с этим ребенком с самого рождения. Плюс мы проверили, она и правда псионик, пусть ее потенциал едва больше минимума. Так что мы почти уверены, что она говорит правду. И даже если это не так, мы не могли проигнорировать такую невероятную возможность.

Санктус сидел в кресле напротив гостя, явно сильно нервничая. Если им не удастся убедить мага истратить на Лазариса оценочный камень, все усилия его отца по организации этого визита окажутся бесполезны. К тому же, если Таракис была права, то их сын — беспрецедентный гений и ждать до шести лет, когда будет произведена официальная оценка магических способностей будет невероятной тратой времени.

— Хорошо, — с силой проведя ладонью по лицу, маг встал с дивана. — Если все окажется лишь воображением престарелой няни, то у меня будут большие проблемы за напрасную трату ценных ресурсов. Но вы правы, пренебрегать подобным было бы куда большим преступлением. В конце концов, маги — будущее страны. Проведите меня к ребенку.

— Пойдемте, уважаемый.

Небольшая процессия из трех человек поднялась по лестнице и остановилась у дверей детской, раскрашенной в оптимистичный оранжевый цвет. С едва заметным скрипом отворив ее, Фелиция пропустила мужчин внутрь. Магу пришлось пригнуться, чтобы не удариться о притолоку.

Вопреки веселым цветам и множеству игрушек, накупленных родителями еще до рождения сына, атмосфера в комнате царила совсем не радужная. Шторы были плотно задернуты, не пропуская внутрь ни лучика дневного света, воздух был сух и жарок, пахло лекарствами и болезнью.

С разрешения Санктуса гость наклонился над кроваткой.

— Милостивый свет…

Конечно, у мага была жизнь вне сообщества, были жена и дочь. Ей скоро исполнялось одиннадцать, но он прекрасно помнил, какой она была милой, пухленькой, розовощекой малышкой с ясными зелеными глазками и огненно-рыжими, в мать, волосами.

Но этот ребенок… бледный как смерть, настолько тощий, что можно было пересчитать ребра, с совершенно белой, как у древнего старика, головой и красными, налитыми кровью глазами. Вариант с неправильным обращением исчез также быстро, как и появился, супруги явно очень любили сына. Но оставшиеся возможности были не лучше.

— Что с ним? — В тихом голосе мага сквозила искренняя жалость.

— Никто не знает, — Санктус тяжело плюхнулся на детский стульчик. — С самого рождения он был очень слабым и мы ничего не могли с этим сделать. Не помогали ни лекарства, ни особое питание, даже вмешательство лекаря оказалось бесполезным. Мы благодарим всех богов уже за то, что он дожил до этого дня. И тем важнее нам ваша сегодняшняя помощь.

— Я… я вам очень сочувствую, правда.

— Спасибо, это для нас важно, — на этот раз в улыбке мага не было ни капли искусственности.

— Ладно, малыш, — замок на небольшом саквояжике со щелчком открылся и в руке мужчины оказался странного вида аппарат. Вытянутая воронка, покрытая сложной вязью узоров, с широкого конца была закрыта большим матово-серым камнем. Другая сторона заканчивалась небольшим утолщением с резиновой накладкой. — Давай проверим тебя.

— Нам выйти? — С некоторой опаской глядя на агрегат, спросил Санктус.

— Нет, не нужно, можете остаться. Итак, приступим.

Мягкий упругий пятачок определителя магии уперся Лазарису в грудь. Пару секунд ничего не происходило, а затем камень, похожий на выпуклую линзу фонаря, засиял мерным серебристым светом. Приятное, мягкое свечение успокаивало и замедляло мысли. Однако так было только поначалу.

Через минуту свет, раньше сравнимый с обычной восковой свечкой, стал почти втрое ярче и аппарат впервые мигнул чисто-белой вспышкой. Маг кивнул.

— Минимальный уровень. И судя по всему, это далеко не предел.

Вскоре аппарат уже освещал всю комнату, пусть и тускло. Последовала новая вспышка и склонившийся над кроваткой мужчина показал широкую улыбку.

— Средний потенциал и даже не начал показывать признаков замедления. Даже если все будет зря, вы можете гордиться своим сыном. — На лицах супругов отразилась редкая за последний год радость.

Следующий рубеж был достигнул, когда на камень уже было неприятно смотреть и маг положил на глаза ребенка ладонь.

— Высокий! Отлично! Я точно не зря на это решился. — Рука Санктуса почувствовала крепкие пальцы жены, впившиеся в кожу.

Однако даже этим дело не ограничилось. Еще через пять минут в сиянии камня было невозможно рассмотреть очертаний мебели, а глаза приходилось зажмуривать.

— Высочайший… и он… растет? — в голосе мага было легко разобрать невероятное удивление.

А между тем свечение продолжало нарастать. Вскоре все вокруг было залито серебряным маревом, сквозь который не было видно вообще ничего. И только смена цвета на белый дала понять, что новый рубеж преодолен.

— Великая магия… — вырвалось у мага, когда в сияющей тишине раздался тихий хруст. А потом еще раз. И еще. Длинная жилистая рука дернулась и оторвала аппарат от груди мальчика. Свечение почти мгновенно пропало. На бывшем раньше идеально гладким камне легко можно было заметить несколько длинных ветвящихся трещин.

— Дорогуша, у нас есть на сегодня какие-то важные дела?

— Насколько я знаю, нет, господин.

— Странно… откуда же у меня такое странное предчувствие… и не называй меня господином!

— Я не могу называть вас иначе, это правила этикета.

— В жопу этикет! Ладно, о чем бишь я?

— Предчувствие.

— Да, точно. Уверена что сегодня нет ничего особенного?

— Совершенно уверена.

— Вот я и говорю, странно.

— Может ваша интуиция вас подводит?

— Так, дорогуша, ты определись, этикет или сарказм!

— И то, и другое, господин.

— Хех… и за что мне такое наказание?

— Вы сами его выбрали, господин.

— Тут ты права, чего уж там. Ладно, подождем. Почти уверен, что к вечеру мы узнаем, в чем дело.

Глава 6

— Нет, вы просто не понимаете! — Мысли в голове Павоса Эраля бежали быстрее курьерских лошадей. Произошедшее было невероятно, немыслимо, невозможно! Но ключевым словом являлось именно “было”. Потому что ошибиться аппарат-определитель тоже не мог. А теперь ему еще нужно объяснять этим людям, почему он так взволнован.

— Наш сын крайне одарен, это же великолепно! Что тут еще говорить? — Санктус протянул было к нему руку, но тут же с шипением отдернул и уставился на порезанный палец. Маг даже не заметил, как создал вокруг себя область агрессивной энергии.

— Нет-нет-нет, я же говорю, вы не представляете себе масштаб происходящего! Этот ребенок не просто одаренный, он даже не гений, он — настоящий феномен магии! Черт побери, — Павос немного пришел в себя и воздух перестал отсвечивать кромками режущего ветра. — Давайте попробую объяснить вам примерное положение вещей.

— Просим вас, — После такого только идиот бы не понял, что дело и правда невероятно важное.

— Хорошо, смотрите, м… — для самого мага такая информация была сама собой разумеющейся. Так что тщательно разжевывать все это было почти противно, тем более с учетом важности момента. Но он должен был удостовериться, что пара перед ним понимает все до конца. — Начнем с того, что знает почти любой человек. Каждый маг от рождения обладает определенным родством к магии, обуславливаемым силой его души. Чем сильнее она — тем легче тебе будет применять магию. И у восьмидесяти процентов населения страны потенциал даже не доходит до минимального. Это означает, что колдовать таким людям не дано. Вы двое, насколько я знаю, именно такие… Конечно, в этом нет ничего плохого! — Поняв, что в пылу сказал довольно обидную вещь, Павос сразу попытался исправиться, хотя получилось довольно неуклюже.

— Все верно, мы с женой не имеем таланта к волшебству. Но сейчас нас волнует наш сын, так что рассказывайте дальше, пожалуйста. — Морфеев, похоже, сейчас вообще ничто иное не волновало. Что же, тут маг их прекрасно понимал.

— Да, простите, — смущенно кашлянув, он продолжил. — Так вот. Минимальный потенциал, как у вашей няни означает, что магия будет даваться человеку с большим скрипом. Для малейшего прогресса придется приложить огромные усилия. Из оставшихся двадцати процентов таких людей — девять из десяти.

Дождавшись, пока супруги кивнут, мужчина продолжил.

— Средний потенциал уже считается отличным показателем. Имея его и сродство к паре элементов можно поступить почти в любую магическую академию. Из оставшихся, таких — подавляющее большинство. Людей с высоким потенциалом — лишь сотни на все многомилионное королевство. Максимум несколько тысяч. Такие маги считаются элитой, где бы не появлялись.

Наконец, на лицах супругов начало проступать понимание. Обычные люди, не имеющие к магии прямого отношения, крайне редко сталкивались с такими высокими материями. Но отец и мать Лаза не были идиотами. Они видели произошедшее и не могли не соотнести свечение камня-определителя со словами взволнованного чародея. В принципе, уже сейчас было легко понять масштабы, но Павос собирался закончить свой рассказ.

— Высочайшим потенциалом в стране обладают одиннадцать человек. Они, если не считать тринадцатилетнего паренька, проходящего сейчас сложнейшие курсы подготовки — опора всей Кристории и козыри в любой войне. И не существует ни одной исторической записи о человеке с потенциалом выше этого. Камень оценки может показать его лишь потому, что их создают с запасом прочности на множество использований. Вот только если бы дело ограничилось только этим, я бы все равно не был в таком шоке, — Поднявшись с места, Павос подошел к кроватке. Два красных глаза тут же сфокусировались на нем с цепкостью дикого зверя. Маг непроизвольно вздрогнул, теперь, зная о силе этого ребенка, он уже не мог испытывать к нему одну лишь жалость.

Губоко вздохнув и подавив дрожь в пальцах, он продолжил. — Гении рождаются в мире, раз или два за эпоху, но такое случается. Однако это нельзя назвать гениальностью. Ребенок, впервые взявший в руки меч и идеально исполнивший удар — гений. Но если тот же ребенок в честном бою разнесет в пух и прах мастера клинка, это будет нечто совсем иное. И ваш сын именно такой. Возможно вы не поняли, но я так и не смог измерить его потенциал. Потому как если бы я продолжил процедуру, камень оценки бы просто взорвался. Душа этого ребенка ломает все представления человечества о магии! И это невероятно опасно, как для него, как для вас, так и для всей нашей страны.

В комнате повисла мертвая тишина.

— Что… что вы имеете в виду? — Фелиция Морфей спрашивала просто чтобы спросить. Она уже знала, каким будет ответ. Знала еще в середине рассказа. Но не хотела этого принимать.

— Если этот ребенок вырастет и станет профессиональным магом… — чародей с силой потер щеку, но все-таки закончил предложение, — он превратится в настоящее оружие массового поражения. На поле боя ему не будет равных и даже десяток высочайших магов будут для него лишь легкой закуской. А теперь представьте, что сделают соседние страны, если узнают о существовании такой страшной угрозы.

— Постараются избавиться от нее, пока не стало слишком поздно. — Тяжелым, хриплым голосом Санктус закончил мысль.

— Да. И этим “избавиться” может стать уничтожение всего королевства. — Еще одна длинная пауза накрыла детскую комнату.

Взгляд Павоса снова опустился на худое, почти лишенное жизни тельце. На потенциально сильнейшего чародея в истории. Само существование этого ребенка грозило смертью его маленькой дочери, любимой жене, престарелой матери, а следом за ними — друзьям, коллегам по работе и самой Кристории, которую маг так сильно ценил и почитал.

На секунду в голову закралась мысль, холодная и противная, леденящая кровь. А ведь смерть мальчика решила бы все проблемы. И если он сам так отчаянно борется за жизнь, может стоит помочь ему с ней расстаться? Может не своими руками, может просто доложив куда следует, взять и избавиться от всех страхов.

Однако в следующее мгновение ему захотелось дать себе пощечину. Слишком уж он заигрался в это безличное превосходство, если допускает подобные идеи в свой разум. Детоубийство… он бы точно не захотел жить в стране, построившей свой успех на трупах младенцев.

Да и с другой стороны, насколько лучше может стать жизнь, если такой человек будет защищать страну от внешних угроз? Если он будет помогать ее жителям с наводнениями и засухами? Если с его помощью изобретут новые способы использования магии? Это была азартная игра, в которой ставка была огромна, но и возможный куш поражал воображение.

— Уважаемый… Уважаемый!

— А? да, простите, что вы говорили? — Заплутав в собственных мыслях, Павос только сейчас заметил, что чета Морфеев уже минуту пытаются у него что-то спросить.

— Что нам делать?

— Так, — собравшись, маг постарался как можно тщательнее продумать план дальнейших действий. — Сейчас я уйду и хочу попросить вас никому не рассказывать о том, что вы здесь увидели и узнали. Никому, даже семье. Чем меньше людей знают об этом, тем лучше. Можете говорить, что тест показал высокий потенциал, это будет достаточно впечатляюще на локальном уровне, но недостаточно внушительно на национальном. Если все будет сохранено в тайне, ваш сын не привлечет к себе излишнего внимания. А я должен посоветоваться со своими старшими. Не волнуйтесь, я буду говорить только с теми людьми, кому доверяю на сто процентов. И я клянусь великим светом и жизнью своей дочери, что не предам вас и Кристорию.

— Мы вам верим, уважаемый. — Ох, если бы они знали, какие крамольные мысли посещали его разум минуту назад…

— Тогда позвольте откланяться. Все мои сегодняшние дела придется отложить.

— И ты говоришь, что камень едва не лопнул?

— Да, господин. Я взял его с собой, можете убедиться сами.

— Невероятно… хорошо что я согласился на встречу, такие вещи не должны проходить без моего ведома.

— Я тоже так подумал.

— Правильно, правильно, голубчик. Итак, что мы имеем… человек без потенциала, как его родители, имеет силу души условно в единицу. Минимальный, как та тетка, — два с копейками. Средний, типа тебя — где-то три с половиной. Высокий… ну, пять с копейками. Высочайший допустим семь. Я не видел, скажи, на сколько тянула душа малыша, если не брать в расчет проблему с кристаллом? До какого значения она бы поднялась?

— Думаю не меньше двадцати, господин.

— Двадцать… пресвятая магия… тебе… тебе придется вернуться к этим людям.

— Что я должен буду им сказать?

— Ох… надо подумать. Хорошенько подумать… да, пока можешь сесть.

— Благодарю, господин.

— Да какой я господин… высочайший маг, то же мне. По сравнению с этим ребенком мы все — шваль подзаборная. Великий свет… еще и его состояние… Ладно, для начала ты еще пару раз им скажешь, чтобы все держалось в секрете…

— Мы совершенно точно не хотим, чтобы наш сын становился каким-то тайным оружием правительства. Это даже не подлежит обсуждению. — Когда Фелиция Морфей хотела, она с легкостью пренебрегала этикетом и жестко вмешивалась в разговор мужчин. И по выражению лица Санктуса, гость в синей мантии понял, что ни одергивать супругу, ни спорить с ней тот не собирается.

Что же, такой вариант тоже был продуман. К сожалению, дед мальчика был слишком влиятелен, чтобы пренебречь мнением семьи. При предыдущем короле Кратидас Патанос Морфей создал себе имя предельно сурового и справедливого человека, выкарабкавшегося из низкого дворянства на самый верх социальной пирамиды. И смена власти не пошатнула, а даже укрепила его позиции.

Отчасти именно поэтому Лазарис получил возможность пройти досрочную проверку на определителе потенциала. Да, сам камень был многоразовый, но одно использование разряжало его и для повторного использования нужно было потратить уйму ресурсов и человеко-часов. А потому использовался агрегат только в особо важных случаях и только статус дедушки смог поднять уровень важности до требуемого значения.

Из всего вышесказанного было понятно, что заткнуть рот такому человеку, как Кратидас Морфей, который, в отличие от старшего сына и невестки, был еще и сильным магом, было чрезвычайно сложно. Тем более когда требовалось сохранять полную секретность.

А потому был разработан и альтернативный план действий.

— Предоставить этому ребенку образование достойное его способностей будет невозможно, — чародей, осознав, что переубедить родителей не получится, мигом переключился на описание именно этого варианта. — Просто потому, что в обучении даже мага высокого потенциала участвует минимум дюжина человек и, к огромному сожалению, мы не можем быть полностью уверены в лояльности каждого из них.

— Мы это понимаем, — Санктус, похоже, окончательно отдал право голоса жене. — Но мы и не хотели, чтобы Лаз рос один, с пеленок настроенный только на учебу. У него должны быть друзья, должны быть интересы помимо магии, должно быть детство, в конце концов!

Голос женщины, эхом отдававшийся в совершенно тихом доме, был тверд и строг, но знающие ее люди могли бы услышать где-то там, в глубине, настоящую мольбу.

— Так и будет. Потому что кроме полной изоляции мы смогли придумать только один вариант, как спрятать вашего сына от лишних глаз. Полное игнорирование его уникальности, — по тяжелому вздоху было понятно, что сам маг против такого решения. Но решал тут не он и судьба не его ребенка сейчас стояла на кону. А потому он молчал.

— То есть как?

— Очень просто. Эта информация не будет известна никому кроме тех, кто ее уже знает. Вы, я, ваш отец, мой непосредственный начальник, человек определенно заслуживающий доверия, а еще…

— Кто?

— Кто… Король Кристории, вот кто, — при этих словах со лба мага стекла капелька пота. — Или вы думали, что подобная информация может обойти его стороной?

— Нет-нет, что вы… — Морфеи были в каком-то ступоре. — Просто мы не могли подумать о таких масштабах…

— Я тоже поначалу об этом не подумал, — на щеке высокого гостя уже образовалась красное пятно от постоянных волнений. — Ладно, я продолжу. Самому мальчику ничего не говорите, чтобы не раззадоривать. Допустимый максимум мы уже обсуждали — высокий потенциал, это будет достаточно уникально, но не привлечет излишнего внимания, хотя даже это по-моему не обязательно. Он будет ходить в обычную школу, потом поступит в академию, заведет друзей, может быть влюбится. В общем и целом его жизнь до определенного момента не будет отличаться от жизни нормального ребенка

аристократа. А затем произойдут два события. Во-первых, он станет совершеннолетним и сможет принимать самостоятельные решения и сам выберет, взяться ли за углубленное изучение магии. А во-вторых, его душа, благодаря возрасту, вырастет до такой степени, что при должной подготовке уже никто не сможет навредить ему так, чтобы об этом не стало известно. И когда случится и первое, и второе, мы сможем раскрыть правду как ему, так и всему миру.

Почти минуту в комнате царила гробовая тишина. Два человека напряженно обдумывали все варианты развития событий. Естественно, в этом плане были свои дыры. К примеру, если уже в год мальчик смог применить магию, то невозможно представить, что будет в пять, десять, семнадцать лет. И даже если Лазарис не будет знать о своей уникальности, просто сравнивая себя с другими, он сможет легко увидеть разницу. Это если еще забыть о его теле и том, что подобное существование намного усложняет вообще все что угодно. Да и врать собственному ребенку на протяжении многих лет — испытание невероятной сложности.

Однако, как и сказал гость, другие варианты просто не находились. Либо прятаться от всех, либо не прятаться вовсе. Иного было не дано.

Вот только трое, тихо обсуждающие в гостиной детали этой задумки, не могли даже представить, что в то же самое время виновник происходящего думал ровно о том же.

— Дураки! Они ограничивают его потенциал! Мне нужен воин, боец, убийца, а не маменькин сынок со слабостью в коленках!

— Хозяин, вы не должны так волноваться. Как говорят в вашем мире, шила в мешке не утаишь. Пока он будет жив, его величие неизбежно покажется миру.

— С чего это ты взял? Ты хоть представляешь, сколько великих людей умерло в глухомани, в пустоте и безызвестности, просто потому, что не развивались достаточно упорно?

— Вопрос тут не в упорстве, а в мотивации и стимуле.

— Поясни?

— Что движет вами, что движет каждым из нас, что движет светлыми и каждым человеком в этом мире. Пока мотивация и стимул достаточно сильны, можно свернуть горы голыми руками.

— Тут ты прав, Идол. И как же ты предлагаешь простимулировать его?

— Вы же уже догадались, что я предложу, Хозяин.

— Конечно. Если честно, Идол, из вас семерых ты лучший, когда дело доходит до всякого рода планов и задумок. Только ты способен подойти к вопросу с умом.

— Спасибо за комплимент, Хозяин.

— Так что? Что же мы сделаем?

— Взовем к человеческой жадности, конечно!

Глава 7

Конечно, этого разговора Лаз не слышал и не мог слышать, но вот процесс измерения потенциала не мог пройти мимо него. В конце концов, огромная воронка, направленная тебе прямо в грудь — вещь достаточно заметная. И суть дальнейших объяснений он понял, пусть и не полностью.

Он — уникум. Человек, которому благоволит сама магия, обладающий невозможным, по старым стандартам, потенциалом. Еще получить тело, которое бы могло само передвигаться по крайней мере ползком — и его счастью не было бы предела. Пожалуй первому он бы даже предпочел второе. Но, как говорит одна известная народная мудрость: не все сразу.

Сейчас стоило разобраться с тем, что было, в прямом и переносном смысле, у него прямо перед носом. Аппарат треснул, не выдержав силу его души. Какие могут быть причины?

Первая, вероятная, но не слишком. Богиня в процессе перерождения что-то с ней нахимичила. Однако почему-то казалось, что до такого высшее существо бы не опустилось. Слишком уж велико было пренебрежение в глазах той женщины.

Вторая же причина выглядела куда проще, а потому — вероятней. Лаз не знал, был ли на этой планете свой Оккам, но принцип его должен был работать в любом мире. Дело просто было в том, что его душа была старше. Как взрослый человек весит в десять — пятнадцать раз больше новорожденного, так и душа тридцатилетнего должна быть больше души младенца. Банально из-за прожитых лет.

А из этого рождался неутешительный вывод: вопреки мнению его матери, отца и того мага, Лаз не был гением или избранным. Он просто получил фору. Да, фору очень большую, но никто не мог сказать, что будет дальше. У всех есть свои таланты и с учетом всего вышесказанного может легко оказаться, что в магии у него нет таланта. Все-таки тут вступала в силу некоторая закостенелость взрослого разума, уже построенного в определенных условиях и определенными способами, не подходящими для мира меча и магии.

И тогда, даже прикладывай он уйму усилий, в итоге его все равно обгонят, рано или поздно. Решай все в мире тяжесть твоей дубины — и человечество состояло бы сейчас из сборища перекачанных горилл. Также и здесь, нужно было не только иметь много магии, но и уметь ее применять.

Потому зазнаваться было еще слишком рано. Детской наивности в Лазе, несмотря на возраст, не было ни на грамм, она вся выветрилась с пережитыми потерями и смертями, включая собственную. И строить радужные замки он не думал. Да, магия — вещь безусловно великолепная и крайне занимательная, а в качестве мечты и некоего способа убить время, лежа в кроватке без возможности даже поднять голову — вообще незаменимая. Но когда это превращается в потенциальное дело всей жизни, и от тебя еще будут ждать поистине великих свершений, все сразу переходит в разряд чистой прагматики. Возможно ли это? Смогу ли я это? Нужно ли мне это?

Семен Лебедев, а вслед за ним и Лазарис Морфей, прекрасно знал, что разговоры типа: “нет никакого «не смогу»!” — бред. Паралитик не заберется на Эверест, а глухонемой не споет арии и никакие самовнушения не помогут. Трезво оценивать свои силы — залог успеха. Другой вопрос, что нельзя недооценивать собственные лимиты. Тот факт, что Лаз был до сих пор жив, показывал, что этим грехом он не страдает.

А потому сейчас было жизненно важно решить для себя: действительно ли магия — та вещь, которой он был готов посветить всю жизнь. Потому что с учетом всего, сойти с этого пути уже будет невозможно.

К счастью для Лаза и, как выяснится много позже, еще для большого количества народу, дать ответ на этот вопрос ему было невероятно просто.

И… Успех! Лаз впервые стоял в кровати, держась за ограждение. И пусть на это ушли почти все его силы, пусть было проделано семнадцать неудачных попыток, пусть со стороны его героические усилия выглядели максимум мило, все это было не важно. В своей личной борьбе он одержал еще одну победу и больше ничего не было важно.

Вот только ему исполняется два через месяц. В этом возрасте нормальные дети уже бегают, а он едва может стоять. Словно в насмешку над преимуществами перерождения природа отняла у него обычные человеческие возможности.

Пару раз тяжело вдохнув, он отпустил руки и опрокинулся на подушки. Подобный прорыв заслуживал небольшого отдыха. Да и в принципе у него не было уже сил ни на что иное. Удовлетворенно улыбнувшись, Лаз провалился в сон.

— Сколько уже ты его жена?

— Два года и восемь месяцев, матушка.

— И до сих пор не понесла?

— Нет.

— А ты ему интересна? Он вообще берет тебя?

— Да, матушка.

— Как часто?

— Раньше почти каждую ночь, но с появлением Тамии максимум раз в неделю.

— Это очень плохо. Ты не стараешься получить семя нашего Кагана и потому он охладел к тебе.

— Я стараюсь, матушка.

— Что-то не вижу результатов! Где живот? Черт, думала, заживем как в сказке, под крылышком у живого бога, а эта дура даже залететь не может! Ты хоть представляешь, с каким пренебрежением на меня смотрят на каждом званом вечере!?

— Простите меня, матушка…

— Хватит с меня твоих извинений! Только и делаешь, что извиняешься! У тебя одна задача — стать матерью для ребенка величайшего человека в мире!

— Я стараюсь…

— Заткнись! А все дурная кровь той шлюхи, что произвела тебя на свет! Померла она, я думала, с твоим отцом буду счастлива, так нет, вспоминает ее постоянно, на могилу ее ходит. А тебя как оберегал, заботился, идиот, пылинки с малолетней суки сдувал. Говорил, что не позволит тебе выходить замуж не по любви. Идиот. Хорошо, что он помер. И ты должна быть мне благодарна, именно я подсуетилась с твоей свадьбой, а то иначе вообще бы ничего не представляла из себя сейчас. Но и тут мне ваша порода дурная покоя не дает! Но ты можешь поблагодарить свою матушку, я и из этой ситуации нашла-таки решение. Заходите, уважаемый!

— Кто…

— Здравствуйте, вот, посмотрите на задание. Что скажете?

— Возможно.

— Великолепно! Поклонись, шлюха! Этот человек решит все наши проблемы за несколько минут. Долго я искала такого мага, но кто ищет, тот всегда находит.

— Маг?

— Тварь! Кто разрешал открывать рот!? Наш гость — не просто маг, а настоящий виртуоз своего дела! Правильно я говорю?

— Верно.

— Вот! А теперь стой смирно!

— Х… хорошо, матушка…

— Приступайте.

— Сделаю.

— Хотя, подождите секунду, я хочу ей кое-что сказать лично. Можете подождать нас снаружи?

— Могу.

— Что вы хотели, матушка?

— Бесхребетная дрянь!

— Ах…!

— Молчи. Молчи и слушай. Парой заклинаний он направит все соки твоего тела на единственную цель — зачатие и рождение ребенка и я, наконец, стану бабушкой наследника престола! А ты… ты, скорее всего, сдохнешь, но меня это уже нисколько не волнует.

— Матушка…

— Да какая я тебе матушка!? Хоть раз ты можешь выйти из себя, закричать, послать меня, сделать хоть что-то эдакое?

— Зачем?

— Тьфу, блять! Ты просто бесхребетная дрянь! Меня тошнит от этой твоей покорности. Ненавижу. Была бы ты хоть вполовину такой же цепкой и хитрой как я, ни за что бы от себя не отпустила. Научила бы всему, выходила и через пару десятков лет вся страна была бы нашей! А теперь… теперь ты будешь просто инкубатором. Все, не хочу тебя больше видеть. Вы можете начинать.

— Сделаю.

— Матушка…

— Сиди, девочка.

— Тогда вы скажите. У меня правда будет ребенок?

— Верно.

— Тогда пусть. Пожалуйста, делайте то, что должны.

— Да.

— А это… это больно?

— Нет… для тебя — нет.

Глава 8

— Вот, внук, мы и на месте.

— Д-д-да, д-дед-душка, с-сс-спасибо. Тут и…интер-ррр-ресно. — Его голос был похож на звук заедающего граммофона, но это в любом случае было лучше, чем ничего. А главное, теперь Лаз мог спросить у других людей что угодно и это было невероятно приятно.

Благодаря этой возможности состоялась и сегодняшняя поездка, от которой четырехлетний мальчик ждал очень и очень многого. А началось все пару недель назад с того, что он, наконец, добрался в списке своих вопросов до очередного пункта.

Первый дед Лаза, папа его отца, занимал очень высокий пост при дворе короля. Однако это не означало, что другие члены семьи не были влиятельными людьми. Один из дядей мальчика тоже служил в правительстве и сейчас активно пробивался наверх по карьерной лестнице, чем очень радовал отца. Прабабка просто была богата на грани неприличного, получив по завещанию от мужа огромные земли на побережье Пустого океана. А второй дедушка Лазариса, отец его мамы, в молодости дослужился до высокого военного чина и теперь являлся одним из самых важных людей в гвардии столицы.

И именно он стал объектом интереса ребенка. Вернее, не он сам, а странного вида механизм, заменявший старику левую руку. Даже на Земле технологии протезирования не успели достичь таких высот. Мужчина пользовался искусственной конечностью с полной непринужденностью, словно настоящим живым органом. Семен Лебедев, все еще живущий где-то в закоулках памяти, как профессиональный инженер не мог не восхититься такой тонкой работой.

Этот интерес и стал причиной первого выезда Лаза в город. Мама долго сопротивлялась идее деда, раз за разом повторяя слова о слабом здоровье, риске травм и “этих твоих железяках”, которые, по ее мнению, только и ждали удобного случая, чтобы упасть сверху на ее сына. В общем, вполне нормальные материнские опасения. Однако аргументы отставного военного, строгие и непоколебимые, как войска на марше, за четыре дня сумели-таки победить инстинктивные страхи. За что мальчик был невероятно благодарен.

Раньше, если он куда-то и выбирался, то только в гости к соседям, где неизменно вызывал волны охов и ахов. В городе, понятно, вряд ли что-то изменится в этом плане, но он по крайней мере будет знать, что страдает не напрасно.

Поездка была не слишком длинной: поместье Морфеев находилось в получасе быстрой езды от стен города, так что даже идиллический и от того невероятно скучный пейзаж бесконечных полей не успел ему наскучить. Плюс, четвертая в его жизни поездка в настоящей карете добавляла путешествию какого-то шарма и очарования.

Когда же вдалеке показались стены Апрада — столицы и по совместительству крупнейшего города на тысячи километров вокруг, последние следы вялости просто сдуло диким ветром цивилизации.

Четыре года, проведенные в прослушивании чужих рассказов и чтении редких не детских книг, случайно оказывающихся под рукой, не прошли для Лаза даром и в свою первую дальнюю поездку он отправлялся, имея некоторое представление об окружающем мире. Так, он успел вычитать в отрывке газеты, которую его отец как-то оставил в комнате, что Кристория — его новая родина, имела почти семнадцать миллионов населения и занимала площадь почти в пять с половиной миллионов квадратных байз, что бы это ни значило. Что кроме Апрада в стране было еще два города, по местным стандартам подходящих под определение мегаполиса и что больше половины длины границы занимало побережье бескрайнего Пустого океана.

Однако такие статистические данные Лаз собирал просто потому, что узнавать что-то по-настоящему интересное в четыре года почти невозможно. О его истинной страсти детям до шести лет вообще старались не рассказывать. Только после прохождения особой церемонии ребенок мог приоткрыть завесу в этот, в буквальном смысле, волшебный мир. Конечно, речь шла о магии.

Кстати, его старшая сестра, Лани, прошла свою церемонию в прошлом году и получила результат “потенциал между высоким и средним”, что являлось отличным показателем. Праздновали тогда всей семьей, ведь сильный маг в семье — настоящее благословение. Только трое взрослых иногда показывали некоторую натянутость, Санктус, его отец и его жена были единственными, кто знал, что даже поднимись уровень Ланирис еще на уровень, это все равно будет несравнимо с возможностями ее брата.

Впрочем, это не отменяло того факта, что у Лани был талант. И довольно скоро нанятый мастер магии обрадовал родителей рассказами о невероятном упорстве ученицы. И Лазарис знал, в чем дело. С какого-то момента его сестра стала очень серьезной и собранной и пусть продолжала все также беззаботно болтать с ним и смеяться, во всем остальном проявляла себя скорее, как вторая мама, нежели как сестра. А причина была проста: она по-настоящему поняла, в каком он находится положении. И это было бы даже забавно, если бы не было так грустно. Ведь это он первым пообещал защищать ее от всего на свете, а в результате именно Лани теперь трудилась ради него.

Таким странным способом брат и сестра толкали друг друга вперед, потому как Лаз, глядя на ее усилия, не мог допустить даже мысли о том, чтобы расслабиться и забросить свое рваное самообразование и читал все, что только попадалось на глаза, от тех же газет до маркировок на упаковках с продуктами и разных отчетов, которые его дед часто разбирал, сидя у кроватки внука.

Как уже говорилось, большая часть этих сведений была бесполезна, но цепкий мозг ребенка умудрялся выхватывать из общей кучи мусора крупицы полезных сведений. Из газет — последние новости и редкие статьи из рубрики “бытовая магия”, с мешков картошки — названия регионов страны и городов, а из официальных бумаг — сведения о разных родах и их влиянии.

Однако, конечно, ничто из этого не могло сравниться с настоящей поездкой в город.

Апрад точно заслуживал титула столицы, занимающий высокий левый берег одноименной реки, он простирался сколько хватало взора. Лаз помнил миллионники его прошлой жизни, но почему-то именно этот казался самым величественным. Может с непривычки, может из-за того, что смотрел на мир глазами маленького ребенка, а может из-за особенной атмосферы, витающей везде в этом огромном полусредневековом городе.



Почему “полу-”? Отчасти этот мир очень походил на то, каким описывается в учебниках истории век эдак шестнадцатый или семнадцатый. Высокая и низкая аристократия, а также почти бесправные крестьяне и рабочие, отсутствие у людей понятия о том, что такое конвейер и еще довольно устойчивая уверенность в том, что именно Солнце вращается вокруг планеты, а не наоборот.

Однако кое в чем Кристория и весь Люпс, так назывался большой континент, на котором и находилось королевство, давно обогнали даже век девятнадцатый. На почти идеально чистых улицах пахло только камнем, деревьями и теми товарами, что продавались в местных лавках. Канализация и водопровод были устроены просто великолепно. Тут и там виднелись механизмы, которые выполняли самые разные функции: от зажигания фонарей до вызова кареты скорой помощи, а на тротуарах можно было заметить людей с металлическими руками, ногами, пальцами и это не вызывало ни удивления, ни ажиотажа.

А причиной того, что этот мир мог похвастаться технологиями, опережающими свое время на века, была все та же великая и вездесущая магия.

Магия, магия, магия. Снова и снова, везде и всюду Лаз натыкался на это понятие. Оно словно издевалось над ним — возможно, самым сильным чародеем в мире, не способным пока распоряжаться этой силой.

Однако сегодня все должно было измениться. Сегодняшнее путешествие для всех вокруг выглядело как простая поездка маленького мальчика на работу к своему деду. Очень мило и ни капельки не странно. Вот только Лазарис подготовил настоящую пьесу для своей семьи на ближайшие пару недель. И этот визит лишь открывал первый акт.

Далеко-далеко на юго-востоке от Апрада, фактически, на другом краю мира, стоял другой город. Расположенный на самой границе земли и воды, он, тем не менее, не собирался поддаваться стихии и подстраиваться под природные границы суши. Его высокие стены выходили на километры за береговую линию, о стройные и непоколебимые волноломы разбивались все ветра и бури, а величественные башни упирались в морское дно. Талитейм было его название, что переводилось с языка древних как тысяча радуг. Лишь ночью пропадали над ним семицветные мосты. Любой человек, посетивший Талитейм хотя бы раз в жизни, навсегда оставит эти фантастические виды в своей памяти.



Но страна, чьей столицей был этот чудесный город, не могла похвастаться миролюбием и сдержанностью. Последние две сотни лет Танильский Каганат, крупнейшая теперь держава континента, вел непрекращающиеся войны со всеми своими соседями, планомерно увеличивая свои и без того огромные территории. Целью каждого правителя, наследуемой им от предшественника, было полное и безоговорочное мировое господство. И ради этой цели ничто не казалось слишком большой жертвой.

И в эту самую секунду по коридорам титанического дворца, принадлежавшего, как и вся империя, великому Кагану, живому богу среди людей, бежал маленький человечек, чтобы сообщить невероятную информацию.

Тяжелые двери тронного зала содрогнулись от тяжелого удара. За ним последовал еще один, и еще, и еще. На седьмом ударе человечек, едва переводя дыхание, отпустил массивное кольцо и стал ждать разрешения на аудиенцию. Таково было непреложное правило этого места: любой человек был обязан в начале обозначить важность своего визита, а затем Каган уже решал, стоит ли тратить драгоценное время на того или иного просителя. И семь ударов обозначали максимальную важность.

Через тридцать секунд тяжелые створки, сдвинуть которые было бы не под силу и десяти мужчинам, отворились сами собой. Человечек прошмыгнул внутрь, с содроганием услышав за спиной тяжелый удар, но не посмел обернуться к своему богу спиной.

— Великий! — лоб человечка с силой ударился о мрамор пола.

— Говори, в чем дело. — голос Кагана был глубоким и сильным, а в пустоте огромного помещения звучал и вовсе подобно грому. Человечек задрожал, но головы не поднял. Ему не положено было смотреть на бога.

— Великий, ваша дочь сегодня должна была проходить проверку на магический потенциал.

— Айниталия? Верно. И каков же ее результат, что ты таким галопом несся сюда? Неужели ранг выше седьмого? — система Каганата отличалась от таковой в Кристории и делилась на десять рангов, где десятый примерно соответствовал высшему потенциалу. — Это была бы и правда чудесная и долгожданная новость.

— Вы правы, выше…

— Восьмой? Отлично! Я точно устрою огромное празднование в ее честь!

— Нет, сир… еще выше.

— Неужели десятый!? Чтобы в одном человеке императорская кровь объединилась с такой невероятной магией… такого не было за все время существование Каганата! Эта новость определенно стоит семи ударов.

— Нет, мой Каган, результат вашей дочери не десять… — по спине маленького человечка катился ледяной пот.

— Да говори ты уже! — Только невероятным усилием воли человечек сдержал свой мочевой пузырь от опустошения.

— Д… девятнадцать, мой Каган.

— Ну вот! Чья идея? Моя! Кто молодец? Я молодец!

— Молодец-молодец, никто не спорит. Но вот ты действительно считаешь, что именно тебе должны достаться все лавры?

— Ой! Извини, пожалуйста, тебе, должно быть, очень больно…

— Все в порядке, не волнуйся…

— Как стыдно-то…

— Не переживай, твоя идея собрать все наши силы и отдать их кому-то одному для использования была и правда очень хороша. Темные бы до такого никогда не додумались, они друг другу доверяют не больше, чем нам.

— Именно! И теперь девочка может стать достаточно сильной, чтобы остановить их посланника.

— То, что надо. Ладно, мы сделали все, что могли. Теперь остается только ждать. Ждать и надеяться.

Глава 9

Торус Рамуд, бывший армейский офицер, после отставки не сдал позиций и в каком-то смысле стал даже более значимым человеком. А именно, второй дедушка Лазариса был главным тренером гвардейского полка Апрада — лучшего воинского подразделения столицы. Именно от него зависело, смогут ли эти воины, мужчины и женщины, должным образом исполнить свой долг. Потому как служба в центре страны вовсе не означала, что вся твоя работа будет состоять в стройном шаге на параде и разгоне пьяных дебоширов. Напротив, король Кристории придерживался мнения, что гвардия должна показывать пример всей остальной армии. Так что часть подопечных Торуса постоянно находилась вдалеке от Апрада, выполняя сложные миссии по устранению бандитских группировок и уничтожении логовищ особо опасных зверей.

Если на таком задании одному солдату не хватит сил удержать в руках копье или не хватит терпения дождаться приказа командира, под удар может быть поставлен весь отряд. И именно дед Лаза отвечал за то, чтобы такого не происходило. Под его руководством две с половиной тысячи отборных воинов проходили сложнейшие тренировки, участвовали в боевых учениях и моделированиях различных опасных ситуаций. Он отвечал даже за то, что бойцы ели и пили, разрешая им расслабляться только во время редких увольнительных.

Однако, несмотря на ежедневную муштру и строгий подход, тренера Рамуда в гвардии очень любили и уважали. Потому что каждый знал: этот высокий суховатый старик гоняет их не ради собственного удовольствия и не ради галочки в отчетах. Всем новичкам, начинающим возмущаться по поводу чрезмерных нагрузок, рассказывали старую историю, случившуюся, когда Торус только-только получил эту должность.

Тогда у одного гвардейца случился день рождения и он, вместе с десятком ближайших друзей из своего взвода слезно выпрашивал у старика внеочередной увольнительный. Тренер, что же, дал согласие, но наказал явиться на следующее утро, так как должно было произойти переназначение отрядов. Вояки вернулись в срок, все было нормально, но жребий, определяющий, кто и на какую миссию будет назначен, не делал скидки на недавние попойки. Четверых из компании, включая именинника, отправили на задание, где те и погибли, прихватив с собой половину отряда, потому как накануне не присутствовали на тренировке и не знали деталей нового построения. Совпадение? Да, конечно. Череда совпадений, приведшая к смерти десятков хороших ребят. И де-юре, Торус не был ни в чем виноват, у него даже было право давать отгулы, так что и в этом он не нарушил ни единого закона. Вот только то, что написано в официальных бумагах очень редко соответствует тому, что происходит в голове. Старик винил во всем себя, много и долго пил, оплатил из своего кармана похороны всем погибшим и пытался давать деньги их семьям, хотя большинство наотрез отказывалось. Только вмешательство Фелиции, его дочери, смогло вернуть тренера Рамуда в строй. Никто не знал, что именно она ему тогда сказала, но с тех пор Торуса ни разу не видели пьяным. А еще он никогда и никому не делал поблажек, ни в честь дня рождения, ни в честь свадьбы, ни по любому другому поводу.

История крайне поучительная, но рассказывали ее не потому, что пытались привить новеньким чувство долга или отбить тягу к гуляниям. У каждого, тем более взрослого, человека, должна быть своя голова на плечах. Моралью этого рассказа всегда была одна фраза: “Если Торус Рамуд что-то говорит, делай, потому как первый, о ком он заботится — это ты”.

Именно поэтому, когда карета, запряженная парой крупных лошадей, въехала под свод штаб-квартиры апрадской гвардии, ее встречали приветственные крики и радостные восклицания. Сегодня тренер появился с опозданием почти на полтора часа, да еще и не пешком, как обычно, но все, от капитана гвардии и до последнего поломойки, знали причину. Через несколько минут эта причина, щурясь после полутьмы кареты, спустилась по особому трапу на тренировочный плац.

Лаз пока не мог нормально ходить: его недуг, так и не определенный врачами, заставлял его совершать такие выезды в маленьком кресле-каталке. Впрочем, это уже давно перестало смущать мальчика. В конце концов, не было его вины в произошедшем, а значит и стесняться своей ущербности было бессмысленно. Так что дыхание его перехватило вовсе не поэтому. Просто открывшееся взгляду зрелище было куда величественнее, чем он мог себе представить.

С небольшого помоста, на который выехало кресло, открывался поразительный вид. Сто, двести, пятьсот, тысяча… не менее двух тысяч человек, выстроившихся в идеальный квадрат, стояли у его ног неподвижно, словно каменные изваяния. На отполированных до блеска доспехах играло солнце, пробивающееся через высокие стрельчатые окна, а в прохладном воздухе каменной залы поднималась тонкая дымка, создаваемая теплом тысяч тел.

— ПО-О-ОЛК! — откуда-то слева раздался громоподобный выкрик и единым движением воины вскинули правые руки к груди, пошатнув стены многоголосым звоном металла.

— Лазарису Морфею, потомку Торуса Рамуда, троекратное ПРИВЕТ!

Конечно, троекратным должно быть совсем другое слово, но Лаз, даже несмотря на своего дедушку, не заслужил пока, чтобы ему кричали “Ура!” А вот приветствие было вполне уместно, пусть и такое… экстравагантное. И снова гвардейский полк Апрада сотряс огромную залу слитным ревом тысяч глоток.

— ПРИВЕТ!

— ПРИВЕТ!!

— ПРИВЕ-Е-ЕТ!!!

Пройдут года, Лазарис увидит много армий и солдат, но эти люди, собравшиеся заранее, без приказов и указаний, просто чтобы поздороваться со внуком своего любимого наставника, навсегда останутся в его памяти.

— Вот, внук, это моя мастерская, — потратив почти час на разговоры с лучащимися теплом и весельем солдатами, Лаз, наконец, смог попасть куда хотел. — Осмотрись, если хочешь, но ничего не трогай, а то твоя мама нам обоим головы отвинтит.

Улыбнувшись деду, мальчик осторожными движениями направил свое кресло между множества стеллажей и ящиков.

Потеряв на войне руку, Торус Рамуд, будучи неплохим магом, смог научиться управлять механическим протезом. Последний, вопреки ожиданиям Лаза, не был похож на искусственные конечности земного производства, то есть не обладал ни моторами, ни привязкой к оставшимся мышцам или нервам. Всем управляла магия, насколько смог он понять из несвязных объяснений Лани — нечто вроде телекинеза.

Однако это не означало, что руке не требовался уход и обслуживание. В большинстве случаев подобные процедуры пациенты проходили где-то раз в месяц у специальных, квалифицированных врачей. Но дед Лаза не принимал самой мысли о подобных визитах, а потому научился ухаживать за протезом самостоятельно, благо свободного времени и денег на такое занятие у старика хватало.

В последствии, как это нередко бывает, простая необходимость вылилась в настоящий интерес, а потом и в довольно сложное хобби, за которым Торус, бывало, забывал даже поесть. Кто-то бы счел подобную увлеченность железяками странной или даже ненормальной, но Лазарис, лишь раз услышав об этом, твердо решил, что тоже хочет этим заниматься. Во-первых, пусть конструирование механических рук и ног не имело прямого отношения к магии, но именно с ее помощью протезы приводились в движение, так что работа должна была проходить в шаге от вожделенного Лазом волшебства. Во-вторых, сам процесс создания чего-то подобного ему, как бывшему инженеру-конструктору был невероятно интересен. Когда из уравнения можно убрать такую вещь, как энергозатратность, сразу возникают десятки новых идей. А в-третьих, Лаз надеялся хотя бы отчасти забыться в этом занятии, променяв жизнь неполноценного калеки на бесконечный полет фантазии.

Из всего вышесказанного вытекало лишь одно: он должен был получить у родителей разрешение на участие в том, чем они сами боялись заниматься. И уже эта формулировка намекала на то, что добиться своей цели ему будет нереально сложно.

Но если Лаз что-то и вынес из безостановочных сражений с собственным телом, так это то, что пословица “вода камень точит” абсолютно верна. Нужно было лишь с чего-то начать.

— Д-ддед-душка, а ч-ч-ччто это т-т-такое? — Понятно, что дипломированный инженер не мог не узнать обычную отвертку, но лучше было начинать с малого. Да и, опять же, терминологию подучить никогда не было лишним.

Следующие полчаса прошли в методичном перебирании всего немаленького инструментария мастерской. Лаз указывал на предмет, а потом с максимально сосредоточенным видом слушал объяснения старика, пытающегося как можно проще рассказать внуку о назначении отверток, стамесок, напильников, разного рода ключей, некоторые из которых были в диковинку даже живущему в Лазарисе инженеру и еще десятках других, куда более специализированных инструментов.

Следом пошли рассказы о разных металлах, обрезки и слитки которых валялись тут и там, отливочных формах, шестеренках, приводах, пластинах и болванках… бедный дедушка был принесен в жертву будущему Лаза. Когда, ближе к вечеру, дед и внук снова садились в карету, чтобы вернуться в поместье Морфеев, Торус Рамуд был выжат как лимон. Даже силовые тренировки с его подопечными не забирали столько сил, сколько потребовал сегодняшний маленький экскурс.

Всю обратную дорогу Лаз продолжал говорить об увиденном в мастерской, стараясь облачать свои мысли в максимально наивную и детскую форму. Дедушка кивал, уже почти машинально, явно слушая ребенка в пол уха, но это было не важно. Главное было сделано: у Торуса, а после его рассказов и у родителей, родится важная мысль, которую Лазарис будет всячески поддерживать и укреплять. Четырехлетний мальчик является настоящим фанатом механизмов.

— Что нам делать с этим ребенком? — Фелиция Морфей, в который уже раз потирая красную переносицу, откинулась на спинку тонкого кресла. В большом кабинете ее свекра находилось пять человек. Она, ее отец а также Санктус со своим отцом и братом — люди, имевшие в этой семье максимальный вес.

— Мы ему пообещали, — бас Торуса, по-военному громкий, заставил женщину болезненно поморщиться. Последнюю неделю она почти не спала и голова болела просто нещадно.

— Я сказала это в надежде, что он переключится за что-то другое за этот месяц. Я не могу позволить Лазу заниматься этой чертовщиной.

— Да почему чертовщина-то, дочка? Интересное и важное занятие, для мозгов полезно, руками парень немного поработает.

— Да в том-то и дело, что руками! С-с-с… — резкая боль прострелила висок, крики в таком положении точно были лишними. — Мой сын не способен даже ходить самостоятельно, а ты хочешь оставить его наедине с кучей железяк и других непонятных штуковин?

— Это не железяки…

Троица Морфеев молча наблюдала за этой перепалкой. Санктус откровенно клевал носом, не спящая ночами и нервничающая жена — идеальная формула бессонницы. А Кратидас и Салис всегда были крайне флегматичными людьми, очень редко проявляющими эмоции. Однако решение проблемы предложил именно старший Морфей.

— Хватит. Бесполезный спор, он ни к чему не приведет. — В отличие от Торуса, голос этого деда Лаза был высок и резок, словно острый клинок. Они оба словно были созданы для своих профессий: первый — для командования взводами и полками, второй — для дебатов в высших чиновничьих кругах. — Насколько я понимаю, проблема лишь в том, что мальчика нельзя оставлять наедине с небезопасным оборудованием. Это легко решаемо наймом профессионала, желательно мага, понимающего в проблеме, который будет помогать мальчику в его занятиях. Однако такой спец — не няня и платить ему нужно будет много. Скажите, насколько вообще велика страсть мальчика к конструированию?

— С тех пор, как полтора месяца назад Лаз вернулся вместе с дедом из города, он только об этом и говорит, — Санктус, наконец, подал голос, предварительно пару раз хлопнув себя по щекам. — Механизмы то, механизмы это… я вообще иногда его не понимаю, только тесть способен разобраться. Откуда он вообще такие слова знает, кстати?

— Я научил, — буркнул Торус.

— Ну тогда понятно, — почесав заросший щетиной подбородок, мужчина продолжил. — Мы с Фелицией ему и так, и так, мол, это сложное дело, сынок, тебе опасно этим заниматься, но словно в пустоту кричишь. Обычно Лаз не спорит и не капризничает, а тут пару раз чуть до истерики не доходило. Так что Фелиция ему и сказала, что если через месяц он не оставит эти идеи, мы обсудим все серьезно. Месяц истек позавчера, но энтузиазм в парне не угас ни капельки. Дорогая, — женщина подняла на мужа мутные красные глаза. — Давай сделаем так, как предлагает отец, в конце концов, когда он у нас хоть что-то просил? Да, опасно, но нельзя же его вечно держать в защитном коконе.

— Все против меня, да? — Тяжело вздохнув, резюмировала Фелиция. — Ладно, я сдаюсь. Но я лично выберу человека, который будет с ним этим заниматься. Стойте… а где они будут этим заниматься? Не в доме же…

— Да уж, — голос Кратидаса Морфея снова разрезал воздух кабинета. — Это хобби становится все дороже и дороже. Впрочем ладно, внук у меня пока один, — на этих словах он укоризненно посмотрел на молчащего до сих пор Салиса, — так что потратить на него даже такие деньги не жалко. Послезавтра у меня выходной, вот и займусь этим вопросом. Фелиция, выбор помощника на тебе, как и говорила. И скажите кто-нибудь мальчику, что его мечта сбудется в ближайшее время.

Глава 10

— Итак, что вы можете рассказать о себе? — Когда мать Лаза за что-то бралась, это всегда, пусть немного, но выходило за рамки понятия “норма”. Вот и на этот раз то, что должно было стать обычным собеседованием превратилось в настоящий отбор с подачей резюме, несколькими турами и чем-то очень напоминающим битву на выбывание.

— Кузнец я, — широкому и низкому мужику, не мужчине, а именно мужику, очень похожему на тяжелый молот, висящий у него же на поясе, узенький табурет, на который садились претенденты, был явно мал. — Кузнечил. Как папка мой. И дед. А я, эта, потенциал магический заимел, и эта, расширил наше семейное дело. Сейчас там сын мой, эта, кузнечит. А я на пенсии. Но руки чешутся, эта, заняться чем-то эдаким. И вот увидел ваше, эта, объявление. Детей, эта, я люблю, у самого четверо, так что вы, эта, не волновайтесь, все с вашим мальчиком будет в поряде.

— Ой, я так люблю детей, так люблю, вы не представляете! — в помещение словно бы разом залетела стая сорок. — Они такие милые, такие забавные, лапочки-лапочки, так бы и затискала всех! Вы, главное, не переживайте, я часто с детьми сижу, так что все будет ве-ли-ко-лепно! Что? Проектирование механических протезов? А что это такое?

— Я? А что вам нужно? Объявление? Да, подавал резюме… С детьми? Работал, конечно, да, было дело, как сейчас помню, вот, двое было, да, точно, двое, мальчик и девочка, да, близнецы… чем занимался? Ну как… помогал с уроками, там, на прогулки, тоже, было дело, мыл… а, мыть не надо? Ну, не так чтобы мыл, так, лицо умывал после еды, ага… Механизмы? Работал, да, у этого… как его… у кузнеца, да, точно, у кузнеца. Что делал? Ну, знаете, там, всякое, то подай, это принеси, всякое такое, всего по немножку… а вам что конкретно нужно? Я могу, да, я могу, какие вопросы…

Как это часто бывает, инициатива наказуема. По объявлению в дом Морфеев, в надежде на тепленькое и хорошо оплачиваемое местечко потянулся самый разнообразный, зачастую не очень адекватный люд. Так что когда к усталой Фелиции подошел отец и предложил свою кандидатуру, женщина чуть не расцеловала старика. Она прекрасно знала, что плохого человека для своего внука он не посоветует.

— Добрый вечер, госпожа Морфей, рада с вами познакомиться. — Женщина Фелиции сразу понравилась. Чем-то она походила на Торуса, чем-то неуловимым, внутренним стержнем, направляющим человека по жизни. Да и не удивительно, в резюме черным по белому было написано, что кандидатка, также как и сам Торус — бывшая военная.

— Здравствуйте, мне тоже очень приятно. Присаживайтесь, прошу. Расскажите немного о себе, будьте добры.

— Это не сложно, потому как рассказывать почти нечего… что же. Дамия Грал, тридцать восемь лет, офицер запаса в чине капитана, командовала ротой спецподдержки. В армии с семнадцати до двадцати шести лет, уволена в запас из-за потери ноги, — отработанным движением расстегнув правую штанину вдоль шва, женщина показала Фелиции блестящий металл протеза. — Псионик потенциала чуть выше минимального, но на управление хватает. После армии хотела заняться чем-нибудь мирным, но все как-то не клеилось, я ведь, кроме как воевать, ничего не умела. Встретила, правда, мужика, хорошего, доброго, родился у нас сын. И вроде как все налаживаться начало, но эпидемия шестилетней давности забрала обоих.

Она говорила медленно, размеренно, выверяя каждое слово. При упоминании мужа и ребенка ее голос ни на секунду не дрогнул. Но каким-то особым женским чутьем Фелиция поняла, что Дамия до сих пор скорбела по своей семье и, пусть пришла на встречу в обычной одежде, до сих пор не сняла траур. Однако времени, чтобы выразить свои соболезнования, женщина Фелиции не дала.

— Маялась долго, пробовала пить, но почему-то не получалось забыться в пьяном угаре. Благо, наставник Рамуд меня приютил в гвардии, по старой памяти. Мы с ним давно знакомы, когда его только-только списали и он ходил, привыкал к руке, я ему помогала с протезом разобраться. Столько лет прошло, а он не забыл. В гвардии работала примерно там же, где и раньше, только в боевых заданиях не участвовала. Но все равно что-то было не так. А недавно он ко мне приходит, говорит: Дамия, есть у меня для тебя отличная работа. Ну я и пошла, знаю, что он плохого не посоветует. Вот и вся история, госпожа.

— Вы знаете, чем вам предстоит заниматься? — На этом вопросе раньше отсеивалась три четверти всех претендентов. И Фелиция очень надеялась, что на этот раз все пройдет гладко.

— Наставник Рамуд сказал лишь, что я идеально подойду. Если вам не сложно, расскажите, пожалуйста, — никакого стеснения или неуверенности. Очень хороший знак. Фелиция уже почти решила, что остановит свой выбор именно на этом кандидате.

— Мой сын, по непонятной мне причине, проявляет интерес к конструированию всякого рода механизмов и, в частности, протезов, как ваш. Мне пришлось дать согласие на это увлечение, но я не могу допустить, чтобы он оставался один среди кучи металла и острых инструментов. А потому нам нужен человек, который бы присмотрел за мальчиком и помог ему в его… хобби, — последнее слово Фелиция едва не выплюнула.

— Слушайте, мне, конечно, очень приятно, что наставник Рамуд меня порекомендовал, но зачем взрослому парню нянька? Пусть бы сам разбирался…

— Лазарис не взрослый, — немного нетерпеливо перебила ее Фелиция.

— Из вашего рассказа я поняла, что ему лет четырнадцать. Иначе подобный интерес очень странен, конструирование подобных устройств — крайне сложный и муторный процесс, не редко приходится пересматривать расчеты по нескольку десятков раз, чтобы все сошлось. Маленький ребенок просто не имеет достаточно внимания и терпения.

— Моему сыну четыре, — с каким-то внутренним удовлетворением мама Лаза взглянула на отвалившуюся челюсть Дамии. Да и не удивительно, любой матери приятно, когда о ее ребенке говорят, что он не по годам внимателен и терпелив. — И я, скажу честно, очень бы хотела, чтобы он занялся чем-нибудь другим. Но, похоже, в этом вопросе его уже никто не сможет переубедить. За этим здесь вы.

— Четыре? Всемилостивая магия… вы точно уверены, что это не минутный каприз?

— Было бы это так, мой свекр не строил бы сейчас в дальнем конце именья для Лаза личную лабораторию…

Челюсть кандидатки в няни-механики отпала во второй раз.

— Привет, малыш. Меня зовут Дамия, — аккуратно присев перед кресло-каталкой, женщина протянула руку.

— Л-ллл-лазар-р-рис, — в крепкую, покрытую мазолями ладонь легла тонкая бледная ручка, синеватая от проступающих из-под кожи вен. — М-можно п-пп-пр-росто Л-л-л-лаз. П-прият-тт-тно п-пппознак-к-ккомиться.

— Мне тоже приятно. Ты первый ребенок, кого я встречаю, кто бы в таком возрасте так хорошо говорил.

Конечно, имелась в виду не дикция, а сам навык построения предложений. Но Лаз едва удержался от того, чтобы не съязвить по этому поводу. Приходилось поддерживать имидж четырехлетки, иначе у него могли бы возникнуть куда большие проблемы, чем есть сейчас.

— С-спасибб-бо. Вы буд-дддете со м-мной з-з-занимать-т-ться м-механ-нн-низмами?

— Все верно. Скажи, ты точно уверен, что этого хочешь? — В глазах этой женщины читались забота и внимание. Она была хорошей.

— Т-тт-точ-ч-ччно. Я х-хоч-хоч-чу быт-ть к-к-аа-ак д-дед-ддушк-ка, — ему нужен был хоть один по-настоящему детский повод. Что же, это было лучше, чем ничего.

— Да, твой дед отличный мужик, — на лице Дамии появилась первая улыбка. — Это благодаря ему я сейчас с тобой разговариваю, а то так бы и маялась без дела в оружейной гвардии.

— Я д-д-ддумаю, что с-ссо м-мной в-в-ввам не п-при-придет-тся ск-ску-учать.

— Знаешь, мне тоже так кажется, — заговорщицкое подмигивание было довольно забавным, если держать в голове, что настоящая разница в возрасте между ними была всего в несколько лет, но Лаз улыбнулся не этому.

Просто, похоже, что у него впервые в этой жизни появился настоящий друг.

— Что это такое?

— Я не знаю, но нам надо срочно доложить об этом в столицу.

— Согласен. Если эта информация правдива, то…

— Ты меньше думай и больше шевели булками!

— Да-да, уже бегу.

— Беги-беги… надо же… меня определенно ждет повышение.

Глава 11

— Дамия. Дамия!

— А, госпожа Морфей, здравствуйте.

— Здравствуйте… уф… секундочку, — Фелиция, как истинная леди, очень редко бегала и этот небольшой кросс полностью сбил женщине дыхание.

— Не торопитесь, — рывком сбросив с плеча немаленький ящик, Дамия поставила его на землю и уселась сверху. По сравнению с их первой встречей пару месяцев назад, отставной офицер выглядела куда более бодрой и живой. — Вот, присаживайтесь рядом.

— Да, спасибо. — короб протестующе скрипнул, но выдержал.

— Вы что-то хотели у меня спросить? — В глазах Дамии играли озорные искорки. Фелиция поражалась этим переменам, недавняя молчаливая скорбь исчезла бесследно, женщину словно подменили.

— Ничего конкретного, просто узнать, как идут у вас с Лазарисом дела. Я его почти не вижу, с утра он исчезает из дома, возвращается только на обед, ужин и когда уже пора ложиться спать. И вы точно такая же. Я, конечно, понимаю, что это все, наверняка, очень интересно, но мне же тоже хочется пообщаться с сыном. — В голосе Фелиции сквозило неприкрытое раздражение. Впервые за четыре года любовь ее ребенка была украден у нее, и кем? простыми железяками! И пусть сознание понимало, что это не изменило его чувств к маме, сердце продолжало отчаянно сопротивляться.

— Так пойдемте со мной! — немного невежливым движением согнав свою нанимательницу с ящика, Дамия вернула ношу на плечо и призывно махнула рукой.

— Нет-нет, как же я пойду, там наверняка грязно, да и не хочу я его отвлекать… — Конечно, ей хотелось пойти. Но она так долго сопротивлялась желанию сына, что теперь вмешиваться в его увлечение было как-то неудобно и даже немного стыдно.

— Да идемте, Лаза сейчас нет в лаборатории, он на небольшой прогулке по саду. Я настояла, чтобы он иногда выходил из четырех стен. Так что я смогу вам все показать по-тихому, а когда он вернется, вы сможете понаблюдать за нашими занятиями.

Фелиция поняла, что женщина видит ее насквозь. Спорить было бессмысленно, так что она лишь благодарно кивнула.

Надо сказать, что Кратидас Морфей все свои обещания исполнял по высшему разряду. В пустом ранее уголке старого сада теперь стоял небольшой домик, все еще поблескивающий новенькой краской. Если бы не полдюжины толстых труб, торчащих из крыши как грибы, невозможно было бы догадаться, что это место — на самом деле высокотехнологичная лаборатория.

Свекр Фелиции оказался прав, хобби его внука влетело старику в кругленькую сумму, но встречая за завтраком, обедом и ужином искрящиеся энтузиазмом глаза Лаза, Кратидас ни о чем не жалел.

И сейчас сама Фелиция, впервые переступившая порог дома с момента его постройки, смогла хотя бы от части понять, что так привлекало ее сына.

Надо сказать, что Дамия поддерживала лабораторию в идеальной чистоте, привитой армейской выучкой. Однако все равно было видно, что все в этом месте активно использовалось и не было лишь элементами антуража. По одной стене ровными рядами висели инструменты, чистенькие и блестящие, но рукоятки были затерты, а рабочие поверхности начали стесываться. У другой стоял длинный верстак, часть которого, специально для мальчика, могла опускаться почти до пола. В ящиках лежали деревянные заготовки разных деталей, другие ящики были заняты слитками металлов, большими и маленькими, третьи — свернутыми в трубочки схемами и чертежами, а дальнюю стену, освобожденную от стеллажей, украшали три печных топки разных размеров.

И во всем этом, приложив лишь небольшие усилия, можно было разглядеть нечто большее, чем просто набор оборудования. Стоило просто постоять в этом помещении пару минут, подышать запахом свежей стружки, чернил и горячего железа, как становилось понятно: тут творится настоящая магия, не та, доступная любому чародею-недоучке, а особенная, никак с первой не связанная. Такая магия жила в старой пекарне, где слуги всегда покупали хлеб, в кабинете Кратидаса Морфея, где в полутьме и полной тишине, за тяжелым дубовым столом он решал чьи-то судьбы, даже в классе самой Фелиции, где она занималась со своими детьми, тоже витала эта магия. Именно она отличала настоящее от поддельного, показывала, что человек, который здесь работает, находился на своем месте, там, где ему следовало быть с самого рождения.

— Госпожа… — тихий голос Дамии выдернул Фелицию из ступора.

— Да-да, вы правы, здесь очень интересно… — она засуетилась, протянув руку к первому попавшемуся свитку, поднесла ладонь к лицу и замерла.

— Вы плачете, госпожа.

— Мам-ма! Ты п-пришла к-кк нам в г-ггости? — Маленькое инвалидное кресло въехало в лабораторию, тихо поскрипывая недостаточно смазанными осями.

— Да, мой хороший. Встретила у дома Дамию — и она пригласила меня в гости. — Профессионализма у Фелиции Морфей было не отнять: ее голос ничем не выдал недавнего всплеска эмоций. Вот только никакой самоконтроль не мог убрать красноту с глаз.

— Мама, т-тты п-ппла-акала? — маленькая ладошка легла на ее руку.

— Нет, дорогой, просто у вас тут было немного дымно, у мамы заслезились глаза. Все в порядке, — Отмазка, конечно, отвратительная, но ничего другого не придумалось.

— Н-ну ладно. Т-ттебе зд-д-здесь нр-нравится? — К счастью, Лазарис, похоже, не обратил на слезы большого внимания. Проехав между женщинами, он остановился посреди свободного пространства и картинно раскинул руки.

— Очень нравится. Ты ведь мне все тут покажешь?

— К-кконеч-чч-чно! См-ммот-тр-три…

— Дорогой, а вот ты знал, что разные материалы по-разному реагируют на магию? к примеру, бронза… — Вечером, когда чета Морфеев уже лежала в кровати и Санктус пытался продолжить чтение книжки, которую недавно откопал в закромах отца, Фелиция неожиданно начала разговор на совершенно новую тему.

Ее руки ни на секунду не останавливались, с немного противным звуком втирая друг в друга один из множества кремов, и при этом она умудрялась вываливать на мужа горы странной и непонятно откуда взявшейся информации. Наконец, книжка была отложена на прикроватную тумбу: Санктус окончательно потерял строчку, на которой читал, и на Фелицию уставились два раздраженных и недоумевающих глаза.

— Что происходит? Я словно переместился на три месяца назад, только тогда все это мне говорил мой сын. Он тебя заразил, что ли, страстью к механизмам? Вроде была самой ярой противницей всего этого — и вот на тебе.

— Ох, да, я же не сказала, — ничуть не снижая оборотов, Фелиция переключилась со способов закалки металлов на новую тему. — Я сегодня ходила в его лабораторию на, скажем так, экскурсию. Великий свет, ты бы его видел! Чувствую себя полной дурой, что запрещала ему этим заниматься. Наш сын просто светился от счастья! И знаешь, даже его заикание стало куда лучше! Это все точно идет ему на пользу.

— И не ему одному, — усмехнувшись про себя энтузиазму жены, Санктус сполз под одеяло.

— О чем ты?

— Дамия. Она последнее время тоже светится.

— Значит, ты тоже заметил? — закончив ежевечерний ритуал с втиранием крема, Фелиция тоже опустила голову на подушку. — Мне кажется, что общение с Лазом как-то компенсирует, что ли, то время, что она потеряла со своим ребенком.

— Согласен. Тесть был прав, порекомендовав ее.

— Когда ты уже прекратишь называть моего папу “тестем”? — Наморщенный женский носик развернулся в сторону мужа.

— А как называть? Папой? Бред. Торус? Он старший офицер армии, не дорос я называть его по имени. Да и он сам никаких претензий к такому обращению не имеет, специально спрашивал, — немного великоватый мужской нос обратился на своего оппонента.

— Ну не знаю… мне странно, когда ты его так называешь.

— Не зацикливайся на этом, дорогая. Лучше расскажи мне еще что-нибудь про твою сегодняшнюю экскурсию. Ты очень сексуально говоришь: “плавка стали”.

— Что, серьезно?

— Никогда не был так серьезен.

— Ну ладно. Плавка стали…

— Ох! В самое сердце!

— Дурак!

— Сама такого выбрала, теперь страдай.

— Хочешь, чтобы я страдала?

— Как тебе сказать… ну, у меня есть пара идей, как сделать страдания невероятно приятными.

— Дурак и извращенец к тому же. И почему я за тебя вышла?

— Сам не знаю. Иди уже сюда…

Глава 12

День рождения в Кристории — праздник особый. Почти никто не отмечает, имеется в виду широко, какие-то общие праздники, вроде наступления нового года или дня города, но вот день рождения — совсем иное дело.

Официальная религия страны — церковь изначального Света, утверждает, что в годовщину появления человека в этом мире, его душа ненадолго объединяется с самой сущностью вселенной, подпитывая именинника силами и давая настрой на весь следующий год. А потому этот праздник надо проводить как можно более весело и ярко, чтобы именно такой была твоя жизнь до следующего дня рождения.

Также очень большую роль играет в этих празднованиях цифра три. Круглые даты, вроде десяти или пятидесяти лет тут не играют большой роли, а вот третий, шестой, девятый и так далее праздники считаются очень важными, потому как по древнему верованию именно каждые третьи именины совпадают с полным обновлением человеческой души.

В связи со всем вышесказанным, становится очевидным тот факт, что к двадцать седьмому дню рождения Фелиции в доме Морфеев начали готовиться почти за два месяца. Торус даже на время забросил свою мастерскую в здании гвардии, мечась по городу в поисках правильных цветов, правильного торта, правильных музыкантов…

И, конечно, Лазарис тоже не мог не готовиться к празднику. Свои дни рождения он не особо жаловал, но праздник был у его мамы, так что вопрос стоял совершенно иначе. А именно: что сделать такого, чтобы поразить ее?

Ответ пришел как-то сам собой. А точнее, с диким звоном влетел в окно лаборатории, разбив стекло, разметав схемы и чертежи по полу и дико перепугав Лаза и Дамию, в тот момент сосредоточенно уставившихся на сложную деревянную модель трехступенчатой передачи. Только отойдя от шока, они смогли разглядеть незваного гостя. Большая черная птица, истошно клекоча, металась по помещению, разбрызгивая повсюду кровь и перья. Было похоже, что на окружающий мир она не обращала никакого внимания, потому как почти сразу была поймана Дамией и уже почти выкинута на улицу. К счастью для птицы, Лаз оказался чуть более милосердным, чем его старшая подруга.

— П-пподожди! Оставь ее, — в ответ на недоумевающий взгляд женщины мальчик сказал лишь: — Она кк-красивая.

Впрочем, с этим было трудно поспорить, оперение темнее чем у ворона, действительно смотрелось великолепно. Если бы не красный цвет, щедро покрывающий левый бок, это был бы идеальный ночной хищник, даже клюв птицы был не желтого, а иссиня-черного цвета. Фауна этого мира почти не отличалась от земной, Лаз не раз находил в детских книжках изображения львов, медведей, акул и дельфинов. Так что узнать во вторженце хищного сокола или кого-то похожего, ему было не сложно. В принципе, это все было странно, ведь эволюция обуславливалась условиями среды, явно отличными от земных, но после перерождения Лаза уже мало что могло удивить.

Нарушительницу поместили на верстак, аккуратно удерживая, чтобы она не поранила себя еще больше. Источник крови нашелся быстро. Сложный перелом крыла, скрываемый перьями, при детальном осмотре становился виден во всех шокирующих деталях. Дамия с тревогой кинула взгляд на мальчика, готовая сразу убрать от Лаза птицу, если ему станет плохо от вида торчащих из мяса костей, но делать ничего не пришлось. Пожав про себя плечами, женщина вернулась к осмотру: она уже давно привыкла, что этот ребенок слишком сильно не похож на других.

Как ни странно, пациент вел себя смирно, лишь вздрагивая от боли каждый раз, когда пальцы невольного доктора касались поврежденных участков. Видимо, птица поняла, что именно от этих людей зависит, будет ли она жить, или погибнет.

Через час кости были вправлены на место благодаря тонкой работе магии, а на крыле появился прочный крепеж из формовочной глины с несколькими деревянными щепками в качестве каркаса: ничего более подходящего в лаборатории не нашлось. Хотя стоило признать, даже из подручных материалов у Дамии получилась отличная шина.

— И что ты будешь с ней делать? — Вытерев пот со лба, женщина отодвинула стул от верстака.

— П-поп-опрошу маму, она от-ттнесет ее ко в-вврачу. А т-там пос-ссмотрим, — было видно, мальчик загорелся идеей помочь пичуге. В принципе, Дамия была не против. Не похоже, чтобы птица чем-то болела, скорее просто во что-то сильно врезалась, а забота о ком-то всегда положительно сказывается на детях, даже таких странных, как этот.

На том и порешили. Нежданная гостья под охи и вздохи была отдана Фелиции Морфей, а от той попала к городскому ветеринару. И вернувшись домой, мама рассказала Лазу интересную историю.

Увидев птицу, врач пришел в настоящий восторг.

«Какой шикарный экземпляр!» — слышалось в коридоре ветеринарной клиники, смущая владельцев элитных псов и выставочных коней.

Наконец, подавив восторги, доктор провел-таки полное обследование, наложил настоящую шину и даже помыл птицу специальным душем, чтобы очистить перья от засохшей крови. Фелиция уже собралась уходить, когда врач чуть ли не упал перед ней на колени: позвольте, мол, изучить птичку повнимательнее. Поначалу женщина собиралась отказаться, но обещание сделать этот прием бесплатным стало слишком большим искушением. Несмотря на отсутствие недостатка в деньгах, Торус всегда учил дочку беречь содержимое кошелька, а услуги ветеринара в Кристории были специфичны и дороги. Так что разрешение было дано, тем более никакого вреда животному причинять не собирались.

Кабинет закрылся на неопределенный срок, а доктор, убежав куда-то на час, вернулся с полудюжиной серьезно выглядящих старичков, оказавшихся членами апрадской академии наук. Старички тоже почти мгновенно впали в профессиональный экстаз и едва ли не обнюхали птицу в порыве исследовательской страсти. В результате Фелиция узнала много для себя нового в вопросе орнитологии и познакомилась с интересными людьми, причем абсолютно бесплатно.

Причиной такого ажиотажа был необычный вид птицы — королевский ястреб. И несмотря на сбор небольшого консилиума, никто так и не смог ответить на вопрос: откуда в Кристории, стране, граничащей с вечными льдами, ранней весной появился птенец ястреба. Ведь эта птица была родом с далекого юга — островов Такти. Как в семье Морфей узнали впоследствии, академия наук проводила даже поиски других таких птиц, правда, безуспешные. Но факт оставался фактом: в домик, в тени которого все еще не растаял снег, залетел самый настоящий маленький ястреб с другого конца света. Вернее, ястребица… ястребиха… яст… Лаз даже на русском не мог вспомнить названия для женского рода этой птицы, что уж говорить о языке Кристории, который он до сих пор учил. Леди-ястреб, как в старом фильме о рыцаре и прекрасной даме.

Правда, в языке Кристории не было адекватного аналога слова “леди”. Женщин высшего света называли госпожа или просто уважаемая, а особый стиль жизни, на который землянин сказал бы: “ведет себя как истинная леди”, обозначался совершенно по-другому. А потому имя, которое Лаз хотел дать своей подопечной изначально, пришлось заменить. Хотя, не сказать, что новое имя было хуже.

— П-ппринцесса, — звал мальчик обычно, въезжая в свою комнату на первом этаже особняка. В ответ же из большой клетки, поставленной в углу, раздавался приветственный клекот. До того, как ястреб сможет летать, Лазарису сказали держать птицу у себя, чему он даже не думал сопротивляться.

И это странное стечение обстоятельств привело к тому, что за неделю до дня рожденья его мамы и через две недели после появления в его жизни нового друга, Лазарис сидел на балконе дома, наблюдая за медленно уходящим за горизонт солнцем, а клетка с Принцессой стояла рядом, на широких перилах. Сам мальчик был укутан с шеи и до пят в плед: на улице все еще было достаточно морозно, а его тело оставалось очень слабым и болезненным, клетку же слуги накинули толстую ткань. Тишина нарушалась лишь едва уловимым журчанием далекого ручья, маленький человек и раненая птица прекрасно понимали друг друга и без слов.

Лаз, конечно, решил спасти и выходить птицу не из-за его красивого оперения, и, честно сказать, даже не из чувства милосердия. Просто, как бы заезжено это не звучало, он увидел в этом ястребе себя: один в чужом недружелюбном мире, способный на нечто особенное, но лишенный возможности.

Он так крепко упирался, так сражался с собой, раз за разом терпя боль, только чтобы чуть меньше зависеть от других, было понятно, что это не может просто уходить в пустоту. Только в глупых фильмах и книжках герои продолжают преодолевать трудности раз за разом с улыбкой на лице. Живой человек не в силах нести такой груз в одиночку постоянно. А разделить с кем-то свою ношу Лаз не мог и не хотел. Потому он уже давно перестал считать, сколько раз тихо плакал в подушку, давя полыхающее в теле пламя, сколько раз улыбался маме сквозь сжатые зубы, сколько раз останавливал руку с ножницами в сантиметре от собственного глаза. Это был бой не столько с болезнью, сколько с самим собой и Принцесса, безмолвная и всегда готовая выслушать, стала для мальчика настоящей отдушиной.

Он говорил с ней обо всем, часто не замечая, как бегут по щекам соленые капли, истерически хихикая, переходил на русский, английский, греческий… жаловался на судьбу, а потом, просунув тонкую руку сквозь прутья решетки, аккуратно гладил чернильно-черные перья, чувствуя, как растворяются во вселенной напряжение и боль, копившиеся пять долгих лет.

И в тот раз, наблюдая за тем, как играет огонь заката на изящных изгибах птичьего тела, Лаз понял, как-то вдруг и сразу, что именно подарит маме на день рождения.

Он сделает крылья.

— А кто послал птицу? Для чего это?

— Это не я…

— Я ни при чем, Хозяин!

— Нет-нет-нет.

— …

— Не моих рук дело.

— Нет.

— Как и все.

— Странно. Не может же быть, что это произошло само собой… может быть светлые? Но с какой целью?

— Это был красивый ход. У кого остались силы послать мальчику птицу?

— Это были не мы…

— Тогда кто? Неужели темные? Но зачем им это?

— Айниталия, что вы тут делаете? Вам нельзя выходить одной из комнаты!

— Птицка!

— ? На территорию дворца залетела птица? Странно… а это точно была обычная птица?

— Птицка-птицка.

— Я вам верю. Может кто-то на посту прозевал… а какого она была цвета?

— Беляя!

— Белая? Чайка?

— Неть.

— Не чайка… А кто же тогда?

Глава 13

Конечно, сказать было куда проще, чем сделать. Грандиозную мысль пришлось отложить до лучших времен, оставив для реальности лишь идею и капельку фантазии. Однако даже так, эту неделю Лаз с Дамией почти не вылезали из лаборатории. И все это время бывший армейский офицер находилась в состоянии перманентного шока: сколько она была знакома с этим мальчиком, и все равно продолжала поражаться тем идеям, что витали в маленькой голове. Он не рисовал схем, не разрабатывал чертежей, да и за весь технический процесс отвечала Дамия. Вот только женщина не могла не признать: занимайся она тем же самым одна — не добилась бы и половины того, чего они достигли вдвоем.

Словно его взгляд на мир полностью отличался от привычного ей, словно он смотрел на те же вещи под абсолютно иным углом, странным и в то же время поразительно точным. Там, где она заходила в тупик и уже была готова начать все сначала, Лаз умудрялся разглядеть кончик клубка и они благополучно распутывали сложнейшие головоломки из десятков шестеренок, поршней, пружин, штифтов…

Дамия не могла даже представить, чем обусловлена такая изобретательность, списывая все на талант, детскую интуицию и немалую толику гениальности. На деле же все было куда прозаичнее: Семен Лебедев умел разбирать и создавать чертежи таких устройств, каких этот мир не увидит еще десятки, если не сотни лет. Ну и детский мозг, все еще гибкий и податливый, тоже вносил свою лепту. А потому простая заводная игрушка была для него лишь развлечением. Как детский пазл на сто деталей: сложность — один из десяти, лишь некоторая работа мозгов и рук.

Его настоящая цель, до поры скрытая в уголке сознания — вот что действительно ставило Лаза в тупик. А пока нужно было создать для мамы на день рождения красивый подарок.

И вот, долгожданный день наступил. Пожалуй, последний раз, когда дом Морфеев видел такую роскошь, был день встречи счастливых родителей из роддома. К сожалению, в тот раз все, мягко говоря, не задалось. Прибытие Лаза задержалось почти на полгода, да и даже тогда было совсем не радужным.

Но сегодняшнее празднование ничто не должно было омрачить. Собрались гости, приехали музыканты, весь особняк сверкал чистотой и свежестью, а виновница торжества почти светилась радостью и удовольствием. Что ни говори, а когда тебя круглые сутки поздравляют и желают всего, от крепкого здоровья до шелковистых волос, улыбнется даже последний мизантроп.

Гора подарков занимала отдельную комнату, вторая — чуть меньше, которую предстояло раздать гостям — высилась у дверей. Вино, смех, дамы в длинных платьях, кавалеры в разноцветных костюмах… этот день определенно был великолепным.

И даже мерное “Тук-тук” по полу, заставляющее находящихся неподалеку людей удивленно оборачиваться, прерывая десятки разговоров, споров и обсуждений, на фоне этого разлива красок не смотрелось ни печальным, ни неуместным. Лазу до сих пор было не обойтись без его маленького инвалидного кресла, слишком уж сложно его телу было поддерживать вертикальное положение. Однако на некоторое время эта проблема была решаема парой таких же маленьких костылей. Их они с Дамией сделали в качестве подарка на его же пятилетие, максимально легкие и эргономичные, они давали мальчику возможность минут десять, пока не кончатся последние силы, побыть чуть ближе к нормальным людям.

На лицах гостей можно было заметить разные эмоции. Жалость, любопытство, удивление, у кого-то даже восхищение. Впрочем, не обошлось и без брезгливости, презрения, отвращения…

Вот только Лазу было плевать как на вторых, так и на первых. Что о нем думают какие-то левые люди, которых он видит впервые в жизни и, возможно, не увидит до следующего подобного праздника? Не все ли равно. Его волновали только те люди, которых он мог назвать семьей. Мама, отец, Лани, дедушки и дяди, сестра Таракис, хотя в этом мире, похоже, не существовало понятия “медицинской сестры”, Дамия. Этим людям было не безразлично его мнение, а значит и наоборот это тоже работало.

И конкретно сейчас его интересовал лишь один человек.

— Мама! — Разглядев между мельтешащих фигур легкое салатовое платье Фелиции Морфей, он с удвоенным усилием принялся проталкивать свое тело через толпу. Хотя, в принципе, этого уже и не требовалось: его услышали.

— Лаз, какой ты красивый! — вихрь зеленого и темно-каштанового мелькнул перед глазами и тонкое тело оказалось сжато в крепких объятьях. С самого утра Фелиция была занята приемом гостей и даже не успела пожелать детям доброго утра. Побочные эффекты дня рождения такого масштаба.

— Спасибо, — он говорил урывками, изо всех сил стараясь не заикаться. — Это тебе. С днем рождения.

Большая сумка, висящая у мальчика на плече, была бережно опущена на пол. Дамия предлагала помочь донести подарок, но Лаз наотрез отказался.

— Ох, спасибо… — Фелиция аккуратно подняла сумку. Для взрослого в ней не было ничего тяжелого, так что развязать тесемочки было несложно. На свет показалась аккуратная шестигранная шкатулка из темного дерева, покрытая сложной вязью узоров. Разговоры вокруг начали стихать, всем тоже было интересно, что мальчик подарил своей маме.

— Надо н-… - Лазу захотелось грязно выругаться, но снаружи он лишь улыбнулся. — Нажать сюда.

Если не приглядываться, то в хитросплетении линий было почти невозможно заметить маленький выступающий элемент. Под заинтересованными взглядами Фелиция ногтем вдавила деталь в корпус. Пару секунд ничего не происходило, особо едкие натуры уже собрались выразить свое разочарование, но тут внутри шкатулки что-то мягко щелкнуло.

За щелчком последовал еще один, потом еще и еще. В конце концов коробочка начала тихо трещать, как будто внутри спрятался кузнечик. А потом крышка откинулась назад, раскрывая пораженным зрителям внутренности таинственного подарка. Они высились на небольшом постаменте, словно памятник всему изящному, что есть в мире. Пара маленьких крыльев, выполненных из посеребренного металла, была выполнена настолько детально, что, казалось, можно было разглядеть каждый волосок в каждом перышке. Готовые сорваться с места в любое мгновение, они выглядели настолько живыми, насколько это вообще было возможно.

А потом шкатулка щелкнула снова. Пьедестал, служащий основой для композиции, медленно поехал вверх и одновременно крылья стали раскрываться, лишь укрепляя впечатление готовности к полету. Полностью выдвинувшись из шкатулки, подставка замерла, а крылья, теперь уже полностью распахнутые навстречу несуществующему ветру, сделали еще два взмаха и только потом затихли.

Лаз очень жалел, что не смог добавить к этой игрушке музыку, но даже для него задача впихнуть в такой маленький объем еще и аппарат наподобие шарманки было невероятно сложно. А увеличивать размер корпуса он не хотел, чтобы не делать шкатулку слишком громоздкой. Из-за несовершенства технологий она и так получилась почти вдвое больше, чем он рассчитывал.

Однако даже так, заводные крылья произвели настоящую сенсацию. Гости раз за разом подходили к Фелиции, чтобы узнать, где купить такие, а получая ответ: “не могу вам сказать”, раздражались и уходили. Никому и в голову не могло прийти, что идею и большую часть механизма придумал пятилетний пацан. Нет, конечно, в этом мире были подобные игрушки, были даже куда более сложные. Вот только при отсутствии нормальных инструментов, создавать нечто подобное могли лишь сильные маги и было несложно понять, что продукты их производства стоили бешенных денег. Цены на подобные предметы взлетали до небес сразу после того, как мастер становился хоть немного известен и возможность купить нечто подобное подешевле или просто познакомиться со способным магом многого стоила.

Но, естественно, все, кто покусился на автора шкатулки, ушли, не солона хлебавши. Фелиция ни за что бы не выдала своего сына этим стервятникам. Поправив чуть выбившийся воротник Лаза, она отвела его в отдельную комнату и уже там, наедине, выразила все свое восхищение. В отличие от Дамии, женщина не особенно понимала тонкости процесса и не могла в полной мере осознать всю ту работу, что проделал пятилетний ребенок. Однако для нее, как для матери, куда важнее было другое. И это была не шкатулка.

Да, Лазарис мог с относительным успехом скрывать от окружающих свой взрослый рассудок, все-таки это так и так была работа мозга. Но вот чувств своих он скрыть не мог, да и не хотел. Главным чувством между этими двумя людьми была, определенно, любовь. И мать чувствовала ее во всем, не столько в заводной игрушке, сколько в самом Лазе. И именно это было самым ценным. Шкатулка с крыльями заняла почетное место в комнате подарков, и потом — в комнате Фелиции, но Лаз занял свое место в ее сердце уже давно.

Глава 14

Календарь Кристории, как и земной, делился на четыре сезона — зиму, весну, лето и осень. Однако сезоны состояли лишь из двух месяцев, по сорок пять или сорок шесть дней в каждом. Еще одним отличием была смена лет: в отличие от привычного для старой жизни Лаза празднования в середине зимы, тут новый год наступал с первым днем весны, когда зарождался новый цикл жизни и природа начинала свое обновление.

В дополнение к этим двум крайне важным событиям, в первую полную неделю весны по всей стране дети, достигшие возраста шести лет, проходили тест на определение магических способностей.

В прошлом, когда Кристория только устанавливала свой авторитет и расширяла границы, детей начинали обучать магии уже с трех, чтобы в будущем они смогли быстрее научиться использовать свой дар на войне. И очень часты были случаи спонтанных возгораний, удушений, смертельных падений и множества других серьезных увечий.

Позже, когда страна стала местным гегемоном и воинствующие короли уступили место более либеральным и дипломатичным, одной из реформ был как раз запрет на магию для маленьких детей. Закономерно, количество смертей резко сократилось. С шестого дня рождения наступала третья триада в жизни ребенка и считалось, что в этом возрасте малыш уже может осваивать свои силы с минимальным риском навредить себе и окружающим.

И именно поэтому Лаз так ждал этого нового года. Его собственный день рождения приходился на конец зимы, а значит он уже мог принять участие в предстоящей проверке. Конечно, он прекрасно помнил свой результат “не поддается измерению”, а потому никакой реальной ценности исследование не имело, но куда важнее было иное. После проверки он, наконец, сможет официально начать учиться магии.

После того случая с сестрой Таракис Лаз еще не раз пытался повторить свой маленький успех. Старался воспроизвести в мозгу то же состояние, тот же настрой, те же мысли. Но максимум, на что он был способен — слабые и неконтролируемые удары по воздуху, вряд ли хоть немного превосходящие тот, первый. Он чувствовал себя первоклассником, открывшим учебник по высшей математике: узнавались циферки, буковки, знаки сложения и вычитания, вот только все это было совершенно бесполезно на фоне десятков других неизвестных символов и указаний. Между ним и магией лежала непреодолимая пропасть непонимания, преодолеть которую в одиночку было просто нереально.

Тем сильнее Лаз ждал судьбоносного дня, предвкушая начало своих уроков.

Его тест, как представителя аристократии, был назначен в первый же день первой недели нового года, третий день весны. Проснувшись в четыре часа ночи, он так и не смог заснуть, молча глядя в потолок, слушая тихое шуршание снега за окнами и мерное дыхание Принцессы.

Да, даже после того, как ее крыло стало полностью рабочим, леди-ястреб не улетела, а осталась с мальчиком и жила в этой клетке уже почти год. Каждый день Лазарис выпускал ее полетать и каждый раз, вдоволь нарезвившись, птица возвращалась обратно. Он не знал, было ли это простой благодарностью за спасение или же что-то иное, но его сердце каждый раз радостно сжималось, видя в небе растущую черную точку.

В семь часов его пришли будить, но застали уже одевающимся, когда он медленно и вдумчиво, по-другому руки начинали слишком сильно дрожать, вдевал пуговицы в петельки подготовленного с вечера выходного костюма. Через полчаса он уже сидел за столом в окружении семьи и чувствовал на себе любящие и внимательные взгляды. В другой день было бы очень приятно, но сегодня Лаз в принципе не мог переключить внимание на что-то кроме предстоящего события и магии.

В путь отправились вчетвером: он, родители и Лани. Сестру Лаз не видел несколько недель — в прошлом, теперь уже, году, она поступила в элитную академию для девочек и приезжала домой только раз в месяц. Ланирис сильно изменилась за последнее время: стала серьезнее, собраннее, такой, какой в ее понимании должна быть старшая сестра. К сожалению, Лаз не мог донести до нее без риска выдать свой секрет, что для него куда важнее ее смех, чем пунктуальность и знание этикета. А детское: “Я не хочу, чтобы ты менялась”, воспринималось Лани скорее как новый стимул к действию и развитию. Все-таки она пока еще была ребенком, настоящим ребенком, и не могла взглянуть на себя со стороны. Для нее желание помогать Лазу стало смыслом жизни.

Вот и сейчас, сидя рядом с братом в карете, девочка то и дело поворачивала голову, пытаясь угадать, что ему в данную секунду нужно: вода, еще один плед, может подушка под голову. Лаз же давно бросил попытки сопротивляться и отнекиваться, поняв, что этим только расстраивает сестру.

Сам тест должен был проходить в сообществе магии, куда еще с рассвета стекались потоки людей. Несмотря на то, что в первый день проверку проходили только представители высшего сословия: дворянство, семьи магов, высшие военные чины, на площади перед главным зданием стояли и толпы простого люда. Зеваки — неотъемлемая часть любого крупномасштабного события, да к тому же о высоких результатах всегда сообщали во всеуслышание, так что и повод для сплетен всегда находился.

Обычно все гости должны были пройти площадь пешком, что как бы показывало равенство всех людей перед магией, но в этот день одна карета все-таки добралась до бокового входа. Специально для Лаза было сделано исключение: площадь состояла из множества ступеней, так что ни кресло-каталка, ни костыли, для нее не подходили. К тому же на улице, несмотря на начало весны, все еще было холодно и лежал слой снега.

Впрочем, была и еще одна причина для такого нестандартного способа входа и во всем Апраде о ней знало едва ли полдюжины человек. Очевидно, что на каждого ребенка нельзя было тратить портативный измеритель магии. Дети проходили тест на больших стационарных кристаллах, работающих с самой постройки здания. Однако Лаз не мог проходить тест на нормальном измерителе. Несмотря на большие размеры и пропускную возможность, их порог одномоментной напитки магией оставался таким же, как и у малой версии. А потому была высока вероятность, что тест Лазариса просто испортит сложный и дорогостоящий аппарат.

Другой проблемой был тот факт, что тесты проводились публично: кристаллы стояли в большой зале и за проверкой наблюдали как представители сообщества, так и ожидающие своей очереди, и те, кто просто хотел посмотреть. Таким образом достигалась максимальная честность проверки, но это же и стало серьезным препятствием.

Лаз не мог не пройти тест, но и нормальное изучение его магического потенциала стало бы катастрофой. А потому нужно было придумать что-то особенное, что не выдало бы публике ничего лишнего. Конечно, за пять лет, прошедших с момента обнаружения живой аномалии, подходящий план был разработан и успешно опробован, но он требовал большой точности исполнения, а потому Лаз не мог идти на тест в общей толпе.

По иронии, большую помощь “заговорщикам” оказала болезнь мальчика. Благодаря ей проблема с правильным подбором времени становилась куда проще: вместо того, чтобы стоять в толпе, не зная, сколько времени пройдет до их очереди и к какому камню их определят, Морфеи могли просто пройти к любому, ссылаясь на болезнь Лаза. Да, не слишком честно, но по-другому пришлось бы вводить в уравнение огромное количество переменных, что в разы увеличивало риск провала.

Оставшаяся часть плана была столь же проста, сколь и гениальна. Кристаллы-определители не были автономными приборами. Чтобы иметь возможность десятки и сотни раз в день оценивать силу души шестилетних детей, они постоянно подпитывались магией. Чародеи, вливавшие в аппараты энергию своей души, находились в отдельных помещениях под залой, чтобы крики и разговоры их не отвлекали. И, естественно, по уровню потребления камнем силы, они могли понять, какая оценка присуждается проверяемому в данный момент ребенку. Все, что нужно было сделать — это остановить приток энергии к камню в нужный момент, прервав таким образом набор камнем яркости и скрыв секрет национального масштаба.

Комнату под шестым кристаллом оценки занимал никто иной, как Павос Эраль, за последние пять лет сменивший синюю мантию представителя содружества магии на обычный городской костюм. В принципе, его и не должно было быть в здании, но неделя проверки магии — период всегда крайне напряженный и требуются все свободные руки и души. А потому, когда Павос предложил свои услуги, его встретили с распростертыми объятьями, тем более он был, фактически, своим человеком.

А дальше дело было за людьми куда более высокого положения — сделать так, чтобы мужчину определили на нужный кристалл и в нужную смену.

— В чем дело!? Почему их пропускают без очереди? — конечно, всегда будут возмущающиеся. Да и не удивительно: когда ты стоишь не первый час и все еще лишь в середине очереди, а кто-то, только появившись, сразу получает желаемое — волей-неволей взыграют эмоции.

Однако вид инвалидного кресла сразу завязывал в узел большинство злых языков. Лаз в последние месяцы очень старался обходиться без него и пользоваться только костылями, но для большей убедительности пришлось прибегнуть к этому способу.

Четверо Морфеев протискивались сквозь толпу, им надо было подойти к кристаллу в строго определенное время с точностью до нескольких минут, так что задержки были недопустимы. Фелиция держалась отлично, а вот Санктус нервничал, потел и то и дело смотрел на часы. Лани вежливо улыбалась оставляемым позади аристократам, ни о чем не подозревая и волнуясь только за то, что они ведут себя не очень вежливо, а Лаз… Лаз старался подавить желание вскочить с коляски и броситься бегом к измерительному камню. Ну, попытаться броситься.

Однако, как это всегда бывает, нашелся человек, для которого ребенок в инвалидном кресле не был достаточным аргументом. Высокий и плечистый, одетый в парадную мантию содружества магии, которая своей мешковатостью только увеличивала его ширину, он пытался показать всем свое превосходство по методу индюков: кто больше, тот и прав.

— Срать я хотел, — его бас разлетался над толпой, заставляя женщин морщиться и затыкать детям уши. — Срать я хотел на вас и вашего спиногрыза! Вы кто вообще такие, чтобы лезть передо мной!? — В принципе, у него были права выступать: его статус, как профессионального чародея, был намного выше чем у Морфеев. И если бы дело было только в болезни Лаза, никто бы не стал с ним бодаться из-за одного места в очереди. Однако на кону было нечто куда большее, так что индюк наткнулся не на тех противников.

— Уважаемый, я настоятельно прошу нас пропустить, — в абсолютно спокойном голосе Фелиции было столько металла, что можно было ощутить его острое прикосновение к коже. Санктус, до этого бледный и немного рассеянный, резко преобразился, встав рядом со своей женой с каменным выражением на лице. Даже Лани посерьезнела и насупилась, позабыв о правилах хорошего тона.

Вокруг спорящих резко образовалась сфера полной тишины. Маг, явно не ожидавший такого сопротивления, шевелил извилинами, пытаясь понять, стоит ли игра свеч, а семья Лаза просто молча ждала, понимая, что это лучшая тактика в данных обстоятельствах. Прошло пять секунд, десять, а потом произошло то, чего никто не ожидал. Индюк резко отскочил в сторону, немного побледнев лицом и вежливо поклонился, пропуская Морфеев вперед.

Легко кивнув оторопевшему мужчине, Фелиция покатила коляску дальше, тихо недоумевая, что стало причиной такого поведения. В голове женщины крутилось много вариантов, но ни один из них даже близко не соответствовал истине. Исход этого краткого поединка на самом деле решил тот, о ком все позабыли.

Конечно, Лаз не знал о плане “взрослых”, но в то же время не мог не понимать: что-то определенно готовится в связи с его тестом. А глядя на родителей становилось ясно: дело очень серьезное и на кону очень многое. Конечно, его собственная мечта об обучении магии была очень важна, но старания других людей ради него были во сто крат важнее. Три тени уже почти не ощущались за спиной — теперь все их помыслы были его собственными. Граница почти исчезла, Лаз хотел прожить жизнь достойно не ради кого-то, а потому, что это было правильно для него лично. Но достойная жизнь ни в коей мере не означает, что ты должен быть со всеми вежливым и обходительным.

И вставший перед ними индюк тем более не стоил уважительного к нему отношения. Именно так в его понимании выглядел недостойный человек — существо худшее, чем животное. Со своим высокомерием и напыщенностью, он вызывал у Лаза лишь одно чувство. Гнев.

Это и увидел индюк в глазах шестилетнего паренька. Нет, не сказать, чтобы этот человек со своим характером обнаруживал такие эмоции у своего оппонента впервые. Вот только создаваемый возрастом диссонанс был по-настоящему шокирующим. Словно котенок, издавший тигриный рык, маленький мальчик в инвалидном кресле заставил разум бывалого мага сотрясаться от недопустимых противоречий.

Больше их никто не останавливал.

— Зверь, твоя сущность в нем сильнее всех прочих. Ты точно не мог схитрить при передаче своих сил? Все-таки девчонка была твоей!

— Что, завидуешь, Змей? Просто признай, что в мальчишке моя сила изначально сильнее!

— С какого это перепугу? Ты помнишь, как он смотрел на “богиню”? Это точно была соя сущность.

— А мне кажется, что моя…

— Тебя вообще никто не спрашивал!

— Да тише вы…

— Ха, Идол, ты вообще исчезни! Истратилась вся твоя сущность в мальчишке — теперь к Хозяину подлизываешься, как побитый пес!

— Мой вклад хотя бы полезен, а что твоя суть успела сделать? Заставила его зыркнуть на муравья пострашнее?

— Хочешь проверить, что может моя суть!?

— А ну заткнулись!

— Хозяин!

— Не хватало мне между вами разборок. Уж точно не сейчас. Вот когда захватим Источник — тогда беситесь как угодно, но пока что не позволю! Мне нужны все ваши свободные силы, до капельки!

— Да, Хозяин…

— Что там?

— Он проходит проверку на магию, Хозяин.

— Лизоблюд чертов…

— Молчать! Зверь, я больше повторять не стану.

— Простите, Хозяин.

— Так-так… проверка, значит? Интересно. Теперь ему должны начать преподавать магию, верно?

— Все так, Хозяин.

— Отлично! Значит мы все ближе к цели. Продолжайте наблюдать, и никаких драк!

— Да, Хозяин!

Павос Эраль внимательно следил за поглощаемой кристаллом оценки энергией. В основном траты были мизерные — потенциалы ниже минимального вообще почти не ощущались, но иногда проскакивали и средние таланты, тогда запасы энергии проседали ощутимо. Но, так или иначе, результатов лучше, чем “между средним и высоким” ни у кого так и не появилось. Нужно было понимать, что ежегодно находится максимум несколько десятков детей с высоким потенциалом, и это по всей стране.

Так что резкое проседание своих запасов энергии Павос не мог не заметить. Посмотрев на часы, он полностью убедился, что сейчас наверху тест проходит невозможный ребенок из семьи Морфеев. Сосредоточенность мага скакнула на новый уровень. Энергия утекала словно в трубу и подгадать нужный момент для разрыва связи было довольно трудно. А лежащий на плечах чародея груз ответственности увеличивал сложность в десяток раз.

Первый всплеск магии проскочил почти незамеченным, минимальный талант для этого мальчика был ничем. Второй также был преодолен со свистом и теперь Павос должен был постепенно снижать приток энергии — чтобы создавалась видимость затухающего продвижения. Третий и последний на сегодня всплеск родился в уже почти умершем аппарате, но даже так, маг смог расслышать доносящиеся сверху удивленные и одобрительные вопли. Зал сообщества магии стал свидетелем появления нового высокого мага, конечно, радость была всеобщей и бурной. Павос снова положил руки на едва светящийся камень, готовый впустить энергию для следующего ребенка и усмехнулся.

Знали бы они…

Глава 15

— Высокий маг!

— Я видел появление высокого мага, будет что вечером жене рассказать!

— Ничего себе, а на вид и не скажешь — сопля соплей…

Криков было много, да и не удивительно. Личико Лани удивленно вытянулось: девочка не могла даже подумать, что брат, которого она должна оберегать и защищать, окажется более сильным магом, чем она. Родители и сам Лаз тоже натянули маски шока и недоверия, достаточно убедительные, впрочем.

На несколько минут очередь к шестому кристаллу застопорилась, люди спешили выразить свои похвалы и восхищения, Морфеи вежливо отвечали каждому. Индюк как-то незаметно пропал, отправившись со своим отпрыском к другому камню оценки. Однако, вопреки ожиданиям Лаза, это не было завершением их сегодняшнего визита в содружество магии.

Единственная разница заключалась в том, что второй этап проверки проводился индивидуально с каждым ребенком. Выходящие из здания люди отправлялись не по домам, а в соседнюю постройку, не такую большую, но оборудованную куда большим количеством отдельных комнат. Вокруг него не стояла толпа, потому как результаты теста оставались в секрете, однако в каком-то смысле он был даже важнее определения потенциала.

К счастью, тут уже не требовалась никакая конспирация, от силы души проверка не зависела, так что Морфеи шли туда уже без волнения и опаски.

Небольшая комната без мебели и каких-либо украшений, отличалась от каменного мешка лишь вмонтированным в центр пола постаментом в полметра высотой. На нем было водружено сложное металлическое устройство, словно состоящее из десятков вложенных друг в друга колец. Это тоже был особый аппарат, но измерял он кое-что иное.

— Привет, молодой маг, — перед каталкой Лаза на корточки сел приятного вида молодой человек с роскошными усами и веселым прищуром темно-серых глаз. — Слышал, ты показал высокий результат, завидую. Мое имя Пауль Шинил, я стажер в содружестве, так что еще могу знакомиться, называя свое имя. Очень приятно познакомиться, — к мальчику протянулась твердая и немного суховатая ладонь. Лаз с удовольствием пожал ее, как мог сильнее. Такие люди ему нравились.

— Расскажите ему, в чем суть проверки! — Лани явно распирало от рвущейся наружу информации. Три года она должна была молчать об этом при брате, что для девочки было настоящим мучением и сейчас, наконец, он получил возможность узнать всю правду.

— Потише, Лани, — одернула дочку Фелиция, хотя было видно, что ей тоже не терпится.

— Ладно-ладно, — рассмеялся маг, — уважим желание маленькой госпожи. Смотри, как ты, наверное, уже понимаешь, маги разделяются по силе.

— Ага, — Лаз кивнул. В принципе, он знал почти все, что ему собираются сказать, Лани, как бы не старалась, не могла не говорить вообще ничего, да и разговоры взрослых были отличным источником информации. Однако систематизированное объяснение все-таки было бы очень полезным.

— Правильно. Однако маги делятся также по другому параметру. Во-первых, чародей может быть стихийным магом или псионическим, — Пауль рассказывал это сегодня явно не в первый и даже вряд ли в десятый раз, так что, не дожидаясь вопросительного взгляда, тут же пояснил. — Стихийный маг управляет природными элементами. Огнем, водой, воздухом. По его желанию стихии могут отправиться в пляс или стать смертельным оружием.

На этих словах молодой маг сделал странный пасс рукой и над его ладонью закружился самый настоящий тайфун, только высотой в тридцать сантиметров. В небольшой комнатке запахло солью, а воздух явно посвежел, словно все пятеро вдруг оказались на морском берегу. Лани крепко сжала кулаки, она явно уже не раз видела подобное и мальчик подозревал, что упорно пыталась повторить. Да и что говорить, зрелище и правда было невероятным, как ни посмотри. Для Лаза просто мысль о том, что он сможет нечто подобное была невероятна. А с учетом его силы души, он явно будет способен на нечто куда большее. Между тем Пауль сжал кулак и мини-ураган растворился в воздухе.

— Если стихийный маг взывает к несуществующим в обычном мире силам, то маг псионический управляет тем, что находится вокруг него. Он может двигать предметы силой мысли, управлять ими, сделать камень мягким как суфле, а из воды создать прочнейшее лезвие. К сожалению, я не смогу тебе продемонстрировать псионическую магию, но ты можешь попробовать сам это представить, — на лице Пауля появилась чуть извиняющаяся улыбка. Понятно, молодой человек не мог повлиять на свою магию, но все равно испытывал некоторую вину.

— Здорово! — Лаз был совершенно искренен. Определенно, какой бы тип магии не был у него — он не будет разочарован.

— Рад, что ты так горишь энтузиазмом, — усмехнулся Пауль. — Однако скорее всего ты все-таки стихийник, псионики встречаются сравнительно редко, а одаренных среди них еще меньше. И этот аппарат призван определить, к какой стихии у тебя родство.

— У меня родство к воде, земле и воздуху! — Встряла Лани, явно полностью удовлетворенная раскрытием секрета. На этот раз мама не стала ее поправлять, а только улыбнулась.

— Твоя сестра крута, у меня только вода и воздух, — молодой маг кивнул. Но потом, состроив загадочную мину и понизив голос до шепота, продолжил. — Но скажу по секрету, у моего младшего брата родство ко всем четырем стихиям!

Лани опустила голову, явно удрученная тем, что кто-то ее превзошел.

— А какой у него потенциал? — Лаз сделал ставку, рассчитывая на голую статистику. И попал в точку: хитрая улыбка пропала с лица Пауля как дым.

— Чуть ниже среднего…

— Ага! — Лани снова улыбалась от уха до уха, явно вернув уверенность в себе. И даже, пока родители не видели, показала Паулю язык. Молодой человек не преминул показать язык в ответ.

— А на что влияют стихии? — Лаз поспешил прервать этот тихий поединок.

— Очевидно, на то, какую магию ты будешь в состоянии применять, — Пауль, как почти взрослый человек, быстро вернул серьезный вид. — На самом деле, я тоже могу использовать, к примеру, магию огня. Но это будет в десять раз сложнее, чем с теми стихиями, которые меня любят. Когда ты научишься применять магию более профессионально, твои стихии даже могут превратиться во что-то особенное лично для тебя. К примеру, — в глазах молодого человека вспыхнула мечтательность пополам с искренним почтением. — Ректор академии, в которой я учился, один из одиннадцати высших магов Кристории, объединил стихии огня, воздуха и воды в магию погоды. Ему подчиняются ветра и бури, он может призывать град и молнии! Это просто невероятно!

Было видно, что Пауль по-настоящему восхищается тем, о ком говорит. И, судя по продемонстрированной им самим магии, ставит его себе в образец. И Лаз не мог не признать, возможность контролировать небеса и становиться живым воплощением бога-громовержца — перспектива мягко говоря очень привлекательная.

— Как он рад и беззаботен.

— У вас есть какая-то идея, Хозяин?

— Не так, чтобы… мне нравился он, когда боролся свою за жизнь, тогда, во младенчестве. Была в нем нужная нам дикость… а сейчас он как-то обленился. Даже магии он хочет обучаться из интереса, а не потому, что это жизненно необходимо.

— Ну он преодолел смерть и теперь живет мирно, это закономерно.

— Не важно. Мне нужен дьявол, а не бюргер.

— И что вы предлагаете?

— До нашего главного плана еще сколько?

— Еще лет семь-восемь.

— Слишком много… Придумайте что-то раньше, может не такое масштабное, но его надо направить в нужное русло.

— Слушаюсь, Хозяин. Что-то сделать прямо сейчас?

— Сейчас? Хм… ну, встряхните его. Будет наказание за нерасторопность.

— Будет сделано.

— Ладно, — одернув себя, маг подошел к пьедесталу и показал на небольшую пластинку сбоку. — Надо положить сюда руку. Ох… Тебе помочь? — С некоторым запозданием Пауль вспомнил о находящемся под мальчиком инвалидном кресле.

В глазах молодого мага проскочила жалость. Лани дернулась, с ее лица пропала улыбка, девочка с тревогой посмотрела на брата, Санктус нервно потер запястья… И что-то внутри Лаза щелкнуло, как тогда, при встрече с большим и агрессивным магом. Секунду назад он с улыбкой разговаривал с Паулем, а тут вдруг…

— Давай, дорогой, — Фелиция уже было схватилась за коляску сзади, но раздавшийся в маленькой комнате выкрик словно откинул женщину назад.

— Я сам! — Мальчик не имел ничего против Пауля, он был реально хорошим парнем, веселым, явно очень добрым. Но за сегодня Лаз уже поймал на себе слишком много таких взглядов.

Несмотря на почти полное безразличие к мнению окружающих, он оставался человеком, существом социальным и не мог окончательно закрыться от других. По капельке, медленно, в нем накапливалась злость. Это была не та яркая ненависть, излившаяся на индюка, а скорее поток капелек, в конце концов переливающийся через края чаши терпения. Ему не нужна была чужая жалость. Жалеть следует тех, кто не может позаботиться о себе сам: вымирающих животных, стариков, идиотов. А он каждый день боролся с собственной участью, уже шесть долгих лет. Для него жалость была насмешкой, оскорблением, издевкой. Но при этом единственной, кто не испытывал к нему этого чувства, была Принцесса, леди-ястреб, живущая в его комнате.

— Я сам…

Уперев руки в подлокотники, он поднялся из кресла, сопровождаемый немного ошарашенными взглядами. Никто даже не подумал подать мальчику костыли, пристегнутые сбоку к креслу. Слишком уж неожиданным для взрослых была эта вспышка от шестилетнего ребенка.

В общем-то, Лаз и сам не до конца понимал, что с ним произошло. Уже не впервые он ловил себя на таких моментах, совсем ему несвойственных в прошлой жизни. Злоба на ни в чем не повинных, в общем-то, людей, жгучая, до боли в груди, зависть к гуляющим по улицам людям, накатывающее иногда чувство своего предельного превосходства над окружающими из-за его магии и разума, пропадающее только после того, как он опускал глаза и оглядывал тощее, как у скелета, тело.

И сейчас это выплеснулось во что-то совсем неправильное. Он не должен был себя так вести с важными ему людьми, со своей семьей. С ним явно что-то было не так, вот только вряд ли существовал в этом мире человек, кроме него самого, способный понять, в чем именно дело. А идей просто не было.

Но об этом стоило подумать потом, наедине. Сейчас же перед ним была иная задача. Пусть со скрипом, пусть он перепугал родителей и Лани, но он должен был закончить проверку.

Это было сложно. Костыли помогали перенести вес тела на ничего не чувствующий металл, а когда их не было… ну, рано ему еще было ходить своими ногами. Однако на остатках злости, теперь уже направленной на самого себя, Лаз все-таки сделал необходимые три шага, опершись рукой о постамент. Правая ладонь легла на пластину.

Пару секунд ничего не происходило, а затем кольца аппарата начали медленно вращаться.

— Кхм… — Пауль, тоже явно не ожидавший такой реакции от ребенка, собрался и продолжил объяснение. — Специальная магия внутри колец вступает в контакт с твоей душой, она определяет твое родство и показывает его в виде свечения. Красное — огонь, синее — вода, зеленое — земля, желтое — воздух. Если стихий несколько, то свечение будет неоднородным.

И верно, над агрегатом проявился шар, пока мутного серого цвета. Но шли секунды, кольца вращались все быстрее, и сфера начала становиться четче. Через минуту сквозь нее уже нельзя было ничего разглядеть, потом кольца резко остановились.

— А что значит черно-белое свечение? — Лаз уже знал ответ. И почему-то теперь он ему совсем не нравился.

Пауль как-то разочарованно вздохнул.

— Что ты псионик.

Глава 16

— Понимаешь, в чем дело, — Дамия, без особых обсуждений, была назначена учителем Лаза по магии псионики. Эти двое были знакомы уже больше полутора лет и нанимать кого-то еще было бы попросту глупо.

Когда Морфеи вернулись домой с новостями, реакция была неоднозначной. Высокий маг был настоящей удачей, резко поднимающей семью на новый уровень в иерархической лестнице. Однако вот родство Лаза…

— В Кристории отлично знают и умеют применять стихийную магию. — Лаз сидел тихо, внимательно слушая нового-старого преподавателя. — А вот с псионической все куда сложнее… Как бы тебе объяснить… Дамия замялась, но потом словно бы о чем-то вспомнила и дальнейшее объяснение пошло намного проще.

— Стихийная магия, — начала женщина, воодушевленно размахивая руками, — она крайне гибка и зависит от человека. Все не ограничивается талантом и родством. Возьмем для примера твою сестру. Если взять другого человека с таким же талантом и сродством, он никогда не будет обладать такой же силой как маг. Все зависит от огромного количества параметров. Понимание, умение, техника, тонкости ощущения стихий и так далее. К тому же, есть такая вещь, как объединение стихий, что в результате дает еще больший разброс. Да и сами стихии могут быть очень разными…

Короче, суть ты, я думаю, понял: стихийная магия многогранна и сложна, а потому она постоянно развивается. Один маг управлял камнем, стал профессионалом, написал книжечку по своей магии. Другой маг управлял, к примеру, песком. Но прочитав эту книжечку получил несколько интересных идей для себя, в результате чего при прочих равных смог стать более способным чародеем и написал свою книжечку, уже потолще. Третий был магом с родством к воде, но все равно смог что-то почерпнуть из этой книжечки и так далее.

С каждым поколением стихийная магия становится мощнее. Двести лет назад такие вещи, как контроль погоды или создание землетрясений были невероятны, а за двести лет до этого даже магия шторма, сейчас подвластная каждому с необходимым родством, считалась чем-то из ряда вон выходящим.

Дамия взяла небольшой перерыв, чтобы отдышаться и попить воды. А в мозгу Лаза между тем проносились видения того, как маги разных поколений учились друг у друга, развивая навыки и оттачивая мастерство.

— А что же псионика? — Наконец не выдержал он.

— Псионика… — Женщина замялась, а потом закатала штанину, обнажив столько раз виденных мальчиком протез. Несколько умелых нажатий — и вот стальная нога уже отсоединена от культи. — Псионика, как тебе, наверное, уже сказали — это магия контроля мира вокруг нас. Вот только это накладывает огромное количество ограничений. К примеру, я могу заставить эту мертвую груду металла двигаться, — на этих словах протез, до этого тихо стоящий на полу, вдруг шевельнулся и сам по себе зашагал по лаборатории, смешно переваливаясь со стороны на сторону.

Несмотря на то, что Лаз сотни раз видел, как Дамия применяет магию, это никогда не было так явно и не выглядело так интересно. Предметы просто двигались сами по себе внутри их работ и в этом не было ничего особенно магического. Сам процесс не казался странным. Но такая демонстрация сразу ставила все на свои места. Удивлению мальчика не было предела. И такая магия считается плохой, вызывая разочарованные взгляды и вздохи?

— Это здорово! — Искренне воскликнул он, но женщина лишь покачала головой.

— Может быть это и здорово. Вот только за последнюю сотню лет псионика не сделала ни единого шага вперед. Пока стихийная магия летит к новым горизонтам, псионики отстают все больше и больше. Когда-то два типа магии стояли примерно наравне, но сейчас мы плетемся в хвосте.

Да, псионика одна на всех: нет такого понятия, как родство, то, что может один псионик, может и другой. Однако в то же время нет и никакого простора для развития. Магия состоит из четырех основных типов. Телекинез — магия управления материей, то, что я тебе показала на примере своего протеза. Таким же образом работает рука твоего деда и вообще все протезы, — нога Дамии сама вернулась на законное место и пристегнулась к креплению.

— Потом есть магия сути, это когда ты можешь управлять состоянием вещества, из твердого делать жидкое, из жидкого — твердое. Очень удобно для таких, как мы с тобой, занимающихся проектированием — можно легко отливать нужные детали и так далее. Кузнецам полезно, архитекторам, ювелирам, в общем, ремесленникам всяким, — взяв стакан, женщина протянула над ним металлическую болванку. Кусок стали в ее руках вдруг стал мягким, на нем отчетливо виднелись отпечатки пальцев, затем Дамия уже могла мять его как пластилин. В конце небольшого представления металл комнатной температуры блестящей жидкостью плескался в стакане.

Лаз смотрел на эту демонстрацию с открытым ртом, опять же, по правилам, ему раньше нельзя было рассказывать о магии и показывать магию, так что все технологические процессы Дамия проводила в одиночестве.

— В-третьих, есть магия контроля энергии. Однако в отличие от стихийников мы не можем вызывать энергию из ничего, как и раньше, нам нужен объект. — Женщина встала и подошла к печи, которая горела сейчас ради тепла, а не ради работы: на улице все еще было довольно холодно. — Я могу магией, к примеру, затушить, — проглядывающие сквозь щели в заслонке угли из красных резко стали серыми, — или наоборот, разжечь огонь. — Угли вспыхнули ярко-белым светом, самым жарким из всех. — Вот только для этого необходимо то, что горит, я не могу разжечь пламя на ладони, как любой новичок-стихийник.

В голове мальчика крутились десятки вопросов, такое количество, что он ощущал покалывание в висках. Вот только если бы он задал их Дамии, она бы ничего не поняла. Просто потому, что этот мир был иным. Все больше и больше Лаз понимал, что до всего ему придется доходить самому.

— Последняя магия работает в обратную сторону. — Женщина снова села на стул. — Я могу почувствовать разные материалы в той же ноге без взгляда на них или, к примеру, понять, что за мной кто-то стоит, даже если он не издает ни звука. Да, это полезно, но у каждого типа стихийной магии есть свои способы для восприятия окружающего мира, да к тому же трансформации…

— Что? — Лаз встрепенулся, это слово каждый заставляло его сердце пропустить удар. Он слышал об этом и раньше, но взрослые всегда отнекивались. И мальчик подумал, что теперь-то ему объяснят.

— Ничего, — Дамия похлопала себя по губам. — Не мне тебя этому учить, это сложная магия вне стандартной системы. Вот поступишь в академию — там расскажут.

— Ну ладно, — Лаз не настаивал, у него хватало мыслей на ближайшие несколько месяцев, если не лет.

— И вот, — женщина уже въевшимся в ее сущность движением потерла колено железной ноги. — Так и выходит, что псионика — магия без будущего. Ты извини, что я так в лоб, но чем раньше ты это узнаешь — тем лучше. Это, кстати, не значит, что тебе не нужно заниматься магией — с высоким потенциалом ты в любом случае станешь очень сильным магом. С хорошими мозгами можно выжать что-то особенное даже из не самого подходящего материала.

— Псионик!?

— Да, Ваше величество.

— Да что же такое… думал, что нашли небывалый клад, а в нем девять из десяти монет — фальшивые.

— Вы зря так думаете, псионика может показать и очень интересные результаты, тем более с его силой души.

— Да бред это все… мне из содружества твердят и твердят: псионика имеет будущее, бла-бла-бла… а на деле?

— Пока в стране есть маги-псионики, нам придется думать о ней.

— Это, конечно, правда… псионик с душой потенциала выше, чем у тебя?

— Да, ваше величество. Выше, чем у кого бы то ни было.

— Забавно… возьмешь его к себе, когда подрастет. Следи за ним внимательно. Ты прав, с таким стартом он просто не может не стать кем-то уникальным.

— Сам хотел предложить, ваше величество.

— Хорошо. Тогда свободен.

Лаз лежал в кровати и смотрел в потолок. Магия без перспектив, да? Тупик? Да не может быть. Не может правая половина всей магии быть морем, а левая — лужей. Так не бывает. И так думать его заставляла не слепая вера.

Он помнил свою прошлую жизнь. Одиннадцать лет школы, пять лет университета, три года работы в конструкторском бюро. Он помнил уроки физики, химии, биологии, хотя последнюю так себе. И он, единственный человек в стране, кто знал: псионику просто не умеют применять.

Уравнение было простым до смешного. Стихийные маги пользовались воображением. Придумывали, фантазировали: как можно так использовать воду, ветер, молнию. А потому им не было никакой нужды в знаниях об этом мире, все, что было нужно, рождалось у них в голове. И, как это логично следует из дуальности магии, псионика должна основываться на точно противоположном. В данном случае — на точной информации об окружающей действительности.

Она ни в коем случае не была хуже своей “сестры”. Просто в мире, где миллионы люди искренне верят в то, что болезни насылают злые духи, что солнце ходит по небосводу по воле великого Света, что с края земли можно свалиться в пропасть, что воздух — это смесь множества газов и что газ этот может стать жидким и даже твердым, что материя состоит из мельчайших, невидимых глазу частиц…

В таком мире магия, требующая от чародея точного понимания своих действий, обречена на забвение.

На лице шестилетнего мальчика играла почти безумная улыбка. Он-то знал! Он знал все это, знал о микробах, гелиоцентризме, формировании планет, атомной теории… человек из двадцать первого века, попавший в средневековье, не смог бы применить свои многочисленные знания, просто потому, что у него не было бы нужных инструментов. Не было микроскопов и телескопов, не было доступа к электричеству, не было возможности хотя бы убедить аборигенов помочь ему, потому что лучшим результатом таких просьб был бы сумасшедший дом, а худшим — костер.

Но ему не нужна была ничья помощь! У него был инструмент лучший, чем все что угодно, инструмент, настолько совершенный, что создатели адронного коллайдера удавились бы от зависти. Более того, благодаря его новому рождению этот инструмент мог стать чем-то совершенно невероятным. У него была магия.

Он был потенциально сильнейшим чародеем и обладал знаниями, которых не было ни у кого. Да, без учителей и руководств процесс адаптации к псионике всей этой информации наверняка был бы невероятно сложным. Вот только теперь он знал, что сможет выгнать из чужих взглядов так раздражающую его жалость. Сможет защитить Лани, сможет помочь всем, кто ему дорог, сможет исполнить желание маячащих за плечами теней. И даже мечта, родившаяся почти год назад при взгляде на Принцессу, больше не казалась несбыточной. Он, Лазарис Морфей, сможет летать!

Глава 17

— Любая магия, стихийная или псионическая, начинается с одного, — Дамия оказалась очень неплохим преподавателем. Она не забегала вперед, не топталась на месте, внимательно следила за прогрессом своего ученика. — Первым делом нужно ощутить собственную душу.

Лаз сидел в своем кресле с закрытыми глазами, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Последние несколько недель он занимался именно этим — тренировался погружаться внутрь себя, вслушиваться в глубинные позывы, учился отбрасывать лишние мысли, сосредотачиваясь на чем-то одном. На Земле это назвали бы медитацией или чем-то похожим.

Естественно, его прогресс нельзя было даже сравнивать с успехами других детей. И дело было не в силе души или чем-то подобном. Просто какой ребенок в шесть лет сможет усидеть на одном месте хотя бы десять минут с закрытыми глазами и занимаясь, фактически, ничем? Лани, целеустремленной девочке, потребовалось на освоение этой необычной методы не несколько недель, а несколько месяцев, и это считалось хорошим результатом. Так что Лаз определенно шел с опережением графика.

— Наша душа, — продолжала тем временем Дамия, — это нечто эфемерное, что нельзя потрогать, понюхать или увидеть. Она в каждом уголке тела и в то же время — нигде. А потому почувствовать ее ты сможешь не сразу. Отбрось все лишнее, как мы учились, и прислушайся к самому себе. Все видят душу по-разному. Кто-то в виде моря, кто-то в виде дерева, кому-то она кажется туманом, кому-то — твердым камнем. Ты не ошибешься, когда найдешь ее внутри себя, это особое чувство, ни на что не похожее. С учетом твоих предыдущих успехов, — женщина сделала небольшую паузу, бросив на спокойно сидящего мальчика подозрительный взгляд. — Надеюсь, у тебя получится добиться этого за месяца три.

— Я ее вижу, вижу!

— Айниталия, зачем вы кричите? Вы сбили всю концентрацию.

— А вот и нет.

— Я же знаю, что да. Вы уверены, что увидели свою душу?

— Да! Точно-точно!

— Отлично, если так. На что она похожа?

— Она большая и яркая! Как солнышко. И теплая-теплая, такая…

— Очень интересно. Надо сообщить вашему отцу.

— Нет!

— Почему нет? Он наверняка обрадуется.

— Не хочу! Не ходи к нему!

— О чем вы говорите, принцесса, я просто обязана сообщить ему о вашем успехе.

— Я вру! Ничего не видела!

— Вы меня не обманете.

— Не ходи…

— Не понимаю, о чем вы. Ждите тут, постарайтесь снова почувствовать ее, во второй раз должно быть проще.

Ему не потребовалось месяца. Даже не неделя. Четыре дня. Всего за четыре дня он сделал то, на что другие могут потратить год. Вот только, добившись успеха, он не ощущал ни капли удовлетворения.

— И это… это моя душа?

В комнате не горела ни одна свеча, шторы были плотно задернуты, а закрытые веки окончательно лишали зрение чувствительности. Вот только даже так, он четко видел ЕЁ.

Тьма была словно бы живой, огромной амебой, она колыхалась посреди ничто его внутреннего мира, то и дело выстреливая в стороны чернильно-черными искрами. В этой тьме терялся взгляд, умирали звуки, пропадали запахи, словно голодный, жадный, злобный монстр, она втягивала в себя все, до чего могла дотянуться, поглощая даже пустоту.

Ошибиться было невозможно. То самое “особенное” чувство, о котором говорила Дамия, пронизывало его с макушки до пят. Он был сторонним наблюдателем, с первобытным, животным ужасом смотрящим на этот сгусток тьмы, и в то же мгновение он и был этой тьмой, мириадами глаз наблюдающей за необычным пришельцем. Подобная дуальность была не просто неправильной, она сводила с ума, замораживала мысли, сковывала тело. Он был и жертвой, и хищником, человеком и монстром, смертным и богом одновременно. Это было невозможно и реально одновременно, настолько дико, что разум отказывался понимать.

Но в то же время… О, боги, как же это было приятно! Кусочек сознания, попавший туда, где его быть не должно, почти распадался от страха, а душа корчилась в экстазе, наблюдая за его дрожью. Это была… вседозволенность. Он мог быть кем угодно, идти куда угодно, делать что угодно, забирать все, что хотел, делать все, что хотел, уничтожать все, что хотел. Весь мир лежал у его ног, ему не нужно было даже тянуться. Пропасть, разделяющая эти две половины, была не просто непреодолима, она была непознаваема.

— Он впервые почувствовал!

— Момент критичный, любой нормальный смертный сошел бы с ума после такого.

— Но он же не нормальный, Хозяин.

— Я знаю, идиот! Да, он не свихнется, но вполне может попытаться убить себя.

— Зачем ему это?

— Ты совсем отупел от жратвы, Глотка? Мы специально выбрали человека с высокой моралью, осознав в себе ваши сущности, он легко может прийти к выводу, что лучше умереть, чем дать им свободу. Он ведь уже выбрал смерть в прошлый раз, думаешь ему будет сложно сделать это снова?

— Простите…

— Получал бы ты какую-то выгоду от того, что съел, цены бы тебе не было. Гом! Ты работаешь?

— А? я? ну…

— И ты туда же!? А ну живо за работу!

— Да…

— Не дай ему себя прикончить!

— Хорошо, Хозяин…

Вынырнув из собственной души, Лаз долго лежал без единой мысли в пустой голове, мокрый от ледяного пота. Хотелось заорать: “Что это, блять, такое!?” Хотелось схватить ножницы и все-таки всадить их себе в глаз, чтобы не допустить даже малейшей вероятности, что этот кошмар когда-нибудь вырвется наружу, хотелось… хотелось… хотелось.

Только богам известно, каких усилий ему стоило успокоить свое дыхание и привести в относительный порядок мысли. Казалось, даже тени за его спиной отодвинулись подальше, отказываясь от своих претензий. Если внутри него сидело ТАКОЕ, то ни о какой достойной жизни не могло быть даже речи.

Море? Дерево? Камень? Серьезно? Он, конечно, понимал, что его душа будет необычной, но рассчитывал просто на ненормальные размеры. Подобное… оно не могло принадлежать человеку, не должно было даже появляться.

Сомневаться дальше не было смысла: богиня что-то сделала с его душой. Он уже думал об этом, когда пытался понять, что становится причиной его странных вспышек гнева. А теперь альтернатив просто не осталось.

Однако это ведь также означало, что он шесть лет удерживал эту штуку. А теперь, когда начнет заниматься магией, что подразумевало под собой именно способы управления душой, наверное сможет и лучше ее контролировать? Звучало натянуто, но ему ведь так хотелось достичь всего, о чем он мечтал. Защитить свою семью, стать настоящим псиоником, не как эти смешные подобия, взлететь… И теперь, когда он уже видел путь ко всему этому, он спасует? Не рискнет? Ведь ему же не обязательно разом управлять всем этим монстром. Достаточно отщипывать кусочки. А если что-то пойдет не так и он поймет, что теряет контроль — всегда успеет всадить себе ножницы куда придется…

Да, все так. Кто не рискует, тот не пьет шампанского и не становится тем, кем хочет. Он смог победить смерть, как-нибудь справится и с этой тварью. В конце концов, это же его собственная душа.

А вот Дамии придется соврать…

— Получилось.

— Да…

— Молодец, Гом, никаких вопросов.

— Спасибо… можно я..?

— Иди, спи.

— Почувствовала душу? Сколько прошло?

— С начала обучения принцессы прошло семь месяцев, мой Каган.

— Сколько она пыталась?

— С окончания занятий по сосредоточению и освоению контроля сознания прошло полтора месяца, мой Каган.

— А сколько ей?

— Скоро будет три, мой Каган.

— В три года почувствовать душу… во сколько это получилось у меня?

— В пять и три, мой Каган.

— А..?

— У вас это заняло месяц, мой Каган.

— Быстрее…

— Нужно учитывать возраст, мой Каган. Начти она как и вы, ей бы не потребовалось и половины этого срока.

— Тоже верно. Но я не могу делать скидку на возраст. С ее потенциалом, Айниталия — будущая императрица, это без сомнений. А император не может быть слабее кого бы то ни было. Ужесточите режим ее тренировок, она должна быть лучшей во всем.

— Как скажете, мой Каган.

— Что дальше по плану?

— Определитель родства в случае принцессы оказался сломан, мой Каган. Предполагается, что с ее уникальной душой Айниталия имеет некое особое родство, не входящее в обычную тетраду элементов. При этом ко всем четырем стихиям у принцессы все равно присутствует родство.

— Да, я помню, это было в докладе.

— Именно, мой Каган. А потому теперь, после получения принцессой связи с ее душой, первостепенной задачей является определение сути этого родства и поиск достойного будущей императрицы способа его использования. Параллельно планируется обучение принцессы стандартным способам контроля стихий, трансформации, а также техникам ведения боя и дисциплинам, не относящимся к военному делу: языкам, математике, истории, этикету и так далее.

— Хорошо, хорошо… это все?

— Да, мой Каган.

— Тогда можешь идти. Если не случится ничего необычного, следующий доклад жду в конце весны.

— Как скажете, мой Каган.

Глава 18

Когда ты не ограничен в такой элементарной вещи, как энергия, можно соорудить практически все, что угодно.

Это Лаз понимал и до того, как по-настоящему занялся технологиями протезирования псиоников, но теперь данная фраза обретала не формальный, а самый что ни на есть практический смысл.

Механическая рука должна была двигаться и, так или иначе, это достигалось магией. Однако было два вопроса, которые нужно было продумать заранее. Первое — гибкость. Рука, которая не может держать чашку или клинок, нужна максимум для красоты. А второе — сила. Очевидно, что сталь может сделать нечто большее, чем плоть. Вот только запасы энергии души у магов не бесконечны и слишком большие нагрузки быстро ее истощают. На решении этих двух проблем и строилась вся работа конструкторов протезов.

И обе они требовали одного и того же подхода. На самом деле, суть любого протеза, использовался он Дамией, его дедом или сильнейшим псиоником Кристории, единственным из одиннадцати высших магов, состояла в одной простой идее. Распределение нагрузки. Система, которой на Земле успешно пользовались еще древние египтяне, на Люпсе приняла совершенно новый и крайне изощренный вид. Блок.

Принцип прост до безобразия: с помощью колеса и веревки можно удвоить любое усилие благодаря увеличенной вдвое длине вытянутого троса. Однако псионики возвели эту банальную систему до уровня, о котором земляне не могли и помыслить в своем средневековье. Благодаря магии, позволяющей производить мельчайшие манипуляции, такие вещи, как блочные системы размером с палец, не были чем-то невероятным.

— Магия… — Лаз потер затылок. Короткий ежик, который ему обновляли ежемесячно для облегчения веса головы, зашуршал и приятно заколол ладонь. — Мне следовало догадаться, что магия не может быть лишь благословением этого мира.

Все было верно. Там, где было что-то хорошее, неизменно находилось и что-то плохое. Магия подарила Кристории процветание: всегда богатые урожаи, чистые города, безопасность. Вот только, давая людям все это, магия забирала у них нечто иное, не менее важное. Изобретательность и приспособляемость.

Да, каждый день совершались открытия, и все такое… но снова, в области магии. Человечество до сих пор пользовалось примитивными сельскими инструментами и даже не задумывалась о том, что есть смысл придумать что-то сложнее плуга и бороны. Человечество вдыхало чистый воздух, в котором не было вони сточных вод, протухшей еды и потных тел и даже не представляло, что такое система канализации. Человечество жило в спокойствии, зная, что любых опасных тварей тут же убьют маги и даже не помышляло о новых типах вооружения. Никто не знал об ирригации, с этим отлично справлялась магия воды, о бурильных установках — чары земли справлялись куда эффективнее, о порохе, который не шел ни в какое сравнение с магией огня.

Живя в личном пузыре заботы и внимания, Лаз не замечал этого, пока не столкнулся с проблемой нос к носу.

— Один Всеотец, они даже не знают, что такое червячная передача! — Тихий рык разнесся по комнате, разбудив Принцессу и напугав проходящую мимо двери прачку. Еще пару дней в доме будут виться сплетни о том, что молодой господин говорит на непонятных языках: Лазарис, чтобы выразить несуществующие в языке Кристории понятия, переходил на русский.

С того дня, как он прошел фиктивный тест, прошло больше полугода. Деревья стояли в прекрасных красно-желтых одеяниях, воздух с каждым днем становился холоднее, а Лаз все громче и громче ругал кристорских ученых.

Ему было шесть с половиной и, как большому мальчику, ему было позволено пользоваться библиотекой дома. Поначалу он просто сгорал от предвкушения и азарта, уже фантазируя, какие уникальные научные труды сможет прочесть. Все-таки человеку новейшего времени стоило повторить “пройденный материал”. Вот только, отбросив беллетристику, исторические труды, геральдические списки и магические хроники, Лаз осознал, что почти ничего не осталось.

Они с Дамией, понятно, не занимались проектированием протезов в профессиональном виде, скорее это походило на очень хорошую подобию. Вот только ни в одном мало-мальски серьезном томе он не нашел ничего, что бы они не создавали. Разница была лишь в размерах и КПД системы, но никак не в концепции.

А это означало, что вместе с разработкой абсолютно нового типа магии ему придется еще и создавать заново простейшую механику, которую учил на земле каждый школьник.

Лаз тяжело откинулся на спинку своей каталки. За последнее время он довольно сильно подрос, так что инвалидное кресло пришлось сменить. Мозги были пусты, как и последняя книга из тех, что подавали хотя бы минимальные надежды. Полгода, если не считать практики контроля души и окончательного избавления от заиканий, пошли коту под хвост. А он-то до последнего надеялся, что хоть кто-то в этом магическом мире захочет заняться простой наукой. Похоже, зря.

— Так-так-так… — месяцы сидения в одиночестве библиотеки выработали у него привычку говорить вслух с самим собой. Иначе тишина становилась просто невыносимой. — Не буду тешить себя надеждами, что где-нибудь в содружестве магии скрыты великие труды по физике. — Коллекция его дедов была достаточно обширной, чтобы можно было представить себе масштаб невежества местного человечества. — Значит сам… Метида Премудрая, дай мне терпения. Но для начала, — он с ненавистью посмотрел на осточертевшее инвалидное кресло, — я избавлюсь от этой хреновины.

— Мой Каган!

— Семь ударов? Интересно. Все свободны.

— Да, мой Каган.

— Процветания, мой Каган.

— Так. Говори, в чем дело.

— Я только что прибыл с задания, мой Каган! Информация критически важна, я осмелился явиться к Вам лично.

— Ну?

— Я был на северо-западной оконечности Люпса, мой Каган. В стране под названием Кристория.

— Хм? Что-то такое помню… кажется, мы получили какие-то расплывчатые сведения о существовании в том месте невероятного сокровища. Правда информация была крайне скудной и недостоверной.

— Все так, мой Каган. Но мой отряд все-таки был отправлен на разведку.

— Отряд? Сколько вас было?

— Семеро, мой Каган.

— Смерть, я надеюсь?

— Так точно. В плен они себя взять не позволили.

— Похвально. Ты — посланник их воли. Я ценю это. Твой ранг будет повышен на единицу. Но только при условии, что информация стоит семи ударов.

— Стоит, мой Каган!

— Это уже не тебе решать. Говори.

— Кристория — северная страна, занимающая территорию одноименного полуострова. Однако во владении страны находится также большой остров. И это очень важно.

— Почему?

— Потому что на острове нет никаких построек, распашек, вырубок или вообще каких-либо следов человеческой деятельности. При этом Кристория с самого своего основания ревностно оберегает остров от захвата врагом.

— Причин может быть несколько…

— Мы тоже так решили. Сама Кристория объясняет свое странное поведение тем, что этот остров — земля их предков, священное место. Прочесав страну вдоль и поперек, мы пришли к выводу, что если и есть что-то подобное описанному сокровищу — то оно хранится там.

— И что, хранится?

— Не совсем, мой Каган.

— Как это? Сокровище либо есть, либо его нет! Не дури мне голову!

— Я бы не посмел, мой Каган! Там определенно есть нечто, но это точно не сокровище в том виде, что упоминался в сообщении. Это не золото, не камни и даже не какой-то древний архив, что мы тоже подозревали.

— Тогда что там?

— Я… я не знаю, мой Каган.

— Пошел прочь!

— Подождите, я бы не пришел к Вам с пустыми руками!

— Последний шанс. Рассказывай, в чем дело, или будешь казнен. Мне надоели эти недомолвки.

— Остров представляет из себя огромное кольцо — посреди него расположено обширное внутреннее море, оставляющее совсем небольшую полоску суши. Мы сумели преодолеть около трех четвертей расстояния до центра моря, прежде чем были обнаружены и атакованы армией Кристории, просто патрулирующей пустые воды.

— Ладно, это уже интересно, продолжай.

— Я, как обладатель наиболее маневренных магии и доспеха, бежал, а мои напарники остались меня прикрывать. Однако мне удалось сохранить данные измерений определителя магии, который мы держали включенным все плавание.

— Что в них?

— К концу измерений, когда нас атаковали, плотность энергии была лишь вдвое меньше, чем у человека нулевого потенциала! Если прогрессия, которую мы наблюдали, сохраняется, то в центре моря она будет плотнее еще в десять-двадцать раз!

— …

— Мой Каган, это означает, что в центре того моря находится магический артефакт невероятной силы! Мощнейшее оружие, что могут создать наши ученые, повышает вокруг себя концентрацию энергии максимум процентов на десять, а тут разница в сотни раз! Правители Кристории идиоты, что не заполучили его для себя, с таким оружием…

— Они не идиоты.

— Мой Каган?

— Я сказал, что они не идиоты. Недавние исследования показали, что при помещении человека в магическую среду более плотную, чем его собственная душа, последняя неизбежно испытывает летальные перегрузки. От этого не спасают ни доспехи, ни магия, ни что бы то ни было иное.

— Значит…

— Да, в Кристории просто нет мага, чья душа выдержала бы ту плотность энергии, о которой ты говоришь. Ведь, если переводить в ранговую систему, то душа с силой в десять раз превосходящая первый ранг — это невозможный для живого человека тринад…

— Тринадцатого ранга не существует, я понимаю. Мне жаль, что потратил Ваше время, надеюсь на снисхо…

— Прочь.

— Мой Каган?

— Ты не слышал, что я сказал!? ПРОЧЬ!

— Есть, мой Каган.

— Стой!

— Д… да, мой Каган?

— Скажи там, чтобы прибыл магистр магии! И…

— И кто?

— И моя дочь.

— Идол, как успехи?

— Все идет точно по плану, Хозяин. Погрешность — меньше месяца.

— Отлично. Каковы прогнозы?

— Крайне оптимистичные. В мире Монарха его сущность в смертных значительно усилена, а это амбиции, жажда власти, господства, могущества. Так что они не упустят такой возможности.

— Очень хорошо. Погоди. А это что такое?

— Аномалия, Хозяин.

— Нет-нет-нет, не бывает таких аномалий! Ладно на несколько процентов, но душа этой девчонки сильнее теоретического максимума мира Монарха более чем в полтора раза! Почему никто мне о ней не сообщил?

— Кроме силы души она — обычный ребенок, ни сам Монарх, ни я, не сочли это важным…

— Обычный, говоришь? На, смотри!

— Ч…что это?

— Ее душа, Идол, душа девчонки!

— Светлые… как мы не заметили?

— Эх… да в общем тут вашей вины нет. Они вам противопоставлены, так что от вас она была скрыта. Но это не отменяет того факта, что вы не сообщили мне о ней сразу как обнаружили!

— Мне жаль, Хозяин…

— Черт, не были бы вы все сейчас заняты — ждало бы вас страшное… ладно, занимайтесь. Девчонку к нашему не пускать, а лучше постарайся сделать их врагами, по текущей ситуации это будет не так сложно.

— Сделаю в лучшем виде, Хозяин!

— Я надеюсь.

Глава 19

— Великий Уроборос, наконец-то я закончил… — на столе лежала вещь, не имеющая аналогов во всей стране. До него доходили слухи, что где-то на далеком юге люди давно создали аппараты куда более продвинутые, однако Лаз все равно гордился своей работой. В конце концов, он сделал все меньше чем за месяц, один, ребенок шести лет. — Хех… — поймал он себя. — Шесть лет, ага…

— Лаз, ты тут? — в дверь лаборатории аккуратно постучали. С какого-то момента Дамия перестала быть обязательным свидетелем всех его занятий тут, чем мальчик активно пользовался, покрывая криво сделанные детали слоями великого и могучего и поминая всех богов, кого знал.

— Заходи! — От сестры у него было никаких секретов. Ну, может, кроме того, что включал в себя знание иномирового мата. Щелчком пальцев, так ему было проще сфокусироваться, Лаз откинул крючок. Тот, жалобно звякнув, застрял в косяке двери. Занятия по контролю магии давали свои плоды, но ему еще определенно было куда стремиться.

— Чем занимаешься? — Девочка, осторожно лавируя между коробками с обрезками металла — Лаз явно не умел поддерживать тот порядок, что хранила тут Дамия — пробралась к брату.

Лани ростом пошла в деда по отцу — Кратидас Морфей славился тем, что умел смотреть на людей сверху-вниз, будучи на голову ниже. А Лазарис явно унаследовал эти гены от Торуса, так что десятилетняя сестра и шестилетний брат смотрели друг на друга с одной высоты. Лаз работал в особом кресле, поддерживающем его тело в вертикальном положении несколькими ремнями.

Они были похожи и непохожи одновременно. Одинаковый разрез глаз, ямочка на подбородке, чуть курносый нос. Но при этом Ланирис дышала жизнью: несмотря на то, что, уходя в учебу, девочка иногда забывала поспать и поесть, она все равно была румяной и пухлощекой, с красивыми, чуть вьющимися волосами цвета ржи и глазами, похожими на окна в море. Лаз же… в семье Морфеев уже очень давно ходила шутка, что брат отдал сестре свою порцию здоровья. Шутка не слишком уместная, но полностью отражающая действительность.

Как бы хорошо он не питался, его тело оставалось больше похожим на мешок с костями, ребра можно было пересчитать с закрытыми глазами, с бедер сваливались почти любые брюки, а любые рубашки и пиджаки висели как мешки на огородном пугале. Короткий ежик не мог скрыть абсолютной белизны волос, а всегда полуприкрытые веки — красноты глаз. В Кристории это называлось снежным проклятьем, на Земле — альбинизмом, но суть от этого не менялась. На солнце, даже зимнем, ему можно было находиться считанные минуты, иначе мертвенно-бледную кожу ждал неизбежный ожог.

Ее, впрочем, это нисколько не смущало, Лани давным-давно перестала замечать изъяны внешности брата, сосредотачиваясь лишь на его плюсах. И для Лаза такое отношение было дороже любой другой помощи.

С интересом девочка посмотрела на разложенную на верстаке конструкцию.

— Все свои куриные лапы мастеришь? — Лаз помнил, как его работа обрела это прозвище. В общем-то, он был сам виноват. Когда только чертил наброски, Лани вот также подошла и спросила, что он рисует. Немного раздраженный, он и выдал это “Куриные лапы”. Теперь его работа, наконец, завершена, но это название к ним приелось, хотя ничего куриного в них не было.

— Ага, — впрочем, он не особо возражал. Как говорится: “Хоть розой назови ее, хоть нет…” — И я только закончил. Будешь первым свидетелем испытания. — В глазах Лани зажегся огонек искреннего интереса.

— Давай-давай! Здорово! — Лаз лишь усмехнулся. Все-таки она была еще ребенком.

— Помоги мне тогда. Надо сесть на верстак. — стульев в лаборатории не было, мальчик испытывал отвращение каждый раз, когда его лопатки касались твердой спинки, а на табуретке усидеть долго ему было нереально.

Сестра с энтузиазмом его подсадила, опасности не было: Лани занималась магией уже четвертый год и в случае чего легко могла наколдовать что-нибудь, что смягчило бы падение с высоты в метр.

— Что дальше?

— А дальше мне надо это на себя надеть, — С некоторым усилием Лаз положил на колени “куриные лапы”. Несмотря на то, что он постарался сделать их насколько возможно легкими, из-за кучи деталей они все-равно весили килограмм семь. Половина его самого.

— Тебе помочь? — Лани со скепсисом во взгляде оглядела покрытые непонятными металлическими штуковинами штаны.

— Не надо. Я должен быть в состоянии справляться с этим сам, иначе нет смысла.

Конечно, творение Лаза рядом не стояло по тонкости исполнения с работами той же Дамии, он еще просто не так хорошо контролировал магию. Однако мальчик наотрез отказался от помощи своего учителя, ноги он должен был вернуть себе сам.

С приятным скрипом новой кожи обе штанины раскрылись в стороны, давая возможность влезть в них прямо так, в одежде и без лишней возни. Положив “лапы” на стол, Лаз парой движений сел на них сверху, после чего принялся сосредоточенно затягивать многочисленные ремешки. Он снимал с себя мерки столько раз, что уже помнил все параметры наизусть, а потому все село как влитое. Первая часть была завершена без сучка и задоринки.

Следом шел пояс, вернее, сложное его подобие, прочно крепившееся вокруг талии и на бедрах, само по себе занимавшее едва ли не треть всей конструкции. Тут все тоже сошлось почти идеально, “лапы” все полнее сливались с его телом. Остался последний пункт. С усилием согнув ногу, пока стараясь все делать без применения магии, Лаз принялся фиксировать правую стопу в своеобразном ботинке. Для этой части он не ограничился ремешками, просверлив в подошве своих туфлей несколько отверстий под соответственные штифты в “лапах”.

Наконец, все было готово. Ощущение было странным, больше всего было похоже на то, как Семен Лебедев ради спортивного интереса надел на себя полную сбрую водолазного костюма, весившего тридцать кило. Тут, правда, все было немного проще: сделанный ровно под него и отлично смазанный примитивный экзоскелет чувствовался как обволакивающая ноги вода, лишь замедляя каждое движение.

— Помоги встать, — схватившись за протянутую руку Лани, мальчик сполз с верстака и впервые встал на свои новые лапы. Из-за толщины подошв он стал даже выше сестры, но на данный момент Лаза это не особо интересовало.

Сосредоточив все свое внимание, он потянулся душой ко множеству небольших деталей, расположенных по всему аппарату.

Суть была в следующем. Как показал дверной крючок, Лаз пока далеко не идеально контролировал свои силы. Технически, он мог с помощью магии управлять напрямую своими ногами и телом. Таким образом в Кристории работал целый тайный отдел магов-палачей, чьей задачей было пытать неугодных, магией выуживая из них нужную информацию.

Однако крайне велик был риск того, что с непривычки он просто переломает себе все кости. В конце концов, в отличие от других магов, его главной проблемой была не слабая, а слишком сильная душа.

И вот тут в игру вступали те самые блоки, что так приглянулись древним псионикам. Из-за того, что блок работал по принципу: “тянешь дольше — силы больше”, риск напортачить и вытянуть слишком много почти пропадал. К тому же, Лаз использовал не обычные блоки, а куда более совершенный механизм, применявшийся на Земле в подъемных кранах — полиспаст, блок, не удваивающий и не утраивающий усилие, а удесятеряющий его. Таким образом, чтобы сломать себе ногу, он должен был вообще не следить за лапами.

— Ну ладно… попробуем…

С едва слышным жужжанием внутри механических штанин закрутилось множество миниатюрных бабин, наматывая на себя тонкие тросики. Левая нога согнулась в колене… и Лаз упал. Ну, почти упал. Лани успела подхватить брата за талию.

— Осторожно! — На ее лице читалась тревога и недоверие к непонятному агрегату.

— Нормально, — с новой порцией жужжания нога опустилась на пол и мальчик встал ровно. — Ты когда ходить училась, первый раз тоже падала. Попробую еще раз, страхуй.

И он попробовал еще раз. И еще. А потом еще десять…

— Лани, — маленькая девочка не всегда успевала поймать брата и сейчас Лаз, потирая ушибленный локоть, решил попробовать другой способ.

— М? — Она, похоже, смирилась со своей участью живого костыля, потому как ответила спокойно и собранно.

— Ты можешь медленно походить тут? Прямо очень медленно, чтобы я каждое движение видел.

— Могу… а это поможет?

— Надеюсь, что да. Иначе мне придется продолжать пробовать этот способ.

— Нет-нет-нет! Не надо. Просто ходить?

— Да. И молча, надо сосредоточиться.

Снова закрыв глаза, Лаз активировал четвертый тип магии псионики — восприятие. Вот только на этот раз его главной целью были не приводы в лапах, а ноги сестры. А точнее мышцы, двигавшиеся под кожей. Ведь, как бы он не мудрил, все блоки в его кустарном экзоскелете повторяют мышцы человеческого тела. Он не имел возможности вслушиваться в свое тело, потому как не начав двигаться, он не смог уловить движение мускулов, а не уловив их, не смог бы понять последовательность натяжения полиспастов. А вот Лани никакие лапы не нужны были.

Секунды текли медленно-медленно, в лаборатории царила полнейшая тишина. Ланирис старательно вышагивала, растягивая движения как могла, а Лаз старался уловить правильный порядок сокращений и растяжений ее мышц.

Поначалу ничего не выходило. Мешанина сигналов, посылаемая в его мозг, никак не фильтровалась и воспринималась белым шумом, непонятным и неприятным. Однако постепенно, аккуратно, он отбрасывал лишние сигналы, расчищал поток информации и требуемая картинка уже маячила где-то вдалеке. Одна мышца, другая вместе с еще четырьмя, потом еще две, пальцы… секунды сливались в минуты, прошла первая четверть часа, вторая…

Он словно учил позы танца, запоминал, где нужно делать поворот, где подскок, где паузу. А потом, почти не заметив этого, послал сигнал своим собственным ногам. Шаг, второй, Лаз не замечал, что уже шел сам, медленно, неуверенно, но все-таки шел с помощью своих куриных лапок. А потом… он упал.

— Лаз! — Лани, тут же прервав свое странное дефиле, бросилась к нему, только чтобы найти брата, зажимающего кровоточащий нос. Вернее, пытающегося зажимать, но у него не получалось. Все тело мальчика била мелкая дрожь.

Вот только это не был припадок. Лаз задыхался от истерического смеха, рвущегося из груди.

Глава 20

— Дети, вы уже оделись?

— Я да!

— Лаз!? Ты как там?

— Почти справился.

— Тебе точно не нужна помощь?

— Мама, ты же знаешь, что вы не сможете помочь.

— Знаю… давай, мы тебя ждем.

Единственный праздник в стране, более масштабный, чем новый год — день рождения страны и ее короля. Вступая на престол, правитель отрекается от своей настоящей даты рождения, как представитель Кристории, он таким образом окончательно объединяет свою судьбу с судьбой государства.

Третью неделю лета страна гуляет. Работают лишь те люди, без которых внутренняя жизнь королевства просто остановилась бы. Города стоят в цветах, разноцветные гирлянды свешиваются со всех балконов, а по вечерам в небо взлетают сотни бумажных фонарей. В последний день недели устраивается грандиозный фестиваль, на который ежегодно тратятся просто баснословные суммы. А в королевском дворце проходит настоящий бал, куда приглашаются все сливки общества: аристократы, маги, известные военные, богатые торговцы, популярные музыканты, художники, поэты…

Для Лаза это был первый такой прием. Дети до шести лет на подобные мероприятия не допускались, а в прошлом году, сидя в инвалидной коляске, он наотрез отказался куда-либо идти. Однако на этот раз ситуация была кардинально иной. Доработанная за полгода “Куриная лапка”, которую он снабдил поддержкой для спины, шеи и рук, позволяла имитировать большинство возможностей нормального человеческого тела. А модная сейчас в Кристории немного мешковатая одежда давала возможность почти полностью скрыть аппарат от чужих взглядов. Только немного угловатые контуры, проглядывающие под тканью, и темно-серая пластина, обхватывающая низ головы, давали понять, что что-то не так.

Процесс надевания лапок был достаточно долгим и трудным, а Дамия, которая обычно ему помогала, взяла небольшой отпуск на время праздников. И никто иной в доме не мог быть нормальным помощником, потому как все крепежи должны были затягиваться до строго определенного момента, иначе был риск пережать нерв или сосуд. Так что только на то, чтобы застегнуть подмышками и на груди все ремешки, у него ушло почти пять минут. Весь же магический экзоскелет пришлось на себя натягивать почти полчаса, благо специально ради этого Лаз начал собираться заранее.

— Как я? — парадный костюм ему уже помогала надеть сестра Таракис, что было явно очень большой помощью.

— Каждый раз удивляюсь… — Лани подошла к брату и с интересом ткнула пальцем ему в руку.

— Я тоже, — Фелиция с улыбкой наблюдала за своими детьми. Дочка росла красавицей, умницей и отличным магом, а сын был гением, самостоятельно создавшим для себя невиданное устройство, чтобы избавиться от слабости тела. Чего еще желать матери?

— Ну вы как, готовы? — Санктус, заглянувший в дверь прихожей, нарушил все очарование момента.

— Готовы, отец. — Лаз так и не научился называть этого человека “папой”. — Можем идти.

— Отлично, твой дедушка тоже как раз разбирается с последними делами, — Кратидас Морфей был тем самым человеком, без которого жизнь в Кристории могла пойти совсем не по плану. Так что ему приходилось работать даже в праздники. — Выходите, мы вас догоним.

Королевский дворец был, без сомнения, самым роскошным зданием в Апраде и, скорее всего, во всей Кристории. Одновременно величественный и воздушный, он вырастал из городских кварталов многоуровневой громадой, каждой из своих многочисленных башенок стремясь проткнуть небо. И сегодня, в самый важный день года, дворец, словно полыхающий от красно-белых кристорских флагов, утопающий в свете и блеске, смотрелся поистине по-королевски.

Лаз с открытым от удивления ртом подъезжал к нему на карете, входил под его своды и проходил по коридорам. Красота и изящество этого места поражали воображение: отсутствие в украшениях позолоты делало помещения легче, множество окон — шире, а высокие потолки, немного теряющиеся в полутьме, заставляли почти забыть, что находишься в закрытом помещении.

Гул голосов вдалеке все нарастал, Морфеи, вместе с потоком других гостей, все ближе и ближе подходили к главной зале. И вот, наконец, последний поворот был преодолен. Самое большое помещение дворца ослепило их блеском белого мрамора и всполохами красного бархата. Здесь не горело ни одной свечи, но было светло как днем: в воздухе висели десятки и сотни маленьких огоньков всех оттенков от красного, оранжевого и желтого. Здесь присутствовали тысячи гостей, но воздух был свеж, чист и легок из-за непрекращающегося тихого ветерка, снующего между платьями и костюмами. Здесь у каждого был бокал, полный вина, но не было заметно ни одного официанта: тонкие ручейки бардовой жидкости сами падали гостям в фужеры. Здесь всем заправляла магия.

— Ничего себе… — Лаз впервые видел нечто подобное, нельзя было не признать: стихийная магия была на порядок зрелищнее псионической.

— Полностью согласен. Это никогда не надоест. В такие моменты я сильнее всего жалею, что не родился магом, — Санктус с детской непосредственностью взирал на окружающее их великолепие.

— Не стойте в проходе! — Фелиция же, как всегда, была куда более прагматичной. — Прежде всего мы должны засвидетельствовать почтение королю, а потом уже все остальное.

— Король! — Лаз до сих пор не мог окончательно уяснить для себя, что в этом мире такая вещь, как монархия, была в порядке вещей. Земные короли и королевы являлись больше символами власти, чем реальными правителями, здесь же в руках монарха были по-настоящему сосредоточена вся мощь и все ресурсы страны. — Здорово!

Глаза сами нашли нужное направление.

На возвышении стоял причудливый трон кроваво-красного цвета, больше похожий на растение, чем на мертвый камень. Веточки, листики, почки… все было исполнено с такой тонкостью и изяществом, что, казалось, это живой организм, выросший прямо из пола. Символ Кристории — красное дерево на белом фоне и никто уже не помнил, был ли этот трон вырезан по образу этого символа или же наоборот, стал причиной его появления.

Трон сейчас был пуст: король находился где-то в толпе, обмениваясь любезностями и получая поздравления. Однако кроме него, над толпой стояли также одиннадцать кресел, выполненных в похожем стиле. Заняты были четыре. Нетрудно было догадаться, кем были эти люди. Высочайшие маги, обладающие максимально возможной в этом мире силой души.

— Смотри, внук, — пока Морфеи в полном составе протискивались через толпу туда, где слышались самые громкие возгласы, к уху Лаза наклонился Кратидас Морфей. — Все чудеса, что ты здесь видишь, сотворены этой четверкой. Сколько я прихожу во дворец и сколько не встречаюсь с высшими магами, меня каждый раз бьет дрожь, как подумаю, что будет, если они выйдут на поле боя и по-настоящему возьмутся за дело…

Второе слева кресло занимал высокий старик, с интересом бродящий взглядом по толпе. Коротко стриженные седые волосы, гладко выбритое лицо, очень худое и вытянутое, похожее на лисью морду, чуть кривой, явно сломанный, нос. Когда Морфеи вошли в зал, его губы изогнулись в секундной улыбке, а потом снова продолжил свой молчаливый осмотр. Савойн Листер, второй по старшинству высший маг и ректор лучшей в стране академии для одаренных чародеев. Именно о нем с таким восхищением отзывался Пауль Шинил и именно этот человек сегодня работал живым кондиционером, гоняя по помещению воздух.

В пятом кресле сидела женщина. Она не была стара и хотя в тугом пучке волос легко можно было заметить седину, на лице только-только начинали появляться морщины. Правда, маги жили дольше обычных людей, так что ей с легкостью могло быть и шестьдесят, и семьдесят лет. Строгое и суховатое лицо было неподвижно словно маска. Ни один мускул не шевелился, магесса явно была предельно сосредоточена. Леттиция Кутом, единственный в истории страны наследственный высший маг: ее отцу, Фестису Кутому, принадлежало первое кресло, слева от Листера. Она отвечала за безопасность короля.

Седьмое кресло… нет, оно было занято, вот только Мадэс Зува, его хозяин, стоял, облокотившись о высокую спинку. Его работой было освещение зала, так что можно было с легкостью понять, каким родством этот мужчина был наделен. С другой стороны, это можно было понять и без всякой магии. Этот человек словно воплощал в себе само понятие пламени: рослый, мускулистый, с огненно-рыжими волосами и бородой, с не покидающей лицо улыбкой во все тридцать два зуба, в ярко-красном костюме… казалось, что весь мир вокруг Мадэса начинает двигаться быстрее, нагретый жаром, исходящим от его тела и души. Редчайший случай, когда у высшего мага родство лишь к одному элементу, демонстрировал себя во всей красе.

Последний почетный гость сегодняшнего банкета занимал самое последнее, одиннадцатое кресло. Лассу Нелю, самому молодому высшему магу страны еще не исполнилось двадцати. Казалось, что он спал, положив подбородок на руку и прикрыв глаза, полностью расслабленный, словно не было вокруг него тысяч гостей. Однако продолжающее появляться из воздуха вино показывало, что молодой человек не только не спит, но и поддерживает сложнейшую магию.

— Дедушка, а где остальные? — Лаз дернул Кратидаса за рукав.

— Остальные? — отвлекшийся от внука старик не сразу понял, о ком идет речь. — А, маги? Они остаются на вверенных им постах: без сдерживающего фактора в лице высшего чародея границы Кристории могут быть атакованы. Эти четверо могут быть здесь лишь потому, что именно здесь их место. Савойн — ректор и управляющий королевской академии, Леттиция — бессменный телохранитель короля, Матэс отвечает за охрану территорий вокруг столицы, а Ласс пока не закончил обучение и не получил назначение.

— Понятно. А…

— Потом. — Причин, по которой Кратидас Морфей мог так резко одернуть внука, было совсем немного.

— Ваше величество!

— Ваше величество, предлагаем Вам свои поздравления с днем рождения!

— С днем рождения, ваше величество!

Короля Кристории звали Гатис Кристорский. Личной фамилии у него не было, как и дня рождения, возраста, детей, жен, родителей… Король представлял из себя живое воплощение страны и человеческие атрибуты приходилось отбрасывать.

Король не был особенно высок, мускулист или статен, широкие щеки делали его лицо каким-то наивным, а плешь, видимая даже под короной, скрадывала всю внушительность. Однако было в этом человеке нечто особенное, такое, от чего и правда хотелось ему поклониться и с полной искренностью сказать: “ваше величество”. Гатис не был великим королем, такой не останется в летописях ярким персонажем, под его именем будет список того, что изменилось в стране при его правлении а не того, что он изменил. Однако он совершенно точно был очень хорошим королем, почти полностью соответствуя образу живого аватара нации, ее воли и мыслей.

— Кратидас! — Полноватое лицо короля расплылось в улыбке.

— Ваше величество, — старик склонился в официальном поклоне. — От своего имени и от имени своей семьи поздравляю Вас с праздником.

— Спасибо большое! — Никто уже не мог сказать, в который раз Гатис произносил сегодня эти слова, но они все еще звучали искренне. А этого требует большого умения. — Можете наслаждаться вечером. Сегодня мы все точно сопьемся, молодой Ласс явно не знает меры! — Довольный своей шуткой, король кивнул Кратидасу и повернул голову к следующему человеку.

— Ваше величество! — Торус, в отличие от Фелиции, не принадлежал к семье Морфей, пусть и жил в их доме уже больше десяти лет. А значит и поздравлять правителя Кристории ему нужно было отдельно. — От всего сердца поздравляю Вас с днем рождения! — Старый офицер явно сильно нервничал, в отличие от второго деда Лаза, он не видел короля каждый день.

— А я Вас помню, вы отец невестки Кратидаса, — Гатис протянул Торусу руку, которую тот с почтением пожал. — Спасибо за поздравления, можете чувствовать себя, как дома, хе-хе…

— Благодарю!

Они уже собирались уходить, когда взгляд короля приземлился на белую голову, скрывающуюся за спинами взрослых.

— А это ваш внук, Кратидас? Впервые его вижу, хотя слышал, что он показал высокий потенциал. Поздравляю с таким выдающимся потомком! И вас тоже, — кивок в сторону Торуса. — Привет, парень! Как твое имя?

Лаз волей-неволей оказался в центре всеобщего внимания.

— Лазарис Морфей, ваше величество. Я тоже поздравляю Вас с днем рождения, — уважительный поклон, как учила мама.

— Ха, а ты умный ребенок! Жду от тебя многого!

На этом краткая церемония была-таки закончена. На Лаза бросали заинтересованные и завистливые взгляды, но большинство присутствующих поняло это сцену просто как королевскую прихоть, может быть дань некоторого уважения Кратидасу — выдающемуся человеку при дворе.

Лишь единицы понимали, что слова: “Жду от тебя многого” — на самом деле не вежливое преувеличение, а тактическое преуменьшение. Гатис был одним из немногих, кто знал об истинном потенциале Лаза и по-настоящему ждал, когда мальчик вырастет и окрепнет.

Вечер проходил великолепно. Музыка, смех, веселье, Лаз давно не чувствовал себя таким живым. “Лапка” не позволяла ему такие сложные движения, какие нужны в танце, так что он просто сидел в уголке на небольшом возвышении, в специально для этих целей поставленном кресле, глубоком и мягком, и наблюдал за людьми, потягивая из бокала сильно разбавленное вино. Экзоскелет можно было отключить, так что не только его тело, но и разум мог расслабиться. Ему положительно нравилось такое времяпровождение.

Семья разбрелась по залу, болтая со знакомыми, встречая старых друзей, в общем наслаждались праздником. Вон Санктус в компании таких же, как он, художников, воодушевленно размахивает руками, пытаясь разъяснить какие-то профессиональные тонкости. Вон Фелиция наткнулась на девочек из своего класса и теперь полусерьезно отчитывает их за слишком фривольное поведение. Вон Торус с жаром рассказывает высокой даме какой-то армейский случай. Вон Лани…

Лани… сердце пропустило удар, а на душе заскребли кошки. Да, он мог просто не найти одиннадцатилетнюю девочку в толпе взрослых, она могла отойти в уборную, могла выйти на широкий балкон, с которого открывался великолепный вид на вечерний Апрад… вот только, прокрутив в голове последние полчаса, Лаз понял, что сестры не было видно уже очень давно.

Всю расслабленную дремоту смело как дым. Вскочив с кресла, мальчик бросился в толпу.

— Мама, ты не видела сестру?

— Нет, не видела. Что ты хотел?

— Отец, не видел Лани?

— М? Нет-нет, не видел.

— Дедушка, где Лани?

— Не видел ее с тоста о процветании Кристории.

— Это почти час!

— Да не волнуйся, устала и где-нибудь села.

Лаз понимал их расслабленность. Дворец — самое охраняемое место в стране, здесь присутствуют четверо из одиннадцати высших магов, куча стражи, прислуги (кроме вина, понятно, нужно было еще много чего), что может случиться? Вот только напряжение не проходило. Что-то было не так.

— Соберись, тряпка! — хорошая пощечина, усиленная “Лапкой”, привела мальчика в чувство. — Что ты можешь сделать? Думай!

Носиться по дворцу, не зная его коридоров, в многотысячной толпе разыскивая одного, пусть и приметного человека — бесполезная трата времени. И никто из взрослых не поверит семилетке, говорящему что-то о “нехорошем предчувствии”. Остается один способ.

Магия.

Глаза закрыты, разум освобожден от лишних мыслей. И вот, постепенно, словно круги от брошенного в воду камня, вокруг него начинают проявляться энергетические пятна. Он не только работал над “Лапкой”, за год, что он изучал магию, Лаз обнаружил много нового в том, что люди считали тупиком. К примеру то, что не обязательно заранее знать, где какой объект находится, чтобы почувствовать его магией восприятия. Разные материалы испускали разные энергетические импульсы и путем огромного числа проверок и экспериментов он определил примерную общую схему, по которой работал принцип распределения магической энергии в материале. И сейчас было самое время применить на практике результаты исследования.

Люди, одежда, мрамор пола, вино, бижутерия, огоньки светильников… он никогда не делал ничего подобного вне лаборатории. Это было нечто ровно противоположное обычному использованию магии восприятия: вместо наблюдения за чем-то конкретным, Лаз пытался найти это конкретное в окружающем мире.

Да, при таком способе использования радиус восприятия значительно увеличивался, но все равно, в его разум сейчас втекал настоящий океан информации. В другой момент он бы точно задумался, каким образом умудряется выдерживать этот поток и даже продолжать расширять область воздействия, но сейчас было не до этого.

— М? — Савойн Листер дернулся от странного ощущения. Словно кто-то невидимый смотрел прямо ему в затылок. Противное чувство, непонятно откуда проистекающее. Повернув голову, он с удивлением обнаружил, что трое других высших озираются с точно таким же недоумением на лицах.

А между тем Лаз все раздвигал и раздвигал границы своей сферы восприятия. Пятьдесят метров, шестьдесят, семьдесят… сто… сто двадцать… сто пятьдесят… из носа мальчика потекла струйка крови, но ему было плевать. Стойкое, непонятно откуда взявшееся понимание того, что если он не поторопится, будет слишком поздно, стальной хваткой держало разум.

С безумной скоростью отсеивались лишние энергетические излучения, но просто масштаб подобной магии был уже невероятен для семилетнего мага. К тому же Лаз мог лишь исключить из восприятия определенные контуры — камень, металл, дерево, ткань, другая магия… во все расширяющейся области оказывались десятки и сотни людей, которых он просто не мог игнорировать — они состояли из тех же элементов, что и Лани. А потому нагрузка на мозг росла с пугающей скоростью.

Он уже почти отключился от головной боли, когда, наконец, обнаружил то, что искал. Ни с чем не сравнимый энергетический отпечаток сестры. Ее сложение, ее рост, вес, распределение жидкости в теле, процентное содержание жировых тканей… Обрадованный, Лаз уже хотел рассеять магию, понимая, что еще максимум пол минуты — и он упадет в обморок, но тут его внимание привлек другой контур, находившийся рядом с Лани. Близко к ней. Слишком близко.

— Ничего себе вспышка…

— Зверь, ты…

— Молчи, я в не меньшем шоке.

Глава 21

— УБЬЮ! — совершенно нечеловеческий, почти звериный вой на секунду заглушил и толпу, и музыкантов. Десятки магов, находившихся в помещении, вздрогнули от прокатившейся по залу волны энергии.

А в толпе, разбрасывая людей в стороны, неслась маленькая человеческая фигурка.

Полиспасты в “Лапке” нужны были для того, чтобы нивелировать несовершенный контроль Лаза над магией, но это вовсе не означало, что он не мог управлять ей напрямую. Просто в обычных обстоятельствах это не требовалось. Вот только сейчас обстоятельства вышли далеко за рамки обычных.

А потому почти самоубийственный план был приведен в исполнение. Лаз ощущал, как рвутся от перенапряжения жилы и вопят от боли мышцы, но ему было все равно. Лишь бы успеть, лишь бы преодолеть те жалкие три сотни метров, пока не произошло непоправимое.

Первый поворот. Лаз вошел в него не снижая скорости, даже наоборот, резким движением прыгнув на стену, он оттолкнулся от древнего гобелена с батальной сценой и выстрелил собой в боковой коридор. На полотне остались два рваных отпечатка. Второй поворот. Тот же маневр. С отвратительным хрустом левое колено выгнулось в обратную сторону. Плевать. Одним приказом телекинез вправляет сустав на место, превращая суставную сумку в кашу. Его ноги все равно бесполезны, он бежит на железных. Третий поворот уже не в другой коридор, а в незаметную дверь подсобного помещения. Выбивать дверь телом нет нужды. Еще тогда, полгода назад, Лаз мог с легкостью заколачивать магией гвозди. Сейчас же, когда он отпустил все тормоза, тонкая деревянная перегородка не создает вообще никаких проблем, разлетаясь веером щепок. Лишь потом он узнает, что одна такая, полуметровая сосновая пика, засела у него в плече.

Глаза, мутные от алкоголя и похоти, с недоумением оборачиваются в его сторону, а руки непроизвольно тянутся к поясу — заправить в штаны мужское достоинство. Он успел. Едва-едва. Но успел.

Слова бессмысленны, преступник пойман с поличным, а это значит, что здесь же, на месте, его будет ждать суд, приговор и кара.

— Ха-ха! Отлично! Давай, круши, ломай, убей своего врага! Уничтожь его, преврати в пыль! Великолепно, я сделал лучший выбор из возможных! Только одна возможность подобного: он был таким до вас семерых. Его новое рождение только подняло это на поверхность! Я думал, что выбрал овечку, но это оказался волк в овечьей шкуре! Ах, как я рад! А теперь давай, покажи мне, что я не просто так поставил все на тебя!

Еще один телекинетический удар отбрасывает сотню килограмм костей, мяса и жира в стену. Не сильно. Может быть сломаны пара ребер, не больше. Сущие пустяки по сравнению с тем, что его ждет дальше. Последний на сегодня прыжок вбивает стальные подошвы “Лапки” в грудь неудавшегося насильника. Вот теперь парой ребер он уже не отделается.

Толстяк лежит на полу, его сознание висит на волоске, уничтожаемое болью. Он не сопротивляется, потому как не понимает, что именно происходит, да даже если бы и понял — не смог бы ничего сделать. Пресс магии давит и на ноги в туфлях из козьей кожи, и на руки, унизанные дорогими перстнями. Лаз не собирался давать ему ни малейшего шанса избежать свое участи.

Как и любая вещь, магия может служить разным целям. С помощью огненных чар можно согреть замерзающего, прижечь рану, развести костер, а можно спалить своих врагов дотла. Телекинез в этом отношении ничем не отличался. Используя его, Лаз создал поистине чудесное приспособление, облегчившее ему жизнь, и им же он теперь последовательно, по одному, плющил в блины человеческие пальцы.

Гнев сжигал его изнутри, он должен был причинить этой свинье как можно больше боли, иначе его собственные мозги начали бы просто плавиться. Все правильно. Он не был человеком. Животное, грязное и отвратительное, люди не могут делать такого, их останавливают собственные совесть и разум. Не смерть, никто не заслуживает смерти, но Лаз позаботится, чтобы мерзкая тварь получила по заслугам.

Пальцы кончились на десятом, но удовлетворение так и не пришло. Да, это была его магия, его воля управляла энергией, но все равно, это было не то. Он должен был лично убедиться в том, что туша под ним и правда страдает.

Первый удар пришелся на кровоточащий от встречи со стеной нос. Второй — сбоку в челюсть, третий — в правый глаз, сразу начавший заплывать огромной гематомой. Усилие, создаваемое “Лапкой” и спущенной с цепей магией, превращало руки семилетнего ребенка в отбойные молотки.

И вот это было тем самым. Ощущение чужой теплой крови на костяшках пальцев было просто божественно, кайф, не сравнимый ни с чем в его жизни. За третьим ударом последовал четвертый, потом — пятый, шестой, десятый, двадцатый… с безумным блеском в глазах Лаз продолжал вколачивать кулаки в то, что осталось от свиного рыла. Снова. И снова. И снова.

Когда его оттаскивали от распластанного на полу человека, лицо того полностью исчезло в смеси крови, соплей и ошметков кожи. Он помнил, как вырывался, как кричал, что не закончил, как дико, страшно хохотал… помнил, как последним усилием затухающего сознания направил телекинетический пресс прямо между ног безобразного монстра. И помнил, что этот удар достиг цели.

А потом его разум поглотила тьма.

Первым в небольшую подсобку, щедро залитую красным, вбежал Торус Рамуд. Старый вояка, он понял, что происходит что-то странное через пару минут после вопроса внука о сестре. Слишком уж взволнованным был мальчик.

Однако когда старик все-таки нашел Лазариса, было уже слишком поздно. И дикий вопль: “Убью!” застал Торуса в десятке метров от внука. Когда еще никто не понял, что происходит, старик уже бежал за мальчиком, запоздало приходя к мысли, что ребенок не может так двигаться.

За вторым поворотом коридора дед все-таки потерял Лаза и, к сожалению, побежал не в ту сторону. Когда же он понял свою ошибку, вернулся и нашел нужное место, было уже слишком поздно.

Лазарис был явно не в своем уме, что-то кричал, что именно было не разобрать из-за булькающей в горле крови, смеялся как безумец, но понять, что именно тут произошло, было несложно.

Вторым в комнатку влетел Савойн Листер. Второй по силе маг страны, он, пусть и не знал, что именно произошло в банкетном зале, быстрее всех остальных примчался на место, отследив его по возмущениям энергии. Он знал об истинной силе Лаза, но даже в самом кошмарном сне не мог представить, что она может проявиться так рано.

Два старика взглянули друг другу в глаза, а потом Торус Рамуд сделал два шага вперед и опустил пятку тяжелого ботинка свинье на горло.

— Я сделал, — лающе, отрывисто рявкнул он, понимая, что время поджимает. — Сможете?

— Смогу.

В простом виде, один из законов физики, которые Лаз так хотел принести в этот мир, звучал так: “Действие равно противодействию”. И он заплатил за то, что забыл об этом.

Глаза смотрели в потолок. Такой знакомый потолок больничной палаты. За те семь лет, что прошли с его рождения, Лаз видел этот потолок минимум раз в месяц. Простуды, ожоги, растяжения, вывихи, иногда даже переломы: его тело было слишком слабым и это не изменилось с созданием “Лапки”. Он просто научился обходить эту слабость, оставлять ее за скобками. Вот только то, что он сделал, не могло быть проигнорировано.

Сложный перелом колена, рваная рана плеча, внутреннее кровотечение в брюшной полости, а также десятки мельчайших травм по всему телу, слишком многочисленные даже для внесения в карту пациента. Однако на этом его увечья не заканчивались. Когда хрупкие руки семилетнего ребенка раз за разом врезаются в чужой череп с силой профессионального воина, хорошо, если от них останется хоть что-то.

Обе кисти были раздроблены не меньше, чем у насильника. Пальцы переломаны, кости ладоней растрескались как земля в засуху, лучевая и локтевая лопнули на тонкие и острые щепки, глубоко вошедшие в мясо. Спасло его лишь то, что на место происшествия одним из первых прибыл Савойн Листер, второй по силе маг в стране, собственной персоной. В противном случае на месте двух бесформенных кусков мяса, в которых лишь с большим трудом можно было узнать человеческие руки, не было бы вообще ничего.

Впрочем, он нисколько не жалел о содеянном. Вряд ли бы он повторил процесс превращения своих же рук в кашу, но о том, что сделал это в первый раз, не жалел ни капли.

И причина сидела сейчас у его кровати. Лани спала, устав от постоянных переживаний и самообвинений. Хотя, как это часто бывает, кроме нее самой девочку никто не винил. Расследование, проведенное на месте за несколько минут, показало, что в бокал ей было подсыпано сильное снотворное, коробочку с которым нашли у насильника в кармане.

Личность преступника быстро установили, им оказался средненький аристократишка, ничем не выделявшийся, пока не попытался изнасиловать внучку не того человека. Да, история, ушедшая в народ, сильно отличалась от действительности. По слухам, подтверждаемым королевским двором, насильника убил никто иной, как Торус Рамуд, дедушка девочки. Когда толпа прибыла на место происшествия, то застала старика стоящим над телом преступника с окровавленными кулаками. Савойн Листер, прибывший чуть позже, завершил историю, объявив о снятии с Торуса любых обвинений, какими бы они не были.

На этом все и закончилось, даже без слов Савойна старику ничего бы не предъявили, люди не слишком-то жаловали педофилов.

А Лаз… про Лаза никто ничего не знал. Он находился в частной больнице, вне внимания общественности, да и не мог никто подумать, что семилетний ребенок мог подобное сотворить. Исчез он с банкета почти мгновенно, если кто и видел промелькнувший силуэт, никаких ассоциаций это не вызывало, а значит его секрет был сохранен.

Потолок давил своей молчаливой неизбежностью. Даже после вмешательства высшего мага и нескольких профессиональных магов-лекарей его ладони больше походили на свиные котлеты. Было понятно, что теперь даже сжатие кулака для него будет невыполнимой задачей. Только выбрался из цепких когтей слабости и беспомощности, как был затянут еще глубже…

— Ну уж нет… — тихий рык, разнесшийся по палате, был едва ли не страшнее того, с которого все началось.

Нет, это были глупые отговорки. В этом мире у него было нечто лучше бесполезных теперь рук. Да, он был прикован к постели минимум на пару месяцев, да, он теперь не сможет нормально писать или есть. Но это не означало, что он стал беспомощным. Произошедшее показало, что магия может дать ему то, что не может дать тело и он не сдастся сейчас, когда уже почувствовал ее возможности.

А свинья… свинья получила по заслугам.

Глава 22

— Могу я войти? — дверь больничной палаты тихонько отворилась.

— Конечно, дедушка. — Торус Рамуд с того случая в королевском дворце не навещал его еще ни разу. И то, как старик дернулся, когда мальчик назвал его “дедушкой”, только укрепило уверенность Лаза в том, что что-то не так.

Высокая фигура, чуть нагнувшись, прошла в дверной проем. Вместо обычной формы гвардейского полка на ней был длинный плащ в пол.

— Мм… как ты тут? Хорошо… хорошо кормят? — Стул под Торусом тихонько звякнул.

— Не жалуюсь. А почему… — он не успел закончить вопрос.

— Твои родители не видели того, что видел я, — в глазах военного офицера блеснула сталь. — Они считают, что ты бросился на ту сволочь и она дала отпор, плюс твой странный костюм… а тот господин… Савойн Листер, кажется, он тоже прибыл уже когда ты лежал без сознания. Выходит, что лишь я один понимаю в полной мере, что именно произошло… У меня есть один вопрос.

— Спрашивай, конечно.

— Кто ты? — сердце Лаза совершило резкое путешествие в пятки и обратно. Он открыл было рот, но Торус его прервал. — Не говори, я все равно не поверю. Мой внук не мог сотворить подобное. Не потому, что это требует невероятной магии, я знаю правду о твоем потенциале, дочке пришлось все рассказать. Просто потому, что та злоба, что я в тебе почувствовал, не может принадлежать ребенку. Так что я спрошу еще раз. Кто ты такой?

— У тебя ведь там меч, да?

— Да.

— Понятно… — Лаз усмехнулся. — Это даже забавно: спасти сестру и быть убитым за это собственным дедом.

— Я не твой дед, — старик явно начинал злиться. — А ты не мой внук! Кто ты такой!? Или даже, скорее, что ты такое?

— Ты будешь удовлетворен ответом: “даже если я скажу, ты все равно не поймешь и не поверишь”?

— Нет.

— Ну конечно… хотя это чистая правда, — страха не было. Лазарис знал, что рано или поздно нечто подобное неизбежно. Он даже продержался дольше, чем рассчитывал. — Тогда сделаем по-другому…

С мелодичным звоном короткий кортик вылетел из ножен на поясе старика, разорвав плащ и штанину и повис в воздухе в нескольких метрах от Торуса. Тот лишь с разочарованием посмотрел ему вслед, словно осуждая за бесполезность.

— Меня тоже убьешь? Чтобы не раскрывать своей тайны? Я знал, что человек не может обладать такой магией. Ты дух? Порождение тьмы?

— Я… честно сказать, я уже не знаю, — у Лаза было время подумать о своих действиях. Когда мандраж спал, а разум перестала застилать пелена боли, он осознал то же, что и Торус: такие эмоции, что он испытал, не должны принадлежать живому человеку. — Но я точно знаю другое.

— Говори.

— Ты — мой дед, отец моей матери. Санктус Кратидас Морфей — мой отец, а Лани — сестра. Вы все — моя семья и кем бы… или чем бы я не оказался, это не изменится. И я буду продолжать вас защищать, чего бы мне это не стоило. Если бы от моей смерти моей семье стало бы лучше, я бы сам всадил этот клинок себе в грудь. Но это не так. И произошедшее это показало. Я должен жить, чтобы иметь возможность повторить то, что сделал и мне глубоко плевать, каким именно способом.

Светло-серые глаза встретились с кроваво-красными и в больничной палате повисла мертвая тишина.

У маленьких детей есть одна простая, но занимательная игра. Гляделки. Двое неотрывно смотрят друг на друга и проиграет тот, кто первым моргнет или отведет взгляд. Вот только участвовать в ней могут не только дети. И даже не только люди. Пожалуй, это самая старая игра во вселенной. Лев, смотрящий в глаза газели, саблезубый тигр, уставившийся на мамонта, тираннозавр, встретивший соперника на территорию… до человека в гляделки играли миллионы лет. Когда обезьяны спустились с деревьев и взяли в руки палки, эта игра из состязания силы превратилась в состязание воли. И сейчас в воздухе между семилетним мальчиком и семидесятилетним стариком шла именно такая борьба.

И Торус проиграл.

Он знал, что проиграет. Потому что кем бы ни был тот, кто занимал тело этого ребенка, он не пожалел себя ради спасения его внучки. Потому что в том диком рёве старик услышал не только гнев, но и боль, и тревогу. Потому что Лани проводила у постели брата дни напролет и ей было все равно, кем или чем он был на самом деле. Он знал, что не сможет сделать то, на что должен был решиться еще когда брал с собой клинок. И именно поэтому проиграл.

— Хорошо, — серые глаза уперлись в пол. — Я тебе верю. Но тогда ты должен дать клятву, что пока ты жив, с ними ничего не случится.

Лаз кивнул.

Талитейм, безо всяких сомнений, был прекраснейшим городом южной половины континента, а то и всего Люпса. Однако, как это часто бывает, там, где царит красота, легко найдется место и для уродства.

Чертоги. Внушающее трепет название. Вот только это был район Талитейма, которого боялись не то, что простые горожане, но даже городские стражники. Дед нынешнего Кагана был тем, кто дал худшему месту в стране такое имя.

«Если мой город — небесное царство, — сказал он тогда, — тогда это — чертоги дьявола».

Несмотря на то, что чертоги были причиной девяти из десяти преступлений в Талитейме, никто не спешил с ними разбираться. И точно не из-за страха, Каган обладал властью стереть неблагополучный район с лица земли за пару суток. Причина была куда прозаичнее: чертоги были самой большой и самой хорошо охраняемой тюрьмой страны. Двадцатиметровые стены, сотни людей, ведущих круглосуточное наблюдение, закрытая система канализации, стальные решетки толщиной в руку на воротах… а главное — невероятный по силе купол подавления магии, раскинутый над всем районом. Выбраться из чертогов, раз туда попав, было невозможно, кем бы ты ни был и как бы силен и известен не был снаружи.

Люди рождались здесь, жили и умирали, почти все — сильно раньше срока. Талитейму и всем, живущим за стенами чертогов, было абсолютно плевать на тех, кто существовал внутри. Здесь правил закон джунглей, беспощадный и жестокий, здесь, в мире без магии, было важно лишь то, как крепко ты держишь меч, булаву, кинжал… здесь появлялись и пропадали в небытии целые преступные кланы, чьи главы часто жили лучше многих аристократов. Здесь жили люди, ни разу за свою жизнь не видевшие целой и чистой одежды и не евшие свежей еды. Чертоги были миром контраста, абсолютного, почти абсурдного в своей строгости. Ты или тебя. Вверх или вниз. Жизнь или смерть. Поистине, страшное место.

И сейчас по одной из улиц чертогов шли две фигуры: низкая и высокая. Прямые спины выдавали в них представителей высокого класса. Первой была маленькая девочка лет четырех-пяти, в аккуратном, избавленном от всех непрактичных украшений платье. Глубокий капюшон закрывал лоб и почти закрывал глаза, но различить, как трясутся ее губы было несложно: девочка явно очень боялась и нервничала.

Мужчина был широкоплеч и мускулист, по сравнению со своей маленькой спутницей выглядя настоящей громадой. Длинные черные волосы спадали на плечи, сливаясь с меховой оторочкой кроваво-красного плаща, под которым легко угадывались очертания латной брони. На руках — стальные перчатки, на поясе — недлинный клинок без лишних украшений, на груди — эмблема вставшего на дыбы дракона. Лицо его было серьезным и почти неподвижным, резкие черты лишены изящества, но по-своему привлекательны, а жесткий блеск в черных глазах, казалось, мог заглянуть в самую душу.



— Папа… зачем мы здесь? Мне страшно! — На выглядывающих из-под капюшона щечках показались неуверенные капельки.

— Не плакать! — голос мужчины был таким же угловатым, как и его лицо. — Все твои занятия ни к чему не приводят. Ты должна уяснить, что слабость — удел слабых! Ты должна быть сильной, а сила означает твердость! Означает уверенность! Означает, в конце концов, что слезы под строгим запретом! Не плакать, я сказал!

— Х… хорошо… — подавив очередной всхлип, малютка потянулась к стальной ладони отца. Однако тот в последнюю секунду отвел руку в сторону. Девочка остановилась как вкопанная.

— Что с тобой? Снова страшно? Дави это в себе! Уничтожай! — Он почти кричал и его голос отдавался эхом на тихой улице. Слишком уж тихой для самого опасного района города.

Поняв, что его слова ни к чему не приведут, мужчина сделал неуловимый жест рукой. Какое-то время ничего не происходило, он вместе с дочкой продолжал идти вперед, снова и снова одергивая девочку, когда та хотела что-то сказать.

А потом из бокового тупичка вышло шесть фигур. Разного возраста, от сопляка лет шестнадцати до уже стареющего мужчины, они были одеты в грязные обноски, но у каждого в руках блестел клинок. Вот только вместо того, чтобы сразу броситься на богато одетую добычу, что было тут в порядке вещей, компания застыла на месте и начала о чем-то шептаться. Разговор не был слышен, до пары, остановившей свою странную прогулку, доносились только отдельные слова: “Убьет… помилование… смерть… иного выбора… подавитель… Вперед”.

Решившись, они больше не сомневались. Все шестеро разом бросились вперед, занося мечи для удара. Они не были особенно хорошо скоординированы, но животные инстинкты, развивающиеся в чертогах в десять раз быстрее, сами направляли каждого бойца на отдельную позицию. Вполне резонно они рассудили, что первым надо разобраться со взрослым, а потом уже заниматься ребенком.

Вот только все было бесполезно. Высокий мужчина в красном плаще не повел даже бровью. Молниеносным, почти незаметным глазу движением, он выхватил из ножен свой клинок. Он буквально танцевал между шестью нападающими, не давая им дотянуться до себя или хотя бы до краешка его одежды. И вот, совершенно непонятно как, трое из шести уже лежат на земле, не подавая никаких признаков жизни.

Жалобно вскрикнув, самый молодой, получивший уже длинный и глубокий разрез на руке, рванул в сторону. Но он и не думал бежать. Его цель стояла в стороне от сражения, с совершенно белым от ужаса лицом наблюдая за чужими смертями.

— Брось меч или я прикончу мелкую! — клинок, острый, нищеброду чертогов такого никогда не достать, прижался к шее девочки.

— Теперь ты понимаешь? Слабость — это болезнь, когда ты слаба, ты не способна выжить! — мужчина обращался явно не к похитителю.

— Бросай меч, гнида! — по бледной коже потекла красная струйка.

— В этом мире выживает сильнейший! — паренька словно не существовало. — Покажи мне, что ты можешь быть сильной!

— Ну все, ты сам напросился-а-а-А!

Он выронил клинок, ощутив резкую боль в ране на поврежденной руке. Маленькие детские зубки со всей силы впились в мясо, так глубоко, что лишь пару раз встряхнув рукой, парень смог освободиться. А продолжать сражение у него уже не осталось возможности: клинок мужчины вошел ему ровно промеж глаз. В пару оставшихся из темноты прилетели арбалетные болты. На улице снова было лишь два живых человека.

— Молодец! — мужчина присел рядом с девочкой и помог ей подняться. — Именно так! Сила не приходит сама, ее нужно захотеть!

Однако его не слушали.

Маленькая Айниталия, дочка самого влиятельного человека на континенте, уставилась в одну точку и все слова отца были для нее сейчас лишь бессмысленным шумом. Все ее внимание было приковано к собственным губам. Раньше она никогда особенно не обращала на них внимания, но они вдруг стали какими-то не такими. Другой вкус… вкус грязи, налипшей на руки жителя чертогов, соленый привкус его пота, а еще… железный привкус его крови. Крови человека, что сейчас лежал мертвый у ее ног.

В тишине и темноте пустой улицы раздался оглушительный детский визг, переполненный болью и безумием. А потом Айна потеряла сознание.

— Нет! Нет-нет-нет!

— Что он натворил!?

— Ужасный человек! Как мы могли отправить нашу девочку к такому?

— Решили же, что должна быть известная семья.

— Решили, да! Смотри что теперь с ней творится!

— Великая вселенная… так же не должно быть! Тьма не может существовать внутри света!

— Это не тьма…

— Что вы имеете в виду?

— Это ее собственная душа ломается. Не будь наших сущностей…

— Сумасшествие.

— Да. Полное разрушение разума.

— Значит… значит мы спасли ее, да?

— Нет. Без наших сущностей она бы не отреагировала так. Да и не вмешайся мы — она бы не стала так важна для этого человека, что он занялся ее “обучением” лично.

— Мы виноваты? Это… это ужасно.

— Да. Надеюсь, это не навсегда.

— Вы хотите сказать…?

— Да. То, что сломано, можно починить. Вот только это невероятно сложно.

— И мы…

— Ничего не можем сделать, да.

Глава 23

— Могу я войти? — В дверь лаборатории аккуратно постучали. Голос заставил Лаза вздрогнуть.

— Да, Дамия, заходи.

Они не виделись больше полугода. После того случая в королевском дворце мальчик отказался от учителя, няни, двух личных служанок, в общем всех, кто окружал его помимо семьи. Этому решению почти никто не сопротивлялся. Родители после произошедшего были дико перепуганы: Фелиция, когда думала, что сын спит и не слышит ее, тихо плакала у его кровати, Санктус как-то резко утратил свою чуть детскую наивность, стал серьезней и тише. И они были готовы исполнить все, что бы их ребенок не попросил. Чем Лаз и воспользовался, сравнительно легко организовав себе полную изоляцию.

Отчасти это было продиктовано разговором с Торусом, который теперь смотрел на своего внука словно на привидение, снова и снова напоминая о данной им клятве. Дед явно считал мальчика злым духом или чем-то подобным и только это обещание удерживало его от принятия немедленных мер. Так что Лаз не хотел, чтобы старик вдруг решил, что он хочет сделать другим людям больно.

С другой стороны, он хотел поставить себя в максимально сложные условия. Чтобы у него не осталось иного выбора, кроме как учиться использовать магию для любых бытовых дел. Его цель была предельно проста, но тем сложнее осуществима: научиться воспроизводить телекинезом все то, что человек делал руками. Чистить зубы, писать, есть, одеваться… в отличие от управления “Лапкой” такие задачи требовали одновременного применения сразу множества телекинетических векторов, что не было возможно без идеального, почти подсознательного контроля магии. И он понимал: если рядом постоянно будут люди, готовые помочь, покормить с ложечки, застегнуть пуговицы — его самообучение пойдет куда медленнее, чем нужно.

А еще Лаз отчасти соглашался с Торусом. И искренне переживал за то, что произошедшее может повториться. Пусть не с таким размахом, пусть причиной будет нечто куда более мелкое: пролитый служанкой ему на брюки чай, нечаянно сломанная Дамией модель, попытка сестры Таракис снова пощекотать ему живот, хотя он уже не одну сотню раз говорил этой женщине, чтобы она прекратила… Но магическая сила черной души уже сейчас куда выше, чем даже у его учителя, а значит они не смогут никак защититься от его магии. Может это не приведет ни к чему страшнее синяка, но после Лаз уже точно не сможет себя оправдывать. Ни перед Торусом, ни перед собой.

Поэтому после выписки из больницы — то есть всю осень, зиму и часть весны, он проводил в почти полном одиночестве, встречая домашних только за столом. Родители и Лани часто к нему заходили и он всегда был им рад, но в остальном Лаз старался отрезать себя от людей. Хотя бы до тех пор, пока не научится контролировать свои силы.

Но сейчас, когда его бывший учитель сам пришел к нему, мальчик, конечно, не мог ей отказать.

Дамия вообще-то не была в восторге от этого визита. Гордую по натуре женщину оскорбило то, что ее просто выгнали без лишних слов и обсуждений. Она знала, что решение принял Лаз и знала, что слова этого странного ребенка всегда стоит воспринимать серьезно, но все равно, контракт она подписывала не с ним, а с его родителями. И когда ей пришло письмо из дома Морфеев, Дамия всерьез подумывала о том, чтобы просто сжечь квадратик бумаги, даже не открывая.

Однако она провела в этом доме почти три года и приятные воспоминания победили гордыню — письмо она-таки прочла. А дочитав, бросила все дела и знакомой дорогой отправилась в дом семьи Лаза.

Фелиция Морфей писала так:

«Дорогая Дамия,

Понимаю, что ты не слишком рада этому письму, но, прошу, дочитай его до конца.

Ты должна поговорить с Лазом. Мы с Санктусом — его родители, но мы не маги и не можем понять много. Я бы не обратилась к тебе, но мой отец почему-то наотрез отказывается что-либо обсуждать с внуком. Случай во дворце короля выбил его из колеи, он постоянно сосредоточенно о чем-то думает, перестал почти улыбаться и охладел к Лазу. Я не могу ничего из него вытянуть, как бы не старалась, так что приходится обращаться к тебе.

Произошедшее оказало на нас всех очень большое влияние, но на Лаза — определенно самое большое. И дело не только в разуме, ведь его руки так и не восстановились. Даже мне было бы невероятно страшно пережить такое, а моему ребенку только восемь, сердце замирает, когда представлю, что он испытывает каждый день. Он теперь все делает магией, я только недавно привыкла к летающим над столом кусочкам хлеба и ложкам с кашей. Но мне кажется, что из-за этого он все дальше от нас.

Словно углубляясь в магию он теряет что-то в себе самом. А еще этот проклятый аппарат! Такое чувство, что Лазу он интереснее нас всех: он проводит часы, просто рассматривая какие-то непонятные мне схемы и чертежи. Я думала, что это только потому, что я — не маг и не разбираюсь в технологиях псионики, но потом я показала пару рисунков отцу и он тоже не понял почти ничего! Отцу в этом году семьдесят три, а Лазарису восемь! Мне уже немного страшно за сына, я не понимаю, что с ним происходит.

Дорогая Дамия, пожалуйста, молю тебя! Просто сходи к нему, поговори, может дай какой-нибудь совет, пусть он отказался от тебя, как от учителя, я уверена, ты все еще его друг. Я просто уже не знаю, что делать.

Что бы ты не решила, спасибо, что дочитала до конца.

Фелиция Торус Морфей».

После такого женщина, конечно, не могла оставаться равнодушной. И вот, она стоит за дверью лаборатории и впервые просит разрешения войти. Легкое дуновение магии с той стороны открыло засов.

— Да, Дамия, заходи, — за прошедшие полгода Лаз почти не изменился. Может быть стал чуточку выше да еще больше похудел. Хотя, куда уж больше…

— Ммм… спасибо за разрешение, что ли, — не дать себе хотя бы такого удовлетворения женщина не могла. Хотя мальчик, похоже, просто проигнорировал ее выпад, в то, что он его не понял, Дамия не верила. — Как ты тут без м…? — Колкий вопрос застрял в горле. Лаборатория была в идеальном порядке, такого даже она сама не всегда могла добиться. Сложно было представить, что обычно неряшливый мальчик сможет поддерживать такую чистоту. Однако в следующую секунду женщина поняла, как ему это удалось.

— Садись, прошу.

Лаз лишь кивнул. Да вряд ли это даже относилось к магии. Вот только по помещению прошлась настоящая волна энергии. Сдвигались со своих мест ящики, сворачивались и прятались в стол чертежи, рассыпанные на верстаке кусочки материалов сами по себе прыгали в зев мусоросжигателя, а складной стул, приставленный к стене, как-то неожиданно оказался у Дамии прямо за спиной. При этом выражение лица мальчика оставалось совершенно спокойным, он явно привык к такому.

Женщина больше от неожиданности опустилась на предложенное место. Подобные навыки были просто невероятны. Даже ей, магу с многолетним стажем, все это казалось чем-то феноменальным. Словно в лаборатории вместо них двоих туда-сюда сновали уборщики-невидимки. Хотя нет, люди не способны действовать так слаженно и тщательно. Это было больше похоже на то, будто у Лаза разом выросло несколько десятков новых… рук.

Руки. За всей этой феерией магии Дамия на секунду забыла о самом мальчике. Он стоял у верстака, угловатые очертания под штанами выдавали его “Лапку”, а пластина, поднимающаяся из-под воротника давала понять, что и поддержка спины работала. Однако руки оставались неподвижны. Более того, словно в смирительной рубашке сумасшедшего, они были пристегнуты ремнями к телу. Похоже, Лаз полностью отказался от бесполезного органа в пользу магии. Кисти, пострадавшие больше всего, были заключены в толстые черные перчатки.

— Если ты не против, я постою, мне полезно, — Его красные глаза были спокойны, слишком спокойны для ребенка. Дамии стало неуютно. — Моя мама попросила тебя прийти? — женщина дернулась. — Точно она. Скажу тебе то же, что и ей: со мной все в порядке. Если у тебя нет тем кроме моего состояния, то, прошу, уходи.

— Хорошо, парень, давай поговорим о чем-нибудь другом, — нужно было поддерживать разговор, иначе ее визит был бы бессмысленным. — Что сейчас проектируешь?

— Ничего конкретного. Так, системы контроля, приводы… не думаю, что ты поймешь, — это было не пренебрежение. И даже не насмешка. Восьмилетний мальчик просто констатировал факт. И именно это задело Дамию больше всего.

— А ну-ка дай посмотреть! — она даже вскочила с места, кулаки сжаты, зубы стиснуты. Лазарис, без сомнения, был гением, но она была профессионалом своего дела. И такие слова звучали настоящим оскорблением.

— Пожалуйста, смотри, — без всякой подготовки заклинания и тому подобного на столе развернулись несколько чертежей. С предельно серьезным лицом женщина склонилась над записями.

Шли секунды, медленно, неспешно, Лаз спокойно стоял рядом, неподвижный, словно уснул с закрытыми глазами. А по лбу Дамии начали медленно стекать капельки пота. Потому что слова мальчишки оказались чистой правдой. Она понимала некоторые обозначения, могла определить на схемах детали, какие-то валы, зубчатые колеса, знакомые любому протезисту блоки… вот только помимо этого чертежи состояли из десятков, если не сотен, совершенно неизвестных ей элементов.

Еще сильнее дело осложняло то, что Лаз, видимо, для ускорения и упрощения записи пользовался какой-то системой условных обозначений, превращавшей обычные буквы кристорского языка, угловатые и стройные, в непонятную женщине мешанину кружков, петелек и волн. Так что даже из текстов не было возможно ничего выяснить. Откуда же Дамия могла знать, что мальчик для того, чтобы не создавать для каждой несуществующей на Люпсе детали новое слово, писал на русском. Конечно, она ничего не понимала.

— Ладно, пацан, я сдаюсь. Ты хотя бы можешь объяснить, что это такое? — тяжело вздохнув, женщина села обратно.

— Это будет слишком долго… лучше не стоит.

— Ладно, признаю свою беспомощность, — она усмехнулась. Теперь его реакция была понятна, Дамия бы и сама не стала расписывать ничего не понимающему человеку тонкости своей работы, если не собиралась долго с ним общаться. — Подумать только, и тебе только восемь…

— Этого все равно мало, — черные перчатки дернулись, но через пару секунд снова были неподвижны. Лаз не мог даже сжать кулаки.

— Слушай, ты уже должен был заинтересоваться такой вещью, как трансформация, — зрелище того, как мальчик дернулся и уставился на женщину сосредоточенным взглядом, было очень приятно для самолюбия. — Ты ведь наверняка пытался выяснить, что это такое?

— Да, — Лаз закивал. — Но ни в одной книге этого нет или есть лишь пара строк. Это какая-то особая магия, не относящаяся к двум основным типам и позволяющая магу превращаться в кого хочет. Однако мне казалось, что это мягко говоря неубедительно.

— Отчасти ты прав. Суть трансформации не в этом, да и не сможет один человек превращаться в кого хочет. Настоящий смысл этой магии в другом. С ее помощью можно перестраивать свое тело, делать его сильнее, быстрее, выносливее. Даже, — женщина сделала недвусмысленный кивок, — восстановить поврежденные руки.

Пару секунд в лаборатории висела гробовая тишина. А потом Лаз просто взорвался.

— Тогда какого, во имя Аида, черта, про это так мало известно!? — Воздух словно потяжелел, концентрация магической энергии в помещении подскочила до невероятных значений. В ящиках у стен задрожали инструменты и металлические болванки, а огонь в мусоросжигателе взметнулся едва не до потолка.

— Потому что это один из козырей Кристории в войнах с другими странами! — Говорить было больно, грудь жгло огнем. Но каким-то шестым чувством женщина поняла, что если продолжит молчать, то может случиться что-то непоправимое.

К счастью, после ее слов вихрь магии начал потихоньку стихать. Лаборатория пришла в норму, а Дамия смогла сделать глубокий вдох.

— Извини, — Лаз опустил глаза. — Я пока не могу это полностью контролировать.

— Ничего, — Женщина вытерла проступивший на лбу холодный пот. Магические навыки этого ребенка явно выходили за грань ее понимания. Но теперь это было не важно. — Я бы тоже вспылила на твоем месте. Но я сказала правду: трансформация — это, конечно, не абы-какой секрет, но королевский совет старается удерживать подробности от распространения. Только магическая элита Кристории имеет право изучать и использовать ее.

Дамия поймала себя на том, что старается выложить все сразу и как можно быстрее.

«Я… я что, боюсь его?» — эта мысль была невероятной, но, подумав еще пару секунд, она поняла, что также она была совершенно правдивой. Она и правда боялась маленького восьмилетнего калеку, не разумом, а какими-то внутренними инстинктами. И от этого становилось совсем не по себе.

— Вот оно как… — Лаз не обращал на ее внутренние терзания никакого внимания, полностью погруженный в свои раздумья. — И где этому можно научиться? Где меня могут научить магии трансформации?

— В любой магической академии высокого класса, — Дамия перевела дыхание. Разговор явно не собирался возвращаться на опасные рельсы. — Вообще ты еще слишком мал, вначале тебе стоило бы закончить какой-нибудь общеобразовательное заведение…

— Нет. Я не могу терять время. Мне нужно поговорить с родителями, — он направился к двери, но потом вспомнил о своей гостье. — Ты хочешь меня подождать?

— Нет-нет, я пойду, — после произошедшего Дамия не хотела задерживаться здесь дольше, чем нужно. — Рада, что смогла дать тебе новую цель.

— Ага.

Лазу хотелось что-нибудь сломать, желательно что-нибудь очень большое. Восемь лет! Восемь лет он жил и не знал, что способ получить нормальное тело — вот, стоит протянуть руку. И он не собирался упускать такую возможность, чего бы это не стоило. Ему было плевать на все государственные и военные тайны, плевать на короля и правительство, шанс жить без необходимости постоянно ходить в уже осточертевшей “Лапке” не мог быть упущен.

Проводив Дамию и спрятав схему сборки газотурбинного двигателя в стол, он прямой дорогой отправился в дом. К счастью, сегодня был выходной и вся семья была на месте.

— Лазарис, что случилось? Почему ты сегодня так рано? — Фелиция, сидевшая в кресле у камина и читавшая очередной любовный роман, с тревогой взглянула на сына.

— Я хочу поступить в магическую академию. — Ни “привет”, ни “как дела”. У него не было на это времени.

— Что? Академию? Зачем тебе это? — Женщина не могла понять, что происходит с ее сыном. То он сидит затворником в своей лаборатории полгода, то вдруг такое. «Кто только надоумил…» — Тебе Дамия что-то сказала?

— Это не имеет значения. Я должен поступить в такую академию. — В глазах Лаза полыхало нетерпение.

— Что тут происходит? — в гостиную вошел Санктус. Для него мальчик еще раз повторил свое требование.

— Сынок, а не рановато? Ты бы для начала отучился в обычной школе, как Лани, — мужчина присел перед Лазом.

— Мне там нечего делать. Все, что там преподают, я знаю и так.

— Серьезно? Твоя сестра уже третий год учится, неужели ты считаешь себя умнее ее? — «Вот зря ты это спросил, отец», — промелькнуло у него в голове. Сейчас, будучи на взводе, Лаз совершенно не сдерживал свой язык.

— Умнее и намного. Если хочешь, можешь меня проверить.

— Лазарис Санктус Морфей, не говори таких вещей о своей сестре! — мама, как всегда… но сегодня был не тот день, когда он бы просто извинился и закрыл вопрос.

— Фелиция Торус Морфей! — женщина дернулась, как от пощечины. — Я хочу себе нормальное тело, а для этого мне нужно поступить в академию магии. Я жил так восемь лет и я не намерен тратить еще четыре года на чушь, преподающуюся в этих школах!

В комнате повисла гнетущая тишина. У дверей уже стояли другие домашние, но войти никто не решался. Кратидас не знал слова “выходной” и был во дворце, Торус просто не собирался вмешиваться, а больше никто не имел голоса в споре этих троих.

— Ладно, посмотрим! — Санктус, глядя на дрожащий подбородок жены, в гневе бросился из гостиной, чтобы через минуту вернуться с книгой. — Если не ответишь хоть на один вопрос, то извинишься перед матерью, забудешь пока об академии и как хороший послушный мальчик поступишь в следующем году в школу. Понял меня!?

— У тебя не получается внушительный тон, отец. — Мужчина аж подавился. Кашлянув, он сделал вид, что не заметил этих слов и открыл большой справочник мировой истории.

Конечно, Лаз не сделал ни единой ошибки. Книги были пищей для его мозгов, он прочитал все содержимое библиотеки минимум дважды, а податливые детские мозги зафиксировали в памяти каждую главу каждого тома. То же было, когда Санктус взял сборник литературы, и учебник арифметики, и книжечку по геральдике. В конце концов мужчина не выдержал и схватил уже совсем специфическую литературу, в которой сам понимал далеко не все: “Руководство по прикладной магии”, которую перестали прятать от Лаза после шестилетия. Стоит ли говорить, что именно эти страницы мальчик изучал тщательней всего остального.

— Доволен? Скажу еще раз: я хочу поступить в магическую академию! — Он не испытывал ни гордости, ни удовлетворения от победы. Все это было не важно сейчас.

— Да уж… я сел в лужу. — Санктус, растрепанный и красный, плюхнулся в кресло напротив жены. Та уже давно забыла про то, как Лаз ее назвал, смотря на сына круглыми от удивления глазами. Она и представить не могла, что мальчика интересует что-то кроме его механизмов.

— Так что? — ему казалось, что с каждой секундой его руки становятся все тяжелее и тяжелее.

— Ты победил, я согласен записать тебя в академию. Но ты опоздал месяца на полтора. Занятия уже давно идут, а заявку на зачисление надо подавать заранее. Теперь только в следующем году.

Санктус говорил тихо, откинув голову на спинку, словно общаясь с потолком. Мужчина был выжат как лимон.

— Ясно… — Лаз, тоже устал. Теперь, когда согласие было дано и больше ничего сделать было нельзя, он, наконец, это понял. У камина сидели уже трое.

— Может это и к лучшему, — Фелиция подала голос. — Лани заканчивает среднее образование в этом году, мы как раз хотели отдать ее в такую же академию. Поступишь вместе с сестрой, что скажешь?

— Я не против. Простите что сорвался.

— Ничего. Я думаю, что понимаю причину. Она ведь тебе рассказала о трансформации?

— Да. Я очень хочу вернуть себе руки и избавиться от костылей.

— Тогда ладно. Я бы тоже наверняка был не в себе на твое месте.

— Спасибо, отец.

— Ничего страшного, сын.

«Вот только я был, как раз, очень даже в себе. Куда больше, чем сейчас», — но этого он вслух, конечно, не сказал.

Глава 24

— Господин, можно войти? — Кабинет ректора находился под самой крышей здания. Хорошо что можно было использовать магию, чтобы сюда подниматься, а то это стало бы совершенно невыносимым — с двадцатью-то этажами.

— А, Пауль! Проходи-проходи, конечно. Хочешь чего-нибудь выпить? — Савойн Листер в своей обычной манере, уже изрядно утомившей почти всех, встретил молодого мага широко распахнутыми объятьями.

— Нет, спасибо большое. Я по делу.

— А, ну тогда ладно. Ты последнее время совсем не приходишь ко мне просто так. Старика это огорчает, — лицо Пауля скривилось, словно он целиком зажевал лимон.

— Это ведь вы назначили меня преподавателем сразу двух предметов, господин. Так что теперь не жалуйтесь.

— Хех… ладно-ладно, признаю, грешен. Но ты же знаешь, что наша дорогая Роам в декретном отпуске, а специально искать ей замену на год — это полный идиотизм, — эту фразу, слово в слово, молодой человек слышал уже, наверное, в двадцатый раз.

— Да-да, а я единственный преподаватель, достаточно разбирающийся в трансформациях… мы это уже обсуждали и я согласился. Так что давайте перейдем к делу более важному, чем наши с вами чаевничания.

— Хорошо. Внимательно слушаю вас, Пауль Шинил, — старик, наконец, уселся за свой стол и с максимально невинным видом поднес к губам чашку с дымящимся напитком.

— Мне пришло письмо от семьи Морфеев.

— Кха…! — Добрая треть чашки оказалась на столе. В душе Пауль громко расхохотался. Но показывать высшему магу свое злорадство не посмел.

— Мальчик ни с того ни с сего загорелся идеей поступления в магическую академию, — собрав магией капельки влаги и отправив в открытое окно, Савойн отставил чашку и впервые серьезно посмотрел на молодого гостя.

— Серьезно? Сколько ему? Девять?

— Будет к началу занятий в следующем году.

— А как же школа? Я понимаю, его начальное образование было на дому из-за болезни, но он же сам смог побороть этот недостаток. Почему вдруг такой скачок насквозь через четыре года?

— Его отец пишет, что ребенок смог ответить на все вопросы материала среднего образования и даже больше. С такой душой глупо было бы рассчитывать, что он не гений. Тело подкачало, но на разуме это, слава Свету, не сказалось.

— Да уж… не сказалось, — бурчание ректора едва можно было расслышать.

— Что-то не так, господин?

— Нет-нет, все в порядке. Просто кое-что вспомнилось. Ответил на все вопросы, говоришь?

— История, арифметика, литература, теория магии — все, — Пауль сам не до конца верил в эту информацию, но Морфеи не стали бы писать просто так.

— Занимательно. В восемь лет… был бы он стихийником — это было бы величайшим событием в Кристории с момента ее основания. Ты только представь, сколько такой человек смог бы прожить, сколько нового в магии открыть! Эх…

— Но вы же сами говорили…

— Говорил! И от своих слов я не отказываюсь: псионика может показать нечто выдающееся. Но я-то стихийный маг и любые достижения псионики для меня лично не имеют ценности… Короче! Нельзя старику помечтать? — Савойн сложил руки на груди и скорчил обиженную мину. Молодой маг благополучно это проигнорировал: уже знал, что поддаваться на такое нельзя ни в коем случае.

— Так что будем делать? — Вздохнув, старик снова стал серьезен.

— Что что? Он должен учиться у меня, этот не обсуждается. На этом настоял король, это в интересах страны да и я не прощу себе, если ребенок с неопределимым потенциалом будет чьим-то чужим студентом.

— Морфеи бы хотели, чтобы он учился вместе с сестрой. Она в этом году как раз оканчивает среднее образование.

Пару секунд в почти пустом кабинете: только стол, шкаф и пара кресел — висела тишина. Савойн обдумывал варианты. Когда было нужно, Пауль это прекрасно знал, старик мог быть предельно сосредоточенным. Но, похоже, что однозначного решения принять у высшего мага не получилось.

— Что по магии?

— Три родства, средне-высокий или около того, — лоб Савойна разгладился, он явно предполагал что-то куда худшее.

— Ну это же отлично! Я таким студентам рад. Пусть звездой она у нас не будет, но это и неплохо.

— Согласен.

— Остался только один вопрос: оставить ли выбор академии на них или как-то подтолкнуть… — Пауль знал эту улыбочку.

— Вы опять?

— Что? — оставалось только закатить глаза и промолчать.

— А… ничего. Все равно ведь сделаете, как решите, что я распинаюсь…

— Именно! А ты, оказывается, умный парень, Пауль.

— Спасибо… — чувство лимонной цедры во рту вернулось, даже несмотря на то, что старик явно шутил.

— Это вся официальная часть?

— Да.

— Может тогда все-таки чаю?

— Нет.

— Ну тогда иди, мне надо подумать.

— До свидания, господин.

— Ага-ага… — дождавшись, пока за молодым магом закроется дверь, Савойн крикнул в пространство, — Оливия!

— Да, господин? — Из боковой двери выглянула растрепанная голова в толстых очках.

— Никого ко мне не пускай сегодня больше.

— Что-то случилось?

— Надо подумать.

— Хорошо, господин.

Кабинет был пуст, а окно распахнуто. Савойн Листер сидел на пологой крыше академии, где предусмотрительно был расстелен небольшой коврик, и думал. Его лицо выражало то тревогу, то радость, то сосредоточение мыслей. Ректору лучшей в Кристории академии магии в этом году исполнялось восемьдесят девять и если его нельзя было назвать самым сильным магом страны, то самым знающим — легко. И теперь ему предстояло весь объем своих знаний использовать для одной-единственной цели: понять, стоит ли свеч та азартная игра, в которую он уже почти начал играть. Ведь, он знал, цена проигрыша была невероятно велика.

«Не сказалось…

Великая магия… могу ли я взять на себя такую ответственность?

Что Пауль тогда сказал? Минимум двадцать? Минимум… это где-нибудь в четыре раза больше, чем у высокого таланта. Восемь… нет, девять. Девять лет. К окончанию академии он будет сильнее большинства учителей. Единственная фора взрослых — опыт, но с его мозгами… может даже хорошо, что он псионик?

Черт! Малыш, если бы не твоя выходка на приеме — я бы ни секунды не раздумывал! Но теперь… а тогда было семь… если он сорвется, а меня или кого-то из старших не будет рядом, его же никто не удержит! Хех… девятилетка ставит меня в такое положение! И смешно и страшно.

С другой стороны, он ведь тогда сестру защищал. Не на абы-кого кинулся. А если ее вдруг на тренировке ранят?

Ох, за что мне на старости лет такая напасть? Десятый десяток скоро, мне бы мирно доживать век и дописывать работу по магии погоды, но нет! найдется мелкая сопля и перевернет спокойные дни старого Савойна…

Еще одного высшего что ли попросить помочь? Ласс вроде свое обучение почти закончил, а значит одну позицию можно будет снять…

Тогда кого? Фестис сразу нет — не хочу в своей академии быть младшим… дочка его не согласится от короля отойти. Знал бы ты, Гатис, что в тебя втрескался пятидесятисемилетний высший маг! Да уж, любовь — штука непредсказуемая…

Погодите, а что я особо думаю? За псиоником псионик и должен следить! За одно, глядишь, малец чему-нибудь научится. Душа-душой, а шестьдесят лет опыта — это не хухры-мухры. Тогда решено, поговорю с Там-Тамом на приеме в этом году, он как раз обещал быть…

А еще…

Да, не хорошо, если он будет расти совсем без соперников».

— Ваше величество. — Тронный зал дворца Кристории предназначался лишь для торжественных мероприятий и приемов иностранных делегаций. Обычные вопросы король решал в своем личном кабинете, достаточно богато убранном, но все-таки слишком блеклом на фоне трона кровавого древа и других прелестей.

— Савойн, — Гатис явно был удивлен и не слишком обрадован неожиданному визиту, но, тем не менее, отложил очки. — Прошу, заходи. Что тебя привело ко мне?

— Новость, просьба и предложение, Ваше величество. — Высший маг мог не соблюдать весь протокол при общении с королем, но старик, что странно, предпочитал формальный стиль.

— Прошу, говори.

— Новость в том, Ваше величество, что в этом году известный нам обоим мальчик будет поступать в магическую академию, — все недовольство правителя как ветром сдуло. Он как никто другой понимал важность для страны мага такой силы. — Я уже позаботился о том, чтобы он попал ко мне.

— Это очень хорошо. Что дальше?

— Дальше просьба, Ваше величество. Разрешите Базилу оставить свой пост на пять лет. Ласс со всем справится, парень очень смышленый, а Там-Там, — король поморщился, ему не нравилось, когда при нем высших магов называли так фамильярно. Был бы на месте Савойна кто-то другой, меньшее, что могло его ожидать — строгий выговор. — Там-Там мне нужен, чтобы позаботиться о парнишке.

— Ладно. Если он сам будет не против, то я не буду встревать, — старик явно видел, что Гатис недоволен, но даже не подумал поправиться. Эта странная двойственность характера: с одной стороны — четкость и строгость, с другой — хитрость и даже какая-то игривость — делала Савойна Листера одновременно и идеальным, и невыносимым подчиненным.

— Спасибо, Ваше величество.

— Что за предложение? — Раз начал, нужно было дослушать до конца.

— В следующем году мне исполняется девяносто, Ваше величество. И я предлагаю в честь этого события организовать крупнейший набор в мою академию за последние несколько десятков лет.

— А какой в… стоп! — Галис прервал сам себя. Он не был великим королем, но дураком он тоже не был. — Ты хочешь увеличить для мальчика количество сильных одногодок? Это хорошая мысль. С учетом души ему все будет даваться без особого труда, но небольшие препятствия никогда не бывают лишними.

— Именно так, Ваше величество. Обещаю, ему не будет скучно у меня учиться.

— Мой Каган! — Пожилой ученый вскочил со своего места и поспешил отдать честь своему правителю. Через секунду его примеру последовали еще несколько десятков людей, молодых и старых, мужчин и женщин. Каганат не делал разницы между гендером или опытом. Пока человек был полезен — ему всегда были рады.

— Как идут ваши исследования? — Высокий мужчина в кроваво-красном плаще и колючим взглядом темных глаз появился совершенно неожиданно. Однако для него мгновенно организовали экскурсию.

— Не все удачно, мой Каган, — глава лаборатории склонил голову, словно подставляя шею под удар меча.

— Рассказывайте все по порядку.

— Да, мой Каган. Поставленная задача звучала так: придумать способ подавления смертельного энергетического фона в заданной области до приемлемого уровня.

— Именно так. — Мужчина взял с чьего-то стола записную книжечку и проглядел записи. Молодой ученый, хозяин блокнота, побелел и покрылся холодной испариной: время от времени, когда мысль не шла, он рисовал на полях и это не всегда были цветочки или непонятные фигурки.

— Мой Каган… — начал было он неуверенное оправдание, но тут лабораторию огласил раскатистый смех.

— А вот это мне нравится! — палец в латной перчатке указывал на набросок девушки, стоящей спиной к зрителю в крайне соблазнительной позе. — У тебя неплохо получается, лови! — Блокнот перелетел через стол. Юноша осел на стул, ни жив ни мертв, ему было уже все равно, что при Кагане надо стоять — ноги банально не держали. К счастью, правитель не обратил на это внимания. — Так что там?

— А? А, да-да. Так вот, мы пришли к выводу, что при нашем уровне технологии создать, как вы хотели, переносная конструкция, способная на подобное, невозможна.

— Это плохо, — на лице мужчины в красном плаще проявились морщины. Сразу за этим лица всех присутствующих посветлели на несколько тонов.

— Есть и положительные результаты!

— Слушаю.

— Мы смогли разработать технологию создания стационарной установки, перенаправляющей излишки энергии вниз, в землю, на большую глубину, так что на поверхности можно будет находиться без риска. Также был разработана модификация для стандартного доспеха, позволяющая свести на нет этот эффект для пользователя, так что от истощения смерть не грозит, — старик выпалил это все на одном дыхании, чтобы тратить как можно меньше терпения Кагана.

— Это хорошо, но объект моего интереса для начала надо переместить в Каганат, а это будет невозможно, если это нечто будет убивать всех подряд магическим фоном, — недовольство на лице правителя самой большой страны континента начало заменяться гневом. — Да его может быть вообще нельзя перемещать!

— Есть одна разработка! — Старик чуть ли не провизжал эти слова. — Мой Каган.

— Говори.

— Это пока только теоретическая концепция, но мы думаем, что можно разработать особый ключ-подавитель.

— Что это такое? Я не могу догадываться обо всем сам.

— Теоретически энергию можно запечатать внутри объекта. Предмета, животного, человека, не важно. Однако чем больше предмет и чем сильнее его внутренняя энергия — тем больше нужно подготовки и тем сильнее должен быть ключ. В качестве ключа должен выступать маг, чья энергетическая плотность должна быть выше, чем у объекта.

— И сколько, по-вашему, займет разработка такого аппарата?

— Мы думаем лет пятнадцать, слишком много переменных, надо адаптировать технологию под любой тип энергии.

— Я даю вам пять и неограниченное финансирование, — в глазах Кагана полыхали молнии. — Соберите мне эту штуку!

Комната, находившаяся в одном из дальних крыльев дворца Талитейма, была погружена в серую полутьму. Не горели светильники на стенах, на блестела тысячами отблесков люстра под потолком, даже сквозь окна пробивались лишь сумрачные пасмурного утра. Лишь одно место оставалось ярким и живым в этом нейтрально-пустом мире.



Айниталия лежала в кровати, разглядывая пожирающее кусочки дерева пламя. Она могла одним движением превратить этот огонь в яростный пожар, а могла затушить появившейся из ничего водой. Существование этого очага было полностью в ее власти, но маленькую девочку это не интересовало. Как и снующие туда-сюда служанки, как и настойчивый стук снаружи, на который девушки не обращали никакого внимания.

Наконец, терпение ее отца лопнуло. Конечно это был он, больше никому не хватило бы смелости так тарабанить в дверь принцессы. Резким ударом магии засов был вырван из креплений и в комнату вошел высокий мужчина в кроваво-алом плаще.

— Снова всех слуг зачаровала!? — Оглушительный рев Кагана отразился от стен, заставил вибрировать хрустальную люстру и вывел из оцепенения некоторых прислужниц. Девушки, слабо помотав головами, наконец, смогли сфокусировать внимание и поняли, что происходит.

— Мой Каган! — Самый глубокий поклон из возможных. А уже потом — зажать рану на кисти, из которой на пол капала красная жидкость.

— Заберите всех, кто еще без сознания, и проваливайте, — ему сейчас было не до разборок с дворцовыми девками.

— Да, мой Каган… — приказание было исполнено с максимальной расторопностью, благо, тупо уставившиеся в пустоту жертвы магии не сопротивлялись попыткам их увести. Некоторые уже потеряли так много крови, что едва держались на ногах.

— Что ты устроила? — Каган говорил спокойно, но на виске у него отчетливо проступила пульсирующая жилка.

— Они ведь исполняли свою работу… — Ей было неинтересно спорить.

С какого-то момента ей вообще ничего не было интересно. Айна пыталась вспомнить, почему вдруг мир вокруг стал серым и блеклым, но каждый раз, когда она закрывала глаза и погружалась в воспоминания, сознание заливало бардовым сиянием. Она точно знала, что это было. Кровь. Единственное, что еще могло ее взволновать. Вид человеческой крови будоражил, щекотал нервы, оживлял мир вокруг нее. Пламя ей было не интересно, как и все вокруг. Только рубиновые капельки на полу притягивали взгляд.

— Да! Вот только их работа — убираться здесь, а не разбрызгиваться кровью!

Каган уже давно понял, что тот визит в чертоги был, мягко говоря, лишним. Что-то в его дочери сломалось и мужчина понятия не имел, как это исправить. Лучшие целители страны, даже десятого ранга, лишь разводили руками. С телом принцессы все было в порядке, проблема лежала куда глубже.

Либо в душе, но тут, кроме крайне скудных познаний современных магов в этой проблеме, появлялось куда более сложное препятствие: чародей не может напрямую влиять магией на что-то, имеющее более плотную энергетическую структуру, чем его собственная душа. Да, первый ранг мог поранить десятый, но это будет травма тела. Наоборот же возможно напрямую разрушить основу человеческого Я, именно поэтому маги десятого ранга считались во всем мире невероятной силой.

Либо же в разуме, вот только обращаться с ним напрямую могла во всей стране лишь сама Айна.

Да, ее “особое родство”, о которой говорил министр магии, наконец проявило себя. Сила влиять на волю, сознание и эмоции других людей — Каган дрожал от предвкушения каждый раз, когда думал о возможных перспективах использования такой способности. Ведь тот, кто управляет действиями и желаниями окружающих может стать величайшим правителем за всю историю человеческой расы.

Вот только цена этой магии оказалась слишком большой. Мир Айниталии стал черно-бело-серым и единственным цветом в нем остался красный. Нет, она продолжала усердно заниматься, даже усерднее, чем раньше. Ее успехам не могли нарадоваться учителя, а прогресс магических способностей девочки превышал все прогнозы.

Но Каган понимал, что правитель не может быть таким. Безразличным ко всему, кроме человеческой крови. И оставалось только надеяться, что в будущем все изменится.

— Ты уже должна быть на занятии по огненной магии, — выдавил из себя мужчина, резко растеряв всю злобу. Это ведь было бесполезно — злиться на человека, который не почувствует ни страха, ни вины, ни раскаяния.

— Хорошо, уже иду.

Маленький силуэт скрылся за сломанной дверью, а Каган еще долго смотрел ей вслед. А потом кулак в латной перчатке сжался так, что едва выдержали сочленения доспеха. Что-то в его мозгу щелкнуло, приведя правителя крупнейшей империи континента к решению, в итоге, много лет спустя, стоившему ему жизни.

«Если ты не можешь стать величайшим правителем, то сделаешь им меня!»

Глава 25

514 год национальной истории и 3673 год мировой истории, отсчитываемые с основания страны и открытия магии соответственно, в Кристории был ознаменован грандиозным по масштабу событием.

Савойну Листеру, второму высшему магу королевства и ректору крупнейшей и известнейшей магической академии в этой и нескольких соседних странах, исполнялось девяносто лет. На Люпсе круглым датам не придавали такого большого значения, как на Земле, но используемая десятеричная система счета обязывала выказывать некоторое уважение таким числам. Тем более когда это десять раз по девять лет — к тройкам и девяткам здесь было особое отношение.

Однако не столько сам день рождения так взбудоражил Кристорию. Савойн объявил, что в этот год любой человек, имеющий желание научиться магии и отвечающий определенным требованиям, сможет поступить в возглавляемое им учреждение. Следовало понимать, что обычно уже только плата за обучение отметала львиную долю всех претендентов. К сожалению, из-за большого разрушительного потенциала магии академия тратила огромные суммы только на ремонт помещений и полигонов, а ведь еще было необходимо оплачивать услуги медицинских работников и целителей, учителей, поставщиков всего, от еды до тех же строительных материалов… А потому принимать бесплатно было возможно лишь десяток человек ежегодно.

Единственное требование было смехотворно в своей простоте: всего лишь иметь потенциал не ниже минимального. В результате в последний месяц уходящего года в Апрад со всех концов страны потянулись тысячи и десятки тысяч молодых людей, юношей и девушек, решивших попытать удачу в, возможно, единственный в жизни раз.

Не обошлось без жуликов. Желающие попасть куда-то или сделать что-то задарма будут всегда и везде. Да, информация о магических данных каждого человека записывалась и сохранялась, но бумажки можно было подделать, тем более с помощью магии. Так что верить им на сто процентов было нельзя.

А потому в содружестве магии на тридцать дней раньше заработали определители потенциала и родства, не ошибающиеся и неподкупные (Случай Лаза поддерживался лично королем, так что его нельзя было считать прецедентом).

Конечно, были и такие, что пытались обмануть и эти, проверенные годами аппараты, при чем, зачастую совершенно идиотскими методами. Так, один мужчина пришел в панцире большой морской черепахи, почему-то считая, что это поможет, а другой уникум измазал ладонь, которую нужно было класть на контактную пластину мочой льва, непонятно откуда взявшуюся в относительно холодной Кристории. Еще были такие, что, не до конца понимая принцип магического потенциала, считали, что за прошедшие года он у них вырос или же просто надеялись на удачу.

В итоге, несмотря на предупреждение о минимальных требованиях отбора, почти треть претендентов была отбракована. Однако это было лишь началом. Следующим этапом шел тест родства и вот тут процент отсева был уже куда большим. У многих людей банально не было связи с природными элементами, так что, несмотря на потенциал, колдовать им было не дано. А к псионикам были куда более жесткие требования по потенциалу, потому что именно от силы души у них зависело почти все.

Когда уставшие и вымотанные проверяющие закрыли, наконец, этот этап, последний человек значился под номером 2651. Дальше испытуемых ждали личные собеседования, на которых внимание уделялось возрасту, интеллектуальному развитию, уже имеющемуся прогрессу в магии и прочим личностным качествам. Кто-то слышал “Нет” за то, что был туп, кто-то — за то, что был лентяем, кто-то — за излишнюю жестокость, а кто-то — за то, что решил обучаться магии только в семьдесят.

Савойн, получивший финальный список прошедших, увидел на последней странице уже куда меньшую цифру 216. Оставался лишь один шаг — личный разговор с самим ректором. Юбиляр задавал свои, зачастую очень странные вопросы, что-то обдумывал, помечал в блокнотике, а параллельно слушал пульс собеседника. С определенными навыками это было несложно. В свою академию он не мог допустить шпионов или тех, кто не гнушается продавать врагу ценную информацию.

В результате из десятков тысяч осталось чуть меньше сотни. Вместе с такими людьми, как Лазарис с сестрой, которые получили особое приглашение и не нуждались в проверках, новый курс академии насчитывал сто восемьдесят пять человек против обычных сорока-пятидесяти.

— Думается мне, что даже без нашего маленького уникума это будут нескучные пять лет, — подытожил Савойн, ставя последнюю подпись на приказах о зачислении.

— Ух ты…! — Лучшая академия Кристории, не без причин прозванная в народе Домом Магии, находилась сильно севернее Апрада, всего в сотне километров от побережья Пустого океана. А потому, выехав из заснеженной столицы на север и попав в мир лесов и трав, Лаз не мог не удивиться.

Они словно проехали сквозь невидимую границу, отделяющую белый цвет от зеленого, холод от тепла, зиму от лета. Подобная атмосфера не создавалась искусственно, никто специально не растапливал снег и не сеял клены, дубы, осины, ели, сосны и еще десятки разных деревьев, как знакомых землянину, так и совершенно неизвестных. Просто природа любила магию: энергия, используемая чародеями, лишь частично тратилась на заклинания, остаток же уходил в окружающий мир, питая его и насыщая силой. И когда в одном месте одновременно собирались сотни сильных магов и ежедневно творили чары, природа просто не могла не буйствовать, даже если вокруг все было еще в снегу.

Академия Савойна Листрера, впрочем, поражала не только окружающей зеленью. Великолепное здание, выстроенное в тени невысокой скалы, сияло чистотой, нежная бежь стен, мягкий аквамарин крыш, благородный и уважаемый серый камень фундамента, все это в совокупности создавало просто невероятный вид. А высаженная везде где только возможно зелень и протекающая у подножия здания река завершали картину, идеально объединяя академию с окружающей природой.

Когда Морфеи подъезжали к месту, Лаз и Лани чуть не вывалились из окон, разглядывая свое новое место учебы. Кстати, дороги, ведущие к Дому Магии, тоже заслуживали особого внимания. Вернее, даже не дороги, а настоящие мосты, напомнившие Лазарису римские виадуки, появлялись в недрах академии, пересекали речку и, извиваясь между деревьями, исчезали где-то вдали, ведя к главным городам страны.

На берегу были разбиты сады, били фонтаны, вдалеке виднелись возделываемые поля… место было похоже на сказку, на воплощенную мечту безумного и гениального архитектора, на кукольный домик, ставший вдруг настоящим… Лазарис не мог подобрать слов. Королевский дворец Апрада поражал великолепием царственным, но искусственным, а Дом Магии казался естественной частью рельефа, словно выросший сам по себе.



Однако рассмотреть внутреннее убранство академии на этот раз Лазу не удалось. Проехав здание насквозь, они вышли из кареты, отдав слугам свои вещи, и влились в общий поток. Место назначения показалось довольно скоро: широкая площадь была уже заполнена людьми. Кто-то сидел прямо на камнях, другие болтали, третьи уплетали взятые с собой бутерброды. Было понятно, что многие прибыли сильно заранее, чтобы занять лучшие места для обзора.

А посмотреть было на что. Церемонию приветствия вел лично Савойн Листер и, как и каждый год, в конце выступления высший маг неизменно показывал нечто невероятное. В этом, юбилейном для старика году, зрелище обещало быть поистине волшебным.

Морфеи, к сожалению, оказались одними из последних, Однако Лаз не расстраивался. Куда больше предстоящего действа его волновал сам факт присутствия в Доме Магии. Он ждал этого момента почти год и теперь не мог удержать дрожь в теле. Когда же на сцену вышел высокий старик в светло-серых одеждах и запустил в небо молнию прямо из ладони, эта дрожь оформилась в краткую и емкую фразу:

— Эти пять лет не будут скучными!

Глава 26

— Я приветствую всех вас! — голос Савойна разлетался над толпой, усиленный магией, сильный и радостный. — В этом году у нас небывалый набор на направление магии, количество первокурсников превышает норму почти в четыре раза, плюс много народу перевелось к нам из других учебных заведений, чему я не могу не радоваться, поскольку теперь смогу еще несколько лет подтрунивать над ректорами этих академий, — по толпе пронесся сдержанный смешок. Савойн улыбнулся. — Согласен, не самая лучшая моя шутка. Я не намерен говорить долгих речей об истории этой академии и бла-бла-бла. Вы все знаете, зачем вы здесь и что вы хотите. Скажу лишь, что рад видеть вас всех и рассчитываю, что буду удивляться вашим успехам каждый день. Добро пожаловать!

Под восторженный гул толпы юбиляр вскинул руки к небу. Пару секунд ничего не происходило, но затем площадь начала погружаться во тьму. Редкие облачка сгущались, собирались воедино, чернели и вот над академией уже висит настоящая грозовая туча, посверкивая молниями.

— Так это сила высшего мага? — Лаз тихонько вздохнул.

Словно дожидаясь этих слов, с неба хлынул поток воды. Вот только ни один человек не промок, стена дождя остановилась ровно на границе площади, заключая людей в самую странную тюрьму в их жизни. А затем ударила первая молния. Ее нельзя было ставить ни в какое сравнение с той, что Савойн запустил в начале, это была настоящая сила стихии, могучая и грандиозная, тот факт, что живой человек смог покорить ее, казался просто невероятным.

Молнии падали сверху, прямо над толпой, лишь в последнюю секунду уходя в сторону и ударяя в стальные штыри по краям площади. Представление было одновременно страшным и захватывающим, ничего подобного Лаз не испытывал в этой жизни, да и в прошлой, если не считать встречи с богиней, тоже. Правда, взглянув на Савойна, мальчик понял, каких усилий требует подобная магия. Старик был весь мокрый, и не от воды, а от пота, его лицо покраснело, руки дрожали — мощь природы была невероятно тяжелым бременем для одного-единственного мага, пусть даже высшего.

А потому уже через минуту представление прекратилось. Однако толпа, наблюдающая, как быстро рассасывается туча, все равно разразилась громом аплодисментов и одобрительных выкриков. Такое зрелище стоило увидеть, даже если оно было столь кратким.

А дальше потянулась обычная рутина: распрощавшись с родителями, Лаз и Лани оказались в очередной толпе, уже куда меньшей, состоящей исключительно из студентов-первокурсников. Старшие, уже осведомленные о месте своего проживания и других тонкостях работы академии, быстро разошлись, чтобы не мешать распределению.

Несмотря на название, Дом Магии учил не только чародеев. Все-таки, пусть общество опиралось на магов, оно не состояло только из них. Академия готовила элитные кадры для армии, чиновников, врачей, кузнецов, были даже небольшие отделения, занимающиеся подготовкой профессиональных егерей и следопытов. На старших курсах эта система снова ветвилась, разделяя, к примеру, военную кафедру на отделения стратегов, командующих, техников и еще с полдюжины направлений. Маги также делились, но там система была сложнее и сейчас Лаз не собирался забивать себе этим голову.

Из всего вышесказанного вытекало одно: те сто восемьдесят пять человек, что были зачислены по результатам грандиозного отбора, составляли лишь часть от всех присутствующих студентов, и часть не самую большую.

И сейчас должно было пройти разделение. Перед сценой, с которой вещал Савойн, выстроилось в общей сложности девять профессоров, каждый из которых заведовал одним направлением. На лице крайнего слева, главы магической кафедры, застыло кислое выражение предельного недовольства. В конце концов, ему предстояло вчетверо больше работы, чем обычно.

Новички подходили к деканам, называли имя и, дождавшись, когда их найдут в списке, вставали рядышком. Парочка Морфеев оказалась где-то в середине очереди. На Лаза смотрели круглыми глазами, тыкали в его сторону пальцами, кто-то даже крикнул в пространство: “Кто потерял ребенка!?” Ему было все равно. Цель была все ближе и позволить окружающим смутить его разум означало упасть на предпоследней ступени.

— А ты кто будешь? — Голос профессора был раздраженным, но Лазарис понимал, что к нему лично это не имеет никакого отношения. А потому ответил достаточно вежливо.

— Здравствуйте, мое имя Лазарис Санктус Морфей.

— А ты точно ничего не перепутал, мал… — слова застряли у мужчины в горле, когда он увидел названное имя в самом верху списка. Савойн вписал его туда почти год назад, так что не удивительно, что Лаз был первым. Более того, рядом с именем значился возраст и цифра “9” не допускала ошибок. — Неожиданно увидеть здесь такого… ну ладно, — лоб мага разгладился, а губы изогнулись в чем-то похожем на улыбку. — Проходи.

По толпе прокатился удивленный шепоток. Лаз был не просто маленьким, с большой вероятностью он был самым младшим учеником Дома Магии с момента основания. Более того, крайне худощавое телосложение, безвольно висящие руки и ежик белоснежных волос делали мальчика еще меньше, так что по сравнению с некоторыми первокурсниками он смотрелся настоящим карликом. Однако слова декана не подлежали оспариванию: этот карлик и правда был их одногодкой.

Распределение закончилось довольно быстро и вскоре девять групп разного размера были составлены окончательно, после чего профессора повели студентов каждый в свою сторону. Место назначения группы Лаза было по-своему уникальным. Пройдя по мосту над водопадом, они оказались в отдельном здании, стоящим вплотную к естественной каменной стене, укрывающей академию. Кроме внешней части было очень много помещений, находившихся непосредственно внутри скалы, так что всем студентам хватало места. Туда они и направились.

Остановившись посреди большой круглой залы, декан магического факультета остановил с восторгом озирающихся по сторонам первокурсников.

— Несмотря на то, что вы все стали студентами направления изучения магии, — его голос эхом отражался от стен, доносясь до каждого так, словно мужчина говорил прямо над ухом. — Мы не можем оставить вас в одной группе. Кто-то из вас более талантлив, кто-то менее и обучать всех одновременно было бы напрасной тратой ресурсов и времени. К тому же, такое количество студентов одновременно чему-то научить почти нереально. Таким образом вы будете разделены на четыре класса: низкий, средний, высокий и высший. Система похожа на ту, какой пользуются при определении потенциала, но тут учитывается еще много параметров, так что для вас вполне реально перейти в более сильную группу или, наоборот, скатиться вниз. Сейчас я…

— Господин Ситаль! — Громкий оклик прервал рассказ декана. Тот поморщился и обернулся на звук, уже собираясь сказать что-то нелицеприятное, но в ту же секунду изменился в лице и поперхнулся.

— З-здравствуйте, господин Бадис! — поклон декана факультета магии был адресован серьезного вида пожилому мужчине с короткими черными волосами, кривым, явно сломанным, носом и полуприкрытыми, словно в полудреме, серыми глазами. Он, в сопровождении еще четырех человек, как раз выходил из бокового коридора.

Лаз уже слышал эту фамилию и услужливое сознание быстро подсказало, где именно. Базил Бадис был четвертым по старшинству высшим магом Кристории и единственным псиоником в их рядах. И, судя по отношению декана, перед ними был именно этот Бадис.

— Не стоит, господин Ситаль, не стоит, — улыбка высшего мага была широкой, но насквозь фальшивой. — Мои новые коллеги как раз показывали мне что у вас там есть, на факультете.

— Это очень хорошо, я рад, — отношения между этими двумя были невероятно гладкими, но не из-за взаимной симпатии или старого знакомства. Просто один испытывал по отношению к другому искренний страх, а тот — столь же искреннее презрение. — А я вот, рассказываю первокурсникам о классах.

— Здравствуйте, ребята, — голос Базила резко потеплел, а глаза сощурились еще больше, превратившись в тонкие щелочки. Эта улыбка была настоящей.

— Здравствуйте, господин Бадис! — Кто не понял личности стоящего перед ними человека, уже был проинформирован соседями, так что все сто восемьдесят четыре человека поклонились как могли глубоко.

Один Лаз лишь коротко кивнул. Савойн для него был существом отдельного рода, кем-то, находящимся вне его теперешних способностей. Однако в Базиле Бадисе, сильнейшем псионике страны, он видел не столько высшего мага с семидесятилетним стажем, сколько цель и соперника. А соперникам не кланяются в пояс.

Конечно, высший маг это заметил. Заметил и улыбнулся и еще сильнее. Савойн рассказал ему об истинной силе этого ребенка и Базил не испытывал ни малейшего недовольства таким поведением. Несмотря на рост цивилизации, в этом мире все еще в полную силу действовал закон сильного. И изучающе смотрящий на него из-под белесых бровей мальчик имел полное право на некоторое высокомерие.

Однако не все понимали эту точку зрения.

Декан Райнис Ситаль получил свое место несколько лет назад за отличные организационные способности, изворотливость и хитрость. При потенциале чуть выше среднего и родстве всего с одним элементом, на факультете магии он был бесталанной белой вороной, но смирился с этим, понимая, что ради теплого местечка можно и потерпеть.

Все было отлично: он жил припеваючи, к внушительной зарплате изредка присовокупляя некоторые серые доходы, копил себе на безбедную старость в относительно спокойной обстановке. Пока его заместителем на целых пять лет не был назначен высший маг. Узнав об этом, Райнис чуть не упал в обморок со страху. Пять лет над ним будет нависать фантомная фигура одного из сильнейших людей современности, наблюдая за каждым движением и готовая покарать за малейшую ошибку. Тот факт, что Базилу было откровенно плевать на дела академии и он согласился занять это место только по просьбе Савойна и из интереса к Лазу, ему сообщить никто не подумал.

И теперь декан из кожи вон лез, чтобы угодить высшему магу, из-за чего упал в его глазах ниже плинтуса. Гордый и уважающий лишь силу, не важно где она проявлялась, в магии или в разуме, Базил Бадис большего всего в мире не терпел лизоблюдов и подхалимов. Не просто слабых, но тех, кто выпячивают свою слабость перед сильными, стараясь выклянчить себе что-нибудь с их стола. К сожалению, а может и к счастью, об этом Райнису тоже никто не рассказал.

— Маленький крысеныш, что ты творишь!? А ну поклонись господину Бадису как положено! — Опять же, никто уже не скажет, к сожалению или к счастью Лаз стоял ближе всех к декану факультета магии. Самому маленькому студенту разрешили там стоять, чтобы он мог видеть говорившего мужчину.

Среагировать на замах Райниса смогли шестеро. Четверо профессоров уже собирались остановить декана, но краткий взмах высшего мага заставил их прерваться. Мотивов Базила они не знали, но все-таки прервали уже готовые сорваться в полет заклинания.

Последним, кто вовремя заметил занесенную для пощечины руку был сам Лаз. После случая в королевском дворце он понял, что псионику можно использовать как своеобразный эхолот. На то, чтобы научиться мониторить область вокруг себя с помощью магии в пассивном режиме, не тратя на это всю концентрацию, он потратил больше года. Однако результат стоил того: теперь для Лаза область радиусом в пять метров во все стороны была как на ладони. Он ощущал все, что происходит вокруг, даже если стоял с закрытыми глазами и зажатыми ушами.

И, конечно, лишенную магии, простую пощечину от не слишком натренированного человека он не заметить не мог.

Гнева не было. Даже какого-то раздражения он не ощущал. Легкое движение магии произвело небольшой телекинетический толчок сбоку в левую ногу декана. Не ожидая такого, мужчина потерял равновесие и распластался на полу, больно ударившись о камень плечом. Никто ничего даже не заметил, по рядам первокурсников прошлась волна сдерживаемых смешков, но на этом все. Девяносто процентов присутствующих решило, что декан просто поскользнулся.

Зеленый от унижения и злости Райнис вскочил, открыл было рот, чтобы снова крикнуть что-нибудь в духе: “Все заткнулись!”, но поймав на себе презрительный взгляд Базила и не менее презрительный — Лазариса, пробормотал что-то неразборчивое и скрылся в одном из коридоров.

— Картина маслом, — вырвалось у Лаза.

— Кхм… ну, раз господин Ситаль оказался там, — Базил Бадис оперативно взял на себя роль декана, — я продолжу там, где он закончил. Вы будете разделены на четыре группы, это вы уже слышали. Эти четверо, — он указал себе за спину, где стояли немного ошарашенные профессора. — будут кураторами там. Сейчас они будут называть ваши имена и там… кхм… те, кого они назовут, пожалуйста, подходите и оставайтесь там. Все ясно?

Увидев подтверждающие кивки, высший маг улыбнулся и отошел в сторонку, закрыв глаза.

Как водится, начали с самой слабой и многочисленной группы.

— Натан Дунт! — Полненький паренек, еще секунду назад светящийся предвкушением, с понурым лицом отправился к низенькому старичку с пустым левым рукавом. К сожалению, стихийные маги были лишены возможности носить технологические протезы.

— Лидамия Рашу! — Прыщавая девочка лет семнадцати, судя по одежде явно из бедной семьи, с грехом пополам прошедшая отбор, напротив, улыбалась от уха до уха. Для нее даже низкая группа в Дома Магии была несбыточной мечтой, вдруг осуществившейся по прихоти одного старого высшего мага.

— Диола… дочка, не могу разобрать фамилию, — подслеповато щурясь, старик вглядывался в список.

— Диола Кшантим… — раздался из толпы глухой бас. — Парень я. Придушу когда-нибудь батю… — К профессору подошел шкаф метр на два, лысый и с мордой профессионального убийцы.

В общем счете в низкий класс отправилось почти семьдесят человек. Кто-то радовался, кто-то возмущался, но на итог это никак не повлияло. Самая большая группа, распрощавшись с другими профессорами и Базилом, исчезла за поворотом.

А вот в среднюю группу улыбаясь шли почти все. Причины было две. Во-первых, не оказаться на дне рейтинга в лучшей академии страны уже было серьезным достижением. Второй де причиной был сам куратор группы. Несмотря на то, что одета она была в стандартную строгую профессорскую форму, скрыть притягательных изгибов тела девушка так и не смогла. Скорее такая одежда даже подчеркивала сочные формы, заставляя парней едва не вывешивать на плечо языки. Стеснительность же, с которой она ловила на себе раздевающие взгляды, еще больше усиливала витающее в воздухе напряжение. Лаз точно знал, чем будет заниматься по вечерам минимум половина средней группы.

Высокому классу с этим повезло намного, намного меньше. Больше всего их куратор походил на смесь женщины, медведя и гранитного кирпича. Квадратное лицо с густыми усиками над верхней губой и сросшимися бровями обрамляло нечто, в оригинале явно претендовавшее на название “каре”, но превратившееся в итоге в кривое “под горшок”. В маленьких свиных глазках блестело вечное недовольство, а широкие квадратные же ноздри то и дело раздувались, словно выискивая, кто и где нарушает правила академии.

Лаз понимал, что его не определят в иную группу кроме высшей, но очень переживал, что эта мегера заграбастает его сестру. К счастью, все обошлось, то ли из-за него самого, то ли потому, что талант Лани сочли достаточно высоким, она осталась вместе с ним до конца.

— Ну, а мне, похоже, уже нет смысла проводить перекличку. Пойдемте, ребята. До свидания, господин Бадис.

Их куратор оказался самым колоритным персонажем из всех. Несмотря на то, что на вид ему можно было дать лет восемьдесят, не меньше, старик держал спину идеально ровно, а в светло-голубых глазах легко читались твердость и уверенность. Волосы его были почти такого же цвета, как у Лаза, только, в отличие от страдающего альбинизмом мальчика, у мага это был цвет возраста и опыта. И вообще он выглядел как престарелый, потасканный временем и драками, но еще готовый к любой схватке тигр.

Попрощавшись с Базилом, группа отправилась в свой коридор. Их было совсем немного, всего девять, не считая куратора, по сравнению с низким классом — просто небо и земля. С другой стороны, от них и ждали куда большего.

— Господин, могу я поинтересоваться, как вас зовут? — Высокий парень, идущий рядом с Лазом, догнал старика, однако реакции никакой не дождался. Только после аккуратного касания плеча маг дернулся и повернул голову.

— Ты что-то спросил? — Он явно не слышал вопроса.

— Да, господин, я хотел узнать ваше имя.

— А, это не сложно, — он остановился и развернулся к группе. — Ребята, меня зовут Дизаль Монтак. С вами чуть позже познакомимся, потому как у нас есть еще один студент, который ждет в аудитории. И, на будущее, лучше подходите ко мне слева. — С этими словами маг убрал волосы с другой стороны лица и взглядам ошеломленных студентов открылся вид на пластину, покрытую бежевой краской, красующуюся на месте ушной раковины. — Боевая рана, ничего не поделаешь.

«Да уж, это точно будет очень интересно». — Улыбнулся про себя Лаз.

— Чертов мальчишка! Это он выставил меня дураком!

— Что ты так кипятишься, Райнис?

— Потому что! И в академии я для тебя господин Ситаль!

— Ладно-ладно, господин. Если бы не ВЫ, я бы сейчас до сих пор был карманником на рынке Апрада, так что заслуженно.

— То-то же. Ты мне поможешь разобраться с пацаном?

— Конечно, помогу. Но что ты хочешь сделать?

— Пока не знаю, но что-нибудь прид…

— Ничего вы там не придумаете, господин Ситаль.

— Господин Бадис!? Что вы… э-э-э… я не имел в виду ничего…

— Не стоит. Я слушал вас все это время, можете не отпираться.

— Я… я…

— Вы обвиняетесь в коррупции, кумовстве, мошенничестве и, самое главное, в злоумышлении против студента академии. Я мог закрывать глаза на всякие, там, делишки, но не на последнее.

— Ч… что это за чувство!? Что происходит!?

— Ничего особенного. Я вас убиваю. Не кричите, будьте добры. Там, внизу, идут занятия.

Глава 27

— Сестренка!? — Голос одного из первокурсников раздался в почти пустом кабинете.

— Привет, — девушка, сидящая на первой парте, встала и обняла брата. — Я хотела сделать тебе сюрприз, так что родителей попросила молчать.

— Но ты же уже закончила первый курс в Академии Батаса. Зачем тебе еще раз учиться заново?

— Я хотела перевестись сюда в высший класс, а для второго курса моих данных не хватало. Так что вот, — она развела руками. — Не страшно, вместе веселее!

Эта встреча как-то разрядила обстановку, все расслабились, осознав, что в высшей группе будут учиться такие же, как они, люди, а не недостижимые гении.

— Полностью согласен с этим, — Дизаль встал за учительским столом и обвел взглядом класс. Брат и сестра сразу замолчали, хотя им явно еще было что друг другу сказать. — Давайте теперь все познакомимся и я расскажу, как будет проходить ваше обучение. Как большинство уже знает, меня зовут Дизаль Монтак, мне восемьдесят три, не считая ректора и еще пары профессоров я самый старый в академии. Высокий потенциал, родство к воде. Участник трех войн, после контузии и потери уха был отправлен в отставку и стал преподавателем магии. Господин Савойн взял меня к себе семнадцать лет назад, за что я очень ему благодарен. Не люблю, когда меня перебивают и когда шутят про мое ухо, люблю сливы и когда задают умные вопросы. Прошу, чтобы ваше представление было в том же ключе, чтобы я быстрее вас запомнил.

Пару секунд в аудитории царила гробовая тишина. Услышать такое от профессора было… странно. Однако этот суровый на вид старик сразу стал как-то ближе. Так что ребята, даже младшие, уже не боялись выходить и рассказывать о себе. Лаз улыбнулся, этот Дизаль ему очень нравился.

Первой вышла та самая девушка, что ждала их в классе. Курносый носик, копна светло-рыжих волос, россыпь веснушек… про таких на Земле говорили “Солнцем поцелованная”.

— Мое имя Жарди Шинил, — Лаз дернулся, вспомнив молодого мага, проводившего его определение родства. В отличие от Земли, тут фамилии были вещью уникальной и повторялись довольно редко, так что вряд ли это было простое совпадение. К тому же общий для них обоих рыжий цвет волос был дополнительным индикатором. — Мне пятнадцать, я перевелась из другой академии, где уже отучилась один год, но думаю что тут будет еще интереснее, потому что со мной будет брат учиться, а второй брат тут преподает, — Лаз кивнул сам себе. Точно. Тот самый Пауль. Все-таки мир очень маленький. — Вот… Потенциал чуть больше высокого, родство к воздуху. Люблю сладкое, много-много сладкого! Не люблю когда мальчишки дразнятся. Как-то так. Спасибо за внимание.

Очаровательно улыбнувшись, она уселась на место. И тут у Лаза в голове что-то щелкнуло. Им же вместе учиться пять лет. Может дать всем прозвища? Должно быть забавно. Для Жарди имя придумалось почти сразу. «Назову ее Рыжиком».

— Ну… всем привет… меня зовут Клод Шинил, это вот моя старшая сестра… мне четырнадцать, потенциал чуть ниже среднего, родство ко всем четырем элементам… вот… люблю спорт, не люблю выскочек… все.

— Лаз, это же про него тот экзаменатор говорил? — Тихий шепот Лани на ухо. Теперь и она поняла связь между Шинилами.

Кстати, парень, в отличие от старших брата и сестры, не был рыжим, скорее темно-русым, да и разрез глаз был совсем иным. Судя по всему, с учетом одной фамилии, матери у них были разные. Никакого прозвища в связи с внешностью или характером не придумывалось, так что Лаз решил оттолкнуться от редкого полного родства элементов. Мультики из прошлой жизни еще не выветрились из памяти, так что нужное слово нашлось само. «Аватар».

— Ну допустим, — Дизаль обвел глазами класс. — Кто следующий?

— Давайте я, — вперед вышел высокий молодой человек, тот, что первым подошел к Дизалю. Чуть вьющиеся черные волосы, прямой нос, благородные черты лица… в академии он наверняка станет причиной множества разбитых сердец, подумалось Лазу. — Мое имя Лазарг Симон, — мальчик усмехнулся, схожесть имен была забавной деталью. — Мне двадцать один и попасть сюда я смог только из-за господина Листера, устроившего такое невероятное мероприятие, за что я буду вечно ему благодарен. Потенциал чуть ниже высокого, родство к воздуху и огню. Я невероятно рад быть здесь и надеюсь стать для всех вас другом. Можете обращаться ко мне с любой проблемой — я обязательно постараюсь помочь. Мне нравится, когда близкие мне люди счастливы и не нравятся те, кто хочет причинить им вред.

Он говорил совершенно искренне, в его словах не чувствовалось ни грамма фальши. Несмотря на то, что парень был рожден в простой крестьянской семье, в нем чувствовался дух истинного рыцаря, такого, каким он должен быть: щедрым, отзывчивым, честным, мужественным, самоотверженным. «Пусть и будет Рыцарем» — он долго не думал.

— Ну тогда и я выйду, чтобы сразу, — голос был настолько низкий, что отдавался вибрацией в груди.

Даже не глядя, можно было догадаться, кто это сказал. Среди них был только один человек, способный говорить таким голосом. Вперед вышел настоящий великан. На что был здоровым парень с женским именем из низкого класса, но даже он проигрывал их новому одногруппнику. Пожалуй, именно так бы выглядел какой-нибудь древнерусский богатырь после нескольких лет жизни в лесу. Ростом точно за два десять, бугрящиеся под кожей мышцы, криво постриженные патлы светлых волос, всклокоченная борода… уже сейчас, даже без представления, Лаз знал, как его назовет. «Варвар» начал свой рассказ.

— Джи Даз мое имя. Из Апрада я, сюда отец запихал. Восемнадцать, чуть ниже высокого, огонь и земля. Люблю подраться. Не люблю хлюпиков. Все, — стул под ним жалобно скрипнул.

— Оригинально, — Дизаль усмехнулся. — Дальше?

— Давайте я, не все же мальчикам выступать.

О, она была красива. Даже очень красива. Пожалуй, она могла бы составить конкуренцию даже куратору средней группы. И, в отличие от стеснительного профессора, она точно знала, что красива и знала, как этим воспользоваться. Наряд, не слишком откровенный, тем не менее подчеркивал и высокую грудь, и тонкую талию, и все остальное, что должно было быть подчеркнуто. Идеальные черты лица притягивали взгляд, полные губы обещали сладкие поцелуи, а рыжие, не светлые, как у Жарди, а огненно-рыжие волосы добавляли образу какой-то взрывной дикости, делавшей девушку еще привлекательнее. «Экая ты… Штучка» — промелькнуло в мозгу Лаза.

— Хо-хо, прекрасная леди, прошу, прошу, — даже Дизаль заулыбался, очарование сексуальности действовало на всех представителей сильной половины человечества.

— Благодарю. Меня зовут Мари Эраль, невероятно приятно со всеми вами познакомиться. Надеюсь, — на этих словах она наклонилась вперед, открывая куда лучший вид в разрезе кофты, — на то, что мы подружимся. Мне девятнадцать, потенциал больше высокого, родство к огню. Не люблю когда людей оскорбляют, люблю сильных мужчин. Спасибо за внимание.

Призывно качая бедрами, она вернулась на место.

— Кто следующий? Давайте, мы не кусаемся.

— Ну… ну давайте я… — робкий голосок, тоненький и слабый. — Меня зовут Алексис… Алексис Вуч. Мне одиннадцать, потенциал больше высокого, я псионик. Приятно со всеми познакомиться… эм… я люблю плюшевые игрушки… не люблю острое. Спасибо.

Лаз улыбнулся. Ей было явно сложно вот так встать и выйти рассказать о себе перед всеми. Не считая его самого, она была самой младшей. Худенькая, низенькая, самая низкая, тут уже без оговорок, с большими синими глазами и длинными волосами до колен цвета спелого каштана. Она была словно ожившая куколка и прозвище не заставило себя долго ждать. «Малютка».

— Кхм… ну, девушки говорят, так что и я скажу, — молодой парень, высокий и тощий. Прямые светлые волосы до плеч, тонкие черты лица, ярко-зеленые глаза. Ему бы лук в руки и заостренные уши — и вперед, покорять Средиземье в компании хоббитов. Так что «Эльф» закрепилось сразу и прочно. — Сариф Дохит, очень приятно. Мне четырнадцать, потенциал между средним и высоким, родство земли, воды и воздуха. Мне нравится писать стихи и не нравится, когда плачут девушки… ой, — Штучка прыснула в кулачок, такие детали явно пришлись ей по душе. — Да… в общем, еще раз приятно познакомиться…

Опустив голову, парень вернулся на место. Его выступление, начавшееся с бравады, окончилось достаточно странно и неуклюже. Ну, первый блин комом, почему бы и нет.

— Я хочу, я! — Лани вскочила с места и рванулась вперед. — Всем привет, я Ланирис Морфей, потенциал между средним и высоким, земля, вода, воздух и я тоже не люблю плакать! — Лаз просто всем телом ощутил, как Эльф на задних рядах дернулся и вскинул голову. Сама того не понимая, его сестра только что нашла себе преданного почитателя.

Через пару месяцев после того случая в королевском дворце Лани претерпела очередную метаморфозу. Лаз не знал, что точно щелкнуло в ее мозгу, но, похоже, сидя там, у его больничной койки, девочка осознала, что в их паре брата-сестры именно она всегда будет ведомой. Что ее старания защитить Лазариса также бессмысленны, как попытки ребенка защитить профессионального воина. Это не было плохо и, к огромному счастью их обоих, Лани это поняла.

Поняла и решила, что будет заботиться о брате по-другому. Будет не стеной между ним и невзгодами, а, наоборот, встанет позади, чтобы помочь и поддержать, где словом, где делом. И Лаз всячески поддерживал такую ее позицию. Несмотря на то, что мог перевязывать свои руки с помощью того же телекинеза, он всегда дожидался прихода сестры и тихо сидел, наблюдая, как она аккуратно наматывает на исковерканные пальцы бинты. Он знал, что это зрелище для нее неприятно, что прикасаться к изломанным из-за нее рукам для девочки едва ли не пытка, но также понимал, что это ей необходимо. Необходимо чувствовать себя нужной.

Со временем, когда его состояние окончательно стабилизировалось, Лани начала помогать в чем-то еще. И Лаз всегда оставлял для сестры какое-нибудь дело, лично для нее, чтобы она постоянно ощущала свою важность в его жизни.

А потом, постепенно, вернулись и ее детская веселость, и задорный смех, и игривость характера. Словно рушилась стена, что девочка сама возвела в своем сознании. И, видя, какую радость доставляет брату своей жизнерадостностью, Ланирис лишь сильнее убеждалась в том, что все делает правильно. Фактически, несмотря на то, что она была старше почти на четыре года, она уже давно и окончательно стала для Лаза младшей сестрой.

И сейчас он с искренней улыбкой наблюдал, как Лани ходит по рядам и здоровается со всеми за ручку. Сарифа она даже обняла, за что явно получила в сердце подростка совершенно уникальное место.

— Всем привет, меня зовут Тиммилини Кальцир.

Парень с самым странным и сложным именем из всех, что Лаз слышал за обе жизни, был следующим. Окажись он в земных восьмидесятых, никто бы даже не удивился его внешности. Вылитый гот. Темная одежда, черные волосы, даже ногти покрашены в черный. Макияж в Кристории, правда, был не слишком популярен даже у женщин, так что лицо осталось нетронутым, но на общем темном фоне смотрелось землисто-серым. Семен Лебедев, еще заставший этих кладбищенских панков и относившийся к подобному имиджу с пренебрежением и иронией, дал парню безобидное прозвище «Черныш».

— Потенциал близко к высокому, а также я и стихийник с родством к воде, и псионик, — Лаз дернулся и с интересом присмотрелся к магическому амбидекстру. Оказывается в мире и такое бывает. — Люблю музыку, не люблю когда меня достают по пустякам.

Лаз огляделся. Похоже, остался только он один. Встав с места, он подошел к преподавательскому столу. Дизаль с интересом посмотрел на мальчика, но ничего не сказал.

— Привет, мое имя Лазарис Морфей, мне девять лет, — по классу прокатилась уже знакомая Лазу волна шепотков, правда, из-за малочисленности группы, весьма вялая. — Потенциал между высоким и высшим, псионик. Люблю магию и все, что с ней связано, не люблю когда люди беспричинно считают себя лучше других. Будем знакомы.

— А с ним точно все будет хорошо?

— Да вроде бы да, ты смотри сколько людей вокруг за ним присматривают.

— Ну да, тоже верно…

— А чего это вы за вражеского агента переживаете?

— Да ладно тебе, он же не виноват ни в чем. А сам по себе парень вроде неплохой, о семье заботится, тьму в душе подавить старается.

— Стараться-старается, только не выйдет у него ничего.

— Почем тебе знать?

— Да потому что это чистая арифметика. Его душа какого размера? А тьма какого размера? Его душа растет с какой скоростью? А тьма с какой? Вот и весь сказ. В конце концов он поддастся, вопрос только, как скоро.

— И что, обвинять его в том, что от него не зависит?

— А что остается? Жалеть его? Да, это по-нашему. Вот только поможет ли нам это? Мы должны помнить, чем мы сильнее темных, но ведь и они кое в чем нас сильнее. Пора бы у них чему-то поучиться, к примеру — умению отбрасывать ненужные эмоции.

— И все равно, я в него верю.

— Ну и верь. Когда его душу поглотит тьма, ты поймешь, кто был прав.

Глава 28

— Ну вот и отлично, все представились, думаю в таком небольшом классе мы быстро друг друга запомним, — Дизаль взял слово. — А теперь я расскажу про то, как будет протекать учебный процесс.

На первом и втором курсах все студенты были привязаны к своим факультетам. Только потом, получив чуть больше свободы, можно было записаться на лекции в других направлениях. Однако это не означало, что группе будет нечем заняться. Кроме теории магии в академии проходили практические занятия, курсы по тактике магического боя, для стихийников существовали уроки по взаимодействию с элементами, для псиоников — по контролю материи. Предмет «Технологическое протезирование» начинался только со второго курса, но Лаз не питал особых надежд. Вряд ли в этом магическом мире найдется что-то неизвестное ему о механизмах. Однако в названном Дизалем списке значились три предмета, о которых он не знал почти ничего. «Техника создания образов», «Теория энергии души» и тот самый, вожделенный «Курс начальной трансформации».

До начала занятий осталось три дня, а пока у студентов было время погулять по академии, обвыкнуться с ней, найти себе место по душе и разобраться в не слишком простой схеме расположения аудиторий.

Проводив ребят до жилого крыла, расположенного у первокурсников в самой глубине горы, Дизаль распрощался с группой и отправился по своим делам. Компания из десяти человек осталась предоставлена самой себе.

— Кто со мной на разведку? — Лани, как всегда, выскочила вперед первой.

— Я пойду… — Эльф-Сариф думал не долго. Похоже, Лаз даже недооценил образовавшейся в его голове привязанности.

— Я тоже хочу! — Малютка, мило вскинув вверх ручку, присоединилась к компании.

— А чё еще-то… — Слушать низкий голос Варвара было довольно приятно. И даже ошибки в произношении не могли сильно уменьшить это своеобразное удовольствие.

— Ну тогда и я пойду, за таким сильным мужчиной я точно буду как за каменной стеной. — Штучку ждало разочарование. Ее обольстительные приемы отскакивали от Джи Даза как резиновые мячики. Судя по всему, Варвар был просто слишком варваром, чтобы проникнуться.

— Пойдем, братик?

— Ну не-е-ет…

— Ну давай! Я обижусь, если ты снова завалишься в кровать на весь день.

— Пойдем. — Забавные перепалки этих двоих тоже было очень интересно наблюдать.

— Ну раз все прекрасные дамы идут, я не могу себе позволить отсиживаться в стороне, — Рыцарь, похоже, не состоял только из праведных помыслов, в его улыбке, направленной на Штучку, легко читалось вполне приземленное желание. Впрочем, решил Лаз, так даже лучше, с закоренелым блюстителем благочестия общаться было бы просто скучно.

— Спасибо за комплимент, — Мари, похоже, тоже увидела этот чуть хищный взгляд молодого человека. — Обещаю, я тебя не разочарую…

— А я не пойду. Удачи. — Черныш уже было хотел скрыться в двери жилой комнаты, но какая-то сила захлопнула створку прямо у него под носом.

— Нехорошо отбиваться от коллектива, — Лаз, а это был, конечно, он, развернул парня в сторону выхода. Тот хотел уже что-то сказать, но потом передумал и только махнул рукой.

Высший класс первого курса факультета магии в полном составе отправился на прогулку.

— Зинек, где наши деньги?

— Да, мелкий утырок, гони все что проиграл!

— Ребята, ну что вы, мы ведь просто развлекались, я не думал, что мы играем на настоящие деньги…

— Не думал он! Ага, так мы тебе и поверили. Кто кричал, когда ему карта шла: “Давайте, доставайте свои монетки!”? А? кто это был? А теперь отпираться вздумал? Знаешь, ты очень пожалеешь, что поступил в эту академию и нам плевать, что ты из высшей группы!

— И… и что вы сделаете?

— Угадай с одного раза. Эй! Парни! Давайте сюда, надо показать этой мелкой сволочи, где его место!

— Ребята… давайте не будем горячиться… я ведь всего лишь в карты проиграл, зачем же крайние меры?

— Чтобы не повадно было! Вали его!

— Помогите!

Голоса были слышны даже из-за поворота. Поначалу Лаз не хотел туда соваться, но ладони под черными перчатками начали так сильно чесаться, что стало понятно: ему это нужно. Он ведь еще помнил, как месил ту свинью и помнил, как это было приятно. Как бы сильно ему не хотелось этого не замечать, но Лаз давно осознал эту простую истину. Ему нравилось это чувство. Когда слышно, как трескаются и ломаются под пальцами кости врага. И ему не терпелось испытать, каково это — когда твой враг еще и сопротивляется.

— Ребята, давайте не будем горячиться, я ведь всего лишь в карты проиграл, зачем крайние меры?

— Чтобы не повадно было! — жертва явно собиралась получить за дело. Но, с другой стороны, очень редко когда причины вообще не существовало. — Вали его!

— Помогите!

— Стоять! — Как не странно, первым в уже почти начавшееся избиение встрял Варвар. Хотя, он же говорил, что любит подраться. Его громовой бас явно остановил атакующих, а через пару секунд группа факультета магии уже вышла из-за угла.

К стене был прижат молодой парень, на вид лет семнадцати, всклокоченные волосы, кровь под носом, разорванный воротник рубашки. Они явно успели вовремя. Перед ним стояло почти полтора десятка крупных ребят, больше похожих на какую-то спортивную сборную: все подтянутые, рослые, мускулистые.

— А вам чего надо…? Вы вообще кто такие…? Что за зоопарк…? — На компанию Лаза полился поток брани. Замечание про зоопарк, кстати, было довольно интересным. Если задуматься, высшая группа первого курса факультета магии и правда была невероятно разношерстной.

— Мы не любим драк четырнадцать против одного! — Рыцарь бесстрашно выступил вперед.

— А нас ебет…? Проваливайте, пока целы…! Только рыжую красотку оставьте…! Девочки, может погуляете потом с нами…? — Когда несколько обделенных большим умом индивидуумов собираются вместе, личностное сознание в них просто отключается, оставляя лишь волю толпы.

— А ну… а ну извинись! — Эльф выступил вперед, загораживая собой Лани. Лаз тихо улыбнулся, парень нравился ему больше и больше. Но эту скучную перепалку стоило заканчивать.

— Предлагаю уделать их и пойти поесть, — негромкий голос девятилетнего ребенка погрузил окружающий мир в гробовую тишину.

— Пацан, не говори такого, если не хочешь лишиться своих молочных зубиков раньше срока, — главарь сборной сделал шаг к мальчику, красный от гнева. — Вы ведь первогодки?

— Да, мы с факультета магии, высшая группа. — Лаз его не боялся. Ни капельки. Глупо бояться того, кто через минуту будет лежать мордой в брусчатку.

— Высшая? И чё? Открою тебе секрет, малец: один хороший маг стоит сотни рыцарей, но один настоящий рыцарь стоит десятка плохих магов. А мы все, — он обвел свою кодлу рукой, как думал, внушительным жестом, — с военного факультета, пятый курс, направление прямого боя. Серьезно думаете, что сможете нас уделать и потом… пойти поесть? — тринадцать “рыцарей” синхронно загоготали.

— А что думать, надо проверить.

— Хозяин, иногда я жалею, что сейчас мы бестелесны.

— Почему, Глотка?

— На прошлой тайной встрече в вашем мире мне открылась такая штука, называлась попкорн.

— Хм? Ну есть вроде что-то такое. Ты это к чему?

— Там его ели когда смотрели кино. Вот я и думаю, что было бы неплохо нам сейчас по стакану этого самого попкорна, под такое-то зрелище.

— А-ха-ха! Да, идея и правда оригинальная. И повод… подходящий.

В принципе, старшекурсник был прав. Для начинающих магов победить тренированного воина, умеющего управлять своей энергией, пусть не для колдовства, но для собственной защиты от заклинаний, было очень сложно. Все-таки чары — это вещь очень тонкая, требующая концентрации, времени на создание, точной настройки. Понятно, что кулак долетит до твоего лица куда быстрее, чем ты успеешь применить магию.

Но это было только в принципе. К сожалению, четырнадцати бугаям не повезло. Потому что для Лаза магия давно стала руками и ногами, он применял ее с той же непринужденностью, с которой обычные люди режут хлеб или бросают в мусорку огрызок яблока.

А потому еще до того, как главарь шайки понял, что происходит, его левая нога резко ушла вверх, заставляя парня воспроизвести балетный гранд батман. Калечить Лаз никого не собирался, все-таки, он тут не ради этого. Понятно, что стоять ровно после такого было нереально, старшекурсник, получив собственной ногой по носу, смешно растянулся на земле с непонимающим выражением на лице.

На этот раз тишина длилась на несколько секунд дольше.

— Бей магов! — выкрик из толпы студентов военного факультета начал первую, но далеко не последнюю драку за время жизни Лаза в Доме Магии.

А воинственный рев Варвара:

— Не позволю мелочи за меня отдуваться! — положил начало крепкой и настоящей дружбы между всеми из высшей группы первого курса факультета магии.

Между двумя сторонами конфликта было одно критическое отличие. Спортивная секция билась потому, что хотела победить. А компания Лаза — потому, что хотела подраться. Это не имело большого влияния на сам процесс драки, но разница легко читалась на лицах. Шайка пятикурсников дралась с перекошенными гневом физиономиями, а маги от души хохотали, даже получая увесистыми кулаками по носу.

Конечно, в первых рядах стояли парни, даже явно крайне меланхоличный Черныш и лентяй Клод Шинил прониклись духом момента, посылая в противников заклинания и окружая стоящих в тылу девушек защитными стенами. Они, кстати, тоже не оставались в стороне, что Лани, что Штучка, что Рыжик — все, с улыбками от уха до уха, создавали одни чары за другими, пока была энергия. Малютка в первые секунды боя перепугалась до чертиков, присев на корточки и обхватив голову руками. Но потом, увидев, как другие стараются, взяла себя в руки и попыталась внести свой вклад. Конечно, для нее телекинез не был так прост, как для Лаза, но все-таки помешать врагу, то и дело толкая атакующих в спину, заставляя их терять равновесие и отводя в сторону удары, у нее получалось.

Варвар был одним из двух представителей факультета магии, кто пошел в атаку вместо того, чтобы стоять на месте и колдовать. Здоровяк явно не особенно жаловал магию, так что единственными чарами, что он применил, были покрывшее кулаки пламя. Однако даже так, от его ударов тренированные вояки шатались и кряхтели, словно получив удар от медведя, а не от человека.

Вторым человеком, конечно, был Лаз. После того, как стало известно о возможности восстановить руки, он перестал игнорировать бесполезные пока конечности, вернув в “Лапку” соответствующие части и добавив в черные перчатки стальные пластины для предотвращения повторных травм.

Он носился между противниками как маленький белый метеор, нанося удар за ударом в колени, солнечные сплетения, затылки, кадыки… Чтобы не перенапрягать организм ему приходилось снижать нагрузки, так что даже с телекинезом его физические показатели не были на уровне старшекурсников. Но все равно, удары металлических кастетов, вшитых в ткань перчаток, были крайне болезненными, а с помощью телекинеза он умудрялся поспевать везде и всюду, при этом не давая достать себя даже вскользь.

И все это время он искренне смеялся, легким, свободным смехом, таким, какого не слышал от себя уже много-много лет.

В северо-западной части чертогов высилось внушительного вида здание. В отличие от окружающих построек, оно блестело свежей краской, вокруг него нельзя было заметить следов блевотины или мочи, в целых окнах горел свет, из приоткрытой двери вкусно пахло жаренным мясом. Это был штаб недавно сформированной группировки с пафосным названием “Сыны смерти”.

Вот только последние три минуты окрестные улицы оглашали не хохот и удары пивных кружек, а дикие вопли, наполненные болью и страхом. Люди в окрестных домах покрепче запирали двери и молились всем богам, в глубине души прекрасно понимая, что это им не поможет.

— Кто… что ты такое!? В чертогах нельзя применять магию! Это невозможно!

На третьем этаже здания, в комнате без окон, за большим столом сидел высокий мужчина со шрамом через все лицо и повязкой на левом глазу. Это был главарь “Сынов смерти”, человек невероятно жестокий и кровожадных, заслуживший прозвище Зубодер за любимый им крайне оригинальный способ пытки. Вот только сейчас он дрожал от ужаса, уставясь на маленькую девочку, спокойно зашедшую в кабинет.

— Обычную — да. А моя необычная. — Это было последние слова, что Зубодер услышал в своей жизни.

Его глаза повернулись в сторону двух его личных телохранителей, сейчас с остервенелостью крошащих друг друга в капусту, а затем опустились на собственную руку с кинжалом, медленно и неотвратимо движущуюся к горлу. Резкий взмах — и все кончено.

Девочка, глубоко зевнув, досмотрела взаимную казнь стражников, а потом развернулась и вышла в начале из кабинета, потом из здания, а после и из чертогов. Отец сказал ей уничтожить одну банду — она выполнила задание. Больше Айниталию ничего не волновало. Кровь местных жителей все равно воняла грязью и обреченностью.

Глава 29

Они почти проиграли, когда Лаз, наконец, перестал баловаться и взялся за дело серьезно. Телекинез был идеален тем, что его действие нельзя было предугадать, не обладая глубокими познаниями в магии. Так что когда челюсти всех семи оставшихся стоять на ногах старшекурсников резко ушли в сторону, словно от удара невидимого кулака, понять, что произошло, смог только главарь шайки. Да и то, вовремя защититься у него уже не хватало ни сил, ни времени. Четырнадцать тел распластались по камню брусчатки в самых оригинальных позах.

Однако и команда магов вышла из боя не без потерь. Черныш и Аватар лежали рядышком, подавая признаки жизни лишь неровным дыханием и стонами, Лазарг привалился к стене, не решаясь покинуть прочную опору, юноше прилетело по голове и сейчас в его глазах все кружилось и вращалось. Эльф тихо всхлипывал, пока Лани перебинтовывала своим шарфом его сломанную руку, уже распухшую и покрасневшую. Из парней один только Варвар держался на ногах, но безостановочно шипел и плевался, перемежая эти действия многоэтажной бранью. За что Лазу нравился язык Кристории — так это за крайне оригинальную и витиеватую ругань.

Девочкам, конечно, досталось куда меньше. Только Штучка получила небольшую травму плеча, когда один особенно дерзкий парень попытался разорвать на девушке платье. Нахал мгновенно получил в спину заряд магического пламени и отправился в нокаут, но из-за большого импульса удара его туша влетела прямо в рыжеволосую красотку. Остальные девочки отделались испугом и крайним истощением.

Лаз оглядел поле битвы. Вывороченные булыжники, лужи непонятно откуда взявшейся воды, подпалины на стенах зданий… все-таки стихийная магия — штука довольно разрушительная, особенно если учесть, что чародеи-новички пока не могли управлять напрямую окружающим миром, как это делал Савойн, вызывая лишь подобие настоящих природных явлений с помощью своей энергии. Будь на их месте хотя бы студенты третьего-четвертого курсов, от окружающих построек могли остаться одни руины. Легко было понять, почему академия тратит такие огромные деньги на ремонтные работы.

— Все целы? — Рыцарь, сам еще не до конца придя в норму, попытался-таки встать, за что тут же и поплатился, больно стукнувшись коленями о мостовую.

— Дурачок, куда же ты лезешь! — Мари подскочила к молодому человеку и помогла подняться, перекинув его руку себе через здоровое плечо.

— Зачем мы вообще это начали? — подала голос Малютка, оглядываясь с каким-то недоумением в глазах.

— Три причины, — Лаз был единственным, кто не чувствовал особой усталости. — Во-первых, они хотели драки, а мы оказались не в том месте не в то время, — говорить, что специально повел группу на запах неприятностей, он, конечно, не собирался. — Во-вторых, они оказались слишком наглыми, чтобы это терпеть. Кстати, третья причина сейчас собирается по-тихому слинять.

Молодой студент военного факультета, на цыпочках продвигающийся мимо кучи тел, дернулся, пару секунд постоял, видимо, соображая, стоит ли бежать или лучше все-таки остаться, а потом резко развернулся и с распростертыми объятьями поспешил к магам.

— Ребята! Вы мои спасители! Если что-то понадобится в академии… — до договорить ему не дали.

— Ничего нам от тебя не надо, — рявкнул Варвар, уже севший на землю и стягивающий рубашку с покрытого синяками тела. — Никто за тебя не дрался. Ты лишь причина. Так что вали. И верни что должен.

— Тогда… тогда просто спасибо вам огромное, — парень как-то резко посерьезнел, с его лица исчезла угодливая улыбочка, а из движений — глупые ужимки. — Я постараюсь больше не встревать в неприятности. Всего вам доброго, надеюсь еще увидимся при более мирных обстоятельствах.

Не дожидаясь ответа, он скрылся за углом здания.

— И ты врешь, малыш, — Джи Даз ткнул волосатым пальцем в Лаза. — Была еще одна причина. Ты. Ты спровоцировал и их, и нас. Иначе все ограничилось бы просто грызней. Я много дрался, я знаю, что говорю. Зачем тебе это?

— Я хотел узнать, что могу сам и что можете вы.

Ответ был совершенно не детским. И будь Лаз дома, он бы никогда не сказал ничего подобного, находясь в спокойном состоянии рассудка. Вот только от академии до Апрада было несколько сот километров. Здесь, кроме Лани, которая доверяла брату даже больше, чем себе, не было никого, кто знал его в обычной обстановке. Так что Лаз решил, что плюнет на предосторожности. Ему надоело прикидываться ребенком, надоело задавать наивные вопросы и с удивленными глазами слушать на них ответы, надоела круглосуточная опека и внимание.

А потому он решил, что не будет особенно скрывать свой взрослый рассудок. Да, тыкать никому этим внос было бы глупо, но и прятать он больше ничего специально не будет. Пусть его считают странным, пусть обходят стороной, пусть тычут пальцем — ему с такими людьми все равно не по пути. Только те, кто смогут принять его настоящего, заслуживают внимания и дружбы. И сейчас был решающий момент.

Конечно, несмотря на то, что его ответ был правдивым, он был далеко не полным. Лаз нарвался на неприятности, чтобы кое-что понять. Драка сама по себе — нисколько не показатель, загнанная в угол, кусается даже крыса, а избить слабого может любая сволочь. Только когда надо драться не за себя, а за другого, становится понятно, кто по-настоящему чего-то стоит. К его большой радости, эту своеобразную проверку прошли все восемь его одногруппников, в Лани он и так не сомневался.

И теперь осталась последняя, самая рискованная часть, от Лаза не зависящая. Примут ли эти люди такое объяснение от девятилетки и примут ли его самого.

Однако реакция была куда интереснее, чем он мог ожидать.

— АХА-ХА! — если голос Варвара был похож на медвежий рев, то его смех вообще нельзя было ни с чем сравнивать. Показательно было уже то, что Малютка зажала руками уши, а Черныш с Клодом дернулись даже находясь без сознания. — Малыш, ты самый интересный человек, кого я встречал! А тебе девять… — тут Джи Даз на секунду замолчал. — Нет, именно потому, что девять! Я думал, что здесь будет скука смертная, но теперь прям благодарен отцу!

— Проверял нас, да? — Аватар, то ли от хохота Варвара, то ли из-за важности момента, приподнялся на локтях. — Жестковато, не считаешь?

Слова были серьезными, вот только на лице парня играла задорная улыбка. Лаз осмотрел всех своих одногруппников. Не считая Черныша, все еще лежащего в отрубе, все они улыбались, с интересом разглядывая странного ребенка. Даже Малютка, поначалу пытавшаяся сохранять на лице обиженную мину, звонко рассмеялась, а за ней засмеялись уже все, каждый на свой лад.

Говорят, что смех без причины — это нехороший показатель, но, с другой стороны, только такой, рожденный не чем-то внешним, а появившийся глубоко в душе, смех, и можно считать по-настоящему искренним. И Лаз рассмеялся в ответ. Сначала Лани, потом Дамия, потом Принцесса, сейчас сидящая в клетке в жилом крыле, и вот, он разом заполучил столько новых друзей.

— Ты, конечно, молодец, — Штучка, отсмеявшись погрозила мальчику пальцем. — Но мы не забудем, что ты нас на такое подбил.

— Да он… — Лазаргу все еще было трудно разговаривать, голова раскалывалась от боли, а перед глазами порхали черные мошки. — Просто маленький дьяволенок!

— Прозвища, да? — Лаз улыбнулся. — Ну, у меня для вас всех тоже есть парочка.

Глава 30

После стычки с старшекурсниками группа Лаза отправилась прямиком в медцентр, благо, у Черныша оказалась с собой карта академии. Получив от магов-лекарей по заряду целительной энергии и выслушав длинную лекцию о правилах поведения в Доме Магии, ребята направились, наконец, поесть.

— Надеюсь на этот раз по дороге в столовую мы не наткнемся на очередную банду агрессивных парней. А, Дьяволенок? — Непонятно, чего в этом вопросе Штучки было больше: юмора или реальной настороженности.

— Обещаю больше не нарываться на неприятности самостоятельно, — Лаз широко улыбнулся. — Если они нас сами найдут, то это уже не моя вина. Меня больше беспокоит, не накажут ли нас за драку…

— Не накажут. — Варвар потер кустистую бороду. — Уже все забыли.

Все-таки этот мир отличался от Земли. И дело было не столько в возможности управлять стихиями, отсталости науки или иной географии. Тут у людей был иной менталитет. Более прямой, более гордый, более упрямый. Убийство не считалось чем-то табуированным, тем более в таких случаях, как тот, что произошел с той свиньей, что домогалась Лани. Ведь с Торуса ничего не спросили не по доброте короля, а именно потому, что никто не считал его действия неправильными. Люди быстрее вспыхивали и быстрее успокаивались, могли начать ссору из-за простого пустяка и стать хорошими друзьями просто выпив вместе пива, могли начать кровопролитную войну из-за смерти какого-то мелкого аристократа и заключить великий мир просто потому, что в этом году особенно удачный урожай яблок.

Так что драка в академии, тем более когда никто сильно не покалечился, была слишком банальной вещью, чтобы даже упоминаться в каких-то отчетах. А потому Лаз и компания могли со спокойной душой поглощать вкуснейшие отбивные, запивая кто фруктовым морсом, кто чем-то покрепче.

Вокруг все тоже праздновали, все-таки сегодня был день официального зачисления и все студенты, от первого до пятого курсов, отмечали это событие как могли. Слышались тосты, удары кружек с пивом и звон бокалов с вином, и наша компания не собиралась сдавать позиции.

— За Дьяволенка!

— За Варвара!

— За Рыжика…

Придуманные Лазом имена приняли не просто спокойно, но даже с энтузиазмом. Одна Лани осталась без прозвища, но это было вопросом времени.

Домой вернулись затемно, к тому же, в начале весны день еще не был слишком долгим. Варвар и Рыцарь что-то фальшиво пели, обнявшись за плечи и переваливаясь со стороны на сторону. Парни хорошо напились, особенно Джи Даз, заливший в себя точно больше трех литров не самого слабого алкоголя. Штучка держалась лучше, но периодически икала и каждый раз извинялась заплетающимся языком, чем очень веселила окружающих. Остальные, если и пили вино, то только в небольших количествах, отхлебывая у старших из бокалов, так что были не пьяными, просто сильно уставшими.

Проводив всех спать, Лаз отправился, наконец, к себе. Как ни странно, у него сна не было ни в одном глазу, видимо в крови еще не до конца улегся азарт сегодняшней схватки. Хотя… можно ли это было назвать схваткой? Его жизнь не была на кону, его родным ничего не угрожало, он в любой момент мог просто сбежать… да и он понимал, что в итоге все-таки победит, даже несмотря на то, что эти ребята были не самыми легкими противниками.

— А нужно ли мне это, Принцесса? — они сидели на крыше утыкающегося в скалу здания. С парой трюков телекинеза аккуратно открыть задвижку на двери чердака было раз плюнуть. — Я хочу защитить дорогих мне людей, это да. Но нужен ли мне этот адреналин в обычное время? И нравится ли мне сам бой или чувство превосходства? Буду ли я испытывать то же самое, встретившись с равным, а может превосходящим меня по силе противником?

Леди-ястреб дернулась и вспорхнула с его плеча.

— Не спится, молодой человек? — немного скрипящий, но твердый и задорный голос раздался прямо у Лаза за спиной.

— Что!? — он ведь постоянно держал активированной сферу обнаружения, к нему нельзя было подкрасться незаметно! Но, обернувшись, он понял, почему проморгал вторженца. — Господин ректор! — Лаз вскочил и склонился в формальном приветствии. Савойн Листер был единственным человеком, кого он по-настоящему уважал. Именно потому, что старик обладал возможностями, ему абсолютно непонятными.

— Полно-полно, — Савойн помахал рукой, словно отгоняя муху. — Там-Таму ты не кланялся, чем же я заслужил такое обращение?

Пару секунд Лаз пытался понять, о ком идет речь. А потом особый стиль речи Базила Бадиса сам собой всплыл в сознании и мальчик не смог сдержать улыбки. Старик, оказывается, тоже баловался раздачей кличек. А еще Лазарис понял, что Савойна не получится обмануть так, как он делал это с родителями. Лисьи глаза видели куда больше, чем чьи бы то ни было.

— Его я могу догнать и превзойти, — он выпрямился, постоял пару секунд, а потом лег на свое место. — А вы всегда останетесь вне досягаемости. Да, в итоге я могу стать сильнее вас, но никогда не смогу по-настоящему понять вашу силу.

— Хороший ответ, — ректор кивнул. — Слышал, вы сегодня наваляли ребятам из низкой группы военного факультета.

— Было такое, — отрицать было просто глупо.

— И как они тебе?

— Если это была только низкая группа, то обучение в Доме Магии определенно находится на высоте. Будь их больше, даже я бы не смог ничего поделать, слишком много мишеней для магии, и мишеней непростых.

— Интересно… — старик улыбнулся одними губами. — Будь на твоем месте кто-то другой, я бы точно решил, что это высокомерие, но ты не кто-то другой. — Лаз знал, что ректор в курсе его… особых обстоятельств, но было странно, что он заговорил об этом вот так. Нужно было прощупать почву.

— В любом случае мне нужно еще очень многому научиться…

— Ой да ладно, — Савойн улегся рядом, уставясь в звездное небо. После его сегодняшнего представления в окрестностях академии еще пару дней не будет ни единого облачка. — Брось эти вежливые замашки, год назад я бы еще поверил, но точно не сейчас.

Все встало на свои места.

— Вы говорили с Торусом, — Лаз не спрашивал, а утверждал.

— Говорил, — в отсветах далеких окон было видно, как старик кивнул. — Твой дед попросил о встрече как только узнал, что ты определен в мою академию. Крайне интересный собеседник.

— И что думаете? — Не стоит волноваться о том, чего не сможешь изменить — как-то сказал земной философ и гуру Далай Лама. И сейчас Лаз был воплощением этого высказывания. В отличие от Торуса, второй по силе маг страны мог раскатать его ко черепице тонким слоем и не поморщиться, что бы он не делал. Так что бояться разговора, который должен был состояться, было бессмысленно.

— Думаю что он не прав, — мальчик почувствовал на себе лисий взгляд. Пристальный, изучающий, расчетливый. — Ты не злой дух, не демон, не порождение тьмы, не тварь из глубин Гиблого океана… — словно потерявшись в собственных мыслях, Савойн замолчал.

— Тогда кто же я по-вашему?

— Хотелось бы знать! — чуть суховатые руки взметнулись к небу, словно пытаясь пробить черный бархат и увидеть, что такое там светит через эти маленькие дырочки. — Как бы хотелось… вот только я боюсь, что правда окажется выше моего понимания. А ложь я слышать не хочу. Проблема, как говорится, на лицо!

Лаз промолчал.

— Я знаю, что ты не зло, малыш. Иначе не колеблясь убил бы тебя, несмотря на все те волшебные перспективы, что несет твое взросление… Именно из-за всех этих перспектив. Но я также знаю, что в тебе есть это зло, и зло более сильное, чем во многих.

— Вы правы, — он продолжал смотреть на звезды, изредка закрываемые силуэтом Принцессы, оставившей двух людей наедине со своими людскими разговорами.

— Рад, что ты этого не отрицаешь, иначе этот разговор был бы честным лишь в одну сторону. Скажи мне, — Лаз буквально физически ощутил взгляд этих светло-серых глаз. — Ты можешь его сдерживать?

— Пока да.

Молчание длилось почти минуту.

— Сколько продлится это “пока”?

— Я не знаю, — Лаз закрыл глаза и, уже привычным методом, отточенным до автоматизма, заглянул в свое внутреннее Я.Оно было там. Извивающееся, голодное, черное и жутко, безумно чужое. И оно стало больше. Намного больше. — Пять лет? Десять? Без малейшего понятия.

Снова тишина, прерываемая лишь далекими криками пьяных студентов, отмечающих поступление.

— На что это похоже? На что похоже зло? — голос Савойна дрожал от исследовательского азарта. Старый чародей, посвятивший магии всю жизнь, сейчас был похож на земного алхимика, вплотную подошедшего к созданию философского камня.

Вот только это стало его первой и единственной ошибкой. Лаз почувствовал, как тает, словно выпавший летом снег, его уважение к Савойну. Не как к магу, нет. Как к человеку. Лазарис понял: заигравшись в высшую магию и погрязнув в дрязгах высшего света, высший маг все-таки утратил кое-что критически важное. В мальчике перед ним ректор видел лишь интересный объект изучения, да, спрятанный в теле ребенка, но это было вторично. Оценивая Лаза, старик думал в первую очередь об интересах магии, потом — о своих интересах, интересах Кристории, интересах академии… интересы самого мальчика плелись где-то далеко в хвосте этого списка. А ведь он, в этом старик нисколько не лукавил, не считал Лазариса какой-то темной тварью. Да, очень странным, но все-таки ребенком. Было бы это не так, считай Савойн своего ночного собеседника бесчувственным монстром, как думал Торус Рамуд, это было бы даже логично. Но так? Нет.

А вместе с уважением из Лаза уходили все те барьеры, что он старательно возводил вокруг запретной темы. И вырывалось на волю то, что он хотел, но боялся сказать вслух с того самого дня, когда почти три года назад впервые ощутил собственную душу.

— Вы видите звезды, господин ректор? — Лаз так и не повернул голову. И старик, повинуясь его словам, тоже поднял глаза. — Вы ведь знаете, что они там есть. И даже в облачную ночь, смотря в небо, вы все равно чувствуете их свет, невидимый, но доходящий до земли каким-то особым, магическим образом. Понимаете о чем я?

— Понимаю.

— А теперь представьте, что в такую ночь вам вдруг пришло осознание, что там, в высоте, звезды просто пропали. Что больше никогда, от этого мига и во веки веков не будет в этом мире звезд. Ни одной. И луны не будет. И солнца. Что там, за подсвечиваемыми огнями городов облаками, воцарилась тьма, вечная и бесконечная. И только вы один на всем белом свете знаете эту жуткую правду.

— Остановись, мальчик… — Савойн привстал на локте, пристально глядя на Лаза, но тот уже не слушал.

— Люди живут: рождаются, умирают, пьют молоко матери, воду, мочу, вино, спят, дерутся, трахаются, управляют странами, пасут отары овец, смеются, плачут, ненавидят, любят, делают тысячи и миллионы каких-то своих дел, важных лишь им одним просто потому, что иначе их существование, как им кажется, будет поставлено под угрозу, а в вашей голове молотом отдается простая как мир мысль: это все бесполезно! Ведь перед нависшей над всем сущим тьмой уже не будет важно, кто чей сын, кто чей брат, враг, друг, любовник, кто кого убил и кто кого родил, кто умер и кто воскрес, кто жил праведно и кто грешил, все полетит к херам когда рассеется этот тоненький облачный слой!

Он уже кричал. Из глаз текли слезы, горло скребло наждачкой, в груди застыл огромный неподвижный ком из всего того, что копилось в нем все эти годы, он не мог и не хотел останавливаться, изливая душу не столько Савойну, сколько молчаливым и понимающим пустоте и ночи.

— Я не знаю, сколько он еще продержится, Савойн Листер, высший чародей Кристории и ректор Дома Магии! Не знаю, сколько осталось мне жить в здравом рассудке, не знаю, что произойдет после того, как эта тьма выльется в мир! Я живу с этой тьмой бок о бок с самого рождения, я вижу ее каждый день последние три года и с каждым разом она все больше и страшнее! А вы, такой умный, такой сильный, такой мудрый и понимающий, хотите знать, на что это похоже!?

Хотите знать, на что похож топор палача, висящий над твоей шеей ежеминутно и ежесекундно, хотите знать, на что похожи сны, полные кошмаров и ужасов, хотите знать, на что похожа жизнь, с которой готов распрощаться в любую секунду лишь чтобы не допустить катастрофы!?

Благодарите всех богов во всех мирах, господин ректор, что вы никогда не узнаете, на что это похоже и доживете свою жизнь в мире и покое на тепленьком местечке, полученном по праву рождения! Благодарите великий свет и забудьте про тьму, потому что, клянусь вам своей жизнью, я сделаю то, что должен сделать, когда придет нужный час!

Видите вот это, господин ректор!? — тонкий палец указал на широкую и толстую пластину, закрепленную сзади у мальчика на голове. Они оба уже давно стояли на ногах, Савойн в полном шоке от происходящего, Лаз в бессильном гневе на эту жизнь и на старика, задающего идиотские вопросы. — Эта деталь поддерживает мою голову в устойчивом состоянии, а еще, при определенных условиях, она выстрелит в череп семь коротких шипов, которые мгновенно оборвут мою жизнь. Скажите, вы действительно хотите знать, на что похожа ТАКАЯ жизнь!?

Эта тишина не походила на предыдущие. Звенящая, почти физически ощутимая, казалось, ее можно черпать ложками, в ней было тяжело дышать и невероятно больно говорить.

— Не хочу… — Савойн словно разом постарел лет на сто.

Вместо бодрого старика напротив Лаза стояла древняя развалина, дряхлая и трясущаяся. Он искренне думал, что готов к любому ответу на свой вопрос. Вот только оказалось, что это даже близко не правда. Второй по силе маг Кристории боялся. Дико боялся ощутить то, что описывал Лаз. Ему казалось, что в мире не осталось вещей, которых он может по-настоящему бояться, но вот он, Савойн Листер, девяностолетний высший маг, трясется от ужаса, услышав слова девятилетнего малыша.

И это было самым большим ударом. Не сам страх, а осознание собственной слабости. Понимание того, что другой человек, ребенок, пусть даже он был максимально необычным, но все-таки ребенок, каждый миг переживал то, что он боится почувствовать даже на этот самый миг, было худшей пыткой в жизни Савойна. — Ты больше не должен мне кланяться… — он на секунду замялся, не узнав собственный голос, таким он стал слабым и сиплым. — Я этого не заслуживаю. Прости меня…

Ветер поднял тело высшего мага в воздух и унес в сторону главного здания Дома Магии.

Лаз тяжело дышал, пытаясь понять, что только что произошло. На плечо опустилась Принцесса, щеки коснулась мягкость оперения.

— Пошли-ка спать, красавица… — чуть покачнувшись, он поплелся в сторону чердачной дверцы. — Это была длинная ночь.

— К счастью, пока что звездная. — Добавил Дьяволенок, закрывая за собой люк.

— Вот теперь мне его тоже жалко.

— Не смей его жалеть. И никто из вас не должен.

— Почему?

— Потому что жалость к тому, кто не прекратил борьбу, равносильна оскорблению.

Глава 31

— Добро пожаловать на вашу первую лекцию по технике создания образов, — серые глаза Савойна пробежались по толпе, но встретившись с пристальным взглядом Лаза ректор тут же уставился в сторону. — Кхе… Я расскажу вам о том, без чего невозможен ни один настоящий маг. Если есть какие-либо вопросы, можете спросить сейчас, пока я не начал.

В небо взметнулась рука студента средней группы.

— Господин ректор, что такое образ?

Окружающие уставились на парня как на полного идиота, но Савойн ответил максимально терпеливо:

— Это я как раз и собираюсь рассказывать в ближайший час. Вопросы кроме этого? — пару секунд подождав, старик продолжил. — Как стихийники, так и псионики, все мы используем для заклинаний собственную душу. Немного по-разному, но все-таки.

Принцип псионики таков: прикажи миру и он подчинится. Принцип же стихийной магии следующий: попроси мир и он исполнит просьбу. Оба подхода имеют свои плюсы и минусы, но сейчас мы об этом не будем. Нам важно понимать, что чем четче вы выражаете свои приказы или желания, тем эффективнее будет в итоге заклинание. Это первая половина того, чему мы будем учиться.

Вторая половина немного сложнее и ценна больше для стихийных магов. Хотя псионики тоже могут почерпнуть в этом что-то для себя. Идея в том, что все в нашем мире имеет свой уникальный энергетический рисунок. Люди, камни, деревья, огонь — все это обладает собственной энергией, присущей только человеку, камню, дереву или пламени. А магия, по своей сути — это процесс подражания, чародей, используя энергию своей души, как бы пытается скопировать нужный рисунок и в результате, если все сделано успешно, получается заклинание. И чем точнее подражание, тем сильнее будет магия.

Это немного сложно, я покажу на примере, — наблюдая чуть отсутствующий взгляд на лицах большинства студентов, Савойн зажег на ладони двухметровый язык пламени. — Вот это заклинание огня, простейшее, самое банальное, все здесь, кто обладает нужным родством, могут его повторить, может, разве что, в чуть меньших масштабах.

В толпе раздались тихие шепотки.

— А вот у нас есть мишени, — палец ректора уткнулся в четыре толстых металлических листа, установленных в паре десятков метров. Занятие проходило на открытом воздухе в небольшом каменном амфитеатре, так что риска возгорания почти не было. — И вот что будет, если я попробую использовать обычное заклинание, лишенное каких-либо образов кроме образа самого пламени.

Взмах руки отправил огненный сгусток в полет. Однако уже через пару метров стало видно, что заклинание начинает терять силу. До металла добрался лишь небольшой огонек, оставивший на полированной поверхности лишь копоть.

— Не впечатляет, согласитесь, — Савойн улыбнулся. — Идем дальше. Это заклинание с использованием базового, или, как это называют в научных работах, концепционного образа. — Над ладонью старика снова зажглось пламя, но оно было значительно меньше, более сконцентрированным и напоминало скорее красно-желтый мыльный пузырь, чем нормальный огонь. Лаз без труда узнал такой популярный в книгах и играх Земли фаэрбол. — Это заклинание использует ровно столько же энергии, что и предыдущее. Однако из-за использования образа шара в его создании, его структура стала куда прочнее. Проверим его в деле.

Как и следовало ожидать, фаэрбол долетел до мишени почти целым. Стальная плита дернулась и, когда пламя пропало, стал виден проплавленный на несколько сантиметров участок в центре плиты. Из толпы послышались одобряющие выкрики и аплодисменты.

— Согласитесь, образ сильно помог, — Савойну явно нравился этот процесс и только присутствие Лаза не давало старику забыться в приятном чувстве собственной крутости. — Дальше идет продвинутый или предметный образ. Я буду использовать образ иглы.

На этот раз пламя было ярко-желтым, сжатым в подобие короткого копья, висящего над рукой ректора в опасной близости от его волос. Конечно, созданное из его же души заклинание не могло навредить Савойну, но смотрелось это опасно.

И не только смотрелось. В металлической плите осталась проплавленная дыра диаметром в десяток сантиметров. И если бы маг вовремя не развеял чары, пострадала бы еще и стена за пластинами. Аплодисменты были куда громче, если фаэрбол могли создать многие, то подобное было пока для первокурсников лишь мечтой.

— Некоторые маги, к сожалению, всю жизнь не могут продвинуться дальше предметного образа, — Савойн картинно вздохнул. — Это не вопрос потенциала, но лишь понимания, так что я надеюсь, что среди вас таких не будет. Потому что следующий тип образов самый мощный и самый красивый. Они называются предельными или живыми. И для их использования нужно очень и очень постараться.

На секунду старика окутало светло-серое сияние, в котором не было обычной магии. Когда все прекратилось, Савойн нисколько не изменился внешне, но вот его энергетический отпечаток резко перестроился. Стал сильнее и ярче. В мозгу Лаза провернулись шестеренки — именно это и называлось магией трансформации. Его первое занятие по этому предмету было через два дня, так что он уже не особенно волновался, но любопытство все равно съедало мальчика изнутри.

Савойн, тем временем, протянул руку к студентам.

— Смотрите внимательно.

Поначалу ничего не происходило, но через несколько секунд из ладони старика словно что-то высунулось. Поначалу неопределимое, маленькое, оно, тем не менее, быстро росло и вскоре уже было видно: это миниатюрная птичка. Длинные ножки, хохолок на голове, тонкая шейка. Вроде журавля или аиста, но более нарядная. Слишком большой она не стала, остановившись на высоте ладони. Вот только Савойн был прав. Она была по-настоящему живой. А еще она вся состояла из пламени.

Огненный журавлик забавно крутил головой, чистил перышки, переминался с ноги на ногу, полностью игнорируя окружающий мир.

— Живой образ, — старик говорил тихо, явно предельно сосредоточенный на своем маленьком питомце, — не обязательно должен брать за основу животное или вообще что-то живое. Это может быть дерево, океан, наполненный людьми город. Можно даже использовать в качестве образа обычный булыжник, если достанет мастерства. Разница между этим типом образов и другими в том, что магия из подражания превращается в создание. Эта малютка — не подобие реальной птицы, это мое личное творение, частичка моей души, превратившаяся в нечто самостоятельное, пусть мне и подконтрольное. И такая магия — наиболее разрушительна.

Журавлик сорвался с ладони Савойна и неспешно полетел к мишени. Это смотрелось мило, даже забавно, птичка не выглядела даже немного опасной, вот только Лаз мог увидеть невероятно сконцентрированную энергию, скрытую внутри маленького огненного существа. Впервые он ощущал нечто подобное… вернее не так. Впервые вне собственного глубинного Я, где пряталась огромная черная амеба. Как и сказал ректор, заклинание, основывающееся на живом образе, являлось самым настоящим кусочком души мага, а значит и плотность энергии внутри него равнялась плотности души чародея.

И кусочек души высшего мага произвел поистине катастрофический эффект. Стальную плиту смело как щепку, в земле образовался трехметровый кратер, а до рядов студентов долетела волна обжигающего пламени, настолько горячего, что было невозможно держать открытыми глаза.

Представить, что вот ЭТО и то пламя, что Савойн создал первым, содержало одно и то же количество энергии, было очень сложно.

На этот раз сцена потонула в реве оваций. Аплодировали даже псионики, которым повторить подобное никогда не доведется. Только Лаз сидел тихо, размышляя над тем, о чем не мог подумать ни один присутствующий.

Да, псионики не могут использовать такие вот живые заклинания. Но ведь, как он решил сам для себя, две половины магии должны иметь равные перспективы и возможности. А тогда…

Что он сам мог сделать с частичкой собственной души?

Глава 32

Курс начальной трансформации. Эти три слова снились Лазу последний год каждую ночь. И вот, он, наконец, здесь.

Так как на этом занятии не предполагалась практика или демонстрация разрушительной магии, аудитория находилась под крышей. А еще этот курс был недоступен для студентов низкой группы, так что мест занято было на треть меньше, чем на занятии Савойна.

— Садитесь! — громкий голос разнесся над головами. Студенты оперативно заняли места и воцарилась почти полная тишина.

На этот раз преподавателем была женщина. Высокая, пожалуй даже выше Лазарга, спортивного телосложения, с коротким ежиком черных волос и колючим взглядом ярко-синих глаз, она бы не затерялась ни в одной толпе.

— Здравствуйте, студенты, — голос ее был под стать внешности: сильный, резкий, почти острый. — Меня зовут Роам Зин и я буду вашим преподавателем курсов трансформации, начального на первом и втором году, среднего на третьем и четвертом и старшего на пятом. Каждый из вас прошел проверку лично ректором Савойном Листером, так что я могу не сомневаться: то, что я буду вам здесь рассказывать, не попадет не в те руки. Также, я уверена, что никто из вас пока не знает, чему я буду вас учить. Причина такой строгости в том, что, в отличие от всех остальных курсов в этой академии, трансформация как подтип магии считается козырной картой нашей страны и не должна просочиться наружу. Наказание за распространение этой информации — в лучшем случае тюрьма. Так что, я надеюсь, что вы будете благоразумны.

Эта тирада отдавалась эхом в идеальной тишине аудитории. Только теперь студенты поняли, как серьезно их теперешнее положение.

— Профессор Зин! А можно вопрос!? — с дальних рядов поднялась девочка.

— Говори.

— Нам вообще ничего нельзя рассказывать? То есть я не могу сказать маме, чему меня тут учат? — Лаз с удивлением заметил, что уголок рта женщины изогнулся в подобии улыбки.

— Можешь, конечно. Запрет распространяется на подробности самой магии, тонкости ее использования и так далее. Я тебя уверяю, все остальное, что ты могла бы рассказать маме, иностранной разведке уже давным-давно известно. Так что скрывать нет никакого смысла, — лицо профессора снова приняло вид восковой маски. — Еще вопросы, пока мы не начали? Отлично.

Лаз чуть ли не лег на парту, весь обратившись в слух. И послушать было что.

— Вы, конечно, уже знаете, что в нашем мире есть физический слой, то есть все то, что нас окружает: стены, дерево столов, вы сами и ваши однокурсники, воздух вокруг вас, огонь свечей… словом, материальная часть. Также у всего этого есть другая часть, состоящая из магической энергии. Обычно два слоя взаимодействуют лишь опосредованно, и вмешательство мира магии в мир физический как раз называется магией. Однако также существует тип энергии, никоим образом не взаимодействующий с двумя другими. Уровень этой энергии везде одинаков и на нее нельзя повлиять никакими известными нам методами. Кроме одного. Ее можно поглотить.

Ответом профессору была недоумевающая тишина.

— Ладно, давайте я продемонстрирую.

Одним отработанным движением она отщелкнула застежки на преподавательской мантии. Больше всего ее наряд походил на облачение египетских мумий. Широкие, судя по всему, эластичные бинты оборачивали тело женщины с ног до груди, оставляя свободными только руки ниже локтей и шею. Крайне странная одежда, но уже через несколько секунд стало понятно, зачем она нужна.

Роам Зин окуталась густым синим туманом. Кроме цвета он отличался от того, что использовал Савойн, лишь плотностью. Но даже сквозь почти непроглядную дымовую завесу было видно, как тело профессора начало меняться.

Укорачивались ноги, удлинялись руки, все тело становилось массивней и крепче, а на том месте, где раньше было лицо, стремительно вырастала скалящаяся звериная пасть. За четверть минуты женщина превратилась в нечто среднее между псом и гориллой, и пусть стала ниже почти на голову, в весе явно прибавила не меньше тридцати килограммов. Вот тут и пригодилась странна одежка: обычная ткань, в отличие от тянущихся бинтов, уже давно порвалась бы на разросшихся мускулах.

Если бы находящиеся в аудитории студенты не видели процесса трансформации, то точно бросились бы наутек. Даже так, многие девочки оглушительно завизжали, а парни, кто постарше, начали грубо материться, стараясь руганью подавить страх. К счастью, Роам Зин держала эту форму лишь несколько секунд, после чего снова вернулась в человеческий облик и надела обратно мантию.

На лицах девяноста девяти процентов студентов читались… сложные эмоции. Страх, отвращение, непонимание, смешивались в разных пропорциях, превращая лица ребят в сюрреалистичные маски. И только один человек во всей аудитории пребывал в полнейшем восторге. Конечно, это был Лаз. Ему было плевать на длинные когти, острые зубы и раздвоенный язык. Он смотрел дальше и понимал, что нашел свой личный священный Грааль. Нашел способ получить себе нормальное тело. А клыки… скорее всего это опциональная функция, но даже если нет — ему было все равно.

— Отлично! Я рад его энтузиазму.

— Я говорил вам, Хозяин, эта магия мира Монарха придется парню по душе.

— Ты был прав, Идол, ты был прав. Но меня все-таки не покидает один вопрос.

— Какой же, Хозяин?

— Если это магия мира Монарха, то почему она так называется?

— Аха-ха-ха!

— То, что вы видели, называется формой Зверя. Она не обязательно выглядит так, как моя, в большинстве случаев маги используют куда более простые версии, никак внешне не проявляющиеся, — Роам Зин уселась за стол и оглядела студентов, все еще пребывающих в каком-то ступоре. Правда был один мальчик, смотревший на нее восторженными глазами, смотревший так пристально, что это не могло не смутить. Женщина посчитала за лучшее пока его игнорировать. — Кхем… да. Форма Зверя. Соответственно, энергия, использующаяся для ее создания, называется энергией Зверя.

Суть, на самом деле, довольно проста. Поглотив часть этой энергии, ее можно смешать с собственной душой, после чего получить возможность создать форму Зверя. Ваша душа напрямую связана с вашим же телом, так что, используя смесь двух энергий можно влиять на организм мага через его душу. Чем больше энергии поглощено — тем больше изменений можно внести. Такие маги, как я, использующие для магии трансформации почти всю свою душу, называются, что логично, Зверями. Это дает огромные физические возможности и еще множество преимуществ, о которых я расскажу позже, но как плата моя стихийная магия, несмотря на высокий потенциал, едва сильнее вашей.

Обычные же маги используют форму Зверя для лучшего контроля магии. Дело в том…

Лаз сидел в своей комнате перед распахнутым окном и пытался почувствовать в окружающем мире ту фантомную энергию, о которой им сегодня рассказывала профессор Зин. По ее словам, это как услышать водопад, прожив рядом с ним всю жизнь — мозг должен начать замечать то, что научился отфильтровывать с самого рождения. “Она всюду, проходит сквозь вас, а вы даже не замечаете”, — объясняла женщина. Нужно было сделать прямо противоположное тому, что требовалось при управлении обычной энергией. Не погрузиться в свое Я, а наоборот, вывести восприятие вовне, ощутить все вокруг себя, попытаться “коснуться” каждого предмета вокруг, даже самого воздуха, и если найдется такая субстанция, с которой не получится вступить в контакт обычным способом, значит успех достигнут.

Уж в чем-в чем, а в обнаружении Лаз был профессионалом. Сфера контроля сжалась до минимума, чтобы повысить чувствительность, и мальчик замер, вслушиваясь в мир вокруг себя.

Это… не потребовало вообще никаких усилий. Он думал, что тут-то будет подвох, что по закону подлости именно он и не сможет почувствовать таинственную энергию Зверя, но все прошло в прямом смысле идеально. Уже через полчаса сфера контроля стабильно фиксировала нахождение в окружающем мире некой субстанции, неопознаваемой обычной магией. В отличие от обычной энергии, нейтральной и бесцветной, эта была какой-то непокорной и имела во внутреннем видении Лаза темно-красный оттенок. Еще через час ему удалось, особым образом используя энергию собственной души, коснуться крохи этой субстанции. А еще через пятнадцать минут эта кроха уже стабильно, пусть и медленно, двигалась в его сторону, готовая исчезнуть в черной кляксе души.

— Глотка!

— Знаю, Хозяин, теперь моя очередь.

— Именно. Не испорть все, нужно не поглощать эту энергию, а направлять в душу мальчишки! Сейчас не время думать о еде!

— Я понимаю, Хозяин.

— Монарх.

— Да, Хозяин!?

— Отличная работа, благодаря твоей сущности парень идеально совместим с этой силой.

— Спасибо, Хозяин!

— Зверь.

— Да-аха… да, Хозяин?

— Прекращай ржать. Твое имя в названии энергии вовсе не значит, что можно бесить Монарха так долго. Вы ведь подеретесь в итоге, а разнимать вас мне.

— Хорошо, Хозяин…

— Ну и хорошо. Продолжим.

Черная амеба заглотила капельку энергии Зверя с какой-то животной жадностью. И сразу Лаз почувствовал, что небольшой кусочек его души, совсем крохотный, но все-таки вполне ощутимый, стал немного иным. В непроглядной тьме проступили красные пятнышки, а сам кусочек словно бы отделился от основной кляксы. Он больше не мог его использовать, чтобы влиять на окружающий мир, черная с красным точка банально не отвечала на команды.

Однако ему это было и не нужно. Дико обрадованный тем, что его мечта о нормальном человеческом теле превратилась во вполне осуществимую цель, Лаз продолжил выхватывать из окружающего мира частички энергии Зверя, не замечая, что почти половина энергии из собираемых им крох бесследно исчезает в черноте.

Глава 33

Лаз был в прекрасном настроении. Объем измененной энергией зверя души неуклонно рос, скоро, уже очень скоро он сможет провести первые изменения. Сердце, в кои-то веки, было спокойно и умиротворенно, а в разуме он уже строил планы по перестройке своего больного и немощного тела. А потому на занятие он шел, мурлыча под нос что-то из музыки старого мира. Да, может не самое веселое и мелодичное, за такое родное…

Зло надевает маски пророков и вождей,

Зло продает нам сказки и никаких идей,

Но еще с Колой и попкорном испытай на себе

Как быть всегда покорным одной большой судьбе.

Рядом, рядом, рядом, рядом взяли в кольцо враги,

Ядом, ядом, ядом, ядом травят тебе м…

— Что поешь?

— Лани! — девочка, воспользовавшись тем, что Лаз по причине душевного спокойствия не стал активировать сферу контроля, успешно подкралась к брату и ткнула в бок.

— Догоняй! — звонко рассмеявшись, она унеслась вперед, прижимая к груди толстенькую книжечку.

— А ведь опять до полночи читала свои романчики… — мальчик усмехнулся, но скорости не прибавил, не то было настроение. — Клянусь всеми сказками Ананси, как она умудряется?

Пройдя еще пару шагов, Лаз вдруг замер как вкопанный, а потом громко расхохотался, чем, должно быть, перепугал окружающих. Ему точно было здесь хорошо. Старая привычка поминать по поводу и без земных богов, исчезнувшая после нападения на Лани, обнаружила себя снова. И это был хороший знак.

Здесь пропоют как надо про веру и народ,

Здесь мудрецам не рады, а рады тем, кто врет,

Бог простит, Дьявол не заметит, выходи из игры

Ты, а другим не светит, они не так хитры.

Рядом, рядом, рядом, рядом взяли в кольцо враги,

Ядом, ядо…

— Не отставай, Дьяволенок! — Лазарг пронесся мимо, хлопнув Лаза по плечу.

— Не дают допеть куплет! — притворное возмущение исчезло также быстро, как и появилось. Энергия послушно потекла к железным мускулам Лапки и маленькая фигурка рванула вдогонку.

— Слышал, говорят, Лакнийцы упустили какого-то особо опасного преступника.

— Что-то такое было, ага. Он типа детей убивал и ел.

— Ты совсем идиот? В такое верить! Никого он не ел, просто укокошил кучу народу, одну деревушку, говорят, вырезал. Страшное дело.

— Прямо подчистую, что ли?

— Точно тебе говорю, никого не пощадил. Он явно спятил.

— Согласен. А он кто? Маг?

— Хуже. Будь он просто магом, это было бы куда проще. Он Зверь.

— Стоп-стоп-стоп! Я, может, не все в мире слышал, как некоторые, но что только у нас в Кристории Звери есть, даже я знаю.

— В том-то и дело, что он отсюда. Говорят, в детстве подавал надежды, был сильным магом, а потом у него снесло кукушечку.

— Ничего себе…

— Ты еще самого главного не слышал. Я вчера слышал, что его в наших краях видели. Он из Лакнии на родину рвется.

— Не пугай меня!

— Ты вообще стражник или кто? Я просто время хочу убить, нечего тебе париться о каких-то левых маньяках.

— Ага. А теперь по всем законам страшных историй, этот самый убийца должен выйти из-за дерева и нас обоих порешить.

— Ну почему же обязательно из-за дерева? Я, друзья мои, не настолько банален.

Курс теории энергии души вел единственный человек в академии, способный назвать Савойна Листера младшим. Профессору Атраксу Сатовалю через пару лет должно было стукнуть сто. И несмотря на свой, мягко говоря преклонный возраст, он все еще довольно бойко вел лекции, иногда шутил, при чем вполне удачно, заигрывал со студентками и порывался пить со студентами, хотя по личному распоряжению ректора старичку ни в одной столовой академии не наливали ничего крепче виноградного морса.

И, конечно, его лекции были горячо любимы всеми курсами, потому что, во-первых, профессор Сатоваль по-настоящему интересно рассказывал, а во-вторых, всегда был не против отложить основную тему занятия и просто поговорить со студентами почти на любые отвлеченные темы. По академии до сих пор ходила история о том, как семь или восемь лет назад с занятия профессора Сатоваля, стоявшего последним в расписании, студенты разошлись только под утро, когда надо было идти на новые лекции, так заслушались рассказами старичка о делах давно минувших дней.

Однако, чтобы отвлечь Атракса от основной темы занятия, нужен был определенный навык. И среди первокурсников этим навыком лучше всех владел Лаз.

— Профессор! — его звонкий голос сбил Сатоваля с мысли и старик, чуть поморщившись, обернулся к мальчику. — Вы верите в какого-нибудь бога?

— Бога? Знаете, молодой человек, это и правда интересный вопрос, — по рядам прошлась волна разочарованных вздохов: те, кто ставил на то, что Лаз на этот раз провалится, расставались с деньгами. Никто не понимал, как именно девятилетний ребенок каждый раз задевал своими наглыми вопросами тонкие ниточки воспоминаний в голове Атракса, но у него получалось минимум четыре раза из пяти. — Как-то в молодости я проходил стажировку в Нерии и там встретил одного крайне занимательного персонажа…

Нет, конечно Лаз не срывал каждое занятие профессора Сатоваля, хотя бы потому, что ему было интересно то, что старичок рассказывал. Но в такой день, когда за окном в зените стояло жаркое солнце, пробиваясь в аудиторию столбами мельчайших пылинок, когда всего через полторы недели должны были начаться летние каникулы, вторые по длине в году, когда все промежуточные экзамены уже сданы, было бы настоящим упущением просидеть больше часа, слушая о тонкостях взаимодействия души с твердыми материалами.

— Старичок, как всегда, на высоте! — Аватар, улыбаясь от уха до уха, спрыгнул с верхних уровней аудитории прямо перед Лазом и остальными.

— Ты чего так светишься? — Рыжик настороженно уставилась на брата.

— Ну… — было видно, что ему самому не терпится поделиться радостью, но хотелось, чтобы его об этом кто-то спросил. Все тут же сосредоточенно замолчали. — Да ну вас… Я закрыл последние долги! Теперь я свободный человек до начала занятий!

— Супер! — Штучка подошла последней, теперь высшая группа первого курса факультета магии была в полном составе. — Кто-то еще остался должником?

— Клод был последним, — Лаз покачал головой. — Даже Варвар все сдал еще неделю назад.

— Чё это “даже Варвар”? — Джи Даз хотел было возмутиться, но потом осознал невозможность нахождения хотя бы одного аргумента в свою защиту. — Ладно. Да, даже я все сдал.

— Теперь мы все можем со спокойной душой отправляться на каникулы!? — Рыжик едва не подскакивала от возбуждения.

— Именно так. И у меня есть отличное предложение, куда отправиться, — Рыцарь взял слово. — Давайте поедем в мою деревню. Она между великими озерами, прекрасная природа, свежесть, всегда есть где искупаться.

— Я за!

— Я тоже!

— Ага.

— Вперед купаться!

— Надо у родителей спросить, но, думаю, мне тоже разрешат.

— А я у отца спрашивать не стану. Хватит с него, что я не последним сдал экзамены.

— Нас тоже должны отпустить.

— Вы как всегда, все решили без меня, да?

— Ладно тебе, Черныш, в итоге все ведь получается отлично!

— Это как в первый раз, когда я потерял сознание от удара в челюсть, или как во второй, когда чуть не свалился с обрыва, или как в третий, когда за нами гонялась стая волков!?

— Могу тебя заверить, что в этот раз все будет нормально. Рыцарь же не просто так нас туда зовет, у него наверняка все продуманно.

— Дьяволенок прав. Тим, это самое спокойное место во всей стране.

— Ладно уж…

— Отлично! Мы едем купаться!

— Идол.

— Да, Хозяин?

— Это часть твоего плана?

— Ну вы же сказали, встряхнуть его разочек до основных событий.

— Сказал, да. Значит это оно. Не слишком ли жирную мишень ты выбрал?

— По нашим прогнозам, он почти наверняка победит. Со сложностями, тут бесспорно, но победит. Подсылать нашему парню безнадежных противников было бы странно.

— Твоя правда. Встряска. Нужна встряска, а встряска слабой быть не может. Отлично. Держи меня в курсе.

— Конечно, Хозяин.

Глава 34

— Три.

— НЕ-Е-Е-ЕТ!

Озеро Анм, расположенное к северу от Апрада, было самым крупный пресноводным водоемом в стране и одним из самых популярных мест отдыха. Люди приезжали сюда, чтобы сбежать от городской суеты, купаясь в кристально чистых водах, сидя на берегу с удочкой или просто проводя дни в праздном безделии.

Два меньших брата Анма, озера Тарис и Илис, названные в честь величайших королей прошлого, были куда спокойнее. Причиной тому был непосредственный указ дворца, изданный почти сто пятьдесят лет назад: объявить местность вокруг этих водоемов заповедной зоной, дабы почтить память предков.

В результате Тарис и Илис окружали только редкие деревеньки, в которых проживали коренные жители этого района. Одна из таких деревенек и была родиной Лазарга.

На место компания прибыла, сопровождаемая внушительной процессией: кроме целой кареты с вещами (девушки не преминули взять в это захолустье минимум по паре вечерних платьев), присутствовали несколько слуг и даже пара телохранителей. Джи Даз, несмотря на то, что его личность полностью соответствовала прозвищу, был частью древнего аристократического рода, бывшего едва ли не старше самой Кристории, так что без охраны его не могли оставить.

Встретили высший класс первого курса факультета магии с распростертыми объятьями: местные жили одной сплоченной семьей, так что успех Рыцаря на вступительных испытаниях этой зимой праздновали всей деревней, а друзья Лазарга автоматически становились друзьями каждого жителя.

Гости получили маленькие, но уютные домики, праздничный стол из всего, что могли предложить окружающие деревню леса и поля, а также бесконечное количество радушия и внимания. Озеро Тарис находилось в паре километров, так что и возможность искупаться в летнюю жару имелась в шаговой доступности. И что самое приятное, они были тут практически одни. Лишь раз с другого берега им помахала высокая фигура, да и то почти сразу исчезла в зарослях.

— Ух, хорошо! — Штучка была бы шикарна даже в нищенском рубище, так что облегающий купальник, пусть и закрытый, смотрелся на девушке просто божественно. — Дьяволенок, точно не хочешь искупаться? Снимай свою эту Лапку и давай к нам!

— А потом все оставшиеся каникулы лежать в доме с ожогами? — Альбинизм, кроме специфичного цвета глаз и волос, одарил Лаза крайней чувствительностью к Солнцу. Тем более такому жаркому. — Нет, спасибо. Мне и отсюда открываются великолепные виды.

— Маленький проказник! — красавица надулась и сложила руки под идеальной грудью. — Нет, так не пойдет. Лани, плесни-ка в него!

— С удовольствием!

За эти полгода они научились очень многому. Отчасти в этом была заслуга самого Лаза: видя, с каким старанием занимается девятилетний ребенок, остальные просто не могли себе позволить отлынивать. Так что, столкнись сейчас их компания с тему старшекурсниками — победила бы даже не вспотев. Так что для Лани, которой только-только исполнилось четырнадцать, провернуть нечто подобное было довольно просто. В разлегшегося на шезлонге мальчика отправилась большая капля размером с человеческую голову.

Вот только сам Лаз продвинулся куда дальше. Водяной сгусток, уверенным курсом летевший к цели, в метре от лежака словно наткнулся на невидимую стену, лопнув красочным фонтаном брызг. Будь это магия воды, телекинез был бы бесполезен, но Лани зачерпнула реальную жидкость из озера, так что такой трюк оказался успешен.

— Нечестно! Я тоже так хочу! Как ты это делаешь? — Малютка застучала по мелким волнам кулачками.

— Уже тебе тысячу раз объяснял, — Лаз лениво закрыл глаза, а в воздух из озера поднялась точная копия капли Лани. — Представь, что ты создаешь из телекинеза форму для жидкости.

— А я тебя в тысячный раз спрашиваю: какой это образ? Я могу представить колбу с жидкостью, но ведь ты с этой водой можешь делать что хочешь. Не понимаю как!

— Могу, — с хитрой улыбочкой на лице и так и не открыв глаза, Лаз поочередно придал капле формы кролика, ключа, акулы, потом написал воздухе слово “Могу”, а под конец, когда этого никто не ожидал, отправил воду прямо сестре в голову.

— Дьяволенок, прекращай издеваться над девочками! — Рыцарь, тяжело дыша, плюхнулся на соседний шезлонг. Он с остальными парнями только что закончил партию в нечто, отдаленно напоминающее земное водное поло.

— Вот-вот! А то мы на тебя обидимся! — Рыжик, бывшая у ребят судьей, погрозила ему пальчиком.

В ответ Лаз только улыбнулся еще шире и снова закрыл глаза. Сознание, разморенное теплом, весельем и покоем, быстро отключилось и он погрузился в крепкий сон.

Он бежал. Во сне всегда так — нет начала, непонятно, что там, позади, от чего или куда бежишь.

Еще было устойчивое ощущение, что если он не поторопится, то будет очень плохо. Правда, кому плохо? от чего?

Вокруг была пустота, почти такая, какую он помнил по существованию без нервной системы, тогда, в качестве души. Но постепенно ничто начало приобретать цвет. Сангрия, бордовый, сольферино, красный, алый…

Алый. Все вокруг окрасилось цветом свежей артериальной крови.

А потом… он проснулся.

Закат над тихим горным озером был поистине прекрасен. Полное безветрие превратило водную гладь в идеально ровное зеркало, повторяющее до последней детали деревья, небо, облака… казалось, что это не вода, а окно в другой мир, очень похожий на этот, но чуть-чуть лучше. Там, в отражении, люди были чуть добрее, судьба — чуть благосклоннее, а жизнь — чуть прекраснее. И желание прыгнуть в этот мир зазеркалья, повторив подвиг Алисы, было невероятно сильно.

Лаз не знал, как долго созерцал этот идиллический пейзаж. Минуту? Десять? Больше? Ему было бы все равно мало. Но потом в просыпающемся сознании что-то щелкнуло. А где все?

— Темнейший Эреб… еще сон этот… — поднявшись на локтях, мальчик огляделся по сторонам. Никого. Ни богатырских выкриков Варвара, ни задорного щебетания Лани, ни вечно сонного голоса Черныша. Он был один на берегу. — Забыли они про меня, что ли?

Быстро застегнув телекинезом все защелки на “Лапке”, Лаз быстрым шагом двинулся в сторону деревни. Всего минут через пятнадцать он должен оказаться на месте.

А вот и знакомая опушка…

Сердце пропустило удар. Что-то было не так. Что-то невероятно важное, настолько, что невозможно было не заметить… что-то…

— Итак, началось.

На одних рефлексах Лаз откинул себя магией в сторону, но все равно, бок обожгло дикой болью. Легкая летняя рубаха сразу потяжелела от пропитавшей ткань крови, тело в месте ранения сразу начало неметь.

Пожалуй, именно так земной фольклор представлял оборотней. Длинная свалявшаяся шерсть, отблескивающие сталью когти, острые клыки, наполняющие ощеренную пасть и пара сияющих как фонари глаз. Тварь стояла на четвереньках, но даже так была ростом с Лаза. Думать, какой высоты она будет, если встанет в полный рост, совсем не хотелось.



Изучающе оглядывая мальчика, видимо, удивленный тем, что он все еще жив, монстр, тем не менее, продолжал двигаться, обходя свою жертву по широкой дуге.

«Закрывает путь к деревне», — подумалось Лазу, а потом, как-то сразу, пришло осознание: это существо разумно. Уже почти рефлекторным усилием он открыл энергетическое видение и на лбу выступил холодный пот. Тварь почти светилась от переполнявшей ее энергии, особенной, ни на что больше не похожей, той самой, что он сам так старательно поглощал последние полгода.

Перед ним стоял Зверь. Настоящий маг-трансформ, идеальная машина войны, стоившая на поле боя сотни обученных солдат. И этот маг нападал на него с одной-единственной целью. Убить.

Первой мыслью был побег, и, словно прочитав это в его глазах, Зверь снова бросился в атаку.

Телекинез поднял в воздух столб пыли, закрывая магу обзор, но на этот раз против Лаза был не обрюзгший боров и не сборище воинов-недоучек. Лишенный зрения, оборотень все равно с легкостью определил местоположение мальчика, может быть на слух, а может, как настоящий волк, с помощью нюха.

Второй разрез появился на груди. Магия могла зажать рану, не давая вытекать лишней крови, но убрать само повреждение было невозможно. А это болевой шок, травмы внутренних органов, трещины в костях. Если все так продолжится, то он не долго сможет находиться в сознании.

В ход пошли камешки, мелкие ветки, опавшая хвоя, в лесу всего этого добра было навалом. Ему нужно было всего-ничего — замедлить противника, дать себе шанс скрыться. Шрапнель из подручных материалов сработала лучше, чем просто пыль, Зверь, морду которого бомбардировал природный мусор, затряс головой и недовольно зарычал.

Вот только маг-трансформ остается магом. Лаз почувствовал знакомые колебания энергии заклинания и уже через секунду все снаряды, оказавшиеся в полуметре от головы оборотня, начали просто сгорать в пламени. А на ноге мальчика появилась очередная рваная рана.

К счастью, главным преимуществом “Лапки” было то, что с ее помощью Лаз мог двигаться, пока оставался в сознании. Никакие травмы его тела не влияли на скорость или маневренность, просто потому, что оно было лишь вынужденным балластом. Ему могли сломать позвоночник, парализовав весь организм, но пока разум не погрузился во тьму, он мог продолжать.

В голову пришла еще одна идея и в следующую секунду под опорной ногой Зверя появилась глубокая яма. Телекинез, все-таки, был универсальной магией. К сожалению, тело мага-трансформа, напитанное энергией под завязку, снижало влияние любой магии, иначе Лаз мог бы попытаться просто обездвижить оборотня.

Но даже так, у него получилось сильно замедлить монстра. Пока Зверь вытаскивал ногу из дыры, мальчик успел унести свое тело магией на добрых полсотни метров.

И вот оно, казалось, спасение… а потом Лаз, полностью сконцентрировавший внимание на оборотне у себя за спиной, обо что-то споткнулся и полетел вверх тормашками.

— Принцесса, что с вами!?

— Я… я не знаю.

— С вами все в порядке?

— Да… да, все хорошо.

— Но…

— Что?

— Вы плачете, принцесса.

Клод Шинил, Аватар, раздолбай и отличный парень, лежал на земле бесформенной грудой. Все его тело было изломано, шея развернута назад, левая рука отсутствовала, живот превратился в кровавое месиво из крови, кишок и их содержимого. В глазах пятнадцатилетнего парня застыли боль и страх.

Лаза, осознавшего, ЧТО стало причиной его падения, вырвало желчью, едкой, липкой, отвратительной. Неуклюже перебирая ногами, он отполз подальше от того, что осталось от его друга и прижался спиной к дереву.

Разум начал погружаться в знакомую аппатию. Такое уже было, там, в пустыне африканского континента, когда на него с диким взглядом шел добрый доктор Вайдо Янсонс, размахивая скальпелем.

А затем под древесным сводом раздался тихий, ни на что не похожий звук. Словно кашляли разом десяток больных. Это смеялся Зверь.

— Правильно, мальчик, вот что бывает с теми, кто меня злит, — его голос был сиплым, слова давались нечеловеческой глотке с большим трудом. Когтистый палец указал на небольшой порез у оборотня подмышкой — Он был единственным из той компашки, кто смог меня ранить. За что поплатился.

Лаз не реагировал.

— Ты меня слышишь? — Зверь явно не нравилось, что его игнорировали. — Твои друзья, а я уверен, что они твои друзья, сейчас лежат там, подальше, без сознания. Я буду убивать их по одному, медленно, мучительно, за то, что сделал этот пацан. Всех порешу, оставлю напоследок только красотку, она должна будет смотреть, как умирают ее друзья. Потом я отымею ее, плачущую, кричащую, а потом откушу ей голову. Хочешь на это посмотреть, или мне тебя отпустить?

Ноль реакции.

— Ты слышишь, что я тебе говорю!? — рев оборотня разнесся по лесу. — Мне не интересно убивать тех, кто не кричит в процессе! Давай, моли о пощаде, вопи, кричи! — Маленькое тело поднялось в воздух и огненно-желтые глаза встретились с кроваво-красными. — Давай же! Говори хоть что-то! Скажи, почему я не должен тебя убивать!

— Надо вмешаться!

— Да, надо что-то делать, его же прикончат!

— Не сметь!

— Хозяин?

— Вы все идиоты! Неужели за эти годы вы так и не поняли, какого человека выбрали!? Вы серьезно думаете, что теперь он просто даст себя убить?

— Но все же к этому и…

— Смотрите!

Три тени, стояли у него за спиной.

Три человека. Ученый, солдат и доктор. Они стояли там молчаливыми судьями, наблюдая за его, Лаза, жизнью. Они хотели, чтобы он прожил достойную жизнь: честную, мирную, праведную. Когда-то очень давно он пообещал им и самому себе, что так и поступит. И первым пунктом этого обещания значилось, что он не будет решать чужие судьбы, не будет, как эта богиня, выбирать, кому жить, а кому умирать.

Он обернулся. Три тени с непониманием взглянули в его глаза.

— Простите, — он говорил, но не чувствовал раскаяния. Потому что это обещание было невыполнимо. — Вы ошибались и я ошибался. В этом мире есть люди, заслужившие смерть.

Турбас Дайло был уже довольно стар. Он не знал точно, сколько ему лет, потому как в каменных клетках Лакнии время определить невозможно, но ему точно было больше шестидесяти. Сегодня был странный день. Вначале он наткнулся на группу малолеток, но когда уже собирался их всех порезать и отправляться дальше в глубь Кристории, один парень ранил его магией воздуха. Мелкий пацан, годящийся ему во внуки. Конечно, это его разозлило.

А потом еще другой, еще более мелкий мальчишка, умудрился почти сбежать от него, к счастью, наткнулся на труп приятеля и впал с ступор.

Его переполняла злость. Может на эту компашку, а может на самого себя за то, что стареет и теряет хватку. А еще он не чувствовал вкуса человеческой крови с самого Карбаша, поэтому и решил немного отвести душу. Ему всегда нравилось слушать, как его жертвы кричат от боли и ужаса.

В какой же момент все пошло не по плану?

Паренька, которого он крепко держал за горло, вдруг окружила взвесь иссиня-черного, с красными искорками тумана. Турбас прекрасно знал, что это означало. Форма Зверя.

В принципе, он бы не удивился. Судя по навыкам этой компании, они были учениками какой-то большой академии, так что знание о магии трансформации не было чем-то странным. Вот только было одно “но”. Визуальный эффект от применения формы Зверя почти всегда имел тот же цвет, что и душа, какой она виделась магу. Это было чем-то подсознательным, основывающимся на самовосприятии и тому подобном.

Турбас видел много Зверей и еще больше магов-трансформов. Но еще никогда в жизни он не видел, чтобы магический туман был хотя бы темным. А у мальчишки он был чернильно-черным, непроглядным, словно беззвездная ночь. Либо этот пацан каким-то образом специально изменил его цвет, либо…

Тупая боль резко охватила всю правую половину волчьей морды. Турбас пошатнулся и схватился за едва не вывихнутую челюсть. Мальчишки-мага в его руке уже давно не было.

Инстинкты во всю глотку вопили об опасности, оборотень дернулся, желая принять удобную и выгодную низкую стойку, но опоздал. В грудь слева врезалось что-то тяжелое и твердое, ломая ребра и выбивая из тела воздух.

Парень уже стоял в нескольких метрах от Зверя, все такой же маленький и щуплый, но, как профессиональный маг-трансформ, Турбас мог заметить разницу. Кожа мальчишки посерела, став такой, какой не бывает даже у смертельно больных, черты лица заострились, а красные от снежного проклятья глаза теперь излучали неясный кровавый свет. Не такой, как у оборотня, яркий и резкий, но от того не менее пугающий.

Взревев, Зверь рванулся в бой. Ему нужно было прикончить паренька, свидетелей оставлять было нельзя. Да и слишком странным был этот пацан.

Однако сделав пару шагов, Турбас понял, что его что-то держит. Он рванулся раз, другой, но вырваться так и не смог. Отводить от противника глаза, в середине боя, было глупо, но давление становилось все сильнее, Зверь уже чувствовал боль в правой ноге, так что пришлось извернуться всем телом, чтобы понять причину.

На секунду ему показалось, что вокруг лодыжки обвилась громадная змея, но правда была еще более невероятной. Толстенный корень, словно живой, держал Зверя за ногу и все сильней и сильней сдавливал плоть. Взревев, Турбас ударил деревяшку когтями пару раз, но даже отрубленный корень продолжал давить, явно намереваясь сломать оборотню кости.

Разорвав растение в клочья, оборотень понял, что это ему удалось, щиколотка стремительно опухала и дико болела. Правая нога, фактически, пришла в негодность. Однако на этом ничего не закончилось.

Не успел Турбас разобраться с корнем-змеей, как в глаза ударил яркий свет. Заклинание, что он поставил от мелкого мусора, что мальчишка в него швырял, все еще было активно и именно оно и стало причиной вспышки. А потом левая половина мира погрузилась в вечный мрак. Взвыв, оборотень схватился за глазницу, только чтобы найти в ней оплавленный кусок камня. К счастью, череп снаряд не пробил, лишившись почти всей скорости и импульса, но глаз уже было не восстановить, ни в этой, ни в человеческой формах.

— Мелкий уебок! — рев Зверя, оглушительный и страшный, разнесся в стремительно темнеющем лесу.

Турбас, не помня себя от злости, рванулся туда, где чувствовал знакомый запах ненавистного мальчишки, но взгляд оборотня все еще был нечетким и когти воткнулись в ствол дерева, пройдя лишь сквозь тонкую ткань окровавленной рубашки. А потом его грудь, там, куда пришелся самый первый удар, обожгло адским огнем.

Он клацнул зубами, не глядя, вниз, туда, где должна была быть голова проклятого мальчишки, и да, ощутил на зубах приятный до одури вкус человеческой крови, но боль в груди стала лишь сильнее.

Когда Турбас, сжимая клыками кусок плоти, опустил свой, теперь единственный глаз вниз, на Лаза, вбившего свою, теперь единственную руку оборотню в район сердца, на морде Зверя читалось лишь искреннее удивление.

— Молодец, пацан! А теперь убей его!

— Нет, Идол. Я начинаю понимать этого человека. Он на этом не закончит.

Он не умер. Доведенная до предела выносливость формы Зверя позволила Турбасу Дайло жить даже с дырой в груди. Вот только он прекрасно понимал: стоит пацану сделать короткое движение и его сердце будет разорвано. Никто, даже Зверь, не выживет после такого.

— Пож-к-ках… — рот наполнился кровью, не дав закончить просьбу о пощаде.

Он ведь не хотел умирать. Никогда не хотел. Чувствовать себя выше других было невероятно приятно, но именно страх был движущей силой всей его жизни. Он сбежал от пьяницы-отца, грозившего прикончить сынка за неуспеваемость в академии, он сбежал из армии, когда стало понятно, что из следующего боя он может не вернуться, он сбежал из Кристории, когда на розыскных листах с его портретом вместо слов “Доставить живым” появилось “Живым или мертвым”. А потом сбежал и из Лакнии, когда они поняли, что он не собирается им ничего рассказывать и уже собирались пустить бесполезного пленника в расход. Страх всегда придавал ему сил. Он ведь столько раз ускользал из цепких лап смерти. Может быть, удастся и сейчас?

А потом Дьяволенок заговорил.

— Мы сыграем в игру, — в красных глазах Лаза полыхало пламя безумия. — Ты назовешь причину, почему я не должен тебя убивать. Даже нет, я буду более великодушным и дам тебе не одну, а три попытки. Давай! Моли, кричи, вопи! Я хочу знать, зачем оставлять тебя в живых!

Оборотня пробила мелкая дрожь. Это ведь он всегда обращался с такими словами к своим жертвам. Похоже, прав был его детский учитель истории — все в этом мире имеет свою цену.

— Я… кха-х! не хочу умирать! — Турбас сказал это и сразу понял, что точь-в-точь повторяет слова тех самых жертв. Ощущать себя с другой стороны смертельного клинка было ужасно. Знакомый ответ не заставил себя долго ждать.

— Аватар тоже не хотел, — Зверь почувствовал, как сдвинулась в его груди маленькая ручка, еще немного приблизившись к дрожащему сердцу. — Один.

— Я могу… могу дать тебе де… кха-кха…! денег!

— Не интересно. Два.

— Ты ведь не убийца!

— Я… — ладонь мальчика немного расслабилась и Турбас уже почувствовал легкий ветерочек свободы. Все верно, ведь для девятилетнего парня убийство — это нечто невероятное… — Я им не был.

В пустоте ночного леса эхом разнеслось короткое слово:

— Три.

Эпилог

Похороны в Кристории сильно отличались от земных. Не было черных цветов траура, не было торжественного погребения, не было заупокойных молитв. В местной религии вообще не существовало стройного понятия о том, что будет после смерти. Точное знание того, что человеческая душа — это нечто реальное, уничтожило таинство вокруг загробной жизни. Люди просто думали, что эта душа растворяется в мире, также как рассеявшееся заклинание.

Однако будь то Люпс, Земля или любой другой мир, печаль и скорбь везде были одинаковы. На церемонии присутствовали все студенты высшей группы первого курса магического факультета академии. Ну, как все… Клод Шинил присутствовал лишь как призрак, витающий над головами живых.

Девочки плакали, парни — старались не плакать, Лаз, впервые за несколько лет снова попавший в инвалидную коляску, отсутствующим взглядом смотрел куда-то в даль.

Кроме погибшего Аватара и самого Лаза больше никто серьезно не пострадал. Ребята отделались порезами, синяками, Варвар получил сотрясение мозга, ударившись головой о дерево, когда Зверь отшвырнул тело великана в сторону как щепку.

Самый же маленький студент Дома Магии теперь стал еще меньше. Левый рукав Лаза висел плетью, пустующий от локтя и ниже. Искромсанная клыками оборотня, его рука уже тогда не подлежала восстановлению, тем более что от деревни Рыцаря до Апрада было больше суток езды, за которые в тканях, конечно, произошли необратимые изменения.

Но ему было плевать. С возвращения прошло уже больше недели, но Лаз до сих пор не сказал никому ни единого слова. Ни друзьям, ни родителям, ни сестре. Никто и не старался его растормошить, не имея возможности понять, что творится у мальчика в голове.

А творилось очень многое. Он думал о таком количестве вещей за эту неделю, что в другой момент наверняка спятил бы. Раз за разом прокручивая в голове его бой со Зверем, первый настоящий бой в его жизни, Лаз с каждым повтором все четче понимал три вещи.

Во-первых, он все сделал правильно. Турбас Дайло, а именно так звали убитого им мага-трансформа, заслуживал того, что с ним произошло.

Во-вторых, он все еще был слишком слаб. Да, он смог убить Зверя, невероятного противника, на поле боя способного раскидывать обычных бойцов как щепки. Вот только это было не прямое столкновение. Лишь трюки и финты, да, продуманные и приведшие в итоге к желаемому результату и да, победителей не судят, но этого было все равно мало. Он должен получить силу не просто побеждать таких врагов, но побеждать их не ставя под угрозу своих близких. Он не винил себя за то, что не успел вовремя, это была воля судьбы и случая. Вполне возможно, что не засни он на берегу и отправься в деревню вместе с друзьями, сейчас в Апраде проводилось бы на девять похорон больше. Но он винил себя за то, что едва не проиграл, ведь, не вспыхни в нем та дикая ярость, он бы не смог вырваться из липких лап страха.

В-третьих же, Лаз с полной ясностью понимал, что ему, несмотря на весь ужас ситуации, понравилось то, что он испытал. Понравился адреналин, клокочущий в крови, понравилось находиться на грани, когда одна ошибка решает, будешь ты жить или умрешь. Ведь тогда, в последнюю секунду, он вскинул левую руку вверх на удачу, Турбас мог попытаться достать его когтями в бок и тогда именно Зверь бы победил. А еще ему нравилось ощущать на своих пальцах кровь. Сколько бы он не держал ладонь под потоком ледяной воды, она все равно чувствовала тепло вытекающей из живого тела жизни. Это было невероятно приятное ощущение.

И, как бы ему не хотелось, Лаз понимал, что с этой иглы ему не соскочить.

Никогда.

Домой они приехали уже затемно. Кресло-каталка проскрипела плохо смазанными осями на балкон дома, там Лаз проводил большую часть своего времени после возвращения. Родители, тяжело вздохнув, отправились к себе, а Лани села в комнате брата. Ей было больно и страшно, особенно теперь, когда Лаз вот так ушел в себя и даже не реагировал на ее присутствие. Девочке просто хотелось немного побыть здесь.

Клетка Принцессы пустовала, на время каникул ястреба отдали в питомник, в комнате было темно и неправильно тихо. Глубокое кресло, купленное по просьбе самого Лаза, стояло развернутое к стене, кровать не расстилалась уже несколько дней, а на столе лежал толстый слой пыли. Вернувшись домой, мальчик так ни разу за него и не сел, хотя раньше Лани, открывая дверь, девять раз из десяти видела белую голову, склоненную над какими-то чертежами.

Поднявшись, девочка подошла к рабочему месту брата. Столешница вся была в кляксах чернил, в порезах, каких-то точечках, оставленных, судя по всему, циркулем, когда Лаз втыкал инструмент в схему… верхний правый ящик был немного приоткрыт.

В другой день она бы так никогда не сделала, но сейчас Лани больше всего на свете хотелось ощутить себя ближе к брату, хоть как-нибудь. С тихим скрипом ящик был выдвинут. Свернутая в трубочку бумага. Снова какие-то чертежи.

— Странно… — протянула девочка, уже увереннее протягивая вперед руку. Маленький изобретатель никогда не прятал своих работ, оставляя их прямо на столе. Да это и не было нужно, с какого-то момента домашние просто перестали их понимать.

— Ланирис! — сзади раздался громкий голос Лаза, но было уже поздно.

С большого белого листа на Лани смотрела страшная морда неизвестной твари. Горящие огнем глаза, ощеренная тонкими, словно иглы, зубами пасть, торчащие изо лба острые рога…

— Лаз… что это? — Монстр был по-настоящему страшным, девочка почувствовала, как дрожат руки, сжимающие тонкую бумагу.

Мальчик до белых костяшек сжал оставшейся рукой подлокотник кресла, но все-таки поднял на сестру глаза.

— Хозяин, а правда, что это такое?

— Самое большое зло любой религии моего мира.

— Какой-нибудь монстр?

— Нет, монстры пугают лишь разум. И только одно существо пугает душу.

— Это Дьявол, Лани.

Конец первой части.


Оглавление

  • Пролог
  • Жизнь первая
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Эпилог



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики