Митра (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Митра

КРАТКОЕ ВСТУПЛЕНИЕ

Эта история произошла в Ширазе, городе любви, цветов и вина, славных поэтов Хафиза и Саади, городе, которым гордится весь Иран. История Шираза уходит своими корнями во времена древней Персии, а его расцвет совпадает с возникновением ислама.

Но основан город был значительно раньше. Его древнее название — Шира-итс-тси-их — можно прочитать на плитах древнего дворца, построенного в Персеполисе еще в пятом веке до нашей эры.

Свыше тысячи лет Шираз является центром провинции Фарс. Именно здесь, на Иранском плоскогорье, много веков назад зародился персидский язык, который в этом районе звучит особенно мелодично и прекрасно.

В средневековье арабское нашествие, многочисленные войны уничтожили город, история которого восходит к временам Ахеминидов, но и сегодня в глаза бросается красота, которую он приобрел во времена Аббаса Великого, при имаме Коули-Хане. Разрушенный захватчиками, Шираз быстро поднимался из руин. Отсюда дороги вели в порты Персидского залива, которые долгое время были воротами в мир.

В восемнадцатом веке, в период правления регента Карим-Хан-Заида, Шираз стал столицей государства. Однако в девятнадцатом веке землетрясения, стихийные бедствия и наводнения вновь разрушали город. Но он снова поднимался из развалин. Хотя столицу перенесли в Тегеран, Шираз навсегда остался колыбелью персидской культуры, а восстановленный королевский район Заид, возведенные прекрасными мастерами дворцы, старые мечети и мавзолеи свидетельствуют о святости столицы провинции Фарс.

РЕЗИДЕНЦИЯ

— Ты должна войти туда чистой и благоуханной. Как тебя зовут?

— Наргис, — робко ответила девушка.

— Ты работала на нашей фабрике?

— Да, но недолго.

— Здесь тебе будет лучше. Сохранишь зрение, быстро не постареешь. Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Поторопись. Сейчас я представлю тебя фрау Элен. Она не любит ждать, нетерпелива, капризна и строга… А мне надо тебя всему научить.

Наргис быстрым движением скинула одежду и стояла совершенно голая. Оробев, она не знала, что делать дальше.

— Вымойся, потом я дам тебе новую одежду. Ты стройна, словно высечена из мрамора.

Наргис с опаской вошла в большую каменную ванну, наполненную теплой, насыщенной благовониями водой.

— У тебя есть брат?

— Нет, — ответила Наргис, осторожно погружаясь в воду.

— Ты одна в семье?

— Да.

— Жаль, что у тебя нет брата. У меня дочь твоего возраста. Откуда ты?

— Из Шираза. Мать работает на фабрике. Мне надо помогать ей.

— Здесь тебе будет хорошо. Многие девушки с фабрики были бы счастливы, получив это место. Но немцы очень требовательны — если ты им не понравишься, выбросят на улицу. Помни! Ты всегда должна быть в хорошем настроении. В их присутствии стой прямо, не опирайся о стену. Если случайно закашляешь — закрой рот рукой и мило улыбнись. Будь готова к тому, что тебя каждую минуту могут вызвать хозяева. Мадам Элен не обманешь. Она может позвать тебя не только днем, но и ночью. О своих обязанностях узнаешь, когда мы перейдем в салон. Вот тебе полотенце, вытрись получше и натри тело жидкостью из этого флакона. Мадам Элен нравится только этот запах. Она очень чувствительна…

— А вы давно в этом доме? — робко спросила Наргис.

— Да, но я уже постарела и подурнела, и в салоны меня не пускают. Теперь надень это платье, нельзя же показываться в твоих лохмотьях.

Наргис с помощью пожилой женщины оделась в платье веймарской девушки времен немецкой монархии и, украдкой взглянув в зеркало, спросила:

— Мне всегда надо носить это платье?

Женщина кивнула.

— Запомни, когда увидишь кого-то в салоне, возьми кончиками пальцев край юбки с обеих сторон одновременно, правую ногу отведи назад за левую и слегка присядь. Одновременно надо слегка наклонить голову, а глаза опустить. Если фрау Элен обратится к тебе, следует ответить: «Я-а, майне гнедиге фрау…» А если к тебе обратится хозяин, ответишь: «Я-а, майн гнедигер герр…» Повтори!

Наргис повторила, немилосердно коверкая слова.

— Повтори еще раз, — велела женщина.

Медленно, но уже более правильно, девушка повторила фразу и спросила:

— А что это значит?

— Это значит: «Да, милостивая государыня…» и «Да, милостивый государь…». Немцы очень вежливы, тебе надо заучить это наизусть.

— «Да, милостивая государыня», — уже смелее ответила девушка и поправила платье, в котором чувствовала себя еще неловко. Время от времени она украдкой бросала быстрый взгляд в зеркало, глядя на себя и не узнавая.

— А сейчас я познакомлю тебя с помещениями дворца. Иди за мной.

Женщина провела девушку через кухню в расположенный за резиденцией двор. Они вышли на широкую аллею, обсаженную рядами высоких деревьев и устланную опавшей желтой листвой. Остановились перед красивыми, искусной ковки железными воротами, и женщина потянула за резную ручку звонка. Пожилой, слегка сутулый мужчина открыл боковую садовую калитку.

— Наш садовник, — пояснила женщина. — Эта девушка с сегодняшнего дня работает у нас, — сообщила она старику.

Они вошли за ограду. Впервые Наргис увидела великолепный парк так близко. Огромная разноцветная клумба напоминала огромный живой ковер, расстеленный перед дворцом из бледно-зеленого мрамора. Сочная зелень пушистого газона контрастировала с живыми красками обрамлявших его цветов. Девушка от такой красоты онемела. Она не могла поверить, что будет находиться среди всей этой роскоши, сомневалась, сможет ли вести себя как надо.

Разные чувства охватили ее: страх перед завтрашним днем и огромная радость.

— А гнедиге фрау действительно оставит меня здесь? — спросила она, коверкая немецкие слова.

— Это зависит только от тебя. Надо заслужить, — ответила женщина.

Они поднялись по мраморным ступеням лестницы, что вела на террасу светло-зеленого дворца. Свод над террасой поддерживали две блестящие колонны белого мрамора. Наргис еще раз поправила свое новое платье, подчеркивающее ее стройную фигуру.

Они вошли в просторный холл, украшенный мозаикой из редких сортов дерева. Узор паркета прекрасно гармонировал с оформлением холла. Солнечные лучи дробились в цветных стеклах витражей и отражались в блестящих игрушках, развешенных на елке. Наргис казалось, что она во сне перенеслась в какой-то сказочный мир. Пожилая женщина заметила восхищение девушки и пояснила, глядя на елку:

— Через два дня у них праздник. Немцы очень уважают традиции.

— А что они делают с этим деревом? — спросила Наргис.

— Это такой же обычай, что и у наших армян. Украшают дерево, потом кладут под ним подарки и поют песни. А теперь я проведу тебя к фрау Элен.

Баронесса Элен Витгенштейн сидела в старинном кресле и, как обычно в это время, слушала передачу Берлинского радио. Ей было около пятидесяти лет. Она не обратила внимания на входивших, словно и не заметила их. Женщины стояли у двери до тех пор, пока Берлинское радио не кончило передачу последних новостей. Баронесса выключила приемник и повернулась к старшей:

— Так это она?

— Яволь, майне гнедиге фрау! — ответила женщина, сделав книксен.

Наргис последовала ее примеру и склонила голову, опустив прикрытые длинными черными ресницами глаза.

— Подойди поближе, — приказала баронесса.

Девушка приблизилась и сделала еще один книксен, так, как научила ее пожилая женщина.

Элен смерила ее пронизывающим взглядом и спросила:

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Запомни! — произнесла фрау Элен. — Здесь не ковровая фабрика. Если ты что-то услышишь в доме — немедленно забудь об этом. Никаких сплетен. Получишь одежду, тебя будут кормить и платить половину того, что ты получала на фабрике. Раз в месяц имеешь право сходить домой и мать может прийти проведать тебя. Кроме того, ты не должна ни с кем знакомиться из тех, кто не женат, и никого не принимать. Поняла?

Служанка выразительно глянула на Наргис. Девушка, подхватив пальцами краешек юбки, вежливо поклонилась и произнесла, уже довольно правильно, фразу по-немецки.

— Начинай, — обратилась фрау Элен к старшей и добавила, глядя на Наргис: — А ты учись, завтра начнешь заниматься тем же.

Служанка принесла большой медный таз, медный кувшин с водой и несколько флаконов духов. Элен помыла руки, потом понюхала их, помыла еще раз, старательно вытерла, после чего, выбрав один из флаконов, протерла его содержимым руки и сказала:

— Пора завтракать.

Столовая располагалась по другую сторону коридора. Это была прекрасная комната, пол которой покрывал огромный персидский ковер. В центре стоял тяжелый стол, который окружало двенадцать резных, обитых кожей стульев. У одной из стен находился громадный комод, напротив другой — сервант, украшенный прекрасным мейсенским фарфором.

Фрау Элен вошла первой и заняла место за накрытым уже столом. Служанка велела Наргис встать за стулом хозяйки. Вскоре в столовую вошел красивый мужчина лет пятидесяти пяти — барон Карл фон Витгенштейн, муж Элен, посмотрел на часы.

— Здравствуй, моя дорогая. Сейчас только пять минут девятого. К сожалению, мне далеко до твоей пунктуальности. О, у нас новенькая? — Карл взглянул на девушку.

Служанка подвинула ему стул.

— Как тебя зовут? — обратился барон к девушке.

— Наргис, — тихо ответила она.

— Громче! — приказал барон.

— Наргис, — пришла на помощь девушке баронесса.

— По-персидски Наргис означает «нарцисс». Это цветок… У нашего садовника, конечно, неплохой вкус, но он выращивает лишь розы, а это надоедает. Как тебе спалось, дорогая? — Барон улыбнулся жене.

— Плохо, — буркнула та.

— Сердце? — допытывался барон.

— Я не хочу умереть здесь, понимаешь? Не хочу здесь умереть! — В ее голосе послышались истерические нотки.

— Не волнуйся, дорогая. Ведь здесь есть прекрасный специалист. Даже в Берлине или Веймаре такого вряд ли найдешь. — Карл старался успокоить жену.

— Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом, — ответила она.

— Я говорил с доктором Иоахимом, — продолжал барон. — Он созовет консилиум. Да! Совсем забыл тебе сказать: на рождественские праздники приезжает Август… Вместе с Кристиной, — добавил он после минутного колебания.

Рука баронессы задержалась на полпути ко рту. Неприятно удивленная, она взглянула на мужа.

— Ничего не могу сделать. Сегодня утром я получил телеграмму. Они уже в пути, прибудут сегодня, самое позднее — завтра.

— Ее никто не приглашал сюда. Август приезжал с Генрихом, а не с ней. — Элен была явно рассержена.

— Это по моей просьбе, — сказал Карл.

— Сколько они пробудут у нас?

— До Нового года.

— Имей в виду, что еще до Нового года мы должны быть в Веймаре, — решительным тоном произнесла Элен.

— Моя дорогая… — попробовал было уговорить ее Карл, но баронесса прервала мужа:

— Никаких дискуссий. Тридцатого мы будем в Веймаре — и точка!

— Элен…

— Я так решила! — бросила она не терпящим возражения тоном.

— В твоем состоянии эта поездка невозможна. Это самоубийство! — пытался объяснить Карл.

— Если я и умру, то умру там… В своем родном доме! — все более повышая голос, продолжала Элен.

— Ты примешь решение после консилиума, — старался убедить супругу барон.

— Никакого консилиума, понял?

— Что это за конфитюр? Он великолепен! Ты пробовала, дорогая? Он действительно превосходен. Попробуй. И не надо нервничать. Тебе нужен полнейший покой. — Карл старался избежать скандала.

Элен протянула руку к вазочке с конфитюром, и в этот момент в столовую вошел слуга с письмом на серебряном подносе. Барон распечатал конверт и извлек из него красивый пригласительный билет.

— Прием завтра в восемнадцать часов, — сообщил он супруге.

— Пусть Юзеф подготовит один из тех больших ковров в качестве подарка его величеству, — решила Элен.

Барон сделал движение, словно у него были какие-то сомнения.

— Возьмет, наверняка возьмет. Когда-то он был бедняком и теперь знает цену таким вещам. Он не случайно стал самым богатым человеком в мире. Вели Юзефу, чтобы внизу выткали надпись: «Прекрасному гению, великому царю царей…» Да Юзеф и сам знает…

— Неужели… — начал Карл, но Элен не позволила ему продолжать:

— Мой дорогой, двадцатиметровым ковром не погнушался бы и император Вильгельм Второй.

— Но ведь до завтра не удастся выполнить эту надпись.

— На свете нет ничего невозможного. Пусть работают день и ночь. Отдай распоряжения Юзефу, а он уж знает, как его выполнить, — этими словами баронесса закончила спор.

* * *

Окна помещения, предназначенного для слуг, выходили на широкую аллею, что вела к главным воротам резиденции. С правой стороны был виден вход в контору барона. Старая служанка и две молодые горничные чистили разложенные на широком столе серебряные приборы, подсвечники и пепельницы. Четвертая служанка, самая молодая, стояла у окна.

— Смотрите, пришел Ореш! — крикнула она.

Служанки прервали работу и подбежали к окну. Перед входом в контору стоял хорошо сложенный черноволосый мужчина лет двадцати. Он поправил черные, слегка вьющиеся волосы, снял очки в металлической оправе и старательно их протер, потом одернул белый свитер, прекрасно контрастирующий с его смуглой кожей, и, пропустив выходящего клиента, вошел в контору.

Барон Карл фон Витгенштейн сидел за роскошным ореховым столом, украшенным восточным орнаментом. Подобные столы можно встретить кроме Гданьска на побережье Северной Германии или в Нидерландах.

Перед этим столом находился другой, изогнутые ножки которого были соединены резными подпорками. Вокруг стола стояло шесть тяжелых стульев с высокими резными спинками. У стены находился ореховый шкафчик восемнадцатого века с выступающими карнизами, украшенный резьбой. Меблировку комнаты дополнял диван с высокой плетеной спинкой.

— Прошу. — Барон при виде входящего в кабинет поднялся из-за стола.

Молодой человек присел на краешек стула, вынул из папки образцы нитей и красок, стал раскладывать их на столе. В эту минуту в кабинет вошла жена барона и молча села на диван.

* * *

— Вчера, незадолго до окончания работы, снова опрокинулся котел с горячей краской, — заговорил Ореш. — Один рабочий получил сильные ожоги. Врачи говорят, что состояние очень тяжелое.

— Как это произошло? — спросил Витгенштейн.

— Котлы плохо закреплены, — пояснил Ореш. — Достаточно вынуть окрашиваемый материал, как центр тяжести смещается и котел переворачивается. Это уже не в первый раз.

— Скоро у нас будет новое оборудование.

— Я давно это слышал, но пока все остается по-старому…

— Я же сказал, что скоро, — повторил барон.

— А что будет с тем рабочим, если окажется, что он потерял трудоспособность? — спросил Ореш.

— Что вы думаете о качестве этих красителей? — вступила в беседу фрау Элен.

— В принципе, после нескольких промывок зеленый цвет бледнеет…

— Что значит «в принципе» и после какого числа промывок?

— Зеленый цвет теряет интенсивность после пяти промывок, — пояснил Ореш.

— На сколько процентов? Только точно, — допытывалась Элен.

— Почти…

— Что значит «почти»? — прервала баронесса. — Точно — на сколько процентов? Пять, десять, двадцать?

— В принципе, на двадцать процентов, — ответил Ореш.

Элен продолжала:

— Прошу запомнить: нет ни «в принципе», ни «почти». Вы должны давать конкретную информацию в точных цифрах. Вы инженер и обязаны определить точный процент потери цвета, а не… — Внезапный приступ астматического кашля не позволил ей окончить фразу. Она стала задыхаться. Карл подбежал к жене, подал ей ингалятор и сделал знак Орешу выйти из кабинета.

Когда инженер вышел, Элен постепенно стала приходить в себя.

— Дорогая моя, мы же договорились, что тебе надо больше отдыхать, — втолковывал супруге Карл.

— Я отдыхаю, мой милый, но помни, что не следует вступать в дискуссии с подчиненными, от них требуется лишь выполнение заданий. Позови Юзефа.

Карл открыл почти незаметное окошко в стене, выходящее в комнату, занимаемую сотрудниками, и вызвал Юзефа. В кабинет вошел седеющий мужчина лет шестидесяти.

— Добрый день.

Элен ответила на поклон и спросила:

— Кажется, вчера какой-то рабочий обварился?

— Да, я узнал об этом сегодня утром, — ответил Юзеф.

— Займись этим, нам не надо никакого шума. У меня создается впечатление, что этот инженерчик сует свой нос куда не следует.

— Жаль, что он лезет куда не надо. Он хороший специалист, — сказал Юзеф.

— А что с надписью на ковре?

— Ковер уже подобран. Надпись будет выткана завтра к двенадцати.

Удовлетворенная, Элен опустила голову, когда вошла служанка и подала барону визитную карточку. Карл извинился и вышел из кабинета.

— Как вы себя чувствуете? — с беспокойством спросил Юзеф.

— Как дерево… Умру стоя.

— Вы, словно дерево, расцветаете каждую весну, — сказал Юзеф.

— Не знаю, Юзеф, доживу ли я до весны на этот раз…

— Как можно так говорить?!

— Мне становится грустно, когда я думаю о том дереве, которое мы вместе посадили двадцать лет назад. Сегодня его корни охватывают всю эту страну, — ответила Элен.

— А ветви протянулись во все столицы мира, — прибавил Юзеф.

— Да, это великое дерево, — продолжала Элен. — Никакая буря его не сломит. Но, пока я болею, вы, Юзеф, помогайте хозяину. До этого барон занимался нашими торговыми филиалами за границей. У него нет опыта в руководстве рабочими здесь, на месте, на фабрике.

— Конечно, будьте спокойны.

* * *

Выходя из канцелярии барона, Ореш встретил во дворе садовника, который попросил его осмотреть поврежденный насос. Они вместе направились в конец сада, к источнику, вода из которого текла в искусственный грот. Там они встретили Наргис. Инженер обратил внимание на красоту девушки и сказал:

— Ну и смешная на тебе одежда! Кто тебя так одел?

Наргис промолчала, а Ореш продолжал:

— Ты новенькая? На каком языке говоришь?

— Во всяком случае, не на твоем. — надменно ответила девушка и направилась к кухонным дверям.

— О, мне это нравится! — произнес инженер.

— Принцесса, а? — пошутил садовник.

— Нет, она наша…

— Верно, она дочь работницы с ковровой фабрики, — добавил садовник.

— Не хочет говорить «по-моему». Заговорит… — громко сказал Ореш.

* * *

В конце дня перед домом Карла остановилась коляска. Из нее вышел Август, младший брат барона, со своей женой Кристиной. Слуга взял их чемоданы и провел гостей во дворец, где их встретил Юзеф.

— Здравствуйте, господа. А господин Генрих?

— На этот раз сын остался в Берлине.

— Как прошло путешествие?

— Хорошо, — ответил Август.

— Ужасно, — вмешалась в разговор его жена. — Я думала, что вы вышлете машину на аэродром, — произнесла она с обидой.

Это была голубоглазая блондинка лет сорока.

— Хозяева уехали на прием, — пояснил Юзеф.

— Их нет? Мы же послали телеграмму, — Кристина была явно оскорблена.

— Да, но хозяева получили приглашение на торжественный прием в честь шаха.

— Шаха? Ах да, короля. Шаль, что мы опоздали, могли бы увидеть шахиншаха. Это так звучит по-персидски?

— Да, ваша милость, — вежливо подтвердил Юзеф.

— Действительно, жаль, — добавил Август.

— Шах приехал сюда инспектировать войска. Надеюсь, вы понимаете, что на приеме в его честь должен был присутствовать владелец такого предприятия, как наше, — с гордостью произнес Юзеф.

— Немецкого предприятия, — подчеркнула Кристина. — Насколько мне известно, шах относится с большим уважением к нашему фюреру.

— Супруги Витгенштейн владели этим предприятием еще до того, как фюрер пришел к власти, и поэтому пользуются уважением местных властей и самого шаха, — уклончиво ответил Юзеф.

— Милый Юзеф, вы можете показать нашу комнату? — попросил Август.

— С удовольствием. Это та комната, в которой вы всегда останавливались с господином Генрихом.

Юзеф провел гостей в комнату на втором этаже. Через полчаса они уже сидели в столовой за ужином. Внимание Кристины привлекли репродукция портрета кайзера Вильгельма II с семьей, оправленная в рамку, и серебряный крест, укрепленный над дверью.

— Жалкий фарс, — бросила Кристина, глядя на изображение Вильгельма II.

— Что ты сказала? — произнес выведенный из задумчивости Август.

— Сколько ни приезжаю сюда, каждый раз убеждаюсь, как они отстали. Гляжу на этого Вильгельма, и мне кажется, что я приехала не в Персию, а в Германию восемнадцатого века. Эти разодетые слуги, эта мебель, да и Юзеф со своими бакенбардами. Просто не знаю, в музее я или в театральной реквизиторской, — иронизировала Кристина.

— Тебе нравится этот соус? — сменил тему Август.

— Что?

— Он тебе нравится?

— Ты заметил, как кланяются эти служанки? Жалкая оперетка, — продолжала Кристина.

— Попробуй этот соус. Он просто великолепен! Наверняка ты в жизни не пробовала ничего подобного. Он называется «фесен-джун».

— Взгляни! — Кристина указала на крест над дверью. — В доме еврейки — и кресты на каждом шагу. Просто смех разбирает. Жалкая комедия…

— Попробовала?

— Что?

— Соус. Как только попробуешь, то сразу убедишься, что еда гораздо более приятное занятие, чем самая интересная дискуссия.

— Ты точно такой же, как твой брат. Сибарит, — заключила она с упреком.

— В конечном счете самое главное в жизни — это удовольствия, которые она нам доставляет.

— Ну, знаешь! У меня пропал аппетит.

Кристина отодвинула свою тарелку и стала ждать, когда Август окончит ужин.

После ужина они перешли в зеркальный зал. Попивая кофе, слушали по радио музыку. Кристина видела тысячи своих изображений в маленьких зеркальцах, украшающих стены. На ее губах появилась горькая усмешка. Она громко сказала:

— Я, доктор антропологии, должна стоять в очереди, чтобы получить пару килограммов картошки и кусок мяса! И еще неизвестно, получу ли. Мы живем в Берлине в двух комнатах с потеками на стенах, а эта пройдоха, еврейка, ты только посмотри, как она устроилась! Живут тут как короли.

Август не ответил. Попробовал, как обычно, сменить тему. Показал Кристине фотографию в старой резной рамке:

— Взгляни, рядом с кайзером стоит наш отец…

— Вы только прошлым и живете!

— Но он умел смотреть в будущее… Его страстью стала нефть.

— Твоей тоже, — добавила Кристина.

В салон вошли Карл и Элен, одетая в прекрасное платье персидского покроя и длинное манто. На ней была великолепная диадема, шею украшало колье, в ушах были серьги — все из настоящих бриллиантов.

— Извините нас. Долго ждете? — еще от порога произнесла Элен.

— Нет, нет. Вы прекрасно выглядите. Словно королевская чета, — ответила Кристина.

— Дорогая моя, мы же возвращаемся с приема у самого царя царей.

— Расскажи, каков он, этот царь царей? — попросила Кристина.

— Дорогая моя, для меня настоящим царем царей был наш Вильгельм II, — убежденно произнесла Элен.

— Думаю, что вас там было трудно затмить. Ты восхитительно выглядишь! Какой приятный запах!

— Это Шанель номер пять.

— Ну да. А нам приходится пользоваться немецкими духами. Скажи, дорогая моя, как ты себя чувствуешь? Как твоя астма? — с деланной заботой расспрашивала Кристина.

— Но, моя милая, и к астме можно привыкнуть. А как ты себя чувствуешь? — спросила Элен.

— Хорошо.

— Что нового в концерне, Август? — обратился барон к младшему брату.

— Правду сказать, он мне порядком надоел.

— Его хотели послать в Америку, а поехал кто-то другой. Он чуть не лопается от злости, — вмешалась Кристина.

— Вовсе не поэтому, — возразил Август.

— А где же Генрих? Он что, проведет рождество в Берлине у твоих родственников, Кристина? — спросила Элен.

— Если хочешь знать правду, не знаю. Наверное, отпразднует с друзьями. Радуйся, что у тебя нет сына. Просто не знаю, чей характер унаследовал этот молодой бунтарь.

— Он похож на меня, — сказал Август.

— Да что ты говоришь? На тебя? У него отсутствуют основные немецкие черты, нет уважения к традициям, семье, народу… Должен был приехать с нами, а отправился неизвестно с кем в горы. А Маргит тоже не приехала?

— После смерти своей матери она живет у бабки в Польше. Приедет на день рождения Элен, — ответил Карл.

— Я уже сказала, что мой день рождения мы будем праздновать в Веймаре. И давайте покончим с этой темой, — произнесла Элен и обратилась к деверю: — Вы уже ужинали?

— Да. Ужин был прекрасный. Особенно соус, не помню его названия. Он был действительно превосходен, — ответила за него Кристина.

— Вы, наверное, устали от поездки?

— Ну что вы! Путешествие было приятным. А вас не утомил королевский прием?

— В самом деле, я не лучшим образом себя чувствую в охотно лягу, — согласилась Элен.

— Конечно. Завтра у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить, — заключила Кристина.

— Надеюсь, ваша комната вам понравилась? — с беспокойством в голосе произнесла Элен.

— Благодарим. Она очень хорошая.

— В таком случае, спокойной ночи.

Карл и Элен перешли в спальню.

— Ты вела себя как княгиня, только ты так умеешь. Дай бог, чтобы ты выдержала до конца их приезда, — похвалил жену барон, входя в спальню.

— Ну я же знала, что эта простушка будет стараться выглядеть светской дамой. Мне захотелось ей помочь.

— Нет, моя милая, нельзя так придираться к людям. Что ни говори, а она тоже была на высоте.

— Дорогой мой!

— Но ведь умение воспользоваться определенной тактикой тоже требует культуры, — заключил барон.

* * *

— Наконец-то я могу спокойно вздохнуть. Надеюсь, до конца нашего пребывания здесь ты не выйдешь из своей роли? — снимая пиджак, сказал супруге Август.

— Я все время думала о наших детях, немецких детях, которым пришлось столетиями голодать, чтобы евреи могли набивать себе брюхо и обвешиваться бриллиантами! Заметил, как она была одета?! Но в Германии это теперь кончится. Для нее тоже. И здесь она недолго поцарит!

— Не кричи! — старался успокоить жену Август. — Ведь мы же в их доме.

— И это она-то представляет немецкий народ! Она! Еврейка! О монархии они, видите ли, мечтают. Но это уже конец! — не могла сдержать своей ненависти Кристина.

— Мне спать хочется, я устал.

— У тебя только одно желание: тишина и покой. Весь ты в этом…

В комнате Элен царила совершенно иная атмосфера. Жена барона, с тех пор как заболела астмой, спала одна, всегда в одной и той же позе, подложив под спину подушку. Она ложилась с высоко поднятой головой, что облегчало ей дыхание. Короткие хриплые вздохи вырывались из ее полуоткрытого рта, перемешиваясь с мерным тиканьем часов.

Спальная комната жены Карла напоминала музей. Элен привезла из Веймара целую коллекцию старинных часов: фарфоровых, металлических, с фигурками людей и животных. Ее отец был известным и уважаемым часовым мастером. Коллекционирование было семейной традицией, и часы эти напоминали атмосферу родительского дома, которую она хотела перенести сюда, в Иран.

Однако сейчас многоголосое тиканье часов, смешавшись с хриплыми звуками дыхания Элен, создавало впечатление какой-то странной симфонии, отнюдь не будившей тоски по детским годам, бесповоротно канувшим в прошлое.

Элен спала неспокойно. Неожиданно в ее дыхании появились свистящие ноты. Лицо ее напряглось, на лбу выступили капли пота. Ей снился кошмарный сон. Она видела себя в гробу, накрытом узорным ковром, по которому подвали отвратительные черви. Крича от ужаса, женщина проснулась. Полубессознательно обвела взглядом погруженную в темноту комнату. Ей казалось, что и по краю одеяла ползают черви, и одним движением она сбросила постель на пол, на расстеленный ковер. Впилась в него взглядом и с ужасом поняла, что на нем тот же рисунок, что и на ковре, покрывавшем гроб в ее кошмарном сне. Элен отчаянно крикнула, у нее началась рвота. В комнату вбежала Наргис. Она включила свет, намочила полотенце и протерла лицо Элен, не перестававшей истерично кричать, указывая на пол:

— Убери это отсюда! Убери!

Девушка не понимала. Не зная, что делать, она молча смотрела на ковер.

— Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Немедленно убери этот ковер! — еще раз крикнула Элен.

Наргис все еще смотрела на госпожу, не зная, что делать.

— Убирайся! Убирайся! Немедленно!.. — прошипела Элен, когда в дверях спальни показался Карл. — Это ты, дорогой? — произнесла она с облегчением.

Карл подошел к постели и обнял жену.

— Пожалуйста, дай мне вот те духи. — Взяв флакон, она щедро полила себя благовонной жидкостью. — Отвези меня в Веймар. Умоляю тебя! Немедленно отвези меня в Веймар…

— Успокойся, дорогая. Почему ты так упрямишься? Ведь когда-то ты была влюблена в эту страну, говорила, что хочешь навсегда остаться на Востоке. Помнишь? Сколько раз я хотел вернуться в Германию, тогда еще, вначале, когда мы только основывали нашу фабрику. Ты уговаривала меня остаться. Говорила, что Шираз — это наша Мекка, город поэтов, роз и соловьев. В этой стране ты создала — ведь это ты ее создала — прекрасную фабрику, продаешь самые лучшие ковры в мире. А теперь хочешь все это оставить?

— Ох, Карл, прекрати, — прошептала она.

— Это не все, — ответил барон. — Из-за тебя и я полюбил Восток. И благодарен тебе за это.

— Дорогой мой…

— Ты ведь знаешь, — продолжал Карл, — что сейчас происходит в Германии. Шираз сейчас для нас — убежище.

— Я должна ехать в Веймар! — упрямо повторяла Элен.

— Если это так важно для тебя, я поговорю с доктором Иоахимом. Но решение примем только после консультации. Для меня самое главное — твое здоровье.

Элен вздохнула с облегчением.

— Мне снился ужасный сон: меня несли в этом грязном, мерзком персидском гробу, похожем на тачку. Сверху лежал старый, вытертый ковер, гроб поставили на краю могилы, присутствовали несколько человек, среди них та молодая служанка, язвительно улыбавшаяся. Кто-то читал Коран. Наконец меня положили в белый мешок и опустили вниз. Сверху бросили ковер, как тот, в салоне. По нему ползали черви. Все воняло, и я сейчас, еще сейчас чувствую тот ужасный запах. Черви были черные, мерзкие… Миллионы, миллионы червей… — Элен краем глаза посмотрела на мужа и внезапно расплакалась.

Карл попытался еще раз обнять жену, но она его оттолкнула:

— Не прикасайся ко мне! Не лги! У тебя вместо рта — яма! Яма, в которую ты с аристократическими ужимками бросаешь свои любимые лакомства. Только это имеет ценность и смысл для тебя…

Монолог Элен прервал удушающий кашель. Карл протянул ей ингалятор. Когда она успокоилась и муж хотел выйти из спальни, Элен умоляюще обратилась к нему:

— Не оставляй меня одну! Пожалуйста…

Карл послушно лег рядом с женой. Элен продолжала говорить уже более слабым, приглушенным голосом:

— Я боюсь, этот страх парализует меня. Мои мысли, чувства… Иногда мне кажется, что я не ощущаю собственного тела. Я чувствую смерть. Но она не приходит, не останавливается рядом со мной. Я задыхаюсь. Веймар… Веймар — это жизнь, это воздух моего детства…

Элен повернулась к мужу. Но барон уже спал. Тогда она включила радио. Из Берлина передавали речь Гитлера. Элен в бешенстве увеличила громкость. Теперь голос фюрера как бы сотрясал стены спальни. Барон проснулся и подскочил в постели.

— Извини меня, дорогая, извини. Я слишком много выпил.

С минуту они слушали радио, потом Карл выключил приемник.

— Нет, мы не поедем в Веймар. Это исключено, — сказал барон.

— Ты не смеешь! Я поеду туда, несмотря ни на что. Никто не может мне запретить. Хочу видеть мой дом. Хочу там умереть…

* * *

На следующий день Элен присматривала за последними приготовлениями к сочельнику, когда вошел Карл: В руках у него была визитная карточка.

— Приехал человек по поручению графа фон Краузевитца.

— Вольфганга?

— Да.

— По какому делу?

— Помнишь, год назад в Стамбуле граф говорил, что охотно поехал бы в Германию. Ты ему тогда предложила поехать к нам и совместно участвовать в деле.

— И что?

— И вот теперь он, вероятно, прислал человека по этому делу, — ответил барон.

Они перешли в салон, в котором их ожидал сорокалетний мужчина, производящий впечатление образованного человека.

— Меня зовут Ганс Бахман, — представился он и вручил барону красивую коробку, сказав: — Граф Вольфганг фон Краузевитц посылает вам свой сердечный привет и этот символический подарок..

Карл фон Витгенштейн поднял деревянную крышку и с интересом взглянул на комплект прекрасных трубок.

— Это очень редкие экземпляры, кажется из Южной Австралии. Таких в моей коллекции нет. От всего сердца благодарю. Как здоровье моего друга? Когда-то он жаловался на ревматизм…

— Теперь ему значительно лучше, — ответил Бахман.

— А Эмилия, дочь графа?

— Она недавно вышла замуж.

— Вот как? За кого же?

— За офицера.

— Вермахта? — спросила Элен.

— Да, ваша милость, — ответил Бахман.

Служанка подала кофе.

— Вы приехали в Шираз только по делу графа фон Краузевитца?

— Нет, ваша милость. С некоторых пор я работаю здесь в рамках нашей помощи по сельскому хозяйству. Говоря точнее, занимаюсь животноводством.

— Здесь? В Ширазе? — удивился барон.

— Да. В районе Фарса.

— Вы давно знаете графа фон Краузевитца? — спросил Карл.

— Мне посчастливилось познакомиться с господином Вольфгангом несколько лет назад в Гейдельберге, на встрече монархистов…

— Господин Бахман, со времени нашей встречи с Вольфгангом в Стамбуле прошел уже год, и мое тогдашнее предложение теперь неактуально. Но я напишу несколько слов графу, которые, я надеюсь, вы передадите.

— Конечно.

— Нам было очень приятно с вами познакомиться. — Элен, вставая, дала понять, что время завершить разговор.

Ганс попрощался.

— Просто не верится, до чего дошел этот славный граф. Помнишь, с каким отвращением он говорил о Гитлере: «Этот шут, сумасшедший…» Он говорил так громко, что мне пришлось его успокаивать, — сказал барон жене.

— Пустая телега очень шумит на булыжной мостовой. Дочь графа, как и он сам, всегда искала дешевого успеха. Теперь она наверняка говорит, что неважно, течет ли в жилах ее мужа-офицера голубая кровь. Теперь для них важно, чтобы эта кровь была расово чистой, — насмешлив во сказала Элен.

— Где честь, где гордость нашей немецкой аристократии? — добавил ее муж.

Потом он сел за стол и написал короткое письмо графу фон Краузевитцу. Ганс Бахман ожидал в холле. Вручая ему письмо, барон спросил:

— Вы приехали с семьей?

— К сожалению, один.

— В таком случае сердечно приглашаю вас к нам на сочельник.

— Если это не доставит вам неудобств, я охотно воспользуюсь вашим приглашением.

— Вот письмо Вольфгангу. А теперь прошу вас за мной.

Барон проводил Ганса в салон, в котором собрались Август, Кристина, Элен и доктор Иоахим — домашний врач семьи.

— О, это вы, доктор. Позвольте представить: господин Ганс Бахман, знакомый моего друга. Он недавно начал работать в нашем районе, специалист по животноводству.

— Кого мы еще ждем? — спросила Кристина.

— Нашего консула. Жаль только, что нет снега.

— Разве здесь тоже бывает снег?

— В этом районе редко, но на северо-западе — да…

Все вернулись к беседе, которая началась до прихода Карла и Ганса.

— В тысяча девятьсот пятнадцатом году отец был консулом в Тебризе, — продолжал Август. — Но его деятельность проходила в окрестностях Керманшаха и на юге, там, где есть нефть. Основной его целью было уменьшить влияние Англии и России в Персии. Для этого он организовал партизанское движение среди местного населения. Он получил помощь от Османской империи и местной жандармерии, находившейся в руках шведов. Словом, вел настоящую войну. Британцы даже назначили награду в двести тысяч фунтов стерлингов за его голову.

— Двести тысяч? — удивился Иоахим.

— Это пустяки по сравнению с доходами, которые Англия получала от нефти.

— Нам, немцам, не везло с нефтью. Несмотря на то что в технических достижениях мы не хуже англичан, — сказал Иоахим.

— Вот именно. А вы знаете почему? Потому что люди, правящие в старой системе, были близоруки. Только после войны стали понимать цену нефти. Без нефти нельзя начинать войну. Посмотрите на Америку. Ее огромная автомобильная промышленность возникла благодаря нефти. Мой отец это понимал, но, к сожалению, мой брат Карл не воспользовался тем, чего достиг отец. Он занялся изготовлением ковров, — сказал Август.

— Нефтяником нужно родиться. Я им не родился, но наши ковры завоевали мир, и с этим приходится считаться, — произнес Карл.

— Это только твоя личная победа, помни. Наш же отец думал о будущем народа. Он много раз повторял: «Имея нефть, можно овладеть всем миром». К сожалению, этого добились американцы и англичане… — Речь Августа была прервана приходом консула и его супруги.

— Мы просим прощения за опоздание, но в самую последнюю минуту меня задержал важный телефонный разговор, — оправдывался консул.

— Не стоит огорчаться, ведь только сейчас стало видно первую звезду, — ответил Карл.

Элен пригласила гостей к столу. Она взяла с хрустальной тарелки облатку, подошла к мужу и начала церемонию праздничных поздравлений. Гости заняли места за столом.

— Прошу простить, — обратился Ганс к Августу, — что я осмеливаюсь выразить свое мнение. Я полон признательности к вам, барон, и очень вас уважаю, а образ вашего отца должен стать примером для каждого немецкого патриота. Я уверен, что то дело, которое не удалось завершить вашему отцу, доведут до конца другие, к тому же скоро…

— Как это понимать — скоро? — спросил Август.

— Самое большее — через два года, — с убеждением сказал Ганс.

— Не понимаю…

— Насколько мне известно, — продолжал Бахман, — концерн «И. Г. Фарбениндустри» подписал договор об обмене патентами с нефтяным концерном «Стандарт ойл оф Ньюджерси» — «Экссон». И американцы серьезно интересуются немецкими работами по получению синтетического бензина из угля, производством четырехэтилового свинца, необходимого компонента высокооктанового авиационного бензина. К сожалению, это полностью не может заменить нефти, месторождения которой находятся под землей вокруг Персидского залива…

— Минутку! Минутку! Не ослышался ли я? Ведь вы сказали, что занимаетесь животноводством, — прервал удивленный Август.

— Да, но мое призвание — геология, а моя страсть — вертеть дырки в земле, под которой кроется нефть.

— Это превосходно! — с удовлетворением воскликнул Август. — А я все думаю, откуда вы столько знаете о концерне, в котором я работаю. Мне очень приятно, что у нас схожие интересы.

— Если вы примете мое приглашение, мы вместе поедем в пустыню, и тогда я покажу вам что-то необычное, — сказал Ганс Бахман.

Август охотно согласился.

Во время праздничного ужина у Элен случился внезапный сильный приступ астмы. Кристина с деланным беспокойством, извинившись перед гостями, вывела ее из салона.

— Доктор, — обратился Карл к Иоахиму, — представьте, моя жена в таком состоянии настаивает на поездке в Веймар. Неужели…

— Вы знаете мой диагноз, господин барон. Эти симптомы неизбежны. Но с бронхиальной астмой можно жить. Лечение состоит в регулярном приеме антиспазматических средств. Неплохие результаты дает климатическое бальнеологическое лечение. Меня огорчает только, что у госпожи баронессы случаются приступы страха, страха смерти, а это уже само по себе болезнь. Кто знает, может быть, поездка в Веймар будет самым лучшим лекарством?

— Говоря о поездке Элен, я имел в виду нечто совсем иное. Я имею в виду нынешнее положение в Германии.

После этих слов Карла в дискуссию вступил консул:

— На брата моей знакомой в Берлине прямо на улице напали несколько человек. С тяжелыми повреждениями черепа он попал в больницу и через два дня умер. Родителям умершего объяснили, что властям трудно сдержать внезапные проявления патриотизма немецких граждан, направленные против расово чуждых элементов.

Беседу за праздничным столом прервала Наргис, которая вбежала в комнату и попросила доктора Иоахима пройти в спальню Элен. Та, тяжело дыша, лежала на постели. Ее лицо посинело, на лбу выступили крупные капли пота. Врач сделал укол, и больная начала успокаиваться.

— Останьтесь с ней. Я через минуту загляну, — сказал доктор Иоахим Кристине и вышел из комнаты.

Элен чувствовала себя уже значительно лучше, даже приподнялась на постели, внимательно глядя на жену Августа.

— Перед выездом мы были с Августом в Париже, — Кристина вернулась к теме прерванной беседы, — где встретили одного из немецких аристократов, не признающих Гитлера. Представь себе, моя дорогая, этот человек будто ослеп, он совершенно не видит Парижа. Но, понимаешь, он видит во сне свой дом в Мюнхене… Видит знакомых, семью, еще раз переживает старые горести и радости. Он сказал нам, что настоящей жизнью он живет только ночью, ведь только ночью он оказывается в своем доме на Зедлингерторплатц. И еще он говорил, что во сне чувствует даже запах цветов в своем саду, и я подумала тогда, что если бы он вдруг прозрел и приехал в Германию, то совершенно был бы сломлен. У нас уже нет ни монархии, ни Веймарской республики, а он все еще живет в том времени. Для таких людей уже нет места, пусть у них даже будет две или три пары здоровых глаз. Многие могут ненавидеть Гитлера, некоторые могут относиться к нему с отвращением, но, дорогая моя, ведь это он вывел Германию из тупика, дал людям работу и обещал народу необходимое жизненное пространство. Он укрепил нас в убеждении, что мы избранная раса. Потому что мы именно таковы! — твердо заключила Кристина.

Элен взяла со стола яблоко и разрезала его пополам. Внезапно она вздрогнула. Среди косточек она увидела толстого розового червяка. Кристина заметила движение Элен в заговорила вкрадчивым голосом:

— Дорогая моя, ведь это факты не только исторические, но и научные. Что ни говори, но свою докторскую работу я писала по генетической обусловленности рас.

— Хочешь яблоко? — вдруг сказала Элен.

— Что?

— Я спрашиваю, хочешь ли ты яблоко.

— Обожаю яблоки.

Элен встала с постели и подошла к Кристине.

— Август всегда называл тебя «мое яблочко».

— Мужчины любят яблоки, — ответила несколько растерянно Кристина, не понимая, к чему клонит Элен.

— А если они червивые?

— Хуже, если они гнилые, — ответила Кристина.

— Это из нашего сада, — произнесла Элен и внезапно, молниеносным движением, всунула половинку яблока с извивающимся в ней червяком в рот Кристины. Та, обороняясь, сжала зубы, укусив Элен за палец. Несмотря на боль, баронесса не вскрикнула. Лица обеих женщин пылали ненавистью.

— Ах ты, стерва! Хочешь лишить меня дома, в котором я родилась, запаха детства, моего родного языка! Я не доставлю тебе этой радости! Вам это не удастся! — крикнула Элен и, схватив Кристину за шею, вонзила ей в горло свои ногти. Та открыла рот, выпустив палец Элен. Баронесса подошла к столу и обильно полила палец одеколоном.

— Ты не поедешь в Веймар! Останешься здесь и сгниешь. Немецкая земля принадлежит только нам, немцам! — крикнула Кристина, выбегая из комнаты.

Через минуту вошел Карл.

— Как ты себя чувствуешь, моя дорогая?

— Лучше. Значительно лучше, — ответила Элен.

— Гости перешли в салон. Может быть, ты к нам вернешься? — предложил барон.

Элен поправила платье и с достоинством вышла из комнаты, за ней Карл. В салоне кто-то запел рождественскую песню: «Тихая ночь, святая ночь», которую подхватили все. Кристина смотрела на кровоточащий палец Элен, а та с удовлетворением задержала свой взгляд на свежих царапинах на шее Кристины.

Слова старой рождественской песенки эхом отдавались в соседних комнатах и в помещениях для слуг.

— Что они делают с этим хлебом? — спросила Наргис, указывая на лежащую на тарелке облатку.

— Это святой хлеб. Он означает любовь и согласие, — ответила старшая служанка.

— Как это прекрасно…

— У них так принято. Они всегда вежливы друг с другом, живут в дружбе, не так, как мы. У нас человек человека в пустыне убьет за каплю воды.

— Да. У них иначе. Они любят друг друга. И так прекрасно поют…

На следующее утро Наргис шла через сад. За дворцом она встретила Ореша, который грузил в машину красители.

— Ты не хочешь со мной поговорить?

Наргис заколебалась, но, не говоря ни слова, направилась в сторону пещеры, в которой зимой хранились продукты. Войдя в пещеру, в полумраке девушка внезапно услышала таинственный голос, отражающийся от стен многократным эхом:

— Дитя мое… Дитя мое… Подойти поближе.

Девушка выбежала из пещеры, посмотрела, нет ли кого снаружи. Вокруг царила тишина. Она вернулась и снова услышала голос:

— Не бойся… Подойди поближе… Как тебя зовут, малышка?

— Наргис, — ответила испуганная девушка.

— Говори громче!

— Наргис.

— Закрой глаза и постарайся увидеть того, кого любишь. Закрой глаза…

Наргис закрыла глаза и замерла в ожидании.

— Что ты видишь?

Девушка открыла глаза и со страхом оглянулась.

— Кого ты видишь?

— Никого, — ответила она тихо.

— Старайся его увидеть.

— Да. Теперь вижу.

— Того, кого любишь?

— Да, того, кого люблю.

— Где он?

— Не знаю.

— Сколько ему лет?

— Не знаю.

— Как он выглядит?

— Не знаю, не знаю, не знаю… — Наргис, рыдая, выскочила из пещеры. Через минуту она вернулась.

— Кто он? — услышала Наргис тот же голос.

— Это мой отец, — ответила девушка.

— Ты никогда его не видела?

— Может быть, и видела, но не помню.

— Где он находится?

— Не знаю.

— Приходи сюда в субботу в полдень.

— Кто ты?.. Кто ты?.. — с волнением спрашивала девушка.

Ответа не было. Взяв себя в руки, Наргис пошла в глубь пещеры, обыскала ее, но никого не нашла. Взяла большой горшок с мясом и вернулась в кухню. Выждав немного, спросила кухарку:

— Зачем построили эту пещеру?

— Летом господа там отдыхают, потому что там холодно, а зимой она служит нам кладовкой. Иногда летом, когда приезжают гости, они вызывают там духов.

— Как это — духов?

— Ну, попросту так играют. Таинственный голос говорит тогда: «Закрой глаза и увидишь того, кого любишь».

— А чей это голос?

— Там есть дырка, и кто-то, спрятавшись снаружи, говорит через бамбуковую трубку, — пояснила кухарка.

Наргис вскочила, побежала к пещере, обыскала все вокруг и нашла замаскированное отверстие и длинную бамбуковую трубку. Приложила к ней губы и произнесла несколько слов, которые отразились глухим эхом.

Наргис выбежала в сад. Ореш как раз заканчивал погрузку товара в грузовик.

— Зачем вы это сделали? — с грустью спросила девушка и, не дожидаясь ответа, исчезла в кухне.

* * *

Вездеход Бахмана медленно двигался по пустыне. Рядом с Гансом сидел Август. Машина словно плыла по волнам несомого ветром песка. Вдалеке, как сквозь туман, виднелось стадо овец и пастух.

— Вы знаете, — говорил Ганс, — они в течение шести-семи месяцев в году пасут свои стада в пустыне, передвигаясь в поисках воды и травы. С собой берут только сухой хлеб и вяленое мясо. Это люди открытые, разговорчивые, а после нескольких месяцев одиночества каждый встреченный человек для них — подлинный клад. Но договориться с ними нелегко. Они живут в своем собственном мире, не имея понятия, что такое море или большой, кипящий жизнью город. Но им известны все тайны пустыни. Только говорят они о ней загадками. То, что здесь происходит, они окружают тайной. Создают легенды и мифы. Я хотел как раз вам показать одно из чудес пустыни. Для геолога это может оказаться восхитительным.

— Как вы с ними разговариваете? Вы знаете персидский язык?

— Когда-то изучал, ну а здесь усовершенствовал свои познания, — ответил Ганс.

— А животноводство?

— Достаточно прочитать учебники, и можно создать впечатление, что я им помогаю.

Издалека до них донесся звук хорового пения. Через минуту появилась группа мужчин. Август понял, что все они слепые.

— Легенда гласит, — пояснил Ганс, — что их родителей казнил король предыдущей династии, Каджар. Они же, как дети бунтовщиков, были ослеплены. Теперь они бродят из города в город, из пустыни в пустыню и поют о своей трагедии. Люди их кормят. Злые языки говорят, что слепота их произошла от отсутствия гигиены, а легенду о бунтовщиках они выдумали сами, чтобы возбуждать в людях жалость и получать таким способом деньги. Они любят мифы, живут ими.

Ганс остановил машину. Перед ним среди песков стояли семь каменных столбов, выглядевших словно пришельцы из иного мира.

— Что это такое?

— Именно это я хотел вам показать, — произнес Бахман. — Местное население называет эти столбы Семью братьями, или Семью источниками. Древняя персидская легенда гласит, что на этом месте был когда-то богатый город, но, чтобы его захватить, следовало сначала засыпать находящиеся неподалеку источники. Так поступил один из завоевателей. Когда жители города умерли от жажды и их трупы покрыли улицы, враг с триумфом вошел в город. Но и у завоевателей кончились запасы воды. Они решили очистить засыпанные источники, и вот, когда был отброшен последний камень, из земли вырвался огненный фонтан, который сотни лет никому не удавалось погасить. Потом кто-то поставил здесь эти столбы, а может быть, сам огонь превратился в камень. Это место иранцы считают священным.

— Мне известна другая легенда на эту тему, — ответил Август. — Тысячелетиями неподалеку от Киркука горят вечные огни, о которых упоминается еще в Библии. Кажется, их видел сам Александр Великий. Проникающий через щели в скалах газ загорелся еще в незапамятные времена, скорее всего, от какой-то случайной искры или удара молнии. В этом месте в тысяча девятьсот двадцать седьмом году было проведено первое бурение. Четырнадцатого октября, около полуночи, неподалеку от одной из буровых вышек находился инженер из Техаса Гарри Вингер. Эту скважину готовили к остановке. Ночью Вингер услышал странный свист, потом удар, и минуту спустя на песок обрушился нефтяной дождь. Я уверен, что когда-нибудь нефть брызнет также и из-под каменных столбов.

— Поздравляю вас. Только настоящий нефтяник мог прийти к такому выводу, — с уважением произнес Ганс.

— Вы считаете, я прав?

— Видите ли, — продолжал Ганс, — Дарси шесть лет бурил скважины в окрестностях Абадана, прежде чем пошла нефть. Кто знает, может быть, здесь, под нашими ногами, находится целое море нефти?

— Это начинает меня волновать.

— Вижу, вы любите риск.

— Я всегда верил, что на нефти я сделаю настоящую карьеру, — сказал Август.

— Так значит, мы оба верим в одну и ту же звезду.

— Вы в самом деле хотите бурить скважины?

— Может быть, в скором будущем начну. И хочу добавить, что нахожусь под огромным впечатлением ваших слов, продиктованных настоящим инстинктом нефтяника. Такой человек, как вы, настоящий клад для третьего рейха, — льстиво произнес Ганс Бахман.

После многочасового путешествия сквозь пески пустыни они вернулись в Шираз. Ганс пригласил Витгенштейна к себе. В большой комнате на столе и полках валялись небрежно разбросанные книги, бумаги, проспекты, киноленты и фотографии. Бахман охотно исполнял роль хозяина. Подал нарезанный сыр и баварское пиво, принес кинопроектор. На большом, укрепленном на стене экране показались кадры, иллюстрирующие историю добычи нефти в Иране.

— Когда Вильям Нокс Дарси в тысяча девятьсот втором году получил от иранского правительства концессию на ведение разведки на территории, вдвое большей, чем территория Техаса, — комментировал фильм Бахман, — в обмен на двадцать пять тысяч фунтов наличными и шестнадцать процентов чистого дохода, ему не пришлось прибегать к дипломатическим хлопотам. Просто ему посчастливилось. А такого счастья у немцев сейчас не будет. Но в начале двадцатых годов положение Англии несколько осложнилось. Ей угрожала утрата концессии, когда Советская Россия национализировала кавказскую нефть и остановила доступ американского капитала. Зараза национализации могла быстро дойти до Ирана. Тогда самым популярным человеком в Иране был Ленин, благодаря отмене тайного договора между царской Россией и Англией о разделе и аннексии Персии. Народ ненавидел англичан и династию Каджаров. Молодой шах, несмотря на свои демократические взгляды, не имел никакого влияния на ход событий. И не приобрел доверия народа. В общем-то, он был слабый человек. Весь Иран охватила революция. Английское правительство пришло к выводу, что для получения нефти необходимо завоевать эту страну. Но как? Они же не могли ввести сюда армию и превратить Иран в еще одну британскую колонию. Поскольку, согласно русско-иранскому договору от тысяча девятьсот двадцать первого года, территорию Ирана нельзя было превращать в военные базы. Поэтому никакие иностранные войска не имели права вступать на территорию этой страны. Англия начала искать человека, — продолжал свой доклад Ганс, меняя бобину с пленкой, — человека, который стал бы выразителем ее интересов. Им стал Реза-хан. Нынешний шах, который был когда-то в России командиром казачьего полка. По-моему, Реза — обыкновенный полуграмотный человек с диктаторскими замашками. Англичане окружили его своими людьми, опытными политическими игроками. Они помогали хану совершить в Иране политический переворот, якобы в пользу республики. Реза-хан должен был называться президентом, а не шахом. Он говорил о себе как о человеке из народа, в отличие от ненавистных властителей из династии Каджаров. Благодаря этому народ был на его стороне. Он так хорошо играл свою роль, что его поддерживали как интеллигенция, так и рабочие и феодалы. Никто не предполагал, что это лишь кукла на ниточках, концы которых были в руках англичан.

Итак, Реза-хан, с тихого благословения Великобритании, устранил соперников, провозгласил себя царем царей, гениальным из гениальных, он даже утверждал, что является тенью бога! А для персов наступили кровавые времена. Репрессии коснулись всех противников Англии. Расстреливали феодалов и коммунистов, поэтов и мулл. Царь царей проводил националистическую политику под лозунгами создания Великого Ирана. В тысяча девятьсот тридцать третьем году иранский парламент подписал самый благоприятный для Великобритании договор, гарантирующий Персии только шестнадцать процентов доходов от добычи нефти. Когда друг и личный советник шаха Тимур Таш, министр двора, хотел выторговать у англичан тридцать процентов дохода, его по приказу монарха отравили.

Фильм кончился, Ганс выключил проектор.

— Стоит подвести итог… — сказал он. — Угадайте, какой прием применили англичане? — Он взял в руку стакан с водой. — Видите? — Он поднял стакан. — Издалека этот стакан выглядит пустым, а на самом деле он полон. Предусмотрительные англичане — словно эта вода. Они везде, а вроде бы их нет. Это мастерский прием, который мы могли бы сейчас повторить.

— Думаю только, — ответил Август, — хватит ли нам жизни, чтобы добиться своей цели…

— Наш стакан уже почти полон. В нем не хватает всего лишь нескольких капель…

— В самом деле? — спросил заинтригованный Август.

— Да, господин барон. Борьба, которую вел против англичан в этом районе ваш отец, сегодня стала легендой. И именно Витгенштейны — герои этой легенды. К сожалению, ваш брат не хочет использовать ее в интересах немецкого народа. Вы же, соединив свою страсть с талантом нефтяника, могли бы многое сделать.

— Как капля воды в стакане?

— Не извольте беспокоиться. Такой человек, как вы, не утонет в этом «стакане».

— Я не хотел бы быть романтиком… Точнее говоря — нефтяником без нефти. Меня интересуют конкретные вещи.

— Конкретная вещь — это фабрики Витгенштейна, которые могут стать временной базой для нас и для вас, — сказал Бахман.

— Позволю себе заметить, что на фабриках моего брата изготавливаются ковры.

— Это не имеет значения. Можно выпускать ковры и думать о нефти. Ни для кого не секрет, что центр мировой нефтедобычи из Мексиканского залива и Карибского моря перемещается на Ближний Восток и в район Персидского залива. Это до нас еще понял ваш отец. Нужно только подумать, как лучше подойти к этому делу.

— Вы считаете, что Великобритания будет спокойно смотреть на то, что мы делаем? У них невидимые, но длинные руки…

— Этот старый лев почивает на лаврах. Англия захватила все страны Персидского залива, Иорданию, Палестину, Египет… Вы знаете такую поговорку: когда кот спит, мыши резвятся. Было бы неплохо, если бы вы, вместо того чтобы ехать в Америку, остались здесь и присоединились к брату. Мы устроим вам командировку от концерна на год или два с сохранением всех привилегий, — произнес Бахман и наполнил кружки.

— Предположим, что я принял эти предложения. А что дальше?

— Я думаю, — ответил Ганс, — что в скором времени нефтеперерабатывающий завод в Абадане, эта жемчужина в короне Британской империи, перейдет под управление таких людей, как вы. Это не романтика. Я прекрасно знаю, о чем говорю. — И, чувствуя колебания Августа, добавил: — Персы говорят, что счастье только раз стучится в дверь, и все дело в том, чтобы не прозевать этот момент…

Август фон Витгенштейн уже принял решение. Он с уважением посмотрел на Бахмана и поднял кружку.

ЗАПАХ НЕФТИ

Перед резиденцией барона Карла фон Витгенштейна остановилась коляска. Старый садовник почтительно поклонился вышедшей из нее молодой девушке. Извозчик выгрузил багаж, Наргис взяла чемоданы и проводила гостью во дворец.

Барон с братом сидели в салоне и пили коктейли.

— Маргит! Наконец-то приехала! Здравствуй, доченька! — воскликнул Карл, вскакивая с кресла.

— Добрый день, папа! Здравствуй, дядя! — сказала девушка, целуя отца.

— Я уже могу называть тебя «мадам доктор»?

— Конечно. Сейчас я тебе покажу диплом.

— Поздравляю тебя, — произнес Август.

— А Генрих? — спросила Маргит.

— Пока еще не защитил диплома. Он больше рисует, чем учится.

— Я это знаю. Но где он? Мне бы хотелось с ним поздороваться.

— Ах, ты об этом! Генрих остался в Берлине. Я приехал с Кристиной.

— А как себя чувствует Элен?

— Не лучшим образом. Сейчас она спит. По ночам ее мучает бессонница. Ты не голодна, доченька?

— И не голодна, и не устала. Хочу только принять ванну. А потом у нас будет много времени, папа.

Выходя из комнаты, Маргит встретила Кристину, одетую в костюм для верховой езды.

— Здравствуйте! Я дочь Карла Витгенштейна, — представилась она.

— Маргит? Господи, как же вы изменились! Я бы вас не узнала. Вы выглядите как настоящая леди. Я не люблю говорить комплименты, но вы действительно очень красивая.

— Благодарю. Не буду вас задерживать, вы, кажется, собрались на прогулку.

— Думаю, у нас будет еще достаточно времени, чтобы познакомиться поближе, — сказала Кристина.

— До встречи, — вежливо попрощалась Маргит.

Братья в салоне слушали радио. Выступал Гитлер. Карл поднялся и с явным неудовольствием выключил приемник.

— Извини, Август, ты ведь приехал сюда, чтобы отдохнуть. Я хочу избавить тебя от выслушивания этих бредней. Тебе приготовить еще коктейль?

— Я сам это сделаю, — ответил Август.

— Не завидую вам. У нас здесь спокойно. Надеюсь, я тебя не обидел…

— Если бы не было Гитлера, — ответил брат барона, — его следовало бы выдумать, чтобы освободить нас от всех этих коммунистов, социал-демократов и прочих красных. Это чьи слова, Карл?

— Мой дорогой, я сказал это тогда, когда в Германии царил полный хаос. Красные только этого и ждали. Надо было найти силу, способную упорядочить всю эту неразбериху. Гитлер был именно той силой. Это вовсе не значит, что, поддерживая его, мы не испытывали опасений. Но теперь этот зверь ни с кем и ни с чем не считается. С одной стороны, рисует рабочим картину социалистического рая, лучше советского, а с другой — ведет дело с промышленными акулами и финансистами. И никто не видит или не хочет видеть, что он стремится реализовать только свои бредовые планы. Сумасшедший фантазер! Эта идиотская расовая теория, этот антиеврейский балаган — кому все это нужно? Евреи, которые развивали промышленность, основывали банки, были нужны рейху, тем более что величие Германии, ее мощь были им на руку. Скажи, кому это нужно?

— Видишь ли, дорогой Карл, это своего рода терапия, причем неизбежная, для того, чтобы освободить нас от комплекса Версальского договора. Я и сам не очень-то верю в высшие и низшие расы. Так же, как и ты. Только я ценю политическое значение этой теории. Эта идея возвращает нации веру в себя, побуждает к действию. Тот факт, что девяносто процентов нации поддерживает Гитлера, свидетельствует о том, что это политик высокого класса, — заключил Август.

— Думаю, мы достигли бы того же, а может быть и большего, при монархии, — ответил Карл.

— Ты считаешь, что лозунг «Монархия!» был бы неплохим политическим ходом?

— Честному политику не следует этого бояться. Я же независимый промышленник и справляюсь без всяких там ходов.

— Это правда. Могу тебе даже позавидовать. А для меня ты не найдешь какой-нибудь должности? — спросил Август.

— Чтобы делать ковры, надо иметь очень тонкие пальцы, — двусмысленно ответил Карл. — Ты не подходишь для такой работы…

В этот момент в комнату вошла одетая в легкое платье Маргит. Она показала отцу диплом об окончании медицинского института.

— Вот, папочка, я теперь доктор. Мой отец, — произнесла она, обращаясь к Августу, — непременно должен увидеть бумагу с подписью. Иначе он не поверит. Так что представляю документ.

— Хорошо ли так шутить с отцом? Август, ну разве она не прелестна?

— Можно только позавидовать, что у тебя такая дочь, — ответил брат.

Маргит развернула на столе платок, наполненный разноцветными камешками. К каждому был прикреплен листочек бумаги с описанием.

— Я привезла тебе, папа, камни из Польши, — сказала она. — Все они подробно описаны. А эта пластинка должна тебе понравиться.

— Спасибо, доченька, прекрасные камни, таких в моей коллекции нет. — И, взяв пластинку, сказал: — О, Шопен, я его очень люблю. А в чьем исполнении? Рубинштейн? Кто это такой?

— Это прекрасный пианист, о нем много говорят. Постоянно он живет во Франции и ездит с концертами по всему миру, — пояснила Маргит.

— А как там наши земли в Польше? — спросил Август.

— Неужели дядя соскучился по сельскому хозяйству? Ваш управляющий должен прислать отчет…

— Да как же не скучать! Такая тучная земля… Видишь ли, Карл, это я тоже имел в виду, когда говорил, что нам несправедливо навязали Версальский договор.

— Послушайте пластинку, — предложила Маргит. — Я купила ее перед отъездом из Гданьска.

Она поставила пластинку. Артур Рубинштейн играл мазурки Шопена. В салон вошел Юзеф и подал барону телеграмму.

— В порт Хорам-шар пришло судно с оборудованием для нашей фабрики по производству красок, — сказал он.

— Ну наконец-то мы решили эту проблему! — радостно воскликнул Карл.

Юзеф вышел из комнаты.

— Ты строишь новую красильную фабрику? — спросил брата Август.

— Да, у нас всегда были проблемы с качеством красителей.

— А хорошие специалисты у тебя есть?

— Есть один, но Элен не очень его любит.

— А что бы ты сказал, если бы этим делом занялся я?

— Ты? — Карл явно оторопел.

— Ты ведь знаешь, что врачи посоветовали мне сменить климат. У меня ревматизм, а здесь столько солнца. Как только я сюда приехал, мне сразу стало лучше.

— Да, я вижу, тебе действительно надоел твой концерн. Знаешь, брат, я был бы не против. Мне бы это было даже на руку. Но как уживутся Кристина и Элен под одной крышей?

— Они как кошки, — сказал Август. — То ласкаются, то шипят друг на друга. Правда, я заметил, что в последнее время их отношения значительно улучшились.

— Ты и сам не веришь в то, что говоришь. Взрыв может наступить каждую минуту. Если б ты был один — дело другое. Но если хочешь сменить климат, я могу тебя устроить в санаторий здесь, у моря…

— А я думала, что мы послушаем музыку, — вмешалась Маргит, переворачивая пластинку на другую сторону.

— Извини, доченька, уже слушаем. Куда ты направилась? — спросил он, видя, что дочь идет к двери.

— К Элен, может быть, она уже проснулась.

— Послушай, Маргит! Элен настаивает на том, чтобы в этом году отпраздновать свой день рождения в Веймаре. Я этого не хочу, и не только из-за состояния ее здоровья, но и из-за того, что происходит в Германии. С ней уже беседовал доктор Иоахим, Безрезультатно. Должен состояться консилиум, но я не верю, что это поможет. Ты же знаешь, что если Элен что-то решила, то из нее этого не выбьешь. Пожалуйста, поговори с ней — возможно, как врач, ты найдешь какой-нибудь убедительный аргумент.

— Я? Если она не верит даже доктору Иоахиму? Ведь я же только что получила диплом.

— Нельзя упускать ни малейшего шанса.

— Не знаю, насколько ты прав, но если настаиваешь… — Маргит вышла из салона, разминувшись с Кристиной, которая вошла и тяжело опустилась на стул.

— Что случилось? — спросил Август.

— Я упала с лошади.

— Я же дал тебе самую смирную лошадь в моей конюшне. На ней даже дети ездят! — сказал Карл.

— Может, я ее чересчур понукала.

— Шпорами? Боже мой! Как ты могла!

Карл пошел в конюшню, дал лошади кусочек сахара, потрепал ее по шее и успокоил.

Когда он вернулся во дворец, его уже ожидал Юзеф с документами, готовыми для подписи. Вскоре появилась Элен. Она говорила громко, так, чтобы ее слышали сидевшие неподалеку Август и Кристина:

— Юзеф, будь добр, проследи, чтобы на тридцатое для меня заказали торт и соответствующее количество свечей.

— Слушаюсь, госпожа баронесса, — ответил Юзеф.

— Здесь? — недоверчиво спросил Карл.

— А где же еще? Конечно, здесь… — ответила Элен.

Карл направился в комнату, где хранилась его богатая коллекция камней. С собой он взял образцы, которые привезла из Польши Маргит. Тщательно рассортировал их и уложил в витрины. Когда он кончил это занятие, вошла дочь.

— Хорошо, что ты пришла. Как тебе удалось собрать такие прекрасные камни? Ты доставила мне огромную радость.

— Знаешь, папа, — Маргит перевела разговор на другое, — в Гданьске у меня был старый профессор, который всегда повторял, что профессия врача требует прежде всего интуиции. Тот, у кого ее нет, никогда не будет хорошим врачом.

— И что же подсказала тебе твоя интуиция?

— Что дядя Август по состоянию здоровья хотел бы остаться здесь и управлять твоей красильной фабрикой, а ты на это согласишься.

— Но ведь я не сказал, что согласен.

— Вот видишь, интуиция — это маленькая ложь. Я знала, что, если скажу правду, Элен бросится собирать чемоданы. А так она даже перестала об этом думать. Она боится, что Август и Кристина поселятся в ее доме. Поэтому и отказалась от поездки в Веймар.

После полуночи Август и Кристина удалились в комнату для гостей.

— Ты слишком много выпил сегодня, — с упреком сказала Кристина.

— Грешно было бы не пить такое вино, — оправдывался Август.

Кристина рассеянно просматривала местную газету. Внезапно ей бросился в глаза снимок, на котором была Элен среди гостей шаха.

— Вот видишь? Нам специально подбросили в комнату эту газету. «Поглядите, какая я гранд-дама…» — добавила она, передразнивая голос Элен.

— Меня это не касается. Оставь! Ты чувствуешь? Погода такая, словно сейчас начало осени, а не зима. И кости у меня совсем не болят. Неужели я совершенно выздоровел?

— Это к какой же опере такая увертюра?

— Какой опере? — Август не понял жену.

— Вот я и спрашиваю. Из того, что ты говорил во время ужина, выходит, что тебе хотелось бы остаться в Ширазе. Одному. Может быть, я плохо тебя поняла?

— Я как раз хотел тебе об этом сказать. Думаю взять отпуск и остаться здесь. Ты же знаешь, что врачи давно советовали мне сменить климат.

— Сколько же ты хочешь тут пробыть?

— Не знаю. Возможно, год…

— Ты думаешь, я тебе это позволю?

— Я специалист, и мне найдется дело в местной химической промышленности. Для начала я мог бы остаться у Карла и помогать ему на красильной фабрике.

— Ты это серьезно?

— Да. Я уже предпринял кое-какие шаги.

— Не поговорив предварительно со мной!

— Но вот я как раз и говорю…

— Я хочу остаться с тобой! — решительно произнесла Кристина. — Да или нет?

— Ты же знаешь, что Карл не соглашается. Он сказал, что Элен и ты не уживетесь в одном доме.

— Но ведь она долго не протянет. Ты это понимаешь?

— Конечно, она постоянно стонет, но кто знает, может быть, она переживет нас всех.

— Она уже едва дышит.

— Посмотрим…

— Подожди, я кое-что тебе покажу, — с живостью сказала Кристина, доставая из чемодана карту Ирана. — Взгляни, в этом районе живет множество племен. На западе — курды, арабы, дальше — турки, персы… Видишь? Для антрополога это настоящий клад. У меня наконец-то появилась возможность провести интересные исследования, сделать карьеру… Я смогла бы утереть нос этому Фридриху… Я давно мечтала приехать сюда.

Август потянулся к карте, разложенной на столике.

— Дай мне сигарету, — сказала Кристина.

Август подал ей сигарету, затем взял карандаш и нарисовал несколько кружочков в южной и западной частях Ирана. Там, где могла быть нефть.

Порыв ветра шевелил прозрачные муслиновые занавески. Августу казалось, что он видит бесконечную, освещенную слабым светом луны пустыню. Он вспомнил, как сегодня днем осматривал с Гансом буровую вышку. Августу казалось, что он слышит не только свист ветра, но и монотонный шум буровой установки. Внезапно он услышал сильный нарастающий гул. Раздался взрыв. Сорванная струей нефти буровая вышка взлетела в воздух. На ее месте возник столб огня. Его яркий блеск осветил пески пустыни.

* * *

Старший конюх заводил лошадь в манеж. На скамейке сидели братья Витгенштейны с женами и Маргит. Дочь Карла подошла к лошади и грациозно поднялась в седло.

— Откуда она брала время, чтобы и учиться, и заниматься верховой ездой? — спросила Кристина.

— Маргит — настоящая аристократка, — сказал Август.

Карл с удовольствием кивнул головой.

— Что ты этим хочешь сказать? — заинтересовалась Кристина.

Август не ответил. Все стали смотреть, как Маргит управляет лошадью. Потом решили ехать за город, осмотреть ханаку — монастырь дервишей. Уже возвращаясь на машине, недалеко от города заметили женщин, мывших в речной воде ковры.

— У иранцев понятие дома ассоциируется с ковром. Говорят, что без ковра дом пуст. Мы в Европе заботимся о своем жилище вообще, а они думают прежде всего о коврах, — сказала Элен.

Проезжали мимо фабрики барона. Карл велел остановить машину. У ворот стоял Юзеф.

— Пришло оборудование для нашей красильной фабрики. Может быть, господин барон захочет посмотреть? — спросил Юзеф.

Все вошли на территорию фабрики.

— Это новый рисунок ковра, который вы велели выполнить, — обратился Юзеф к Элен. Она с интересом стала рассматривать узор. Кристина заглядывала ей через плечо. Мастерски выполненный по образцу персидской миниатюры рисунок был помещен в центре древнееврейской надписи.

— Вам нравится? — спросила Элен.

— В самом деле, это дерево прекрасно. Полно жизни. Мне кажется, что ветви вот-вот зашевелятся, — сказала Кристина.

— Тебе действительно нравится?

— Да. Но какие странные знаки! Так обозначается техника изготовления персидского ковра?

— Нет, это буквы. Может, ты хочешь посмотреть, как ткутся ковры? — предложила Элен. — Это дерево — таблица правды, которую Бог дал евреям как избранному народу, — продолжила она по дороге. — Творец долго искал народ, который был бы этого достоин. Евреи не хотели этого принять, и тогда Бог пригрозил им уничтожением. Еврейский народ не хотел быть избранным, это Бог его выбрал. И это не псевдонаучные теории, две тысячи лет истории доказывают, что Бог был прав.

Кристина слушала с нескрываемой злобой. Август взял ее за руку, стараясь удержать от резкости. В огромном фабричном цеху молодые ковровщицы поднялись, приветствуя хозяйку. Одна из работниц подошла к баронессе.

— Добрый день, милостивая государыня…

Но Элен прервала ее:

— Все просьбы только к господину Юзефу…

— Милостивая государыня… — повторила ковровщица.

— Я же сказала: обращайтесь к господину Юзефу. — Элен вдруг посмотрела в глаза ковровщицы и сказала: — Трахома? Ты же можешь заразить других.

— Мне было двенадцать лет, когда я пришла на фабрику, госпожа баронесса…

— Как тебя зовут?

— Фатима.

— Хорошо. Обратись к господину Юзефу.

— Но я… — пробовала что-то сказать работница.

— Я тебе уже сказала. Поняла?

Они перешли в следующий цех, а потом на склад — в поисках Карла, который вместе с Юзефом вышел чуть раньше. Оказалось, что барон уже вернулся к машине. Элен решила сократить путь и повела Кристину и Августа через красильню. Воздух здесь был насыщен едкими парами. Внезапно у Элен начался приступ астмы, сопровождавшийся страшным кашлем. Они вошли в соседнее помещение, где находился склад ковров. Но приступ кашля не кончался, а, наоборот, усиливался. Элен стала задыхаться. Пытаясь вздохнуть, она спазматически хватала широко раскрытым ртом пыльный воздух. Силы оставляли ее. Последним усилием она протянула руки, чтобы опереться о стену склада. Сумочка выпала у нее из рук. Она потянулась за выпавшим из нее ингалятором, но сил уже не оставалось. Она умоляюще взглянула на Кристину, которая, казалось, хотела броситься ей на помощь. Однако заколебалась и посмотрела на мужа. Август равнодушно наблюдал, как Элен медленно опускается на пол. Супруги поняли друг друга без слов. Кристина подняла ингалятор и вместе с мужем вышла из склада.

Элен задыхалась. Она неловко упала на пол, задев тяжелые рулоны свернутых ковров. Они свалились на нее. Еще с минуту баронесса шевелилась, но вскоре застыла без движения.

Лишь через несколько минут Август и Кристина заглянули на склад. Элен, с широко раскрытыми глазами и ртом, с посиневшим лицом, мертвая лежала на полу. Кристина бросила ингалятор в угол склада. Баллончик исчез за рулонами ковров.

— Идем! Запомни: она сама сюда вошла. А мы не могли ее найти. Ты ничего не видела. Мы застали ее в таком положении. А теперь нам надо найти Карла, — сказал Август и потянул жену к выходу.

Они не заметили, что за происходящим, укрывшись за свернутыми в рулоны коврами, наблюдал еще один человек. Это был работник с перевязанной рукой, совершенно случайно оказавшийся в этой части фабрики. Когда супруги вышли, человек поднял брошенный Кристиной ингалятор, спрятал его за пазуху и исчез в фабричных закоулках.

Врачебный диагноз был однозначен: Элен фон Витгенштейн умерла от приступа астмы.

Весть о смерти Элен мгновенно разнеслась по городу. Барон необычайно тяжко переживал внезапную смерть жены, которая в своем завещании просила похоронить ее в семейном склепе в Веймаре. Первая часть печальной церемонии должна была происходить в Ширазе. Открытый гроб с останками Элен фон Витгенштейн стоял в зеркальном зале дворца, утопавшем в цветах. Комнату освещали восковые свечи. В тот день дворец посетили все видные жители столицы Фарса. Пришли мастера и рабочие ковровой фабрики. Попрощавшись с покойной, гости переходили в салон, чтобы выразить свои соболезнования семье. Служанки подавали кофе и чай.

Траурная церемония, так отличающаяся от местных обычаев, удивила Наргис. Она знала покойницу строгой, требовательной хозяйкой, владелицей большой фабрики, но понимала, что это была слабая и больная женщина. Сейчас она выглядела более молодой, красивой. Все это казалось девушке новым, необычным и странным.

— Ты видела нашу фрау? — с восхищением говорила она кухарке. — Сколько в ней величия! Она сейчас прекрасней, чем была при жизни, на ней прекрасное платье и драгоценности. Ее так и похоронят?

— А ты думаешь, как у нас, голой положат в мешок? У них другие обычаи.

— Да, у них все, должно быть, прекрасно. Почему мы не такие, как они? Нас просто страх охватывает, когда смотришь на покойника, — рассуждала Наргис.

— Так уж принято, и ничего тут не изменишь. Человек родится голым и таким должен уйти из этого мира, — заключила кухарка и послала Наргис за дровами.

Девушка взяла корзинку и, выйдя через кухонную дверь, направилась к сараю. На обочине ведущей ко дворцу аллеи стояли экипажи гостей, прибывших на траурную церемонию. Извозчики дремали на козлах, ожидая хозяев. У сарая Наргис заметила Ореша. Она сделала вид, что не видит его, но молодой человек загородил ей дорогу:

— Ты сердишься? Ведь это была только шутка. Я не хотел тебя обидеть, извини…

Она не ответила, исчезла в мрачной глубине сарая, склонилась над поленницей и начала накладывать дрова в корзинку. В полутьме девушка не заметила дровосека, который сидел в углу. Мужчина видел склоненную спину девушки, и грубое желание охватило его. Он подкрался к ней сзади и, крепко охватив ее руками, закрыл ладонью рот. Наргис напрягла все силы, но ей не удавалось вырваться из железных объятий. На шее она чувствовала горячее дыхание дровосека, тянущего ее в темный угол сарая. Она сделала несколько отчаянных попыток вырваться, но ей удалось только позвать на помощь.

Ореш услышал крик Наргис и вбежал в сарай. Как молния, бросился он на дровосека и что было сил ударил его. Тот скорчился от боли и выпустил отчаянно защищавшуюся девушку. Тяжело дыша, но не желая признать себя побежденным, дровосек бросился на Ореша, с огромной силой нанес удар, но юноша был более ловок. Нападавший поскользнулся, упал и лежа нащупал топор. Поднимаясь, внезапно ударил им Ореша по ноге. Брызнула кровь. Молодой человек присел от боли.

Перепуганная Наргис выскочила из сарая и подбежала к пролеткам, ожидающим гостей. Ей удалось уговорить одного из извозчиков, и они вместе пошли к сараю. Но там они обнаружили только раненого. Дровосек исчез. Наргис с помощью извозчика усадила в пролетку хромавшего Ореша. Затем девушка вернулась во дворец.

Траурная церемония подошла к концу. Перед выносом тела Элен барон отдал Юзефу последние распоряжения.

— Никогда не думал, что именно так она вернется в Веймар. Она так любила этот город… — произнес он, с трудом сдерживая волнение. Но тут же добавил деловым тоном: — Мне бы хотелось, чтобы вы, Юзеф, во время нашего отсутствия взяли все дела в свои руки.

— Господин барон может быть спокоен.

— Элен всегда говорила, что, когда Юзеф на месте, все работает как часы. Да, чуть не забыл. Моя жена велела уволить этого молодого иранца.

— Да. Он совал нос не в свои дела…

— Возьмем другого химика для нашей красильни. Это действительно хороший специалист.

— Кого вы имеете в виду, господин барон? — спросил Юзеф.

— Своего брата.

— Господин Август останется здесь?

— Он уже дал свое согласие. Нужно подготовить для него и его супруги комнаты в левом крыле дворца. Маргит тоже останется у нас.

— Хорошо, ваша милость. А ту девушку отослать назад на фабрику?

— Какую?

— Ту, что была служанкой у незабвенной госпожи баронессы.

— Наргис? Нет, пусть останется.

— Хорошо, ваша милость.

— Еще раз благодарю, Юзеф. Ты просто незаменим, — сказал барон, прощаясь со своим администратором.

Маргит, Август и Кристина уже ждали возле автомобиля. Начался длинный путь в Веймар.

* * *

Скрупулезный Юзеф как всегда точно выполнил приказания барона. Он лично проверил, как готовят комнаты для Августа, его жены и Маргит, и отредактировал письмо Орешу об его увольнении.

— Вручишь адресату в собственные руки, — сказал он Наргис, вручая ей запечатанный конверт.

Лицо девушки оставалось спокойным, но внутри у нее все запело от радости. Ведь это поручение — предлог, чтобы увидеть своего защитника. Она взяла корзинку с фруктами и направилась в город. Без труда нашла домик в старой части Шираза. Двор был завален кирпичами и бревнами, приготовленными для ремонта дома. С минуту девушка размышляла, куда направиться, но вдруг через окно заметила Ореша, лежащего на деревянной кровати. Она тихонько постучала в окно. Инженер узнал девушку и жестом пригласил ее войти. Наргис нашла дверь и несмело вошла в комнату.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она, взглянув на забинтованную ногу.

— Умереть — не умру, — пошутил он.

— Господин Юзеф велел передать вам это письмо. — Наргис протянула конверт.

Ореш разорвал серый конверт, вынул оттуда несколько банкнот и короткое письмо. Быстро прочитал его и бросил на столик.

— Это моя последняя зарплата. Мы для них ничего не значим. Когда захотят, не объясняя ни слова, выбрасывают на улицу.

— Вас уволили?

— Я давно этого ждал. Это проклятая фрау хотела от меня избавиться…

— Но ведь она умерла.

— Но Юзеф делает все, что ему прикажут. Почему ты стоишь? Садись.

Наргис присела на кончик стула. В комнату вошел пожилой мужчина, отец Ореша. Он принес кувшин с теплой водой и медный таз. Подошел к кровати и стал менять повязку. Наргис вскочила.

— Я вам помогу, — предложила она.

— Она служит в доме барона, — пояснил молодой человек.

Отец протянул девушке медный таз, а сам начал разматывать бинт. Раненый поморщился от боли. Они промыли рану, старик смазал ее мазью и снова забинтовал.

— Теперь иди, он должен отдохнуть, — сказал старик Наргис. Заметив стоящую у стены корзину, он спросил: — Это твое?

— Я принесла немного фруктов для господина инженера, — сказала девушка.

Они вышли в коридор. Девушка расплакалась.

— Это я виновата, он мучается теперь из-за меня, — повторяла сквозь слезы Наргис.

— Не плачь, девочка. Каждый честный мужчина поступил бы так же, как он. Не плачь… — утешал он девушку и ласково положил ладонь на ее руку.

Наргис охватило волнение.

— Пожалуйста, разрешите мне навещать вашего сына. Пожалуйста… — несмело шепнула она.

* * *

Когда прошло две недели и семья Витгенштейн вернулась в Шираз, Наргис сообщила Августу, что его ожидает какой-то человек, который в отсутствие господ несколько раз приходил поговорить с братом барона.

— Он говорит, что дело секретное и он должен говорить только с вами. И еще говорит, что было бы лучше, чтобы его никто не видел, поэтому он не хочет входить во дворец, — добавила девушка.

Заинтригованный таинственным визитером, Август спустился в сад. Там он увидел мужчину в потертой, выцветшей одежде. Он стоял, спрятавшись под развесистым деревом. У него были жидкие, тусклые волосы, лицо покрывала седая щетина, широкие брови странно торчали. На вид ему было лет шестьдесят. Забинтованную правую руку он держал на перевязи. Окинув Августа бесцеремонным взглядом чуть скошенных глаз, человек заговорил:

— Я, ваша милость, работал в красильне, получил ожоги. Как раз сейчас мне выдали последнюю зарплату и уволили…

— Обратитесь к господину Юзефу или к барону.

— Я не пойду к господину барону. Я пришел к вам. В день смерти госпожи баронессы я должен был получить деньги и совершенно случайно оказался тогда на складе…

— Не понимаю… — хотел выиграть время Август.

— Я видел, как ваша жена держала в руках вот этот предмет, — сказал человек, доставая ингалятор, — и не дала его светлой памяти госпоже баронессе. Она бросила его на пол, и вы вместе вышли.

— Убирайся!

— Меня зовут Али Знаток — потому что я знаю много самых разнообразных вещей. И у меня есть знакомый, который сможет подтвердить все, что я пожелаю. А я… я все видел.

— Что такое? — спросил удивленный Август.

— Если бы у вас был сын, вы тоже отдали бы все силы на то, чтобы он получил образование и стал вашей гордостью и надеждой… И если бы вы хотели учить его дальше, а вас бы внезапно выбросили на улицу, что бы вы сделали на моем месте?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Скажу прямо: я хочу послать сына учиться в Берлин. Хочу, чтобы он вернулся сюда инженером или врачом. Мне многого не надо, я сам со всем справлюсь, могу работать, например, сторожем. Если позволите, я приведу сына. Вы сами убедитесь, какой это способный парень. Жалко было бы, если бы ему не удалось развить свои способности… Я как раз вспомнил, что госпожа баронесса попросила ингалятор, а ваша жена бросила его на пол. Я это видел…

— Способному человеку всегда можно помочь. Но в том деле, пожалуй, вы ошиблись… — Август протянул руку за ингалятором.

— Конечно, я мог ошибиться, это зависит от вас. — Рабочий поспешно спрятал руку с ингалятором за спину. — Отдам, когда сын будет учиться в Берлине. Когда он должен прийти? Мой сын… ни о чем не знает.

— Я вызову вас через Юзефа.

— Извините за беспокойство, — сказал мужчина, повернулся и удалился по широкой, усаженной деревьями аллее.

Август долго следил за ним взглядом. Когда прошел первый шок, появился страх. Он еще несколько минут стоял, наблюдая за удалявшимся человеком в вытертой, полинявшей одежде.

Совершенно выведенный из равновесия, Август вернулся в дом. Он прекрасно отдавал себе отчет, чем грозит раскрытие обстоятельств смерти Элен. Вечером он рассказал обо всем Кристине. Она была поражена. Супруги решили, что единственное спасение — выполнить требования рабочего-шантажиста. Лишь послав его сына в Берлин на учебу, можно заставить его молчать.

ШИРИН

Барон долго и болезненно переживал утрату Элен. Он много работал, часами просиживая на фабрике, стараясь заполнить немилосердно тянущееся время. Юзеф старался заменить покойную хозяйку в текущих делах. Август стал руководить химическим отделом фабрики ковров, Кристина приступила к антропологическим исследованиям, а Маргит начала работать ординатором в больнице у доктора Иоахима.

Крупным событием года стало открытие в Ширазе большой выставки изделий немецкой промышленности. Ее павильоны заняли недалеко от города огромную площадь. На открытых площадках были выставлены тракторы, автомобили, самолеты. На устроенном рядом мотодроме показывали свое искусство мотоциклисты. Демонстрировались фильмы, главным героем которых был Гитлер. Все это производило огромное впечатление на посетителей. Среди приглашенных на выставку был и Август фон Витгенштейн с женой. Они бродили в толпе посетителей, словно разыскивая кого-то.

— Добрый день, — сказал, подходя к ним, Ганс Бахман.

— Приветствую вас. Мы немного опоздали, а теперь ищем своих.

— Они там, я вас провожу. Взгляните, — говорил Ганс, указывая на плакаты, — до недавнего времени у англичан была почти монополия на поставку товаров в Персию. А сейчас двадцать семь процентов иранского импорта — немецкого производства. Из Англии поступает только семь процентов… Авиалинии уже в наших руках. Финансовый советник Ирана симпатизирует третьему рейху. Железные дороги и военная промышленность почти целиком контролируются нами.

На экране снова показалась фигура Гитлера. Пришедшие на выставку иранцы с удивлением наблюдали это явление.

— Вскоре они вместо «Аллах велик» будут говорить «Гитлер велик», — продолжал Ганс. — Это префект полиции, — прошептал он, обменявшись поклонами с мужчиной в военном мундире. — Они кланяются нам, потому что чувствуют в нас свою опору в будущем. У них хорошая интуиция, а это много значит…

Они увидели стоящего невдалеке Карла с дочерью. Рядом с ними стояла молодая красивая девушка восточного типа лет двадцати с небольшим, очень внимательно слушавшая барона, который ей что-то объяснял.

— Ее зовут Ширин, ее отец магнат. В его руках весь хлебный рынок Ирана, — пояснил Ганс, следя за взглядом Августа. — Сегодня для третьего рейха зерно на вес золота. А эта девушка, дочь большого вельможи, была бы идеальной партнершей для вашего брата, барон…

— Я ее знаю. Моя племянница обучает ее немецкому языку. Она, кажется, моложе Маргит…

— Это не имеет большого значения, — заключил Бахман. — Здесь встречаются семидесятилетние мужчины, у которых всего и есть что один ковер, а они женятся на двадцатилетних девушках. Ваш брат аристократ, и у него фабрика ковров…

Внезапно Август заметил человека в потертом и выгоревшем костюме, который низко ему поклонился и немного подался вперед, словно желая подойти.

— Почему этот тип тащится за нами? — спросила стоявшая рядом Кристина, понизив голос.

— Это тот, знаешь…

— Ты должен был с ним договориться.

Август подошел к стоящему в толпе рабочему.

— Ах, ваша милость, когда я смотрю на эти чудеса, у меня просто сердце сильнее бьется. Сын бедного рабочего из Шираза в такой стране будет учиться на инженера. О господи, это просто чудо…

— Я же сказал, что вызову тебя, — прервал его Август.

— А адрес? — спросил человек.

— Какой адрес?

— У него уже есть билет, но он не знает, к кому обратиться в Берлине. Адрес… Ведь послезавтра отходит пароход.

— Придешь ко мне завтра, — велел Август и вернулся к Кристине. — Мы забыли дать ему адрес, парень едет в Берлин. Думаю, что пока он поселится у твоих родителей…

— Что такое?!

— Это необходимо. Будем посылать ему деньги. Сначала выучит язык, потом начнет заниматься.

— Вижу, ты относишься к этому очень серьезно.

— Парень способный, я с ним беседовал. Даже не верится, что это сын простого рабочего, — оправдывался Август.

— Шантажист тоже человек умный, но вредный.

— Вредный или не вредный, но мы приняли его условия.

— Это паразит.

— Паразит не хочет гибели того, за чей счет он живет. Ты же сама это говорила, дорогая. Пока парень будет учиться, отец оставит нас в покое. Идем, нас зовут, — сказал Август, увидев, что барон в обществе Ширин покидает выставку.

Все вместе поехали в резиденцию Витгенштейна. Прислуга торопливо накрывала на стол. Карл провел Ширин в комнату, где хранилась коллекция курительных трубок.

— Вы что, барон, пользуетесь ими всеми? — спросила восхищенная Ширин.

— О нет, мне доставляет радость сам процесс коллекционирования. У каждой трубки есть своя история, свой паспорт. Там обозначено, где она изготовлена, из какого сырья. Вот, например, те я купил на побережье океана. А те, из корня вереска, — на побережье Адриатики. Те же — привезла мне Маргит с Кашубского Поморья… И, представьте себе, здесь, в пустыне, я купил вот эту трубку. Для Европы это страшно редкая вещь. Я предложил крупную сумму, а кочевник не понимал, за что я хочу платить. Он хотел мне продать ни больше ни меньше маленькую девочку, и я с трудом смог объяснить ему, что плачу только за эту трубку.

— Это удивительно, удивительно… — восхищалась Ширин. — Вы, европейцы, в самой обыкновенной вещи способны увидеть красоту, которой мы не замечаем. А ведь и мы не слепые.

— А сейчас я покажу вам то, что вы видите каждый день и, может быть, не замечаете в этом красоты, — сказал Карл и провел Ширин в другую комнату, где хранилась коллекция камней. — Камни — это символ вечности. Они старше, чем вся ваша история. Вот эти я собрал в Персии, те — в Баварских Альпах и горах Гарца, другие в Пиренеях, а эти — недавно привезла мне Маргит из Польши…

Рассказ барона прервала Наргис, которая, грациозно поклонившись, пригласила к ужину. Карл повел Ширин в столовую, где их уже ждал богато накрытый стол. Наргис, стоя за стулом барона, очень внимательно наблюдала за молодой иранкой. После ужина Карл сам отвез Ширин на машине домой. Вернувшись в мраморный дворец, он направился в комнату Августа. Его брат с коктейлем в руке, как обычно, слушал по радио передаваемые из Берлина выступления, на этот раз это была речь Геббельса. Увидев Карла, он выключил радиоприемник и поднялся с кресла.

— Не беспокойся, — сказал барон.

— Там нет ничего интересного, — ответил Август.

Карлу слова брата явно пришлись по вкусу.

— Выпьешь?

— Охотно.

Август тщательно смешал коктейль в высоком хрустальном стакане и протянул его Карлу.

— Что ты думаешь о Ширин? — спросил он.

Карл сделал неопределенный жест.

— Ведь вы давно знаете друг друга. Она из хорошей семьи. Происходит из рода Бахтиаров — представителей старой персидской аристократии. Сколько можно жить одному!

— Ты серьезно?

— Конечно. На твоем месте я не колебался бы ни минуты. Я заметил, она восхищена тобой.

— Представь себе, и я это заметил, но я не уверен…

— Ты колеблешься?

— Не знаю, как бы это восприняла Маргит, ведь она же старше Ширин…

— Ты думаешь, она не станет гордиться тем, что ее подруга станет твоей женой, а ты, войдя в семью хана, приобретешь огромное влияние в этой стране?

— Вижу, ты меня искушаешь.

— Выпьешь еще?

— С удовольствием.

Август приготовил еще один коктейль. Карл пил его мелкими глотками.

— Да-да, она из очень благородной династии, — сказал он. — Ты очень правильно заметил, что это важно. Знаешь, даже сам шах относится к ним с большим уважением. А вот они к нему — нет. А знаешь почему? Потому что шах когда-то был простым конюхом. Хочешь послушать музыку?

— С удовольствием.

Август выбрал пластинку и включил патефон.

— В пятницу мы собираемся на охоту, — продолжал Карл. — Маргит, Ширин и я. Мне бы хотелось, чтобы ты поехал с нами, но один.

— Но ты же знаешь, я не люблю убивать.

— Но ты любишь верховую езду, — ответил барон. И добавил: — Ты знаешь, что означает по-персидски Ширин?

— Да, «сладкая».

— Вот именно… Сладкая… — повторил барон Карл фон Витгенштейн.

* * *

Карл, Август, Маргит и Ширин ехали верхом.

— Почему господин Август не взял свою двустволку? — спросила Ширин.

— Он не убивает зверей, но обожает верховую езду, — ответил Карл.

Вскоре они увидели лежащие поперек дороги срубленные деревья. Ширин обратилась к Августу:

— Если вы такой хороший наездник, может быть, попробуете преодолеть это препятствие?

Она пришпорила коня и галопом поскакала к огромным стволам. Лошадь легкими прыжками буквально перелетела через несколько поваленных деревьев.

— Это был вызов отцу, а не дяде, — сказала Маргит. — Местные девушки именно так проверяют своих женихов. Уверена, что отец не подведет.

Карл пришпорил коня и поскакал в сторону препятствий. Две первые попытки окончились неудачей — конь в страхе останавливался. И только на третий раз преодолел препятствие.

— Да ты просто юноша, — похвалил Август брата.

— Не каждый молодой так бы смог, — сказала, не скрывая уважения, Ширин.

Мелкой рысью они направились в сторону рощицы, и вдруг из-за пригорка выскочила серна. Карл вскинул ружье, но Ширин его остановила:

— Подождите!

Галопом она поскакала вдогонку за серной. Началась борьба между наездницей и животным. Ширин то наклонялась, то изгибалась до самой земли, почти скрываясь под лошадью, то поднималась в седле. Все с напряжением следили за поединком: Ширин пыталась схватить серну на бегу. Наконец это ей удалось. Крепко схваченное животное билось в руках Ширин.

— Все, что мы знаем о женщинах Востока, совершенно не подходит к этой девушке, — сказал Август. — Почему она до сих пор не вышла замуж?

— Трудно оседлать породистого коня, — сказала Маргит. — А тебе, папа, удалось.

— Ты так думаешь?

— Разве не видишь? Это было проделано для тебя, элегантного, умного и культурного немецкого аристократа. О таком муже мечтает каждая восточная девушка, и не только восточная.

— Спасибо, Маргит, ты очень мила.

Остаток дня они провели в поле, устроили пикник. Тот день стал поворотным в судьбе Ширин — будущей жены Карла. Через несколько дней они получили благословение хана, отца Ширин. Начались приготовления к свадьбе.

* * *

Поздним вечером Наргис вышла из комнаты служанок. Направившись в теплицу, она срезала несколько самых лучших роз и украдкой вернулась к себе. Старательно уложила цветы, завернула их в бумагу. Девушка переодевалась, когда в комнату вошла кухарка.

— Я принесла мясо, очень вкусное. Осталось от ужина, — сказала она.

Наргис улыбнулась ей и поблагодарила.

— Вижу, ты с нетерпением ждешь своего выходного.

— У меня только один день в месяц…

— Понимаю. Передай привет матери. А мне пора. Вот-вот привезут молоко…

Когда кухарка вышла, Наргис положила мясо в сумку, взяла цветы, посмотрела в зеркало и вышла.

Через час она уже была у дома Ореша. Его отец красил дверь. Увидев Наргис, он коротко сказал:

— Он дома.

Девушка прошла через двор. Она уже хотела войти в комнату, когда услышала голоса в доме. Решила подождать. Присела у окна — так, чтобы ее не заметили выходящие из дома. Сама того не желая, стала прислушиваться к разговору в комнате.

— Меня просто удивляет, когда я слышу ваши жалобы! — говорил Ореш. — Когда вас выбрасывают с фабрики, вы не можете по-мужски сказать: нет! Если не хотите жить, как животные, создайте свой профсоюз. Надо уметь организоваться. Надо показать, что вам известны ваши права. Иначе ничего не изменится. Если будете протестовать, вас вышвырнут. Не будете протестовать — вас тоже вышвырнут, если им это будет выгодно.

— Что же нам делать? — послышался тоскливый голос. — Если начнем протестовать, то нас без всяких разговоров посадят. Шестнадцать лет назад мы устроили забастовку на нефтеперегонном заводе. Создали профсоюз, стачечный комитет, и что? Около тридцати человек попали в тюрьму. Получили от шестнадцати до двадцати лет. Те, кто не умер, до сих пор гниют за решеткой.

— Но они хотя бы не сидели сложа руки, — сказал Ореш. — А те, кто умер, знали, за что они умирают.

— Но человек хочет жить, — произнес другой мужчина.

— Но как жить? — возразил Ореш. — Помните того рабочего с фабрики Витгенштейна, которого обварило кипятком? Сколько было приложено стараний, чтобы он получил пенсию после несчастного случая и имел возможность лечиться! Ничего не вышло, его выбросили, не заплатив ни гроша, а потом мы внезапно узнали, что его взяли на работу сторожем, а сына послали учиться в Берлин. Почему? А потому, что хотели показать, каким должен быть рабочий: покорным и доносчиком. Но не каждый сын доносчика может поехать учиться в Берлин. У сына рабочего должны быть такие же возможности получить образование, как и у сына министра. Так должно быть.

— Все это сказки! — сказал кто-то из рабочих.

— Вот увидишь, — говорил Ореш, — придет день, когда и этого рабочим будет мало. Но все это зависит только от нас…

— Люди будут стремиться в святые места и мечети до тех пор, — сказал третий голос, — пока шах не отменит чрезвычайное положение. Может быть, вместо того, чтобы идти работать, нам надо пойти туда?

— Действительно, мечеть — единственное место, где мы можем протестовать, — сказал Ореш.

— Но не все откажутся от работы.

— Достаточно того, что группа рабочих представителей примет в этом участие. Важно, чтобы в нашей резолюции или в открытом письме к шаху было помещено требование рабочих: создать профсоюз.

— А вы туда придете?

— Рана уже заживает, приду.

Ореш проводил рабочих. Когда он вернулся, на столе лежали розы. Наргис стояла в углу комнаты.

— Ты как цветок, — сказал Ореш.

— Еще болит? — Девушка смотрела на его забинтованную ногу.

— Немного.

— Шрам останется?

— Не знаю. Наверно, нет.

— Дай бог… — сказала Наргис. — Вы знаете, кажется, скоро у нас будет свадьба…

— Барон? — недоверчиво спросил Ореш.

— Да. Он женится на подруге госпожи Маргит, дочери хана.

— А почему ты улыбаешься?

— Нет-нет… Я так…

— Но почему ты улыбаешься? — повторил Ореш.

— Вы знаете, господин барон с такой гордостью показывал этой госпоже свои трубки и камни…

— Каждый показывает то, что он любит.

— Но ведь у барона столько вещей получше.

— Может быть, для барона именно эти вещи важнее всего?

— Для влюбленного? — спросила Наргис.

— А что важно для влюбленных? — Ореш внимательно смотрел на девушку.

— Ну откуда я знаю? Влюбленный человек должен думать не о трубках, а о той, кого любит…

— Сколько тебе лет?

— Мне? Девятнадцать.

— Ты не обманываешь? — Инженер внимательно посмотрел на Наргис.

— Дайте мне бинт, — сказала девушка, переведя разговор на другое. — Я сделаю перевязку.

— Ты была когда-нибудь влюблена?

— А что это такое? — Наргис снова ушла от ответа, указывая на ряд соединенных между собой пробирок.

— Это павлин. Показать тебе?

Ореш встал, насыпал в пробирку несколько видов порошков, которые, растворившись, заиграли целой гаммой цветов.

— Вас называют волшебником, и это верно.

— Не слушай этой чепухи. Выпьешь со мной чаю?

— Сейчас приготовлю, — ответила Наргис. Она принесла две чашка чая и блюдо с нарезанным мясом.

— Откуда это?

— Кухарка дала. Половину я отнесла маме.

— Пожалуйста, больше этого не делай, — строго сказал Ореш и, помедлив, добавил: — А теперь скажи мне, как ты чувствуешь себя в этом доме после смерти жены барона?

— Значительно лучше, — сказала Наргис. — Теперь я прислуживаю дочке барона.

— Значит, не хочешь, чтобы тебя оттуда вышвырнули?

— Нет.

— В таком случае советую больше не приходить сюда.

— Почему?

— Ты же знаешь, если об этом станет известно, тебя уволят.

— Понимаю, — сказала девушка и направилась к выходу. На секунду она остановилась и сказала: — Я связала вам носки. Можно принести?

Ореш развел руками и улыбнулся. Выйдя из дома, Наргис остановилась, глубоко вздохнула и прижала руку к сильно бившемуся сердцу.

* * *

Резиденция Вильяма помещалась в роскошной вилле, находящейся на далекой окраине Шираза. Такие отдельно стоящие здания можно было встретить на юге повсюду — в странах, находящихся под властью английской администрации. Резиденцию окружал с виду дикий, но на самом деле тщательно ухоженный английский парк.

Хозяин дома, сорокалетний красивый мужчина с прекрасным профилем, загорал у бассейна, читая «Таймс» и время от времени поглядывая в сторону открытой двери террасы. Сквозь широкие окна были слышны голоса двух женщин и мужчины, разговаривавших на втором этаже.

Вильям встал с шезлонга и прошел на террасу. Заглянул в роскошно обставленную комнату. Перед высоким зеркалом стояла худощавая блондинка. Это была жена Вильяма, представителя фирмы «Зингер» в Иране. На вид ей было за сорок, хотя могло быть и больше пятидесяти. Рядом с ней стояла молодая, очень красивая девушка. В глаза бросалась ее необычайно стройная фигура. Марта — так ее звали — ловкими движениями проворных пальцев подкалывала складки платья жены Вильяма. Рядом стоял, деликатно глядя в окно, полноватый мужчина лет шестидесяти, одетый в серые брюки из шотландской шерсти и легкую спортивную рубашку. Хозяин дома пригласил гостя — английского консула в Иране — на террасу.

— «Джони Уокер» или «Уайт Хос»? — спросил он.

Консул указал на квадратную бутылку. Вильям вынул из холодильника термос со льдом, сифон с содовой, взял высокие хрустальные стаканы. Они сели в шезлонги около бассейна.

— Вы сделали удачный выбор, сэр, — сказал Вильям. — Мне хотелось попробовать как раз это, двенадцатилетнее.

— Не знаю, что бы я делал без виски. Мусульмане никогда этого не поймут… — ответил консул.

— За ваше здоровье и успехи в наших делах в новом году! — Вильям поднес стакан к губам.

— Вы наверняка хотели бы выпить за прекрасные глава этой портнихи? Я также. — Консул взглянул в сторону комнаты, в которой Марта возилась с платьем.

— Вам все известно, — ответил Вильям, отпив виски.

— Она все еще без ума от вас?

Вильям не ответил.

— Извините за неделикатность, — сказал консул. — Я хотел спросить о другом: вы как-то говорили мне, что она шьет свадебное платье для дочери хана…

— К чему вы клоните? — спросил Вильям.

— Вы хорошо знаете. Последнее время немцы энергично изучают круги крупных землевладельцев в Иране. Сейчас продовольствие для них — стратегический товар. Пользуясь давнишними симпатиями местного населения, они стараются перетянуть на свою сторону многих наших друзей. Опасаюсь, что они могут нейтрализовать наше влияние. Тем более что аппетиты немцев не ограничиваются продовольствием. Так что любая информация для нас очень ценна. Вы отдаете себе отчет в том, что вовсе не случайно немецкий промышленник берет в жены дочь хана, имеющего такое большое влияние на жителей этой страны? Думаю, теперь вы посчитаете обоснованным этот, может быть, неделикатный вопрос, который я задал вначале, — закончил консул.

— Думаю, что Марта могла бы сблизиться с Ширин и стать в определенном смысле своей в доме Витгенштейнов. Можем ли мы на нее рассчитывать? Она умна и способна, знает языки: английский, немецкий, армянский и персидский.

— О! Это хороший ответ на мой вопрос. Расскажите мне о ней еще что-нибудь, — попросил консул.

— Армянка. У отца автомобильная мастерская. Мать портниха. У нее было два брата, одного убили армяне.

— Из какой группировки?

— «Дашнак».

— Коммунисты?

— Нет. У парня были с ними какие-то счеты…

— Я кое-что знаю об этой организации. Но охотно услышал бы побольше о Марте.

— Она мечтает о собственном салоне моды в какой-нибудь из европейских столиц…

— Европейских?

— Да, например, в Лондоне. Кроме того, она очень любит детей и хотела бы наконец иметь свой собственный дом.

— Значит, были какие-то обещания?..

Вильям не ответил.

— Извините. Я снова был неделикатен. Не хочу вмешиваться в ваши личные дела, но, чтобы она могла успешно сотрудничать с нами, я должен знать о ней как можно больше. Говоря откровенно, я вам завидую. Это лакомый кусочек. На вашем месте я бы культивировал это чувство, как садовник, который ухаживает за розой до того момента, пока не срежет ее и не вручит покупателю.

— Но садовник не намерен никому продавать эту розу. Он будет выхаживать ее только для того, чтобы каждую весну смотреть, как она расцветает снова, — ядовито сказал Вильям.

— У вас по отношению к ней серьезные намерения?

— Вы, как всегда, угадали…

* * *

В это время в комнате для гостей резиденции Витгенштейнов Кристина внимательно рассматривала серию рисунков и фотографий, сравнивая их с рисунками из учебника антропологии. Она как раз внимательно изучала фотографию Ширин, пытаясь найти аналог в антропологической таблице. Август расхаживал по комнате, переодеваясь на ходу.

— Где мой галстук? — спросил он жену.

Кристина, не отрываясь от своего занятия, ответила:

— Поищи в шкафу.

В конце концов Август нашел галстук и начал старательно завязывать его перед зеркалом.

— Ты сказал, что она из рода Бахтиаров, — произнесла Кристина.

— Да оставь ты это!

— Иди, ну пожалуйста, подойди поближе.

— Меня это совершенно не интересует. — Иди, я покажу тебе.

— Женщина! Да любой мужчина с удовольствием бы женился на этой девушке!

— Аристократия, аристократия… Не будь маньяком, как твой брат. Запомни раз и навсегда, что нет ни рабочих, ни крестьян, ни аристократов. Есть только худшие или лучшие расы. А фрейлейн Ширин представляет антропологический тип, самой природой предназначенный для того, чтобы служить, а не править. Это именно так, и ничего с этим не сделаешь.

— Даже пропаганда утверждает, что иранцы — арийцы, так же, как и мы, — попробовал возразить Август.

— Мой милый, я основываюсь на научных данных, а не на пропаганде.

— Надеюсь, ты не коснешься этой темы в беседе с Карлом…

— Это бессмысленно. Наука не доходит до его аристократического мозга, — с иронией ответила Кристина.

В доме барона Карла фон Витгенштейна старательно готовились к свадебным торжествам. Первый этаж был предназначен для персов, второй — для гостей-европейцев. В саду были развешены цветные лампионы. Салоны мраморного дворца заполняли разноцветные толпы гостей. Появление молодой пары вызвало всеобщее оживление. По местному обычаю повар на пороге дома заколол тучную корову. Входя, барон и Ширин должны были переступить через лужу крови. Мать Ширин разбрасывала над головами молодых пригоршни золотых монет, которые собирали дети. Один из распорядителей размахивал кадильницей, выпускавшей клубы ароматного дыма, другой нес повернутое в сторону молодой пары венецианское зеркало. Оно символизировало счастье, молодость и красоту. Гости приветствовали входивших аплодисментами. Фотографы занялись съемкой. Сначала они фотографировали молодую пару, потом по очереди гостей — начиная с самых именитых — с бароном и Ширин. Ее отец, хан, беседовал с доктором Иоахимом и Маргит.

— Барон фон Витгенштейн попросил у меня руки Ширин, — говорил хан. — Я спросил его, беседовал ли он с моей дочерью. Он ответил, что, по традиции Ирана, нужно получить сначала разрешение отца. На это я сказал, что против этого союза… — Произнеся эти слова, хан заметил удивление на лице Иоахима. — Вы удивлены? Ведь каждый бы с радостью отдал свою дочь в такую уважаемую в нашей стране семью. Любой, но не я. А знаете почему? Те, что вчера плясали под музыку англичан, сегодня смотрят в рот немцам. А я и тогда не плясал под их дудку, и сейчас не буду. Наши семьи должны рассчитывать на себя и искать опоры в Персии. Но с Ширин спорить бесполезно. Она совершенно не похожа на девушек нашего рода. Так что же мне было делать?

— Вы поступили абсолютно правильно, — ответила Маргит.

— Помню, когда госпоже Ширин было девятнадцать лет, я был при родах ее сестры. Госпожа Ширин была горда тем, что — вопреки персидской традиции — ребенка ее сестры принимал иностранец, — добавил доктор.

— Она всегда была такая… современная, — заключил хан.

— А где они проведут медовый месяц? — спросил Иоахим.

— Послезавтра они отъезжают в Берлин, — ответила Маргит.

— А вы остаетесь? — обратился к ней хан.

— Врач не волен распоряжаться своим временем.

— Госпожа Маргит необходима в нашей больнице, особенно в женском отделении.

— Слава богу, что у наших женщин есть такой врач. Иначе посторонний мужчина касался бы их тела.

Оркестр заиграл первый вальс, предназначенный для молодой супруги. Ширин подошла к отцу, приглашая его на танец. Хан сделал вид, что не понял. Взяв ладонями лицо Ширин, он с волнением поцеловал ее. Девушка поцеловала его руку. Потом наступила очередь матери. Она обняла дочь и залилась слезами. Все это было больше похоже на прощание, чем на приглашение на танец. Ширин тоже была взволнована. Лишь когда она со слезами вернулась к Карлу, гости начали танцевать. После вальса часть гостей стала требовать персидские танцы, скандируя: «Ширин, Ширин!»

Под аккомпанемент оркестра молодой супруге пришлось исполнить народный персидский танец.

Во время ужина Ганс занял место рядом с ханом.

— Такие союзы укрепляют дружбу между нашими народами, — сказал он.

— Конечно, конечно! — согласился хан и добавил: — Знаете, наши пастухи и крестьяне очень благодарны вам за лекарства и за патефон, который вы им когда-то подарили.

— Помогаем, как можем, — улыбнулся Ганс. — При случае мне хотелось бы побеседовать на тему, которую мы как-то затрагивали.

— Сегодня не будем говорить о торговых делах, сегодня свадьба у моей дочери.

— Конечно.

— Вот и хорошо. Зайдите как-нибудь ко мне.

— Благодарю вас! — сказал Ганс.

Хан встал, поднял стакан и выкрикнул:

— За здоровье молодых!

Гости дружно выпили. Оркестр по очереди играл европейские и персидские мелодии. Кое-где уже слышалось пение.

Внезапно в зале появился посторонний человек. Он прошептал что-то на ухо Наргис, которая обслуживала гостей. Девушка подвела прибывшего к префекту полиции, который великолепно чувствовал себя в компании немцев. Незнакомец наклонился, шепча префекту на ухо:

— Переговоры прерваны. Они предлагают условия, которые мы не можем принять.

— Снова то же самое? — спросил префект.

— Еще хуже. Они требуют отмены чрезвычайного положения, возвращения пастбищ, разрешения носить традиционную одежду, хотят, чтобы племенам вернули отобранное у них оружие и был создан независимый профсоюз.

— А что собирается предпринять двор?

— Как раз ждем информации…

— Немедленно мне сообщите. Как только поступит…

Человек незаметно вышел. А веселье шло своим чередом. Тосты, танцы, пение, выступления иллюзионистов и акробатов…

Через некоторое время незнакомец вернулся и снова разыскал префекта.

— Шах приказал применить силу. В случае отказа вышвырнуть из мечети собравшихся там людей.

Разнося напитки, Наргис слышала слова незнакомца. Когда он вместе с префектом вышел, она бросилась в свою комнату, торопливо переоделась и через черный ход выбежала из дворца и побежала к мечети.

В темноте ночи необычайно проникновенно звучало в ее стенах хоровое пение. Наргис, протиснувшись через кордон полиции, вбежала во двор мечети. Люди, собравшиеся там, устроили демонстрацию против шахского режима. Наргис растерянно оглядывалась по сторонам, пока не обнаружила Ореша, который о чем-то советовался с группой мужчин.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, удивленный ее присутствием.

— Они хотят вас убить! Я сама слышала… Шах приказал применить силу.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышала разговор префекта полиции с каким-то человеком. Умоляю, бегите отсюда!

— Возвращайся домой.

— Пожалуйста… — Наргис заплакала. — Они убьют вас…

— Быстро возвращайся домой и не устраивай паники, — приказал Ореш.

Наргис, поколебавшись, покинула двор мечети.

* * *

На рассвете свадебный бал подошел к концу. У дверей спальни Карл беседовал с Юзефом.

— Ваша милость, родители вашей супруги ждут неподалеку. Они хотят взять одежду вашей супруги.

— Что за цирк? Скажи им, что мы, европейцы, не признаем таких диких обычаев, — ответил барон.

— Но мы же в их стране. Обычай требует предъявить доказательства, что молодая была девственница…

— Дорогой мой, но они же цивилизованные люди.

— Не знаю, как вам это объяснить… Тут дело не только в девственности супруги, но и в доказательстве, что молодой муж — мужчина.

— Ах да!..

— Прошу простить, но они требуют соблюсти староперсидский обычай.

— Ну что ж… — сказал барон и вошел в спальню.

Но молодой паре не суждено было спокойно провести свадебную ночь. Вскоре в районе резиденции Витгенштейнов началась необычайная суматоха. Барон выбежал в холл. Там был Юзеф.

— Что происходит? — крикнул барон.

— Случилось несчастье. Бастующие в мечети люди не приняли условий префекта. Полиция окружила, двор мечети и открыла по демонстрантам огонь. Есть убитые и много раненых. В больницах не хватает мест. Госпожа Маргит привезла часть раненых сюда.

— Почему ты ей это позволил? Позови Маргит! Ведь это же скандал! Как можно было это допустить! Немедленно позови ее!

Юзеф выбежал в сад и через минуту вернулся с Маргит, которая старалась объяснить отцу:

— Я знаю, папочка, что тебя это шокирует, но я была уверена, что ты поймешь безвыходность положения. Ведь я врач и не могу оставить на улице человека, которому нужна помощь. Я ее могла поговорить с тобой раньше. Извини, папочка, но мне надо идти. Меня зовут… — сказала она, удаляясь.

Барон машинально пошел за дочерью, но на террасе остановился. Большая часть сада превратилась в полевой госпиталь. Доктор Иоахим с помощью Маргит и нескольких других врачей занимался ранеными. К барону подошел отец Ширин.

— То, что вы сделали, свидетельствует о большой смелости. Наш народ никогда этого не забудет. Ведь даже больницы отказались принимать раненых.

— Это просто человеческий долг. Пройдемте в салон.

Доктор Иоахим и Маргит заканчивали перевязку пострадавших, когда заметили Кристину, которая крутилась среди раненых, производя антропологические измерения.

— Она рассматривает это как удобный случай для сбора необходимых ей сравнительных данных, — заметил доктор.

— Это омерзительно, в такую минуту… — Маргит занялась следующим пациентом.

На террасе дворца префект беседовал с Августом. Рядом стоял Юзеф. Наргис, заметив их, подошла поближе.

— Среди раненых находятся организаторы бунта. Мы должны их арестовать, — сказал шеф полиции.

— Госпожа Маргит этого не позволит. Она считает это место больницей, — заметил Юзеф.

— Устройте так, чтобы никто ничего не заметил. Попросту люди господина префекта, переодетые санитарами, отнесут зачинщиков вроде бы в больницу, — посоветовал Август, — Сколько их?

— Несколько человек. Одного вы знаете. Это ваш бывший инженер-химик, — заявил префект.

Наргис быстро подбежала к Орешу, подняла его и, поддерживая, провела в свою комнату.

— Вас хотят арестовать.

— Кто?

— Полиция. Здесь вас никто не найдет.

Наргис заперла дверь на ключ и выбежала в сад. Люди префекта, переодетые санитарами, уже выносили нескольких раненых. Сам префект искал в саду Ореша. Безуспешно. Потом они с Юзефом вошли во дворец. Тогда Наргис через черный ход вывела инженера из укрытия и через сад повела в сторону города.

Когда девушка вернулась домой, Ширин со своими родителями помогала раненым. Самых тяжелых Иоахим и Маргит отправляли в больницу, остальных перевязывали. А Кристина все занималась своими измерениями.

В тот вечер доктор Иоахим и Маргит поздно ушли из больницы. Они сели в машину и поехали в сторону города. У дороги Маргит заметила одинокое дерево, увешанное странными предметами. Иоахим остановил машину. Неподалеку слепой музыкант, аккомпанируя себе на торе, напевал грустную мелодию.

— Когда молодая женщина в Персии теряет мужа или жениха, — сказал Иоахим, — она обрезает косу и вешает ее на дерево в знак верности. Такое дерево называется гису.

— Значит, это волосы женщин, которые потеряли своих близких сегодня утром в мечети? — спросила потрясенная Маргит.

— Да, — ответил доктор Иоахим. — А у нас немки не имеют своего дерева гису…

В молчании Маргит и Иоахим смотрели на только что повешенные на дерево косы. Слепой музыкант пел все громче:

Тогда
Солнце остыло,
Удача покинула мир,
Солнце умерло,
Солнце умерло…
Что же за горькое и темное время!

СОПЕРНИКИ

Марта шла по широкой аллее, с двух сторон обсаженной высокими деревьями и устланной опавшими желтыми листьями. В руках следовавшей за ней служанки была большая коробка. Они подошли к воротам дворца барона Карла фон Витгенштейна. Увидев Наргис, Марта попросила девушку сообщить Ширин о ее приходе.

Перед входом в апартаменты, которые занимали Август и Кристина, Ганс Бахман устанавливал макет, изображающий процесс образования нефти. Он говорил с апломбом:

— Согласно теории, сто пятьдесят миллионов лет назад район Персидского залива покрывали болота и тропические джунгли. В их непроходимых зарослях жили ихтиозавры, динозавры, миллионы земноводных и пресмыкающихся. А вокруг было горячее мелкое море. На дне его в длящемся миллионы лет процессе рождения, жизни и смерти образовалась жидкость, которая сегодня играет огромную роль в нашей жизни, — нефть. Вам понравился мой подарок?

— Сердечно благодарю, но это только макет, — ответил Август.

— Господин барон, ожидание — это ведь тоже огромное искусство… — возразил Бахман.

Марта прошла мимо беседовавших. Ганс с любопытством посмотрел на красивую девушку. Ширин, которая вышла ей навстречу, так внешне изменилась, что Марта с трудом ее узнала. Европейский костюм, подбритые брови, осветленные волосы преобразили восточные черты лица Ширин.

— Извини, Перчик, что тебе пришлось ждать. Мне надо было немного повоспитывать барона, он иногда ведет себя так, словно ему восемнадцать лет.

— Это очень хорошо, — ответила Марта и подала знак служанке, которая вынула из коробки платье.

— Умираю от любопытства, — сказала Ширин и начала примерять новый туалет.

— Мама все еще не может поверить, что девушка из такой семьи вышла замуж за иностранца. — заявила Марта.

— И что, больше бы это подошло тебе, армянке?

— Ну что ты говоришь!

Ширин рассматривала себя в зеркале, одновременно сравнивая платье с картинкой в журнале.

— Ты знаешь, я не ожидала…

— Чего? — спросила Марта.

— Что оно будет красивее, чем в журнале.

— Я скроила его несколько по-иному, на твою фигуру.

— Интересно, что на это скажет отец?

— Считаешь, что эта модель уж слишком современна?

— Да нет, вообще…

— После твоего возвращения из Европы ты еще не виделась с отцом?

— Он в отъезде. Завтра будет у нас на приеме. Может быть, и ты придешь?

— С удовольствием, — ответила Марта.

* * *

Наргис шла по улице, неся две корзины, полные овощей. Вошла в дом Ореша. Инженер неподвижно сидел на постели с устремленным перед собой взглядом, лицо его было напряженным. Наргис поставила корзины на пол и торопливо сказала:

— Я принесла вам овощи, две рубашки, одна еще не постирана, носки я починила… С тех пор как мадам вернулась из Европы, она устраивает прием за приемом… Остальное я принесу завтра…

Она повернулась, собираясь уйти, но ее остановило восклицание Ореша.

— Двигайся! Двигайся, черт побери! — кричал он, ударяя кулаком по колену.

— Что случилось? — В комнату вбежал отец Ореша.

Молодой человек не успокаивался:

— Они не двигаются! Наверное, повреждены нервы!

— Обе ноги?

— Левая только чуть-чуть шевелится.

— Боже мой! Боже мой! — вскрикнула Наргис. Оставив корзины, она выбежала из дома.

— Идем в больницу, — решил отец.

— В какую еще больницу? Что ты говоришь! Я не позволю, чтобы мне отрезали ноги! Почему это произошло именно со мной? Мне же еще столько надо сделать! Нет, нет! Нельзя, чтобы я так и остался сидеть в этом углу! Дай мне стулья!

Старик принес два стула и поставил их так, чтобы сын мог взяться за их спинки. Инженер подтянулся, но не смог сделать ни одного шага — ноги бессильно волочились по земле. Раненый стиснул зубы и опустился на колени. По щекам потекли слезы.

— Это конец! — прошептал он.

— Нельзя падать духом. Я отвезу тебя в больницу.

— Об этом и речи быть не может. Они меня арестуют.

В комнату вошла Наргис, за ней доктор Иоахим.

— Это я вас оперировал? — спросил он.

— Да. Но я был должен…

Доктор жестом прервал Ореша:

— Знаю, знаю. Мне сказали. Что же вы такое наделали? Ну-ка, покажите. Посмотрим, что еще можно придумать. Может быть, хотите сделать татуировку? Например, цветочки или птиц. Обычно татуировку делают на груди или на спине, а вам мы сделаем на ногах. — Иоахим начал покалывать ноги Ореша. — Больно? Нет? Если будет больно, скажите. Не надо было от меня удирать, молодой человек…

— Больно! Доктор, наконец-то больно! — радостно воскликнул раненый.

— Вот видите, сколько радости доставляет боль, приносящая надежду.

— Правда? Надежда есть?

— Пока трудно сказать. Я возьму вас в больницу, проведем несколько процедур, а потом надо будет долго, очень долго тренировать ноги.

— Поедем сейчас?

— А вы не хотите снова от меня убежать?

Больного перенесли в автомобиль, ожидавший перед домом. Иоахим сказал:

— В моей больнице вы будете в безопасности.

* * *

Едва опустился вечер, цветные фонари осветили сад в резиденции Витгенштейнов. Вернувшись из Европы, барон с молодой женой проводили очередной прием. Среди гостей был весь высший свет Шираза: немецкий консул, хан, многочисленные друзья дома. Все взгляды были устремлены на Ширин. Она появилась в современном, с фантазией сшитом платье, а умелое использование косметики подчеркивало необычайную красоту ее лица, хотя теперь оно совершенно утратило свою восточную прелесть.

Хозяйка дома была в превосходном настроении и радушно принимала гостей. В прекрасном настроении был и барон. Только хан критически поглядывал на дочь. Когда она подошла к нему, он произнес с осуждением:

— Тебя так изменили?

— Никто меня не изменял. Я сама изменилась, Я не нравлюсь тебе, папа?

— Нравиться ты должна своему мужу.

— Его я не спрашивала. Такие вопросы я решаю сама.

— Ну, с этой точки зрения ты совершенно не изменилась.

— Почему ты не взял с собой маму?

— С ней случился бы сердечный приступ.

— Мама уже видела меня. И была мило удивлена. Почему ты должен всегда за всех решать — и за маму тоже?

— Как раз наоборот. Теперь ты хочешь решать за других. Почему ты навязываешь нам чужой стиль?

— Я рада, что ты пришел. Это для меня огромная честь и радость, — заискивающе ответила Ширин.

К беседующим подошли Август с женой.

— Поздравляю! Ваша дочь настоящая красавица. Откуда такое прекрасное платье? — поинтересовалась Кристина.

— Его сшила моя подруга по гимназии, — ответила Ширин и подозвала Марту. — Мы звали ее Перчик. Были неразлучны, вместе ходили на курсы кройки и шитья — каждая девушка из хорошей семьи должна этому научиться. Представитель фирмы «Зингер» давал нам уроки английского языка. Мы прозвали его Мистер Зингер. На самом деле его зовут сэр Вильям Хартон. Он всегда приносил нам самые свежие европейские журналы мод. А Перчик была просто мастер в копировании моделей. Среди нас всех она одевалась наиболее шикарно. Сэр Вильям смотрел на нее восхищенным взглядом, а мы умирали от ревности.

— Этим все и кончилось, — сказала Марта.

— Но благодаря ему ты сегодня первая портниха в Ширазе. Тебя приглашают даже, к шахскому двору.

Стоявший неподалеку Ганс Бахман с интересом стал присматриваться к Марте.

— Могу ли и я воспользоваться вашими услугами? — спросила Кристина.

— Конечно, с удовольствием.

Ширин деликатно удалилась и подошла к группе иранских женщин, одетых в староперсидские платья.

— Ширин, ты превосходно выглядишь! — сказала одна из них.

— Она всегда была прекрасна, — подхватила другая.

— Но теперь она выглядит как настоящая европейка.

— Где ты была? Расскажи…

— Ах, где она только не была! В Берлине, Вене, в Париже…

— Расскажи, расскажи, как же там живут на самом деле?

— Ну что сказать? Главное, что женщины там свободны, никто их ни к чему не принуждает. Это совсем не то что у нас. Мы — в чадре или без нее — просто невольницы. Наденешь чадру — полиция на улице сорвет ее, потому что кто-то где-то решил, что мы должны выглядеть по-европейски. Снимешь чадру — дома проклянут. А там… там я видела женщин в галстуках и пиджаках, в платьях с декольте до пояса. Никто не диктует, как они должны быть одеты. Они живут так, как хотят, водят машины, работают врачами или продавщицами в магазинах, одни ходят в кафе и бары. А актрисы… Весь мир там принадлежит женщинам. Мужчины на прощание целуют им руку — так, как у нас руку шаха. Вы представляете себе, там на глазах у всех женщине целуют руку — так, как у нас — царю царей!

Этот поразительный для иранок рассказ Ширин прервал немецкий консул, который пригласил ее танцевать. Оркестр играл танго «Звезда Рио». Ширин заметила, что Ганс танцует с Мартой.

— Как так случилось, что вы, армянка, дружите с Ширин? — расспрашивал Бахман свою прелестную партнершу.

— Что же в этом странного? Армяне живут здесь несколько тысяч лет. В Тегеране рядом с мечетью вы можете увидеть церковь. В конце концов, друзей не выбирают по религиозному признаку.

— Верно. Так же, как и жену не выбирают по национальности.

— Вот именно. Извините, вы тоже занимаетесь коврами?

— Нет. Я помогаю вашему сельскому хозяйству.

— Так, значит, благодаря вам мы всегда будем с хлебом?

— Вы переоцениваете мои заслуги. Но я стараюсь делать все, что в моих силах, чтобы урожай повысился.

Оркестр перестал играть. Барон попросил Ширин исполнить танец. Он подозвал слугу, велел соответствующим образом направить рефлектор и погасить фонари, затем дал знак дирижеру. Раздались звуки джазовой мелодии. Ширин, держа в руке легкую шаль, выбежала на паркет. Доктор Иоахим, наблюдая за танцем, обратился к хану:

— Я уже несколько лет в вашей стране, но то, что делает госпожа Ширин, можно назвать настоящей революцией.

— Простите?

— Я имею в виду революцию образа жизни.

— Признаюсь вам, что мне стыдно. Никогда не думал, что моя дочь будет когда-нибудь, словно кукла, забавлять других.

— Но она восхитительна!

— Если уж она должна походить на кого-то, мне бы хотелось, чтобы она стала такой, как госпожа Маргит. Врач — это я понимаю. А кстати, где госпожа доктор?

Сопровождаемая громкими аплодисментами, Ширин покинула зал. Доктор вернулся к беседе с ханом:

— Госпожа Маргит выехала с группой врачей из нашей больницы в Африку. Она очень хотела изучить там местные болезни. Конечно, она необходима здесь, но ей так хотелось, что мне пришлось согласиться.

Ганс беседовал с Августом.

— Сейчас мы должны серьезно заняться ханом… — сказал он.

— В каком смысле?

— Во-первых, нам необходима его сельскохозяйственная продукция. Во-вторых, сотрудничество с нами будет хорошим примером для других.

— Но я… — заколебался Август. Ганс Бахман не дал ему закончить:

— Теперь, когда вы одна семья, это не составит для вас труда.

Сидящая неподалеку Марта внимательно прислушивалась к их разговору.

Ужин подошел к концу. Барон фон Витгенштейн пригласил гостей посмотреть фильм, привезенный из свадебного путешествия по Европе. Марта, проходя мимо Ганса, слегка споткнулась. Бахман торопливо подал ей руку. Они вместе вошли в кинозал. На экране мелькали картины Вены, Берлина и Парижа. Ширин и Карл дополняли показ собственными комментариями.

— Я могла смотреть бы это часами, но, к сожалению, уже пора идти. Для меня это слишком поздно, — сказала Марта.

— У вас еще нет паспорта? — пошутил Ганс.

— Ох, давно есть, но мы же в Ширазе, а не в Европе.

— Вы позволите, я вас провожу?

— О нет! Пожалуйста, не беспокойтесь.

— Для меня это удовольствие.

Не замеченные никем, они вышли из затемненного зала. Бахман отвез Марту домой и, прощаясь, сказал:

— Я счастлив, что мог с вами познакомиться. Надеюсь, это не последняя наша встреча. А кстати, можно спросить, почему вас называют Перчиком?

— Обжигает губы, заставляет плакать…

— Так, значит, вы такая?

— Кто знает? Спокойной ночи!

Она вошла в дом. Ганс Бахман следил за ней взглядом, пока девушка не исчезла за дверью.

* * *

На следующий день Ширин вошла в рабочий кабинет Кристины. Они присели к столу, на котором были разложены человеческие черепа, фотографии, таблицы, инструменты для антропологических измерений. Кристина с жаром рассказывала Ширин о своей работе:

— Наука до сих пор не выяснила, почему медовые соты точно такие же, Какими были миллионы лет назад. Почему пчелиный рой отличается четкой специализацией функций: есть цари, рабочие пчелы и пчелы-солдаты. Природа предопределяет их назначение. Мы называем это инстинктом. Точно так же и у людей. Есть интеллектуалы, созданные для того, чтобы править, другие способны только выполнять приказы. Например, негры. Простую работу они выполняют очень хорошо, это доставляет им удовольствие. Ведь они часто поют во время работы. Но достаточно такого робота поставить на руководящий пост, как все производство развалится, а этот человек почувствует себя несчастным.

— Представьте себе, у нас говорят точно так же, с небольшой лишь разницей: аллах определяет судьбу каждого человека. Тот, кому предназначено жить в бедности, как бы он ни старался, никогда не будет богатым. Поэтому рабочий родится рабочим, фабрикант — фабрикантом, а женщины созданы для того, чтобы работать, рожать детей и слушаться мужа.

— Вы несколько упрощаете. Над теми вопросами, которых я коснулась, годами работают крупные ученые. Нельзя все это сводить до уровня религиозных верований.

— Значит ли это, что у негра нет никакой возможности стать врачом или ученым?

— Наука дает отрицательный ответ. То же самое можно сказать и об индейцах. В этом смысле желтая раса находится где-то посередине.

— Имеет ли значение, где живут люди?

— Да. Например, славяне живут на востоке Европы. В принципе, они принадлежат к белой расе, хотя и к низшему ее виду.

— Извините, а я, то есть мы — к какой категории относимся? — спросила Ширин.

Прежде чем Кристина успела ответить, в комнату вошел барон.

— Разреши, дорогая…

Ширин и Карл вышли из рабочего кабинета Кристины.

— У нас клиент, — пояснил барон супруге по пути. — Это немец, он постоянно живет в Париже. Мне бы хотелось, чтобы ты присутствовала при нашей беседе. Тебе надо учиться вести дела.

В кабинете барона их ждал мужчина средних лет.

— К сожалению, — сказал он, здороваясь с Ширин, — я не имел чести познакомиться с вами в Европе. Слышал, что у барона красивая жена. А теперь должен признаться, что никогда не встречал такой прекрасной женщины.

— Господин Вернер — постоянный покупатель наших ковров в Париже. Сейчас он хочет увеличить объем закупок. Мы же вносим изменения в узоры и в цветовую гамму, — сказал барон.

— Вы знаете, существует мнение, что всеобщий кризис рано или поздно коснется рынка сбыта ковров.

Карл позвал Наргис и велел ей принести красивую персидскую трубку, которую положили перед Вернером.

— Какая прекрасная работа! — восхитился гость.

— Даже самые простые вещи иранцы способны превратить в яркие и красивые. А вершина их достижений — именно персидские ковры. История этого народа представляет непрерывную цепь кризисов, и чтобы что-то этому противопоставить, они создали яркий мир ковров — и для бедных, и для богатых. Может быть, вы и не поверите, но именно в период кризиса мы продаем их в два раза больше.

— А я всегда думал, что этот принцип относится скорее к торговле оружием.

— Ствол винтовки всегда можно повернуть в сторону того, кто ее изготовил. Трудно назвать это выгодой. А ковер чем больше лежит, тем становится дороже. Так что́, удваиваем заказ?

— Сдаюсь, — ответил Вернер.

— Ну а узоры мы обсудим на месте.

— Сердечно благодарю за трубку, это редкий экземпляр.

— Это только скромный сувенир от нашей фирмы, — сказал барон, прощаясь с клиентом.

* * *

В тот день Карл фон Витгенштейн обедал наедине с супругой. За столом прислуживала Наргис. Барон знакомил Ширин с деловыми тайнами фирмы:

— Запомни, моя милая, основной принцип: если хочешь, чтобы клиент что-то купил, тебе сначала надо купить контрагента. Если будешь с ним спорить, тебе это никогда не удастся. Ну а если говорить о расовой проблеме, мне бы хотелось, чтобы твои взгляды совпадали с моими.

— Каких же взглядов в этом вопросе придерживается мой муж?

— Таких же, как и каждый рассудительный человек. Таких же, как и твой отец, которого я особенно уважаю. Вся эта расистская теория — выдумки псевдоученых и, что самое важное, всех этих закомплексованных нуворишей, которые желают уничтожить нас, аристократию, чтобы захватить наше наследие.

— Я очень рада, что ты так думаешь, мой дорогой.

— Я беседовал с Юзефом. Он обещал, что сначала познакомит тебя с тем, как вести деловую переписку, а потом введет в курс всех дел нашего предприятия.

— Надеюсь, что я справлюсь.

— Справишься, справишься… Элен тоже начинала с нуля, но дела вела даже лучше, чем я.

После обеда Ширин и Юзеф направились в фабричную контору, где сразу же приступили к делу.

— Это список наших работников, их выработка, а также и заработки. В каждом цехе есть доверенный человек, который еженедельно готовит отчет о состоянии дел. Эта информация тщательно изучается. В этой пачке, — пояснил Юзеф, — подробный список наших представителен и агентов за границей, а в этой — список клиентов и их характеристики.

— Как вы думаете, что самое главное для предпринимателя?

— Доход, ваша милость. Именно это мотор, сердце каждого торгового предприятия. Так же, как и любовь в жизни. Есть она — рождается энергия, мысли, новые инициативы. А когда ее нет — приходит равнодушие и все останавливается.

— Но любовь ненасытна.

— Так же и с доходом. Когда желаешь получить слишком много и слишком быстро, можно потерять все. Так что надо иметь разум и хороший расчет.

— Любовь не может быть рассудочной…

— Дорогая госпожа, мы же говорим о доходе.

— Благодарю вас, Юзеф.

— Всегда к услугам госпожи баронессы, — ответил Юзеф с низким поклоном.

* * *

Шли недели. Ширин быстро осваивала все деловые тонкости фирмы барона Карла фон Витгенштейна. Жатва на полях подходила к концу. Урожай был исключительно богатым. Под конец необычайно жаркого в этом году лета супруги Витгенштейн отправились в гости в находившееся неподалеку от Шираза поместье отца Ширин.

Хан с большой сердечностью принял гостей. Проводил к огромному дереву, под которым уже ждал богато сервированный стол. Мужчины беседовали о делах, но Ширин эта тема была явно скучна. Она вышла из-за стола и направилась в поле, откуда доносились песни иранских крестьян, убирающих урожай.

Среди них были сезонные рабочие из племени Бахтиар. Они пели хорошо известную Ширин песню о любви к земле, которая дает им работу и кормит. Они пели о том, как после тяжелого дня ложатся спать, постелью им тогда служит земля, а одеялом — усеянное мириадами звезд небо. Это была песня-молитва о том, чтобы солнце — источник жизни — на рассвете снова отправилось в свой путь, точно так же, как и Бахтиары ежедневно отправляются в дорогу.

Две крестьянки остановились и издалека наблюдали за приближавшейся к ним Ширин. Их восхищала ее одежда, полная достоинства поступь. Ширин их знала, поскольку они были из того же племени, что и она. Но деревенские девушки не сразу узнали в подходившей к ним элегантной госпоже хорошо известную им когда-то дочь хана. Ширин подошла к группе крестьян, занятых едой; увидев ее, они встали и низко поклонились.

Когда Ширин заговорила с ними по-персидски и назвала одну из женщин по имени, пояснив, кто она такая, крестьяне окружили ее тесным кольцом, не скрывая своего удивления тем, как изменилась их соплеменница, став женой барона Карла фон Витгенштейна.

Вскоре надсмотрщик приказал крестьянам продолжать работу. Ширин осталась одна. Какое-то время она наблюдала за крестьянами, а затем попросила надсмотрщика принести ей рабочую одежду. Она вошла в палатку, переоделась и присоединилась к жнецам. Вместе с ними она запела хорошо известную ей персидскую песню.

Обеспокоенные ее долгим отсутствием, Кристина, Август и Карл пришли на поле.

— Она очаровательна, — сказала Кристина. — Я всегда говорила, что невозможно изменить заложенное природой. Ведь именно природа определяет каждой личности ее собственное место. В конце концов каждый возвращается в ту среду, которая его породила, и тут совершенно не помогут инъекции культуры более развитого народа.

— Мой дед, — ответил барон, — был землевладельцем в Пруссии и в Польше. Его владения по своей площади почти равнялись Немецкой Швейцарии, а когда он развлекался, то развлекался только с землепашцами. Я сам видел, как даже великий Вильгельм Второй беседовал с крестьянами. А знаешь ли ты, Кристина, что наша национальная гордость, великий поэт и министр, сам Гете женился на собственной служанке?

Наступили сумерки, солнце спряталось за горизонтом. Гости хана уехали в красивом экипаже, запряженном четырьмя серыми арабскими лошадьми.

* * *

В тот же вечер Карл и Ширин значительно раньше, чем обычно, встали из-за стола и направились в спальню. Карл в супружеской постели долго ожидал Ширин, которая посвящала много времени вечернему туалету. Наконец она вышла из ванной, одетая в прозрачную ночную рубашку.

— Знаешь, моя дорогая, мне бы хотелось, чтобы моя жена была дамой в полном смысле этого слова.

— Не понимаю.

— Прости, мое сокровище, но ты не должна брататься с голытьбой. То, как ты вела себя на поле, не совсем понравилось мне. Наше благородное происхождение обязывает…

— Они не голытьба, Карл. Я выросла среди этих людей. Когда я училась в гимназии, все каникулы проводила в деревне и работала в поле с этими людьми. Это традиция. Я просто счастлива, что сегодня смогла подышать свежим воздухом.

— Понимаю, моя дорогая, но мне бы не хотелось, чтобы жена барона Витгенштейна стала предметом грубых шуток. Если ты хочешь уважать обычаи, то из них следует выбирать те, которые возбуждают в толпе уважение и почтение к нам, аристократии. Кстати, мне бы не хотелось, чтобы ты подобным образом вела себя и с работниками нашей фабрики. Они существуют для того, чтобы работать, а мы — затем, чтобы ими руководить.

— Я где-то уже это слышала… Так говорила Кристина, но она вроде бы использовала научную терминологию, а ты… Я думала, что ты другой человек. Европеец, ничего не поделаешь… Я гашу свет, — сказала Ширин.

Карл попробовал обнять жену, но она деликатно уклонилась…

* * *

На следующее утро, когда барон еще спал, Ширин уже сидела за столом в кабинете. Она занималась текущей корреспонденцией, когда Наргис сообщила ей о приходе Марты. Ширин распорядилась проводить гостью в салон. Закончив писать, она отдала письма Юзефу:

— Отошлите эту корреспонденцию и приготовьте для меня отчет за прошлую неделю. Распорядитесь также отослать два ковра из тех, с новым узором, моему отцу. Запишите это на мой счет.

Закрыв окно, она прошла из кабинета в салон.

— Разве я тебе что-то заказывала? — шутливым тоном спросила она Марту.

— Нет, госпожа баронесса. Я пришла к госпоже Кристине, моей клиентке. Но, находясь во дворце, я не могла не повидать тебя.

— Ты шьешь для нее платье?

— Уже пятое. И все тех же фасонов, что были у Элен, покойной жены барона. Но та шила себе платья из персидской материи, изготовленной по специальному заказу. Где я теперь найду такую?

— Как все это смешно! Они относятся к нам как к существам второго сорта, однако из снобизма увлекаются восточной экзотикой. Для нас же они нечестивые гяуры, но мы в них ищем идеал, подражаем. Выпьешь чего-нибудь? Вчера прислали французское вино.

— Ну разве что французское… — нерешительно ответила Марта.

Ширин наполнила два бокала красным бургундским.

— Кажется, господин Ганс Бахман заинтересовался тобой? Когда ты будешь шить платье себе? — спросила Ширин.

— Боюсь, что у меня будут трудности с выбором фасона. Знаешь, другая культура, другие вкусы.

— Может быть, я ослышалась? А кто же был когда-то влюблен в элегантного англичанина Мистера Зингера? — рассмеялась Ширин.

— О, это была девичья влюбленность. Правду сказать, я предпочитаю все наше, иранское, пусть даже ценой чадры. Извини, я не хотела… — Марта заметила, что ее подруга смутилась.

— Ты не должна извиняться. В этой с виду прекрасной Европе на самом деле все так же, как у нас. Но, даже несмотря на это, я не хотела бы вернуться к прежней жизни, похожей на смерть. Теперь я могу получать удовольствие по крайней мере от внешних признаков свободы.

— Ну так выпьем за эту свободу, — произнесла Марта, поднимая бокал.

* * *

Перед мраморным дворцом остановился автомобиль, из которого вышел Август. Он вошел в комнату, небрежно бросил портфель, снял со стола и поставил на пол антропологические инструменты жены. Достал бутылку виски, наполнил стакан и выпил залпом. Он явно был не в духе. В комнату вошла Кристина в белом халате, держа в руках свежие, еще мокрые фотографии.

— Я получил письмо от Лютца Линке из Америки, — произнес Август.

— Это тот, которому концерн предоставил стипендию?

— Да, это он. Пишет, что вскоре весь мир узнает о его успехах. А я сижу здесь, в этой вонючей красильне, в этом заплеванном городе, на задворках мира, и веду паскудную двойную жизнь! А ведь я мог бы…

— Не мог бы, дорогой мой, не мог. Тебя бы не послали, ведь твой брат был сначала женат на польке, потом на еврейке, и обе они были противницами национал-социализма. К тому же Карл остался им до сегодняшнего дня, а наши знают, что делают. Твое место здесь. И хорошо, что все именно так. — Только сейчас Кристина заметила, что ее инструменты находятся на полу, а на столе стоит бутылка виски.

— Ты с ума сошел?! Разве не видишь, что я работаю? — произнесла она со злостью.

— В конце концов, я хочу жить как нормальный человек, в нормальном доме, а не созерцать постоянно эту гадость.

— Когда ты на мне женился, ты знал, что я занимаюсь научной работой…

— Это не наука, а бред. Ведь ты даже не знаешь, чьи это черепа. Господи, как это противно!

— А знаешь ли ты, как противны эти твои гниющие растения и животные, из которых получается нефть? — парировала Кристина, указывая на висящий на стене макет. Она подняла черепа и положила их на стол.

— Я же сказал, что не хочу этого видеть! — крикнул Август, одним движением смахивая черепа на пол.

— Бесись, бесись! Знаешь, что я тебе скажу? Это зависть, низкая зависть, ты ведь прекрасно знаешь, что ты никто, ты просто маленький человечек, ноль. Да! Ты работаешь в вонючей красильне, поскольку ты — вонючая бездарность. Скажу тебе больше: ты сгниешь здесь. Так тебе и надо, ты, несостоявшийся Менделеев! Ты же шут. Ты даже самому себе не можешь признаться, что всегда был нулем, самым обычным подхалимом, так что бесись! Тебе все равно не перекричать правды, а правда в том, что я, дочь лавочника, интеллектуально выше тебя, гнилого аристократа…

— Посмотри в зеркало, что у тебя написано на лбу…

— Что?

— Дура! Я увидел это в первый же день, когда познакомился с тобой.

Кристина не могла совладать с собой.

— Ах ты скотина! — завопила она, готовая броситься на мужа.

Но тот быстро выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью.

* * *

Как раз в это время подруги в салоне заканчивали разговор. Марта, стоявшая у окна, заметила, что из дворца выбежал Август и нервным жестом подозвал к себе ожидавшего во дворе рабочего. Потом огляделся по сторонам и повел человека в сером вылинявшем костюме в каморку, в которой садовник держал свои инструменты. Она заметила также, что этот рабочий ведет себя как-то неестественно, даже подозрительно. Заинтригованная, она сказала Ширин:

— Ну, мне пора, моя дорогая, я и так отняла у тебя слишком много времени. Надеюсь, ты позволишь зайти к тебе, когда я в следующий раз буду во дворце.

— Ты же знаешь, мне всегда приятно видеть тебя. До свидания.

Марта быстрыми шагами пошла в сад и направилась к сарайчику, заросшему диким виноградом. Через щель в стене довольно хорошо были слышны слова.

— Ах ты падаль! — в бешенстве говорил Август. — Ты же должен был приходить только по моему вызову!

— Это ваш брат, ваша милость, господин барон меня позвал. Я, ваша милость, ничего не сказал. Я только, по правде говоря, выпил немного, понимаете, письмо я получил, сын экзамен сдал, вот я и похвалился перед друзьями, что он у меня в Берлине… Ну и господин барон меня вызвал, сам вызвал. Но он совершенно не был сердит на вас… Даже дал деньги на билет, чтобы сын приехал на каникулы. А о том деле я, правда, ничего не сказал…

— Это все?

— Да, ваша милость.

Марта, поняв, что Август сейчас выйдет, быстро прошла в глубь сада и через двор вышла на улицу, где ее ждал извозчик. Села в коляску, но велела кучеру подождать. Спустя минуту человек в сером выцветшем костюме вышел из ворот и быстрым шагом направился в сторону города. Марта велела извозчику медленно ехать за ним. За углом она остановила коляску, вышла и направилась за неизвестным мужчиной. Он остановился перед чайханой. Низкий дощатый помост был устлан ковром, сидя на котором иранцы пили чай. Работник тоже сел на ковер, подогнув ноги по-турецки. Напротив чайханы находился ларек с женской одеждой. Марта рассматривала вывешенную там материю, незаметно наблюдая за рабочим. Он заказал чай, вынул из кармана письмо и развернул его. Вертя листок бумаги в руках, он всматривался в ряды букв, которые не мог прочитать. Рабочий был неграмотен. Кто-то из пивших чай предложил:

— Хочешь, я тебе помогу? Это, наверное, письмо из армии?

— Не из армии, а из самого Берлина. Мой сын там учится.

— В Берлине?

— Инженером будет, — с гордостью сказал рабочий и протянул письмо незнакомцу.

Тот начал читать:

— «Любимый отец, я уже год как учусь в Пол… пол… пол…»

— В Политехническом. Я знаю это слово наизусть.

— Ты же говорил, что в Берлине.

— Да, в Берлине, но он там учится.

— А что это такое?

— Вы что, не знаете, что такое Политехнический институт? Ну, это нефтяная техника.

— Но он там научится немецкой технике и у нас не найдет работы.

— Как это не найдет?

— У нас же английская техника, «Бритиш ойл Компани».

— Так что же с ним будет?

— Ничего не будет. Англичане не признают немецкой техники, и наоборот.

— Это же невозможно, — сказал встревоженный рабочий.

— Еще до того, как шах стал шахом, я уже был чиновником и кое-что понимаю в политике.

— Может, вы будете так любезны и напишете моему сыну, чтобы он это дело переменил и стал учиться на врача?

— Я зайду сюда вечером. Вы тоже приходите, — сказал мужчина, встал, заплатил по счету и вышел из чайханы.

Рабочий в сером костюме еще некоторое время держал письмо в руках, размышляя над словами незнакомца. В конце концов он старательно сложил письмо, сунул его в карман и вышел. Марта незаметно следовала за ним до маленького домика на окраине Шираза. Когда он вошел в дом, она быстро начертила план, стараясь хорошо запомнить это место.

В тот же вечер, надев скромное, не бросающееся, в глаза платье, Марта направилась к мавзолею величайшего, персидского поэта и философа четырнадцатого века Хафиза. Он был очень почитаем в народе, а его идеи глубоко проникли в сознание иранцев.

По четвергам, вечером, то есть накануне праздника, люди собирались у мавзолея, пили вино и пели стихи поэта. Это пение было похоже на декламацию, исполняемую под аккомпанемент инструмента, называемого тар. Над могилой поэта был возведен мавзолей в виде купола, опирающегося на четыре колонны, и гробница удивительно напоминала часовню. К ней вели аккуратно уложенные ступеньки. Вокруг росли кипарисы и усыпанные цветами розовые кусты. Неподалеку от мавзолея, в сторонке, стоял Вильям и с интересом наблюдал за почитателями Хафиза, Именно здесь он договорился встретиться с Мартой. Она подошла и, положив Вильяму руку на плечо, сказала:

— Вижу, это зрелище тебе еще не надоело. Ты приходишь сюда каждый четверг?

— Ты же знаешь, что я сам отношусь к софистам. Любовь для них — источник жизни. В их понятии «я» состоит из «я» и «ты». Это означает, что человек — одновременно и любящий, и любимый. Можно ли отыскать более человечное понимание любви? Посмотри, как это прекрасно. Они делятся вином — символом любви — с Хафизом, — произнес он.

Люди, собравшиеся у могилы поэта, выливали из бокалов по нескольку капель вина на могильную плиту Хафиза, а остальное выпивали.

— Я вижу, ты действительно влюблен в Хафиза, — сказала Марта. — Но твои стихи не уступают его поэзии, — добавила она кокетливо.

— Ты шутишь, дорогая!

— Я говорю совершенно искренне. Мне очень нравятся твои стихи. Давай уйдем, — предложила она.

Они направились к шоссе, где стояла машина Вильяма.

— Ты знаешь, баронесса Ширин интересуется тобой, — сказала девушка.

— Что ты ей сказала?

— А как ты думаешь? — строптиво спросила Марта.

— Марта… Ты призналась?

— Я сказала только, что это была девичья влюбленность, и я не поддерживаю с тобой никаких контактов. Ты хотел бы, чтобы так было?

— Ты действительно сказала, что не встречаешься со мной? — все еще не верил Вильям.

— Да. Но ты не ответил на мой вопрос.

— У тебя есть что-то для меня? — сменил он тему.

— Не знаю, заинтересует ли тебя то, что я скажу…

— Все, что ты скажешь, будет для меня интересно.

— Я была в доме Витгенштейнов. Один из рабочих, который уже давно не работает на фабрике, как раз выходил из конторы Карла. Я заметила, что эта мелочь очень взволновала Августа. Не успел этот рабочий выйти со двора, как Август втащил его в помещение рядом с гаражом и начал допрашивать, с какой целью тот встречался с бароном. Он явно чего-то боялся. Рабочий объяснил, что ничего не сказал Карлу, а просто хотел поблагодарить барона за то, что тот послал его сына в Германию.

— Кто послал его сына? — заинтересовался Вильям.

— Из беседы получалось, что Август, без ведома барона. Разговор был коротким, потом рабочий ушел, а я направилась за ним и узнала, где он живет. — Марта вручила Вильяму листок с планом.

— Он не заметил, что ты за ним следишь?

— Наверняка нет.

— Это значит, что этого рабочего и Августа связывает какая-то тайна, о которой не знает Карл.

— Похоже на то.

— Мы должны это узнать.

— Но как?

— Мне кажется, что я могу рассчитывать на твой ум, — произнес Вильям и добавил: — Интересно, знает ли Ганс эту тайну.

— Хорошо, что ты мне напомнил! — спохватилась Марта. — Ты знаешь, несколько дней назад Ганс принес Августу в подарок макет, демонстрирующий процесс возникновения нефти: начиная от разложения растений и животных в воде и до собственно образования нефти.

— Ах так! — вскрикнул Вильям. — Значит, их интересуют не только ковры, они мечтают о нефти. Скажи, как у тебя дела с Гансом?

— Тебя интересует, флиртует ли он со мной?

— Это также меня интересует.

— Пока он довольно вежлив. Однако я думаю, что его пост советника по животноводству не соответствует его настоящим занятиям. Человек он скрытный, увлекается фотографией и киносъемкой. Как-то я спросила, почему он так неразговорчив. Он ответил, что бог дал человеку двое ушей, но только один язык.

— То есть познакомил тебя с первым принципом разведывательной работы, — сказал Вильям, открыл дверцу и сел в машину.

— Вот именно. — Марта села рядом.

Вильям, не зажигая фар, продолжал:

— Кто знает, не играет ли Ганс в этой «пьесе» какую-то важную роль. Тебе надо сблизиться с группой «Дашнак».

— Но они же убили моего брата! — ответила пораженная Марта.

— Знаю. Но это фашисты. Тогда тебе легче будет войти в доверие к Гансу. Вот возьми, это «Майн кампф» на персидском языке. Поставь эту книгу у себя в библиотеке на видном месте. — Вильям протянул Марте том.

— Ты думаешь, я справлюсь?

— А тебе не нравятся такие игры? — спросил он с улыбкой.

— Нравятся только потому, что ты их любишь, Вильям. Мне нравится быть с тобой, несмотря на то что мы встречаемся тайком, прячась от людей. Вильям, скажи, дорогой, ты не покинешь меня, когда кончится эта игра?

— А как ты думаешь?

— Сама не знаю. Знаю только, что не смогу жить без тебя. Увези меня отсюда. Увези куда-нибудь, где я могла бы быть с тобой. Я буду любить твою Ирландию как собственную страну.

— Успокойся, я буду с тобой и сейчас, и тогда, когда все это кончится.

— Правда?

— Правда.

— А что будет с твоей женой?

— Не беспокойся об этом, моя маленькая, мы как-нибудь устроим свою жизнь.

— Как ты себе это представляешь?

— Когда придет время, я скажу тебе. Сейчас нам надо узнать тайну Августа. А ты, как и прежде, умело веди игру с Бахманом.

— Ты не ревнуешь?

— Я абсолютно уверен в твоей любви и верю в твой ум. Поэтому я спокоен, — сказал Вильям.

Он обнял Марту, тихим движением расстегнул ее платье и в темноте нашел губами ее нежную грудь.

— Вильям, дорогой, не здесь… — прошептала она.

Кругом царила тишина. Только со стороны мавзолея Хафиза ночное эхо доносило напевную декламацию стихов. Вильям включил фары в завел мотор. Они остановились в совершенно пустынном месте. Лишь там, в темноте ночи, они могли принадлежать только себе.

ГЕНРИХ

Ширин с книгой в руке сидела в одиночестве в дворцовом парке. Эта часть сада была спланирована по типу древних вавилонских садов. По колоннам террасы вились лианы и длинные стебли винограда с пожелтевшими, словно позолоченными, листьями.

Внезапно Ширин услышала голос звавшего ее барона:

— Моя прелесть, иди сюда, посмотри, что прислала Маргит!

Ширин захлопнула книгу, положив между страницами павлинье перо. Поднялась с плетеного тростникового кресла и через террасу вошла во дворец. В салоне стоял огромный раскрытый ящик. Карл вынимал из него тщательно запакованные камни, раскладывал их на столе, прилагая к каждому карточку с описанием. Потом достал несколько ожерелий из клыков диких животных и блестящую кожу ящерицы.

— Прекрасная, правда? Ты посмотри только, как это оригинально, — сказал он.

— Вижу, что кроме трубок и камней ты начинаешь собирать зубы и ящериц. А жена твоего брата собирает черепа разных несчастных.

— Тебе не нравится?

Ширин не ответила. Не говоря ни слова, она вышла из комнаты.

* * *

В это время Кристина в своей комнате наслаждалась крепким кофе. Август читал немецкий журнал. Весь стол был завален небрежно разбросанными газетами. На обложке иллюстрированного журнала была помещена фотография Чемберлена, выходящего из самолета и державшего в поднятой руке экземпляр Мюнхенского договора. Под снимком были два слова: «Мир спасен!»

— Ага, забыл тебе сказать, — произнес Август. — Представь себе, арестовали нашего шантажиста.

— Я же говорила, говорила… Почему?

— Что — почему? Попросту его арестовали за то, что он торговал наркотиками, кажется опиумом. У него в доме даже нашли много гашиша.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал на фабрике.

— Да?

Кристина подошла к окну. Через двор неторопливо шел молодой человек лет двадцати пяти. Лицо его заросло густой бородой, на голове — истрепанная шляпа с широкими полями. На нем было длинное свободное пальто, через плечо висела сумка. На первый взгляд он производил впечатление бродяги. Молодой человек вошел во дворец и вскоре появился в дверях комнаты, в которой сидели Август с женой. Пораженная, Кристина сначала не узнала вошедшего, а затем вскрикнула:

— Генрих! Это ты…

— Я, мама, собственной персоной.

— Господи, как ты выглядишь! Откуда ты взялся?

— Почему ты не послал телеграмму? — спросил Август, здороваясь с сыном.

— Я подумал, что будет приятно провести рождество с вами, и приехал.

— Он весь в этом. Захотел — и приехал. Появляется и исчезает.

— У входа я встретил Юзефа, он показал мне, где вы живете.

— Садись уж, садись. Господи, на кого ты похож! — повторила Кристина.

— Все нормально. Нос, глаза, уши — все на своем месте.

— А борода?

— Должен же я чем-то отличаться от женщин, которые начали носить мужские костюмы.

— Ты наверняка голоден. — Кристина позвонила слуге и распорядилась приготовить еду.

— Расскажи, что в Париже, — попросил Август.

— Неинтересно. А старая тетка уже красится по новой моде.

— Я слышал, что ты спал под мостом. Это правда?

— Это самое лучшее место на берегу Сены.

— Чтобы избавиться от службы в армии, ты готов бродяжничать по чужим странам и, возможно, даже нищенствовать. Ты уже и выглядишь как нищий.

— Меня это устраивает.

— Слышишь, что говорит твой сын? Он мог быть инженером, промышленником, а сам… готов на все, чтобы только не идти в армию.

— Папа не любит убивать животных, а я не люблю убивать людей.

— О, это не одно и то же. Армия учит человека мужеству и находчивости. Учит его быть сильным. Убийство не имеет с этим ничего общего.

— Это только так красиво говорится. Что мы делали бы после вторжения в Чехословакию, если бы чехам пришло в голову сопротивляться? Нам пришлось бы их бить, или, говоря яснее, убивать.

— Но до этого не дошло, — сказал Август.

— Перестаньте наконец, — прервала их Кристина. — Такое впечатление, что я слушаю евреев или коммунистов.

Генрих стал рассматривать фотографию, висевшую над макетом, изображавшим процесс образования нефти. На снимке были запечатлены семь столбов, стоящих в пустыне.

— Так образуется нефть, — предупредил вопрос Август.

— Нет, дело в снимке. Он прекрасен. То ли столб, то ли образ, Во всяком случае, настоящий сюрреализм. Это действительно прекрасно.

— Правда? — с удовлетворением спросил Август.

— Там должна быть нефть, — добавила Кристина.

— Что?

— Как солдат в армии все связывает с тем, что его окружает, так и отцу повсюду мерещится нефть.

— Кристина, ради бога!

— Пана, там действительно есть нефть?

— Конечно. Под этими камнями спят золотоносные источники. Эта пустыня станет когда-нибудь Меккой нефтяников. Это я тебе говорю.

— И поэтому ты здесь торчишь?

— И поэтому тоже. Сейчас я ищу ее месторождения в Северном Иране совместно с голландской компанией.

— В самом деле?

— Да. Мы бурим, бурим и в конце концов добьемся своего.

— Я вижу, что мама тоже работает, — произнес Генрих, глядя на черепа. — Пожалуй, тут собраны все. Мудрец и идиот, поэт и преступник. Курд, китаец, индус — все на одном столе.

— Я хотел бы, чтобы ты наконец посерьезнел, стал достойным…

— …сыном великого немецкого народа, — язвительно закончил Генрих.

— Пожалуйста, только не таким тоном.

Генрих вскочил, встал по стойке «смирно» и с шутовским воодушевлением выкрикнул:

— Народ, рейх, фюрер!

— Избавьте меня от подобных шуток! — повысила голос Кристина.

Слуга внес приготовленную для Генриха еду: жареного цыпленка, хлеб, масло. Генрих сел за стол и с аппетитом принялся ее уничтожать.

— А дядя Карл здесь? — спросил он.

— Знаешь, у него новая, молодая жена, — сказала Кристина.

— Аристократка?

— Ну как же может быть иначе, его возбуждают только аристократки.

— Кристина! — с упреком произнес Август.

— Но ведь я не о тебе говорю.

— В этой одежде тебе нельзя показываться дяде, — сказал Август.

— Почему? Это последний крик моды.

— И речи быть не может. Ты должен привести себя в порядок.

— Порядок превыше всего! — выкрикнул Генрих. — Так что моюсь, переодеваюсь и иду приветствовать аристократку, многоуважаемого дядю и — наверняка лицезреть его трубочки.

Через час посвежевший Генрих вместе с родителями отправился к Карлу. Барон раскладывал новые образцы камней.

— Добрый день, дорогой дядя, — вежливо поздоровался Генрих.

— О! Ну ты и изменился! Когда приехал?

— Только что. Выразил почтение родителям, и вот я здесь.

— Ну так идем в салон. Хоть раз ты приехал вовремя. Сочельник надо проводить с семьей, а не шляться по миру.

— А Маргит тоже будет с нами?

— К сожалению, нет. Она уехала в Африку. Прислала мне только подарки к празднику. — Карл указал на камни.

Они перешли в салон. Ширин читала книгу.

— Разреши представить, это Генрих, сын Августа. А это моя жена — Ширин, что по-персидски означает «сладкая».

— Отец писал мне о вас, но я не представлял себе, что вы так прекрасны.

— Благодарю за комплимент и приветы, которые вы передавали в письмах к моему мужу. Очень рада с вами познакомиться.

Ширин произвела огромное впечатление на Генриха, и он не мог этого скрыть. Она же делала вид, что ничего не замечает.

— Сладкая моя, будь так добра и вели подать нам что-нибудь выпить, — обратился барон к жене. — Зачем ты отпустил бороду? — спросил он Генриха.

— Чтобы сделать что-то, чего не делают другие.

— А чем ты занимаешься во Франции?

— В последнее время живописью.

— Что?

— Живописью. Точнее говоря, рисую картины.

— И это будет твоей профессией?

— Здесь, у вас, дядя, я вижу много голландских, итальянских, французских картин и — ни одной немецкой.

— И ты заполнишь эту пустоту?

— Нет, я только хотел сказать, что живопись — это тоже профессия.

В салон вошла служанка. Она принесла вино. Налила немного в бокал и на подносе подала барону. Карл попробовал и одобрительно кивнул. Тогда служанка наполнила все бокалы и подала гостям.

— Это очень старое вино, из мозельских подвалов, — произнес барон. — Сначала была математика, потом механика, — сменил он тему, обращаясь к Генриху, — а теперь внезапно живопись. В конце концов ты должен заняться чем-то конкретным. Попробуй этого вина. Оно превосходно, более легкое, чем рейнское.

* * *

На следующий день в двери апартаментов Августа постучала Марта. Никто не ответил. Она открыла дверь и вошла в комнату. Из глубины комнат доносились звуки музыки, передаваемой по радио. В поисках Кристины Марта прошла во вторую комнату. На столе она заметила письмо, адресованное в Берлин. С минуту поколебавшись, взяла его. Услышав приближающиеся голоса хозяев, быстро, никем не замеченная, выскользнула из дома, спряталась в кустах около беседки. В нее вошли Август с Генрихом. Чувствовалось, что они немного выпили. Марта, опасаясь выйти из своего укрытия в кустах, слушала их разговор.

— Лорд Фишер, — говорил Август, — прозвал его Наполеоном нефти. Друзья называют его всезнающим. Постоянно он живет в своем поместье в Мекленбурге, откуда часто выезжает в Голландию, чтобы укрепить связи между этой страной и третьим рейхом. Он друг Геринга, а сейчас как раз ищет нефть в Северном Иране. На приеме, устроенном в его честь, Деттердинг сказал примерно так: «Нашим общим врагом является призрак, преследующий нефтяную промышленность во всем мире, призрак национализации, начало которой положила проклятая большевистская революция в России, Все мы помним, как большевики национализировали фирму «Экссон» на Кавказе. Мы помним также слова Тигла, который сказал, что ничего не знает о коммунистах тот, кто не замечает, что они отбрасывают наш этический кодекс. В Мюнхене не только спасли мир, но также создали плотину, о которую разобьется фронт, образованный Россией против цивилизованного мира. Леди я джентльмены! На наших глазах рождается новая эра, ее создает немецкий народ под предводительством своего фюрера, который освободит мир от призрака коммунизма. Все наши интересы мы должны посвятить службе, идее. Поэтому, господа, за победу!» Ты знаешь, что это значит? Это означает, что мы шаг за шагом приближаемся к кавказской нефти.

— А русские этого не видят? — спросил Генрих.

— Вот именно. Видят, но ничего поделать не могут. Несмотря на договор с шахом от двадцать первого года, который гласит, что Иран не превратится в антисоветскую базу, шах закрывает глаза на наши начинания.

В беседку вошла Кристина.

— Вы не видели письма, которое я оставила на столе?

— Какого письма?

— Я же говорю: которое я оставила на столе, — нетерпеливо сказала Кристина и вернулась в дом.

— Здесь готовятся большие дела, — продолжал Август. — Иметь нефть — это значит диктовать свои условия миру. Без нее нельзя начать войны. А здесь тоже готовятся к войне. Сорок процентов бюджета предназначено на вооружение, а военная промышленность находится в наших руках.

Кристина снова вошла в беседку.

— Черт побери! Или я не в своем уме, или там привидения.

— О каком письме ты говоришь? — спросил Август.

Все трое вышли из беседки. Укрывшаяся в кустах Марта подождала еще несколько минут и покинула сад.

* * *

— Нам надо над этим поразмыслить, — сказал Вильям, перечитывая письмо. Как обычно, они встретились на конспиративной квартире в оживленном квартале Шираза.

— Знаешь, Август хвалится, что под вывеской голландской компании Деттердинга они намерены захватить кавказскую нефть. У меня создается впечатление, что немцы на самом деле хотят добраться к ней через Иран, — сказала Марта, пересказывая подслушанный разговор.

— Если хищный волк хочет задрать медведя, то старому льву не остается ничего иного, как науськивать их друг и а друга.

— Так, наверное, думал Чемберлен, когда подписывал Мюнхенский договор.

— Ах ты, мой мудрый политик! Послушай, дорогая, ты уверена, что никто тебя там не видел?

— Никто.

— Наверняка?

— Наверняка.

— Но это письмо должно снова оказаться у них, Иначе может быть плохо.

— Я должна была там быть в четыре.

Вильям взглянул на часы: половина пятого.

— Ну, попросту опоздаешь, придешь около пяти.

— Тогда дай мне это письмо.

Вильям старательно протер бумагу кусочком замши, вложил в конверт и отдал Марте.

— Сейчас я иду туда. Но вечером?.. — Она посмотрела на Вильяма вопросительным взглядом.

— Как мы договорились. Но никто не должен знать, что ты сюда приходишь.

— Думай обо мне. Привет! — сказала Марта, целуя на прощание англичанина.

Вильям выпустил ее, но не запер двери. Через десять минут в квартиру без стука вошел английский консул, который из соседней комнаты подслушивал разговор Вильяма с Мартой.

— Это превосходная девушка. Другой такой мы не найдем, — произнес он с уважением.

— Кристина Витгенштейн в своем письме к брату просит его позаботиться о сыне того рабочего-шантажиста. Настаивает, чтобы его направили на переподготовку в отдел, предназначенный для ведения будущих партизанских боев в Иране.

— Видишь, это называется дальновидной политикой. Да, мистер Вильям, легкой жизни у нас здесь не будет. Если хотим держать Августа в руках, придется найти сильные аргументы.

— Шантажиста арестовала местная полиция по обвинению в торговле наркотиками.

— У вас есть какие-нибудь контакты с ними?

— В самом деле, нужно кое-что вытянуть из этого птенчика, пока он сидит в клетке. Я постараюсь.

— Заранее прошу простить мне мой вопрос, но скажите, эта девушка знает, что вы уже разошлись с женой?

— Разве это имеет какую-то связь с делом Августа и шантажиста?

— Вы не ответили на вопрос, поэтому я могу думать, что вы намерены на ней жениться.

— У вас есть какие-то возражения?

— На вашем месте я бы тоже женился. Но должен обратить ваше внимание на одно дело… Разрешите закурить?

— Прошу вас. — Вильям пододвинул коробку с сигарами. Консул закурил и глубоко затянулся.

— Я не согласился бы с вами, — продолжал он, — в том, что британский лев подталкивает Гитлера к борьбе с медведем. Наш старый, безошибочный девиз гласит: «Разделяй и властвуй». И скорее всего, сэр Чемберлен использует его в своей политике, но по отношению к Гитлеру эта игра слишком рискованна. Достаточно посмотреть, как последовательно и терпеливо он проводит свою политику на Ближнем Востоке. Везде, где возможно, очень умело использует антианглийские настроения различных общественных слоев в Ираке, Сирии, Иране, Турции и Ливане. Наш противник жаждет использовать любую возможность и захватить все в свои руки. Готовит людей для антигитлеровских переворотов. Поэтому неизвестно, не перекинется ли возможная война Гитлера с Советами также и на Иран.

— Гитлер ищет сырье и дешевую рабочую силу не здесь, а в России.

— Дорогой сэр, Гитлер знает, наверняка знает, с какой целью и как начать войну, но ни он и никто иной не знают, чем кончится такая война. Эта игра по-крупному, и победить в ней — огромное искусство. Я убежден, что Гитлер, планируя войну, не забывает также и о нас. Его политика на Востоке видна как на ладони. И поэтому эта чудесная девушка может стоить очень дорого.

— Какое отношение все это имеет к нам, ко мне и к Марте?

— Как раз об этом я и хотел сказать. Ее хитрость, ум, удачливость, а также чувство к вам побуждают ее к действиям. Любовь девушки всегда спонтанна и бескорыстна. Пока она влюблена, мы можем на нее рассчитывать, но когда вы на ней женитесь, может быть иначе. Ведь это вы сказали, что она мечтает о доме, детях и собственном салоне мод в Лондоне. Женщина — существо еще полностью не исследованное. Вы об этом прекрасно знаете.

— Я ей обещал. Надеюсь, вы понимаете, господин консул, что у меня есть обязательства по отношению к этой женщине.

— А вы знаете, что больше всего ценят в любви люди Востока? Ожидание, тоску, в этом они видят настоящее наслаждение любовью. Я уверен, что она будет ждать вас долго и терпеливо.

— Бахман ею интересуется. Я говорил вам об этом. А если он предложит ей выйти за него замуж?

— Это была бы неслыханная удача, Вильям.

— Не слишком ли это цинично?

— В нашей службе очень часто сценарий пишет сама жизнь. Мы играем свои роли, но не знаем финала.

— Но та девушка, ей-богу, здесь ни при чем.

— Не будем входить в компетенцию господа бога. Будем делать то, что мы должны делать.

Зазвонил телефон. Вильям поднял трубку.

— Звонила Марта. С письмом все в порядке.

— Значит, я не ошибся, — с удовлетворением произнес консул.

* * *

Ширин просматривала отчет, который в тот день ей принес Юзеф. Свои замечания она заносила в блокнот и машинально поглядывала через окно в сад, где Генрих расставил мольберт. Он рисовал. Наконец Ширин прервала свое занятие и вышла в сад. Она остановилась за спиной Генриха и принялась рассматривать его работу. Он делал набросок дворца Витгенштейнов.

— Свыше двух лет я живу в этом доме, а не знала, что он может так выглядеть… Но что вы нарисовали здесь, в бассейне?

— А что вы видите?

— Какие-то трупы, черепа.

— Вы хорошо видите.

— Но ведь ничего подобного в нем нет.

— Речь идет о правде, а не о том, чтобы буквально изображать натуру.

— Вы что, шутите?

— Прежняя дядина жена использовала в день несколько флаконов духов. Ее преследовал трупный запах.

Внезапно Ширин поняла настоящий смысл слов Генриха, но беседу прервали Август и Ганс Бахман, которые подошли к мольберту.

— Генрих, разреши, — сказал Август.

— Я и не знала, что ваш сын настолько проницателен, — сказала Ширин и вернулась во дворец.

— Карл хотел, чтобы ты с помощью Юзефа изучил работу фабрики с азов. Потом мы могли бы использовать тебя в качестве представителя нашей фирмы. Ты бы остепенился. Но вместо этого ты взял гитару и начал петь песни с рабочими.

— Но это же было после работы. Мы пели их народные, к тому же прекрасные, песни.

— Ты знаешь, Карл не любит братания с простонародьем.

— Это дядя донес отцу?

— Нет. Юзеф. Хотя он обещал мне, что ничего не скажет Карлу. Наверное, ты не знаешь, что консул беседовал с Карлом по поводу твоей службы в армии. Пока это как-то удалось устроить. Прими это во внимание и не делай глупостей. Хотел бы тебя еще попросить не рисовать работниц. Это не совсем подходящие модели.

Август вместе с Бахманом сели в машину. Ганс включил мотор и вывел автомобиль за ворота.

* * *

В тот вечер Ореш терпеливо и упорно выполнял очередную серию упражнений, которые велел ему делать доктор Иоахим. Наргис, которая принесла корзину фруктов и сверток с одеждой для выздоравливающего, присела на стульчик и молча смотрела на инженера.

— Сегодня во дворце празднуют. Поэтому у меня есть несколько свободных минут. Я принесла вам немного еды, фрукты…

Наргис достала украшенную ветку ели и поискала глазами, куда бы ее поставить.

— Зачем ты это принесла? Ведь у нас есть свои праздники.

— Их праздники не многим отличаются от наших. В такой вечер они едят вареную рыбу, а мы копченую, с рисом. У них елка, а у нас хафт-син.

— Ты наблюдательна.

— Я переписала стихотворение, — несмело шепнула Наргис.

— Наверняка выбрала прекрасное. Прочитай.

— Нет.

— Прошу тебя, почитай.

Наргис смущенно молчала. Ореш взял из ее рук тетрадь.

— Мне уже пора. Вы мне скажите, много ли я сделала ошибок, — стыдливо сказала девушка и выбежала из комнаты. Ореш читал вполголоса:

Однажды ночью из темной бездны,
Как звезда, я приду к тебе
На крыльях ветров, пронизывающих мир…
* * *

Утром, как никогда прежде в это время года, снег покрыл сады и улицы Шираза. Небо помутнело, солнце едва проглядывало сквозь тучи. В воздухе повисла холодная, пронизывающая сырость. Хотя это было только небольшое похолодание, Август, успевший привыкнуть к теплому климату Шираза, сразу его почувствовал. Старые болезни напомнили о себе.

— Я думал, что мне наконец удалось убежать от снега. Но нет, опять эта проклятая боль в суставах! — воскликнул он.

— Представляешь, отец, как там тепло и хорошо, — задумчиво сказал Генрих, рассматривая фотографию, на которой была запечатлена пустыня.

— Вот именно.

— Папа, ты будешь бурить, бурить и бурить. Пока пустыня не сдастся и все вокруг не провоняет нефтью.

— Это был бы упоительный запах.

Генрих вышел из комнаты. С террасы он увидел Ширин, садившуюся в автомобиль. Об подбежал:

— Вы не подвезете меня до города?

Ширин молча кивнула. По широкой аллее они поехали к центру Шираза.

— Не думал, что здесь, на юге, увижу снег. Он продержится до Нового года? — спросил Генрих.

— Возможно…

— А может быть, к тому времени уже растает? Может быть, зацветут розы?.. Вы всегда такая молчаливая?

Ширин не ответила.

— Вечером в сочельник вы тоже и не пели, и не разговаривали. Так велит ваш обычай?

— Не знаю.

— Чего вы не знаете? — спросил Генрих.

Ширин, продолжая молчать, повернула машину на одну из боковых улочек Шираза.

— Я вижу, с вами трудно договориться. Пожалуй, я выйду здесь.

Ширин остановила машину.

— Когда вы возвращаетесь? Может быть, вы меня захватите?

— Не знаю, — повторила опять Ширин.

— Да. Этого и следовало ожидать, — сказал Генрих и пошел по плохо освещенной улице. Ширин выглянула из машины и крикнула:

— Через час или два! Я просто еду в лес, прогуляться.

Генрих вернулся.

— Клянусь, я не произнесу ни слова, если вы мне позволите составить вам компанию.

Они поехали. Миновав несколько улиц пригорода, выехали на шоссе и через несколько минут оказались среди усыпанных снегом деревьев.

— Каждое воскресенье после обеда мы с мужем приезжали сюда на прогулку. Воскресенье в Иране — рабочий день, но Карл придерживается христианских обычаев. Воскресенье должно быть днем отдыха. Я привыкла к этому и приезжаю сюда даже тогда, когда он занят.

— Я не осмелился бы назвать это лесом, — сказал Генрих, глядя на несколько далеко друг от друга растущих стволов.

— У нас даже несколько деревьев называют лесом, потому что мы их уважаем. Древнеперсидская религия учит, что деревья живут так же, как и мы, что у них есть душа. Срубить дерево — все равно что убить человека. Как-то летом мы приехали сюда с Карлом и гостем из Германии. И тот, глядя на этот дуб, сказал, что он прекрасно подошел бы для гроба. Даже стал высчитывать, сколько гробов можно из него сделать и сколько на этом заработать.

— Они там, в третьем рейхе, уже чувствуют войну в воздухе.

— Войну? — недоверчиво спросила Ширин.

— В Европе война вот-вот начнется.

— Почему?

— Или потому, что слишком уж мы размножились и надо разредить человеческое поголовье, или же кое-кто хочет утолить свой огромный аппетит.

— Аппетит к чему?

— К доходам. Почему вы улыбаетесь?

— Мне вспомнилось: как-то Юзеф сравнил доход с любовью. Те, кто хочет получить слишком много, обычно теряют все.

— Но на войне теряют не сильные мира сего, а обычные люди, — произнес Генрих. Он наклонился, набрал полную ладонь чистого снега и поднес к губам. — Вы знаете, у него совершенно иной вкус, чем в Европе. Попробуйте.

— Но я же не знаю вкуса европейского снега.

Генрих снял шляпу, плащ и, как мальчишка, стал бегать по рощице.

— Если не хотите снега, то хотя бы немного побегайте.

Ширин побежала за Генрихом.

— О, хорошо! Еще лучше! Быстрее! Бежим! Раз, два, раз, два!.. — кричал Генрих. Потом он упал и начал кататься по снегу. Ширин молча глядела на него. — Где же эти персы, которые так любят природу? Ведь ее именно так надо любить. Так перед ней преклоняться. Уверяю вас, что эти деревья вовсе не помнят себя от радости. Они просто не умеют говорить, или мы не знаем их языка. Ведь я делаю то же самое, что они. Купаюсь в снегу, дышу тем же воздухом. Человеку всегда нравится в других то, что присуще ему самому. Так же и с деревьями. Если у них есть, как вы утверждаете, душа.

Ширин сделала движение, словно хотела снять пальто, но передумала. Они подошли к пруду. Только у берега вода была покрыта тонким слоем льда. Генрих молниеносно разделся и прыгнул в воду.

— Немедленно выходите! У вас будет воспаление легких! — испуганно закричала Ширин.

— Здесь тепло. Теплее, чем на берегу. Попробуйте.

— Выходите немедленно!

Генрих вынырнул и протянул Ширин руку с зажатым в ней камнем.

— Это образец для коллекции вашего мужа.

— Перестаньте паясничать и выходите из воды. — Ширин протянула Генриху руку.

Он встал на снег и мгновенно начал дрожать от холода. Торопливо собрал разбросанную одежду и побежал к машине. Ширин завела мотор и быстро поехала в сторону города.

— Вы всегда такой сумасшедший?

— Нет, я только хотел вас развлечь, — покорно ответил Генрих, глядя в ее миндалевидные глаза. — Прошу меня простить, но вы живете в этом дворце как один из экспонатов. Камни, трубки и вы — все это из одной коллекции.

Ширин все увеличивала скорость и через минуту остановила машину у караван-сарая. На большой площади горел костер, на котором дервиш грел чайник.

— Огонь и чай! Только об этом и мечтаю! — воскликнул Генрих.

Дервиш побежал в помещение, принес кружки, наполнил горячим чаем и подал гостям. Генрих пил торопливо, обжигая губы.

— Что это? — спросил он, глядя на невысокое здание с крышей в виде купола. На вершине купола переливались под солнцем вправленные в свинцовые рамки цветные стекла окон.

— Это хонгох, — ответил дервиш.

— Хонгох? Что это такое?

— У вас это называют монастырем, — пояснила Ширин.

Дервиш добавил:

— Здесь, ваша милость, когда-то был караван-сарай. Какой-то добрый человек устроил здесь хонгох. Сам покрасил стены и назвал его Симургом.

— Симург?

— Это мифический король птиц, — терпеливо объяснил дервиш.

— Монастырь и король птиц? Это странно…

Дервиш пригласил гостей войти внутрь святыни.

На куполе было изображено солнце, а на стенах — выцветшие контуры птиц. Через оконные отверстия проникали лучи солнца, которые придавали рисункам и всему помещению особенно таинственный вид. Генрих долго рассматривал убранство монастыря.

Когда гости вышли из здания, они увидели странно одетых людей, приближающихся к костру. Это оказались персы. На четверых были черные колпаки из бараньей шкуры, украшенные колокольчиками, белые сермяги, подпоясанные яркими красными поясами. Браслеты с колокольчиками на руках и ногах издавали резкие звуки. Пятый перс, одетый в черное, на голове имел белую шапку, на шее — золотистую шаль. Шестой был в женской одежде, а за ним на осле ехал еще один переодетый, за которым шло трое музыкантов. Приблизившиеся попросили дервиша дать им чаю.

— Не хотите ли заработать? У нас в гостях иностранец.

Перс в черном колпаке из бараньей шкуры дал знак троим товарищам, которые тут же начали представление. Переодетые стали бить палками человека в черном с золотистой шалью. Этот человек начал плакать вместе с другим, переодетым женщиной. Ширин поясняла Генриху:

— Это традиционная зимняя игра, символизирующая убийство зимы. Когда зима умрет, начнется приветствующий весну танец.

Танцоры постепенно сбрасывали с себя части своих костюмов. Генрих с огромным интересом наблюдал за зрелищем, а потом включился в общий танец, темп которого нарастал. Танцуя, он разбрасывал деньги. Подбежал к Ширин а втянул ее в круг танцующих. Она тоже стала разбрасывать деньги.

Когда танец окончился, актеры собрали монеты. Ширин и Генрих вернулись к машине.

— Я уже давно так не веселилась. Просто ожила…

— Я уже почти потерял надежду вас расшевелить.

— Благодарю.

— Благодарю? Ведь это ваш танец. Эти люди умеют колдовством вызывать весну.

— Да, они действительно умеют веселиться, — задумчиво сказала Ширин.

— Почему вы говорите «они»? Ведь вы дети одного народа…

Поездка в лес и купание в пруду не прошли бесследно для здоровья Генриха. Новогоднюю ночь он провел в постели В резиденции барона Карла фон Витгенштейна шумно встречали Новый год. После полуночи в комнату больного Генриха вошла развеселившаяся Ширин.

— Всего самого лучшего в новом году! — сказала она, подавая Генриху бокал с шампанским.

Они выпили.

— Это из-за меня вы заболели…

— Пустяки! Главное, что мы встретили весну… Было первое января тысяча девятьсот тридцать девятого года.

ПУСТЫНЯ

За неделю до иранского Нового года жители Шираза вышли на улицы и площади. Весь город выглядел необычно. На террасах, тротуарах, почти перед каждым домом горели костры. По древнему обычаю иранцы встречали этот день огнем.

Ширин и Генрих вышли из машины в шахском районе, называемом Занд. Так его назвали в честь Карим-хан-Занда, регента, который не хотел быть шахом, но в восемнадцатом веке сделал Шираз столицей государства. Потом столица была перенесена в Тегеран, но Шираз остался колыбелью иранской культуры. Ширин повела Генриха в старый город. Смешавшись с толпой, они останавливались у горевших повсюду костров, слушали, как юноши и девушки повторяли, всматриваясь в огонь: «Забери мою печаль, дай радость…»

— В Персии огонь является символом чистоты и здоровья, приносит мир и радость, — говорила Ширин. — В ваших кирхах тоже горит вечный огонь, а у нас еще много веков назад на ступенях персидских храмов зажигали огромные факелы в честь бога Добра, сына Митры.

Город, так изменивший свое лицо, приводил в восхищение Генриха. Он не заметил даже подходившей к нему Марты. Она была с Гансом. Они встретились на перекрестке узких улочек. Марта подбежала к Ширин и предложила:

— Давайте узнаем, что нас ждет в новом году! Для этого надо стать на углу, положить связку ключей на тротуар, наступить на нее и громко произнести свое желание. А исполнится ли оно, скажет нам первый же прохожий. Его слова подскажут, что ждет нас впереди.

Развеселившись, они с ключами в руках разбежались по перекресткам в ожидании прохожих. Потом обменялись впечатлениями.

— Ну и что ты услышал? — спросила Бахмана Марта.

— Я не могу этого объяснить. Мой прохожий сказал, что кто-то съел змеиный суп.

— Ну, значит, вам повезло. Змея — символ дома, семьи, — пояснила Ширин.

— А я, наверное, до самой смерти останусь портнихой. Мой сказал, что сшил себе новый костюм, — уныло произнесла Марта.

— А моя пророчица сказала, что у нее билет на пароход, но она боится моря, — сказал Генрих.

— Это понятно. Впереди нежелаемое для вас путешествие, — пояснила Марта.

— А я услышала только одно слово: капля, — сказала Ширин.

— Капля, капелька… Искорка… Возможно, это искра надежды, — раздумывала Марта.

— Но только капля, — задумчиво прошептала Ширин.

Они беседовали еще с минуту, стоя на перекрестке живописных улочек старого Шираза. Потом Ганс и Марта попрощались, а Генрих остался о Ширин.

— Не понравилось мне мое предсказание.

— И меня мое беспокоит. Почему только капля?..

— Вы не любите воду?

— У вас море, у меня капля, что означают эти предсказания? Знаете… Нет, ничего… — Ширин остановилась на полуслове. — Лучше расскажите, над чем вы работаете в последнее время.

— Я сидел в саду и рисовал женщину. Но она этого не заметила.

— Надеюсь, вы больше не рисуете такие ужасы, как те, что я уже видела. Наш бассейн… Вы мне покажете эту картину?

— Я ею очень дорожу. В самом деле. Я очень хорошо спрятал этот портрет.

Подъехала машина Карла. Барон посигналил. Ширин и Генрих сели в автомобиль и отправились во дворец.

Тем временем Ганс Бахман и Марта бродили среди веселящейся толпы. Посетили обширный Базар-э-Вакил, потом старый город. Марта играла роль гида — рассказывала Гансу о памятниках культуры Шираза. Потом они уселись в тени кипариса во дворе средневековой мечети.

— Господин Вильям все еще ухаживает за вами?

— Меня не интересует, за кем ухаживает Мистер Зингер.

— Неужели? Давно ли это?

— С той самой минуты, как я узнала, что он женат.

— А я бы на его месте не отказался.

— Что это значит?

— Ничего. Я только сказал о том, что чувствую.

— Не знаю, может быть, он меня даже и любит, но я… Знаете, мне эта тема, по правде говоря, не интересна.

Марта поднялась со скамейки, и они пошли в направлении ее дома.

— Войдете? — спросила она.

— А семья?

— Дома и знает о вас.

— А может быть, вы хотите зайти ко мне?

— До вас далековато.

— Но ведь вы не мусульманка.

— Но я иранка.

Ганс вынул из кармана маленькую коробочку и подал ее Марте. Девушка открыла ее и извлекла узорчатый золотой наперсток.

— Это на счастье в честь сегодняшнего праздника.

— Теперь я с полным правом могу утверждать, что у меня золотые руки, — засмеялась Марта.

В салоне мраморного дворца собралась вся семья фон Витгенштейнов. Слушали радиопередачу из Берлина.

— А может быть, немного пройдемся? — предложил Генрих, которому это уже надоело. Но его отец хотел прослушать последние известия и, обращаясь к Ширин, сказал:

— У меня кое-что есть для вас. Господин Ганс Бахман вручил мне только что изданную «Майн кампф», переведенную на персидский язык. У нас есть и немецкое издание, так что вы можете сравнить. Это очень поможет вам в изучении языка.

— Тоже мне! Единственное, чему эта книга наверняка не научит, так это языку, — сказал Генрих. — Насколько мне известно, вы любите поэзию. У меня есть томик стихов великого немецкого поэта. Вы найдете там не только красоты языка, но и душу нашего народа. Это любимый поэт моих родителей — Гейне. Наверное, поэтому меня назвали его именем. Вы знаете, что именно Гейне написал прекрасные стихи о вашем национальном поэте Фирдоуси.

— Я охотно почитаю.

— Ты ведь знаешь, — вмешалась Кристина, — что сейчас настоящие немцы не читают таких поэтов, как Гейне, и тем более никому их стихов не рекомендуют.

Генрих промолчал. Диктор перешел к последним известиям. Август весь обратился в слух и попросил соблюдать тишину.

Из репродуктора доносился крикливый голос Гитлера.

— Можешь ли ты представить себе иную силу, которая так последовательно и бескомпромиссно, шаг за шагом, возвращала бы все то, чего лишил нас Версальский договор? Скоро придет очередь Польши, и твое поместье снова окажется в третьем рейхе. Думаю, что нам это удастся так же, как и в Чехословакии: мы займем и эту страну без единого выстрела.

— Да, да, в этом безумии есть своя система… — Карл хотел продолжать, но его прервала Наргис:

— Вашу милость к телефону.

Барон вышел из салона. Гитлер все еще что-то выкрикивал, но задумавшийся Генрих не слушал. Наконец он подошел к столу, что-то написал на листке бумаги и протянул его Ширин: «Пожалуйста, придумайте что-нибудь. Страшно скучно».

На обороте листка Ширин написала: «Мне ничего не приходит в голову».

«Капли плюс море?» — написал Генрих. Ширин прочитала и задумалась. С минуту поколебавшись, написала:

«Море отдельно, и капля отдельно.
Когда соединятся, будет только море.
Молави — иранский поэт XIII века».

Игру в переписку прервал Карл:

— Мои дорогие, нас приглашает к себе консул. Прием может продлиться до утра.

— Прости, мой дорогой, но мне вовсе не хочется быть болельщицей в вашей игре в покер.

— Я должен идти один?

— У меня тоже нет охоты выходить из дома, — сказал Август.

— А я бы с удовольствием поиграла, — вызвалась Кристина.

Карл не ответил.

— Через полчаса я буду готова, барон, — произнесла вовсе не обескураженная отсутствием приглашения Кристина.

Карл вышел, чтобы переодеться. Они выехали около семи.

Ширин, Август и Генрих сели за стол. Беседа шла вяло. Выходя из столовой после ужина, Генрих шепнул Ширин:

— Я принесу вам эту книгу стихов… — И, не ожидая ответа, вместе с отцом пошел в комнаты, находящиеся в соседнем крыле дворца.

Август с удобством расположился в кресле и погрузился в чтение последнего номера «Фелькишер беобахтер». Генрих покрутился в комнате и вышел в сад. Посмотрел на окно Ширин и заметил за занавеской ее силуэт. Невидимый, он остановился за живой изгородью, с минуту колебался, а затем быстрым шагом пересек террасу и направился ко дворцу. Ширин заметила Генриха в саду, но вдруг он исчез из ее поля зрения. Волнуясь, она подошла к двери. Услышала тихий звук шагов, сначала в холле, потом на лестнице и в коридоре, наконец, у дверей. Ширин быстро погасила свет и повернула ключ в замке, бессильно опершись о косяк. Генрих остановился у двери. Вокруг царила тишина. Генрих легко нажал дверную ручку, тихонько постучал. Ширин не ответила. Не двигаясь, она стояла за дверью. Генрих слышал ее ровное, а затем все более прерывистое дыхание. Он постучал еще раз. Ширин с трудом сдерживала дрожь, чувствуя, как лихорадочно стучит сердце. Генрих подождал еще с минуту и тихонько отошел от двери. Ширин, не зажигая света, подбежала к окну и проводила его взглядом; медленным шагом Генрих вернулся к себе. Молодая баронесса бросилась на кровать и долго не могла заснуть.

На следующий день, незадолго до обеда, в мраморный дворец приехала Марта. Ожидая Ширин, она снова стала свидетельницей беседы Августа с Карлом. Сноровки на этот раз у нее было больше. Она принесла с собой картонку, в которой находилось новое платье для жены барона. Во время примерки Ширин сказала задумавшись:

— Знаешь, я поймала себя на том, что с некоторых пор совершенно иначе воспринимаю солнце, воду, даже камешки в реке.

Марта с интересом взглянула на подругу.

— Ну что ж, завтра Новый год, а ведь это весна, — сказала она.

После примерки Карл предложил Марте подвезти ее до города. Она охотно согласилась.

На главной улице Марта покинула автомобиль барона, зашла в магазин и сделала несколько мелких покупок. Выйдя, заметила стоявший у тротуара автомобиль, за рулем сидел Вильям. Поколебавшись мгновение, девушка подошла к машине, открыла переднюю дверцу и села рядом с англичанином.

— Ты с ума сошла!

— А ты считаешь, что у них нет иных дел, кроме как следить за мной? Карл едет в Тегеран на три дня. И знаешь зачем? Хочет приобрести пай в крупной пароходной компании. Ему это посоветовал Август. Правление пароходной компании находится в Абадане. Понимаешь, что это значит? Они смогут контролировать экспорт и импорт…

— Немцы все решительней завоевывают плацдармы. Консул был прав, говоря, что эти негодяи хотят прибрать к рукам иранскую нефть.

— А как наши дела?

— Я занимаюсь разводом.

— Ты уже давно говоришь об этом, но ты меня не обманываешь?

— Это не Иран. В Англии нельзя послать жене уведомление, что ты больше не являешься ее мужем. Все это требует времени. Будь спокойна.

— Ты, кажется, не можешь обвинить меня в отсутствии терпения.

— А как дела с Бахманом?

— С каждым разом все труднее. Ганс становится агрессивным. Только благодаря тому, что иранки обязаны сохранять невинность до свадьбы, мне удается держать его на расстоянии.

— Поедем ко мне?

Марта улыбнулась в знак согласия. Вильям завел мотор и, проехав по главной улице Шираза, свернул в переулок.

На следующий день барон фон Витгенштейн поехал в Тегеран по торговым делам. Ширин рано утром отправилась к отцу. Генрих бродил по резиденции, решив, что Ширин специально избегает его во время отсутствия мужа. После обеда он поехал в город и долго бесцельно бродил по улицам Шираза. Домой возвратился поздно вечером. Входя, заметил, что в окне Ширин горит свет. Не раздумывая поднялся ее второй этаж. Дверь была открыта. Ширин лежала на диване. Она поднялась, удивленная неожиданным визитом.

— Я принес тебе книгу.

— Спасибо, — ответила она дрожащим голосом.

— Я приходил вчера, но…

Ширин прервала его, указав на лежащую на полу белую скатерть:

— Знаете, вот это — наша «новогодняя елка». Это старый персидский обычай. Он называется хафт-син. Это значит: семь раз «с». На скатерть кладутся семь предметов, название которых начинается с буквы «с»: сиб, что значит яблоко, сир — чеснок, сабзе — зелень, серке — уксус, сомак — приправа, секи — монета и саману — блюдо из пшеницы и миндаля. Все это, вместе взятое, является символом достатка. Это старый персидский обычай… — повторила Ширин, с трудом сдерживая волнение. Генрих заметил, что она говорит с трудом.

— Но я принес вам книгу.

— Знаете… — начала Ширин, глядя на Генриха широко открытыми глазами, но он не дал ей продолжить. Положил книгу на стол и подошел к ней. Потом он крепко обнял Ширин и страстно поцеловал. Молодая женщина сначала ответила ему, но потом вся напряглась.

— Это не имеет смысла, — прошептала она, вырываясь из объятий Генриха.

— Смысл? А где вы хотите его найти?

— В жизни, в счастливой жизни, — ответила она дрожащим голосом.

— Быть может, я смогу дать тебе ее.

— Я не хочу краденой любви. Не хочу прятаться. Я жажду любви полной, открытой, настоящей…

— Я тоже.

— А вы понимаете, что это значит?

— Да, я люблю тебя больше всего на свете и согласен на все, — сказал он, обнимая Ширин. Она больше не сопротивлялась, прильнула к Генриху всем телом. Они соединились в долгом, страстном поцелуе.

Рассвет застал Генриха и Ширин обнаженными, сплетенными в любовном объятии. Она, всматриваясь в него своими миндалевидными глазами, шептала, целуя его, тихим, ласковым голосом:

— Ты должен быть мой, только мой, а я только твоя…

— Я буду любить только тебя, всегда любить только тебя, — уверял Генрих, покрывая поцелуями обнаженное тело Ширин. — Ты моя жизнь…

— Я увезу тебя туда, где никто нас не найдет. Мы будем жить среди настоящих людей, веками связанных с природой. Мы будем принадлежать друг другу, а над нами будет много неба и много, очень много солнца.

— Где же мы найдем такое место, драгоценнейшая моя?

— В пустыне…

В тот же день они уехали за город. Машину вела Ширин. Шираз остался далеко позади, закрытый клубами пыли. Они остановились только у старого караван-сарая. Вошли во двор, заполненный лошадьми и верблюдами. Ширин обратилась к знакомому старику, который через минуту подвел к ней молодого, лет тридцати, мужчину. Его звали Хасан, он был торговцем. По просьбе Ширин он привел трех коней. Ширин, Генрих и Хасан сели в седла и поскакали по дороге, а затем долиной в сторону степи, за которой начиналась пустыня. Вдалеке виднелись палатки. Когда всадники подъехали к лагерю, кочевники радостно приветствовали их. Пригласили присесть на расстеленный на песке ковер, угостили чаем и сушеными фруктами.

— Вот это и есть дом свободных людей, — сказала Ширин. — С этим домом они бродят по пустыне в поисках воды и корма для скота. У них нет ни паспортов, ни фамилий. Власти интересуются ими только при сборе налогов.

— Так, значит, мы оказались в ином мире.

— Да, в стране, где нет ни правительства, ни администрации. Каждый из этих людей сам себе и слуга, и господин. Они как река, что пробивает себе дорогу среди скал, уходя иногда и под землю, чтобы в конце концов широко разлиться по спокойной равнине.

Генрих слушал Ширин. Наблюдал за женщинами, готовившими еду над костром, ткавшими ковры, прядущими шерсть. Один из мужчин свежевал ягненка, чтобы приготовить угощение для гостей. В палатке был разложен хафт-син, точно такой же, какой впервые Генрих увидел в комнате Ширин в ту памятную ночь.

— Ты хочешь, чтобы мы жили здесь? — спросил Генрих, положив руку на плечо.

— Тебе не нравится?

— Отвечу: мы можем не возвращаться.

— Если хочешь…

— Ты действительно решилась?

— В тот миг, когда я стала твоей, я перестала принадлежать Карлу и никогда в нему не вернусь. Кому-то мое бегство может показаться позором, для меня же позором станет возвращение домой.

Генрих ничего не ответил. Ширин продолжала:

— Ты знаешь, что такое игра в прятки? Как-то у нас собрались гости. Представители лучшего общества города. Там были и иранцы, и иностранцы. Карл предложил игру, в которой раздают фанты. И раздают так, чтобы фанты мужчин оказались в руках женщин. Потом начинались прятки, то есть поиск хозяев розданных предметов. Мне достался пистолет какого-то генерала. Когда он нашел меня, то дал понять, что игра еще не кончена. «У нас есть несколько часов для себя», — сказал он. Я ответила, чтобы он начал с ног, а точнее — с туфель, и смотрела, как этот вельможа, который мечтал с помощью Гитлера укрепить военную мощь Ирана, вернуть временна Дария Великого, как этот вельможа слизывает грязь с моих подошв. Я начала прижимать его голову к стене все сильнее и сильнее, пока не потекла кровь. Тогда я почувствовала отвращение и стыд, побежала к Карлу, а он успокаивал меня, говоря, что это всего лишь игра. И знаешь, дорогой, именно в тот миг во мне начало что-то умирать. Ты снова вернул мне жизнь, настоящую жизнь. Даже если ты вернешься к ним, я сохраню эту любовь и останусь с ней здесь навсегда. Отец Хасана служил у моего отца, — продолжала она. — Я знаю его и его братьев с детства. Они знают меня. Иначе я не смогла бы сюда приехать с тобой. Эти люди сохранили свободные души древних кочевников. Часто бывает, что иранцы, когда заработают немного денег, столько, сколько надо на жизнь, всей семьей отправляются кочевать в пустыню. А она почти так же велика, как Германия. Никому и в голову не придет искать нас тут.

Жена Хасана пригласила Ширин и Генриха к дастархану. Кто-то наигрывал на свирели, кто-то на тамбурине. Какая-то женщина танцевала. Так хозяева хотели отпраздновать приезд гостей. После ужина Ширин и Генрих пошли прогуляться. Генрих, глядя на густо усеянное звездами небо, сказал:

— Удивительно тепло для этой поры года. Тот, кто не видел неба над пустыней, не может и представить себе, что такое Восток.

— Теперь у тебя будет что рисовать…

— Это восхитительно! Восхитительно! — кричал Генрих, и его голос замирал в непроходимом море песка.

— Когда-то я искала счастья в красивых словах и в далеких странах. А ведь счастье есть даже в этом, — говорила Ширин, указывая на маленькое растеньице, растущее в песке. — Смотри, осенью оно было одиноко. Зимой мечтало о солнце. А сейчас весна, и оно зеленеет. Летом оно расцветет. А осенью даст семена. Звездочка, у нас так, а как у вас? — крикнула Ширин, глядя на расцвеченное звездами небо.

— Как по-персидски «я люблю тебя»?

— Дустет дорам.

— Дустет дорам! Дустет дорам! Дустет дорам! — повторял Генрих, целуя Ширин.

— Я люблю тебя, — ответила она, возвращая поцелуй.

— Дустет дорам.

— Я люблю тебя. Слышишь? Послушай, как говорит пустыня.

— Господи, как здесь тихо! Наверное, точно такая же тишина в космосе. Я знаю людей, которые не могут жить без моря. Сегодня я понял, что не смогу прожить без пустыни. В нее можно влюбиться, и я уже влюблен, — произнес Генрих, вглядываясь в залитые лунным светом пески. — И это ничем не нарушаемое спокойствие…

Утром они вернулись в город.

— Я хочу навестить отца по случаю Нового года. Может быть, это уже в последний раз, — сказала Ширин.

— Мне, наверное, надо купить много холста и красок.

— Да, в пустыне нет магазинов. Я тоже должна приготовить вещи. У нас в распоряжении всего два дня. Потом приедет Карл.

— Собирайся как можно скорее, — сказал Генрих, выходя из машины.

Он остановил извозчика и велел отвезти себя в одно из древнеперсидских святилищ. Перед входом в него он встретил дервиша, который окинул его внимательным взглядом.

— Вы меня не узнаете? — спросил Генрих.

— Да, теперь узнаю. Приготовить чаю?

— Нет, нет, спасибо. Мне бы только хотелось еще раз взглянуть на эти прекрасные картины. Кто их рисовал?

— Неизвестно, ведь это было очень, очень давно. В конце концов, неважно, кто рисовал, важно, о чем говорят эти картины.

— А о чем они говорят?

— Это самая прекрасная из всех историй, которые я когда-либо рассказывал. Написана она в двенадцатом веке поэтом Атором. Это история о короле птиц по имени Симург. В этом рассказе заключен весь смысл нашей религии. Это религия любви.

— Может быть, мы все-таки выпьем чаю, — напомнил Генрих.

— О нет, рассказы о Симурге лучше всего слушать за чашей вина.

— Прекрасная мысль.

— Здесь неподалеку живет старый еврей, он торгует прекрасным вином из ширазского винограда.

Извилистыми улочками они направились к дому торговца. Купили большой глиняный кувшин с вином, мясо, фрукты и вернулись к святилищу.

— Теперь я могу начать рассказ, — заговорил дервиш. — Как-то раз, много лет назад, сотни птиц отправились на поиски птичьего царя Симурга. Однако довольно быстро путешествие это им надоело, и под разными предлогами они стали отказываться от дальнейших поисков. И тогда удод, возглавлявший стаю, напомнил, что смыслом жизни является любовь, но настоящая любовь не бывает без страданий. Птицы пересекли семь долин, часть из них погибла от трудного пути, и до цели, места, где жил Симург, добрались всего лишь тридцать птиц. Но никто так и не смог увидеть царя птиц. Птицы взглянули вниз, на свои тени, и показалось им, что летит их множество. И тогда они поняли, что Симург находится среди них, а они сама живут в Симурге и вместе с ним составляют единое целое. Таким образом, «си» означает по-персидски тридцать, «мург» — птица, а значит, Симург — это «тридцать птиц». Бог является чем-то вроде солнца, а без солнца нет лучей. Поэтому я, — говорил дервиш, — ты, старый еврей, продающий вино, Магомет, Наполеон, вода, деревья, все вместе — это бог. И тогда каждый из нас может сказать: бог — это я. У дервишей есть такой танец, он называется «само». Во время этого танца каждый старается отыскать бога в себе, чтобы слиться с ним, как капля с морем.

— Море отдельно, и капли отдельно. Когда они соединятся, будет только море, — сказал заслушавшийся рассказом дервиша Генрих.

— Откуда вы это знаете?

— Мне сказала это та, которую я люблю.

— Вы счастливы?

— Мне бы хотелось увидеть этот танец «само».

— Зачем смотреть, танцуйте с нами. Мы скоро начнем. Может быть, тогда и вы скажете: бог — это я.

Внезапно неизвестно откуда появилась старая иранка, которая, увидев распивавших вино мужчин, сказала:

— Никто не видел ног змеи, глаз муравья и денег дервиша, но я их вижу. Год назад я одолжила тебе десять туманов и не могу получить их обратно, — обратилась она к дервишу. — Я хожу и хожу, а тебя или нет, или ты в пустыне, или у тебя нет ни гроша. Траву ты завариваешь вместо чая. И я сказала себе, что прощу тебе эти десять туманов. У меня нет денег, но и дервиш тоже беден. Зачем отбирать их у него?

— Ты говоришь справедливо, — ответил дервиш.

— И ты смеешь говорить о справедливости? Ты — бездельник! Распутник! У тебя нет денег, чтобы отдать долг, но устроить пир для этого неизвестного красивого парня ты можешь! — Иранка смотрела по очереди то на Генриха, то на мясо, фрукты и вино.

— Женщина…

— Ты хочешь сказать, что все, что я вижу собственными глазами, мне только кажется? Это неправда?

— Неправда, — решительно произнес дервиш.

— Нет?

— Нет! Потому что я гость этого господина.

— Ты думаешь, я тебе поверю… Чтобы армянин пригласил на пир дервиша?

Генрих с интересом прислушивался к их разговору. Потом достал бумажник, вынул из него банкноту в десять туманов и протянул женщине.

— У армянина я не возьму… Хотя, собственно, почему? Ведь это же мои деньги.

— Женщина, это гость моего святилища.

— Но ведь ты же сказал, дервиш, что сам его гость. Боже, слышишь ли ты? Все, что может испортиться, посыпают солью. Беда, когда и соль портится. Конец света, дервиш лжет! — закричала женщина и ушла.

Наступила неловкая тишина. Через минуту дервиш сказал:

— О чем мы беседовали?

— О танце, — ответил Генрих.

Но дервиш словно не слышал, взял в руки блюдце, в котором росла зеленая пахучая травка, и протянул ее Генриху:

— Это благовонное растение всегда будет свежим и зеленым. Это самое ценное из того, что может подарить тебе дервиш…

В святилище начали собираться верующие, желавшие принять участие в танце «само». Дервиш зажег свечи и расставил их вдоль стен. Потом он объяснил Генриху, как надо танцевать этот танец.

— Это очень просто, — сказал он, — надо только следить за движениями остальных и двигаться в такт музыке. Начинать надо с полной неподвижности и заканчивать быстрым вращением.

Генрих уселся в широкий круг. Кто-то запел, а остальные повторяли припев:

Будь благословенна, любовь, Врач всех наших болезней… Будь благословенна, любовь…

Дервиш подал Генриху кубок с вином, который стал потом переходить из рук в руки. Собравшиеся сначала одновременно покачивали головами, потом всем телом, ритмично, в такт музыке, затем поднялись и танцующим шагом стали двигаться все быстрее и быстрее, почти до потери сознания. Затем они падали на землю, постепенно приходили в себя, и танцевальный ритуал начинался сначала. Временами Генриху казалось, что он очутился совершенно в ином мире. Нарисованные на стенах святилища птицы при блеске свечей казались живыми. Свет луны странным блеском отражался от пола. Все это создавало необыкновенно торжественное настроение. Генриху, который двигался все быстрее и быстрее, стало казаться, что среди птиц он видит фигуру Ширин. Танцующие переместились во двор. Небо посветлело, приближался рассвет…

Молодой Витгенштейн остановил проезжавшего извозчика и велел отвезти себя в мраморный дворец. Весь дом был погружен в сон, только Ширин, одетая, спала, притулившись в кресле. Генрих сел рядом с ней, взял ее руку, коснулся губами.

— Где ты был, любимый?

— Я был с тобой, моя единственная, только с тобой. Ты была во мне. И теперь я уже могу сказать: бог — это я. Я был в святилище. Танцевал с дервишами. В танце «само» каждый искал своего бога, и я его нашел. Танцуя, я думал о тебе, о том, что ты во мне. Всем своим существом я ощущал тебя. Мы были нераздельны. Ты и я — это бог.

— Иди… иди… иди… Возьми меня, — произнесла Ширин своим прекрасным и низким голосом. — Уже все готово, мой самый милый. — Она показала на два больших чемодана, стоявших в углу. — Ты купил холсты и краски?

— Нет, но я еще успею.

— Ты мой бог, мое солнце, — говорила Ширин, прижимаясь к Генриху. — Мне хочется как можно быстрее уехать отсюда. Хочу быть уверенной, что ты навсегда мой. Пойдем.

ПЯТНО НА ФАМИЛЬНОЙ ЧЕСТИ

На следующее утро перед резиденцией барона Карла фон Витгенштейна остановилась молочная тележка. Пожилой мужчина снял с нее бидоны и отнес в кухню. Затем погрузил пустые бидоны и отправился дальше. Светало. Восходящее солнце золотило кипарисы в саду. Дом просыпался. Садовник, услышав автомобильный сигнал, открыл ворота. Это барон возвратился из Тегерана раньше, чем его ожидали. Он вошел в холл, повесил на вешалку пальто и шляпу. Вынул из кармана маленькую раскрашенную коробочку. Открыл ее и, с улыбкой взглянув на сиявшее бриллиантовым блеском ожерелье, направился прямо в спальню Ширин. Тихонько открыл дверь и увидел жену в объятиях Генриха. Обнявшись, обнаженные, они были погружены в глубокий сон. В полном шоке Карл с минуту стоял неподвижно, затем резко повернулся и вышел из спальни. Прошел в свой кабинет и тяжело опустился в кресло за столом. Неподвижно сидел с минуту, затем полез в ящик стола и вынул пистолет. Попытался зарядить его, но руки дрожали. Отодвинул оружие и положил ладони на стол. Через минуту немного пришел в себя. Машинально принялся читать письмо консула третьего рейха, лежавшее перед ним на столе. Внезапно до него дошло содержание письма. Это была повестка, призывавшая Генриха на службу в вермахт. Задвинув ящик, барон потянулся за трубкой. Закурил и глубоко затянулся. Руки уже не дрожали. Он сидел за столом, всматриваясь в один предмет — это была стоявшая перед ним фотография Ширин.

В кабинет вошел Август.

— Мы ждали тебя только завтра, — сказал он брату.

— Я справился с делами раньше и вернулся сегодня на рассвете. А где Генрих?

— Купается в пещере.

— Еще холодно.

— Там вода уже совсем теплая.

— Скажи Генриху, чтобы сразу же пришел ко мне.

— Что-нибудь произошло? Ты странно выглядишь…

— Я должен немедленно отправиться в Европу и хочу взять с собой Генриха.

— Сейчас я его пришлю, — сказал Август и вышел.

Карл посидел еще с минуту и направился в салон. Там его уже ждала Ширин, явно удивленная его возвращением.

— Когда ты приехал? Август говорит, что утром.

— Да, но я не хотел тебя будить. У меня к тому же было срочное дело, и я сразу прошел в кабинет.

— Что-то случилось?

— Да что вы все спрашиваете об одном и том же?! Ничего не случилось. Просто я должен срочно уехать, — резко произнес Карл, — Извини, любимая, — добавил он спустя мгновение, — я немного погорячился. Позавтракаем вместе?

— Да, я ждала тебя.

— Через минуту я приду, мне еще надо позвонить.

Ширин заняла место за столом, Вернулся Карл, они молча позавтракали. Барон размышлял над тем, о чем в это время думает Ширин, В столовую вошел Генрих, его волосы были растрепаны и влажны. Он нежно посмотрел на Ширин и спросил:

— Кажется, ты хотел меня видеть, дядя?

— Присядь. Я только что по телефону заказал билеты в Париж. У меня там дела, а при случае я хотел бы купить несколько картин, ты в этом разбираешься. Мне бы хотелось, чтобы ты поехал со мной. Сейчас лучше всего вкладывать капиталы в картины, а я опасаюсь, как бы мне не всучили фальшивки.

— Но я же не…

— Но ты разбираешься в живописи.

— Когда ты хочешь поехать, дядя?

— Сегодня. У тебя есть какие-нибудь возражения? Думаю, ты с удовольствием встретишься со старыми знакомыми. А если захочешь, то можешь остаться там подольше, — заманчиво предложил Карл.

Генрих украдкой взглянул на Ширин, которая подала ему едва заметный утвердительный знак.

— Сегодня — это во сколько?

— До обеда.

— Тогда я пойду собираться.

— Неужели это так важно, что ты должен ехать прямо сегодня? — спросила Ширин, когда Генрих вышел.

— Да, но я скоро вернусь. Что тебе привезти из Европы?

— Не знаю. Пожалуй, ничего. Только скорее возвращайтесь.

— Действительно ничего?

— Сейчас мне просто ничего не приходит в голову, — смешавшись, ответила Ширин.

Через минуту вошел Генрих, уже собравшийся в дорогу. Карл распорядился, чтобы Наргис принесла чистые ботинки.

— Я слышала, что вы едете в Париж. — В столовую вошла Кристина. — Я дала Генриху список покупок: немного белья, туфли. Выбирай, дорогой Карл, все по своему вкусу, так, как если бы ты покупал для Элен. Например, духи, какими она пользовалась, и меха, что она носила. Ты помнишь?

— Я вернусь самое позднее через неделю. Если придется задержаться, я позвоню.

— Ах, как бы я хотела поехать в Париж! — сказала Кристина.

— Еще представится случай, — ответил Карл. — Ну, отправляемся, — обернулся он к Генриху и вышел на террасу.

Генрих успел переброситься с Ширин несколькими фразами:

— Как только вернусь, мы сразу же уедем. А что ты будешь делать, если я задержусь?

— Ты найдешь меня в караван-сарае Хасана. Или он скажет, где я нахожусь.

Любовники обменялись взглядами, и Генрих выбежал из столовой. Карл уже ожидал его в автомобиле. Ширин вышла и взглядом провожала машину, пока она не скрылась из виду.

— Я бы хотел, — сказал Карл, когда они были уже далеко от дома, — чтобы ты стал представителем нашей фирмы в Париже. Я хочу с тобой об этом поговорить. Ты ведь хорошо знаешь язык, местные условия. Думаю, что там ты будешь на месте и наконец-то займешься серьезным делом.

— Вы, дядя, говорили о картинах.

— Это само собой. Как ты относишься к моему предложению?

— Подумаю, — уклончиво ответил Генрих.

— Что значит «подумаю»?

— Я оставил в Ширазе неоконченную работу. Портреты, пейзажи. Чтобы их завершить, необходимо несколько месяцев.

— Это так важно?

— Да. Для меня очень важно…

После отъезда мужа и Генриха Ширин в задумчивости вошла в кабинет Карла. На столе лежала раскрашенная коробочка. Она открыла ее. Внутри находилось сделанное с большим вкусом бриллиантовое ожерелье. Потом она заметила письмо консула. Оставив коробочку на столе, Ширин вышла в холл. Потом вернулась в спальню и на ковре увидела грязные следы.

Ширин позвала Наргис.

— Скажи, дорогая, когда приехал господин барон?

— Его милость вернулись около пяти утра, как раз молочник заносил бидоны в кухню.

— Ты можешь идти, сегодня у тебя выходной, — сказала Ширин, теперь она поняла, что произошло.

Наргис побежала в комнату служанок, переоделась и вышла через кухонную дверь. Вскоре она уже была во дворе дома Ореша. Входя в дом, крикнула:

— Нашелся мой отец! Нашелся!

— Приехал? Откуда? — спросил отец Ореша.

Задыхавшаяся Наргис упала на табурет и одним духом произнесла:

— Нет, он в тюрьме, в столице, но скоро его переведут в Шираз.

— В тюрьму?

— Да. Господи! Я уж и не думала, что когда-нибудь увижу его в живых. Думала, что он навсегда останется там, за границей. А он сидел в тюрьме!

— Может быть, он стыдился сообщить вам об этом?

— Стыдился? Почему? Как раз наоборот! Я горжусь им.

— Выпей чаю. — Отец Ореша наполнил стакан и подал его Наргис.

— Моя мать вое время знала об этом, но ничего не говорила. Опасалась соседей, хозяев фабрики. Мама не хотела, чтобы дети показывали на меня пальцем. Поэтому и выдумала эту историю, что якобы он уехал. А я хвасталась, что мой отец за границей, и дети мне завидовали. Я сочиняла разные истории о путешествиях отца, о подарках, которые он присылал, и каждый раз мне приходилось выдумывать что-нибудь новое. Теперь мать мне все рассказала. Ведь мне уже восемнадцать лет.

— Раньше ты говорила, что тебе уже девятнадцать.

— Мне так сказали. А вы даже не спросили, почему мой отец сидит в тюрьме.

— Жду, пока ты сама скажешь.

— Отец был одним из организаторов забастовки на нефтеперерабатывающем заводе в Абадане и основателем подпольного профсоюза. Ему дали за это пятнадцать лет. Мне тогда было три года. А где инженер?

— Его нет, доченька, нет моего сына…

— Ну вот, лишь только ему стало лучше, как сразу куда-то побежал.

— Выпей чаю.

— Спасибо, но мне уже пора возвращаться. А когда он будет?

— Не знаю, доченька. Наверное, не скоро.

— Не понимаю. Он уехал?

— Можно и так сказать, — прошептал старик и незаметным жестом смахнул слезу.

— Отец, где он? Почему ты плачешь? Скажи, что случилось?

— Тебе уже не три годика, чтобы выслушивать сказки о заграничных поездках. Арестовали его.

— Когда?

— Десять дней назад. И с того времени я ничего о нем не знаю. Приехали, искали, искали, нашли только пачку листовок, ничего больше, множительный аппарат был в кухне, спрятан среди посуды. А они обыскали все от колодца до крыши. Теперь я прячу его здесь. — Он указал рукой на сундук.

— Но они же могут вернуться.

— Могут? Пусть возвращаются.

— Только вылечил ногу — и уже начал свою работу.

— Когда ты говорила о своем отце, я подумал, что ты умная девушка. Ты в четыре раза моложе меня, но ума у тебя, пожалуй, побольше. Радуешься, что твой отец в тюрьме, Теперь и я думаю, что так, может быть, и лучше, ведь они могли убить моего сына. Он жив, к я могу надеяться, что когда-нибудь увижу его…

— Нельзя ли с ним встретиться?

— Я стараюсь разузнать об этом, где только можно. Не хотят говорить, но, может быть, за деньги что-нибудь удастся сделать?

— В какой он тюрьме?

— Кажется, в центре города.

— Надо его спасать. Идем, — сказала Наргис.

Старик безнадежно развел руками, но вместе с девушкой вышел из дома. Они направились в управление городской полиции.

Дежурный сержант говорил по телефону. Увидев вошедших, он ладонью прикрыл трубку и вопросительно посмотрел на них.

— Я хотела бы попросить разрешения встретиться с заключенным, — сказала Наргис, поздоровавшись.

Полицейский подал ей листок бумаги:

— Напишите имя заключенного, фамилию, где он отбывает наказание и за что.

Наргис заполнила формуляр, подождала, когда полицейский завершит телефонный разговор, и подала ему заполненный листок. Сержант с минуту подумал, смерив девушку оценивающим взглядом, и сказал:

— Не знаю, возможно ли это вообще. Он обвиняется в покушении на власть.

Старик вынул из кармана конверт с деньгами и положил его на стол.

— Это не мое дело. Подождите, я попробую поговорить, — сказал полицейский и вышел. Через минуту он вернулся с другим полицейским, чином повыше, и подал ему конверт. Тот пересчитал банкноты.

— Слишком мало, — сказал он. — Вы же должны знать, что это не для нас. Придется дать офицерам.

— Больше у нас нет…

— Вы оба хотите с ним повидаться?

— Да.

— Он находится в тюрьме за городом. Для двоих в машине не хватит места.

— Как-нибудь поместимся…

— За эти деньги могу взять только одного.

— Тогда я не поеду, — сказала Наргис.

— Лучше, чтобы ты поехала. Может быть, увидев женщину, офицер сжалится и согласится…

— Хорошо. Я поеду, — решилась Наргис.

Во дворе они сели в груженный продуктами грузовик. Вскоре машина оказалась за городом. Шофер-полицейский остановил машину в поле. Наргис соскочила с кузова.

— Кто он тебе, этот? Брат, жених?

— Жених.

— Где работает?

— Нигде. У него были больные ноги.

— Хромой, а хотел бороться с шахом?

— Это неправда.

— Значит, лежал себе как мышка в кроватке, и за это его арестовали?

— Но этих денег действительно мало, — сказал второй полицейский. — Тебе придется добавить.

— Больше у меня нет.

— Да я не о деньгах. Подними юбку — и хватит, — сказал полицейский, подходя к Наргис.

— Только попробуй!

— Ишь ты! Он просидит по крайней мере лет пятнадцать, а ты к тому времени уже превратишься в старую деву.

Наргис хотела убежать, но полицейский схватил ее за талию и потащил в поле. Началась борьба.

— Иди, птичка, иди. Это же недолго.

— Нет! Нет! — кричала Наргис, отчаянно сопротивляясь.

Полицейский опрокинул девушку на землю, прижал коленями. Не сумев сбросить с себя насильника. Наргис попыталась его укусить. Вцепилась зубами в его горло с такой силой, что полицейский начал задыхаться. Захрипев, он потянулся за пистолетом. В тот же момент второй полицейский ударил Наргис по лицу, расцарапав ей щеку. Девушка вскочила на ноги и закричала:

— Вы не знаете, кто я! Я работаю у немецкого консула. Я расскажу ему, что вы хотели меня изнасиловать! Все ему расскажу. Консул скажет генералу, и вас обоих посадят!

Полицейский подобрал конверт с деньгами, который во время схватки упал на землю, и крикнул:

— Пошла ты со своим консулом! Не согласишься, не будет никакого свидания!

— А мне нужна эта дикая волчица, — возразил второй.

— Будете иметь дело с консулом и вашим генералом! Вот увидите, вам до конца жизни придется об эхом жалеть! — крикнула Наргис.

До полицейских, кажется, что-то дошло, они тихонько обменялись несколькими фразами.

— Ты получишь свидание, если будешь молчать. Помни.

Через четверть часа они въехали во двор тюрьмы. Оставив Наргис в комнате для посетителей, полицейские направились в канцелярию. Через некоторое время один из них вернулся с тюремным надзирателем, который сообщил Наргис, что она может поговорить с арестованным, но только пять минут. Ввели Ореша.

— Тебя били? — вскочила Наргис, увидев его.

— Скажи отцу, что от меня они ничего не узнали.

— Они не нашли множительного устройства, — прошептала девушка. — Оно было спрятано в кухне.

— Слава богу! Сходи к аптекарю и скажи, чтобы он забрал его. Я ведь всего лишь человек и могу не выдержать.

— Хорошо, я это сделаю.

— Как тебя пустили сюда?

— Отец дал деньги.

— Не стихами, как ты, а попросту скажу: я люблю тебя. Каждый день повторяю твои стихи и произношу твое имя…

— А я теперь буду делать то же, что и ты.

— Ты чудесная…

Беседу прервал вошедший полицейский, он объявил, что свидание окончено.

* * *

Барон Карл фон Витгенштейн вернулся из поездки в Европу на день раньше, чем ожидалось. Ко дворцу он подъехал на новеньком «БМВ» — подарке для Ширин.

— Где фрау? — спросил он выбежавшую на террасу Наргис.

— Все в салоне.

Витгенштейны и Ширин пили кофе. Август вскочил с кресла.

— Здравствуй, брат! Ты так неожиданно. Даже не предупредил, что возвращаешься.

— Не удалось дозвониться, а мне хотелось как можно быстрее оказаться дома. Представьте себе, у меня было столько хлопот.

— Надеюсь, что не из-за моих покупок, — сказала Кристина.

— Нет.

— А где Генрих? — спросила Ширин.

Наргис внесла багаж. Карл, распаковывая большой кожаный чемодан, говорил:

— Как раз об этом я и хотел сказать. Сначала мы поехали в Вену, мне хотелось преподнести тебе сюрприз, — сказал он, обращаясь к Ширин. — Я купил тебе машину, она стоит перед домом… — И одновременно протянул Кристине манто.

— Какая прелесть! Позвольте, я примерю.

— О чем это я говорил? — спросил Карл, глядя на Ширин.

— О Генрихе, — произнес Август.

— Так вот, приехали мы в Вену… Представьте себе, я совершенно забыл, что Вена уже не Австрия, а германский рейх. Полиция заинтересовалась Генрихом. Пришли в гостиницу, стали допытываться: что делает, где работает. Оказалось, что он уклонялся от воинской службы. Я был просто шокирован. Его призвали в армию, велев немедленно явиться в часть. Я хотел вмешаться, но ничего не удалось сделать.

— Вот и хорошо, — заявила Кристина.

— Я тоже так думаю. В конце концов, рано или поздно, но это должно было произойти. Члены нашей семьи никогда не уклонялись от исполнения своего патриотического долга.

— Взгляните, какая прелесть! — Кристина восхищалась своим манто. — А духи?! Такими пользовалась Элен, правда, Карл?

— А где Генрих будет проходить службу? — поинтересовался Август.

— Его сразу же отправили в Берлин, — ответил Карл. — Моя прелесть, — обратился он к Ширин, — тебя не радует подарок?

— Может быть, ей цвет не нравится? — ядовито заметила Кристина.

Не говоря ни слова, Ширин вышла из комнаты.

— Что на фабрике? — обратился Карл к брату.

— Все в порядке. Следует уделить больше внимания нашему участию в делах пароходной компании. Думаю, это принесет не меньше дохода, чем дает фабрика.

Они перешли в контору. Войдя в свой кабинет, Карл увидел на стене портрет Гитлера.

— Новый консул предупредил, что явится с визитом. Я велел повесить портрет, — пояснил Август.

— Мне бы хотелось, чтобы такие вопросы ты согласовывал со мной. — В голосе барона чувствовалось неодобрение.

— Если желаешь, можно его снять.

— Нет, пусть остается.

Вошел Юзеф, вежливо поздоровался с бароном и подал ему папку с поступившей за истекшую неделю почтой. С минуту барон молча просматривал корреспонденцию, откладывая в сторону прочитанные письма.

— А это что? — спросил он, прочтя одно из писем.

— Это от рабочего, который года два проработал у нас. Сейчас он в тюрьме. Пишет, что у него для господина барона какое-то важное сообщение, которое он должен передать только лично. Просит, чтобы вы к нему пришли.

— Что это за рабочий? — заинтересовался Август.

— Тот самый, сына которого ваша милость послали на учебу в Берлин, — пояснил Юзеф.

— Можно организовать эту встречу? — заинтересовался Карл.

— Конечно, — ответил Юзеф. — Он находится в тюремной больнице.

— У нас тут столько более важных дел… — вмешался Август.

— Устрой это, Юзеф, — приказал Карл.

— Может быть, я к нему схожу, — предложил Август.

— Он просит о личной встрече с господином бароном, — с нажимом пояснил Юзеф.

Карл вышел из кабинета и отправился на поиски Ширин. Она в одиночестве сидела в комнате.

— Почему ты так ведешь себя?

— Настоящая дама не должна проявлять своих чувств, правда? — насмешливо ответила Ширин.

— Совершенно верно.

— А может ли настоящий джентльмен сказать мне без свидетелей, зачем он отдал Генриха в лапы вермахта? Ведь все это путешествие и история с покупкой картин — просто обыкновенная мистификация. Ты нас видел, но…

Барон прервал ее:

— Моя фамильная честь не допускает, чтобы кто-нибудь узнал об этой позорной измене. Даже с тобой я не хотел говорить на эту тему. Думал, что ты оценишь мой поступок, как и то, чего благодаря мне достигла. Но ты просто сошла с ума.

— Неужели у тебя ни на грош нет воображения? Все напоказ, все для соблюдения внешних признаков благопристойности. Ты не способен на настоящее чувство. Ты просто калека. Нет, я неточно выразилась, ты просто мертвец.

— Успокойся. Мертвой была бы ты, если бы я поступил с тобой по вашим же обычаям. Но я европеец. Когда-нибудь ты это оценишь. Ни одна из твоих соплеменниц не поверит, что возможно быть таким великодушным, как я.

— Потому что их воспитали как невольниц. — И Ширин вышла из комнаты.

* * *

— Я искал вас. Случилась страшная вещь. Нельзя терять ни минуты. Мой брат пойдет сегодня в тюрьму, чтобы встретиться с этим рабочим… — сказал Август Гансу. Он разыскал его в таборе кочевников из племени Бахтиар. Бахман привез им в подарок лекарства, сахар, чай, граммофон и несколько старательно подобранных пластинок.

— Хорошо, что вы приехали. Послушайте эту песню, она посвящена вождю племени, Алиму Мардонхони, который боролся с шахом. Больше всего он рассчитывал на помощь Германии. Славился своей отвагой и мужеством. Остаток дней провел в тюрьме, был приговорен к смерти. И до конца верил, что он и его соплеменники будут отомщены. Величие и упорство своего народа вождь продемонстрировал довольно хитро: перед расстрелом, уже стоя у стены, поставил сзади свою палку таким образом, чтобы она подпирала ему спину, и тело, прошитое пулями, не упало после его смерти. Потом об этом человеке слагали стихи и песни. Вот эта — одна из них.

Каждый из этого табора готов сразиться с сотней солдат регулярной армии. Они неутомимы в горах, как козы, ловки в степи, а в лесу зорки, как тигры. Как и мы, ненавидят англичан. Нас любят, поскольку видят единство цели, — говорил Бахман, наблюдая за кочевниками, сосредоточенно вслушивавшимися в слова песни.

Вскоре он попрощался с ними и вместе с Августом сел в машину.

— Так, значит, тот рабочий может все разболтать барону? К сожалению, ваш брат совсем не то что вы. Вроде бы деловой человек, но прежде всего аристократ, который не потерпит, чтобы на его фамильной чести появилось пятно. И что он сделает с вами? И надо же было этому произойти, именно сейчас, когда остался буквально шаг до нашей цели! Будьте же мужчиной, а не истеричной бабой!

Ганс остановил машину. Они вышли. Вокруг расстилалась степь, переходившая вдали в пустыню. Бахман вынул из багажника раздвоенный на конце прут, предназначенный для ловли змей.

— Иногда я приезжаю сюда ловить змей. Этому искусству меня научил сторож одного из храмов под Ширазом. Именно здесь водятся змеи, гипнотизирующие взглядом свои жертвы. Пока их жертва неподвижна, они тоже не двигаются…

Ганс вдруг умолк, осторожно сделал несколько шагов и одним движением подхватил и бросил в мешок проползавшую мимо змею.

Они вернулись в машину. Ганс положил мешок в багажник, плотно прикрыл его крышку.

— Что вы хотите с ней делать? — спросил Август.

— Я найду для нее жертву.

— Нет! Нет! Это бесчеловечно.

— Все бесчеловечное придумано человеком. — Бахман завел мотор, и они поехали в сторону города.

* * *

В это самое время Наргис на извозчике подъехала к резиденции Витгенштейнов. Покинув коляску, направилась в комнату Ширин.

— Извозчик ждет.

— Это тебе. — Ширин указала на несколько платьев. — А этот конверт ты передашь господину Генриху. Он обязательно приедет. Если появятся какие-нибудь известия от него, дай мне знать, там указан адрес. Помни, никто не должен знать, где я нахожусь. Я могу тебе верить?

— Конечно. Госпожа может быть спокойна, — уверила Наргис и понесла чемоданы в коляску. Ширин уехала по устланной желтыми листьями аллее.

* * *

Август любой ценой старался не допустить встречи Карла с рабочим-шантажистом в тюремной больнице. Однако Юзеф как всегда точно выполнил приказ своего хозяина: получил у начальника полиции пропуск и разрешение на свидание. Начальник тюрьмы, предупрежденный генералом полиции, предложил барону кофе с коньяком у себя в кабинете, потом приказал привести заключенного, а сам незаметно исчез.

— Я, ваша милость, — начал рабочий, присаживаясь на краешек стула, — человек верующий. Ложь для меня — тяжкий грех. А сейчас цела мои плохи. Каждую ночь я вижу во сне пророка, который говорит: «Ты солгал, и сын твой из-за этого может быть несчастен, а ты на том свете не найдешь покоя». И пророк приказал мне во сне: «Хотя это иностранец и неверный, но ты должен сказать правду». Я, ваша милость, сделал все это для сына. Мне так хотелось, чтобы он стал человеком. Он, ваша милость, об этом ничего не знает. Пусть ваша милость…

— Я позабочусь о нем, — сказал Витгенштейн.

— Он хороший парень. Очень способный.

— Что же ты хотел мне сказать?

— Когда госпожа баронесса умирала, то только я был свидетелем ее смерти. У нее был приступ кашля, она упала, а брат вашей милости и его жена не поспешили ей помочь, а ждали, когда она задохнется. А в руках жены брата вашей милости был ингалятор, который она не дала фрау Элен. Она бросила его за ковры. Я его потом поднял. Стыдно и сказать… Пошел к ним… Сказал, что если они не пошлют моего сына на учебу в Берлин, то я обо всем расскажу. Стыдно сказать… но это правда. Умоляю, ваша милость, простить меня…

Карл встал и, не говоря ни слова, вышел из кабинета начальника тюрьмы.

В это время Марта принесла во дворец уже готовое платье Ширин.

— Ясновельможной госпожи нет, — сказала Наргис.

Марта спросила, когда она вернется.

— Не знаю, ваша милость, — ответила девушка.

Марта решила подождать.

Август и Ганс Бахман с нетерпением ожидали возвращения Карла Витгенштейна. Тут же в комнате крутилась нервничавшая Кристина. Она постоянно выглядывала в окно. Наконец автомобиль барона подъехал к террасе, Карл направился прямо в комнаты Августа. Увидел, что он не один, достоял в замешательстве, словно желая что-то сказать, но внезапно изменил свое решение.

— Поговорим позднее. Позднее… — сказал он и вышел из комнаты. Сбежал по лестнице, быстрым шагом пересек двор и вошел в холл, где застал Марту. Молча кивнул ей и прошел в свой кабинет.

Подошел к столу и увидел на нем конверт, адресованный ему. Адрес был написан хорошо известным ему почерком. Внутри находился маленький листок бумаги с двумя фразами: «Ухожу навсегда. Не ищи меня. Ширин».

ЗМЕИ

На всех фронтах второй мировой воины в Европе шли упорные бои. Успехи гитлеровских войск оказывали влияние на положение на Ближнем Востоке. Громким эхом отозвались они и в Иране. Консульство третьего рейха в Ширазе развернуло широкую пропагандистскую и разведывательную работу в районе Фарса. Ганс Бахман проявлял себя не только как специалист по разведению скота, но прежде всего как организатор резидентуры абвера в Ширазе. Борьба между Германией и Великобританией за влияние в стране с каждым днем усиливалась. Штаб Гитлера пытался создать свои районы в Иране, люди Канариса готовились к нападению с юга на Советский Союз, Индию и Дальний Восток.

Изменения в расстановке сил в Европе оказали влияние и на жизнь в резиденции Витгенштейнов. В течение нескольких месяцев в мраморном: дворце произошли многочисленные изменения. Барон необычайно тяжело пережил бегство Ширин, а сообщение рабочего о причине смерти Элен оказалось вторым сильным ударом. Карл фон Витгенштейн остался совершенно один среди как будто близких, но на самом деле враждебно настроенных к нему людей. Его дочь, Маргит, все еще находилась в Африке с бригадой Красного Креста.

Однако барону не пришлось долго раздумывать над тем, что произошло. Вскоре после посещения тюрьмы с ним произошел таинственный несчастный случай, и он, парализованный, в безнадежном состоянии, был помещен в местную больницу. Власть во дворце взял в свои руки его брат Август. Вместе с женой он переселился в ту часть резиденции, которую прежде занимали Карл и Ширин. Комнату в боковой части дворца он уступил Бахману. Как раз в это время из Европы пришло трагическое сообщение: Генрих пал на фронте во время польской кампании.

Ганс Бахман все чаще встречался с Мартой. В тот день он пригласил ее в свою новую квартиру, где устроил показ немецкой кинохроники, демонстрировавшей победы третьего рейха в Польше, Дании, Норвегии… После просмотра Ганс раздвинул гардины, и в комнате стало светло. Аккуратно убирая кинопроектор, Ганс произнес:

— Быть может, теперь, моя дорогая, ты не будешь сомневаться в мощи великого рейха?

— Интересно, когда наступит очередь Англии?

— Вскоре вся Европа будет объединена под руководством нашего фюрера.

— А потом наступит объединение Азии, — добавила Марта. Ганс с удовлетворением рассмеялся, однако сразу же посерьезнел:

— Прежде чем это произойдет… — Однако в этот момент раздался стук в дверь, в Наргис подала на подносе чью-то визитную карточку. Ганс быстро прочитал ее и обратился к Марте: — Ты не рассердишься, если я на пять минут оставлю тебя?

— Если это необходимо…

— А чтобы тебе не было скучно, посмотри эти снимки; может быть, и не слишком хорошие, зато — мои собственные… — Говоря это, Бахман потянулся за лежавшим на столе альбомом. Его взгляд задержался на видневшемся из-под стола картонном ящике. С минуту поколебавшись, он ногой задвинул ящик поглубже под стол. Хотя это длилось лишь несколько мгновений, Марта все видела. Ганс подал ей альбом.

— Предупреждаю — снимки любительские, — сказал он и вышел.

Марта подождала, пока Ганс не спустится по лестнице на второй этаж, молниеносно подскочила к столу, где находилась оклеенная этикетками фармацевтической фирмы «Бауэр» картонная коробка. Она была открыта. Сверху лежали какие-то журналы, а под ними — новенький немецкий радиопередатчик и листок бумаги с надписью: «Передать в Абадан». Марта аккуратно уложила все как было и поставила ящик на место. После этого стала просматривать альбом. Когда Бахман возвратился, девушка произнесла с восхищением:

— Превосходные снимки! Но больше всего мне нравится вот этот! — Она, словно случайно, указала на фотографию невесты в белом платье.

Ганс улыбнулся, слегка удивленный:

— Именно этот?

— Во-первых, девушка красивая, но прежде всего — платье, ведь это же моя профессия, — ответила она, очаровательно улыбнувшись.

— Ты уже говорила с отцом? — неожиданно спросил Бахман.

— О чем?

Ганс подошел к столу. Выдвинул ящик и извлек оттуда маленькую коробочку с двумя золотыми кольцами. Только теперь Марта поняла, что, случайно выбрав фотографию, она облегчила признание, которого ожидала уже давно. «Это конец, — подумала она в панике. — Если он будет продолжать, я окажусь в ловушке, из которой не выбраться». Однако она улыбнулась, сделав вид, что смущена.

— Так внезапно?

— Я думал, что ты уже говорила с отцом.

— Разве он знает?

— Конечно, я даже получил его благословение.

— Мне казалось, что сначала следовало поговорить со мной.

— Но мы уже не раз говорили. Разве это для тебя неожиданность?

— Откровенно говоря, да. Но неожиданность приятная. Я чувствую себя счастливой.

— Я тоже, — сказал Ганс. — Выпьем за наше счастье.

Он извлек из бара бутылку мозельского вина, наполнил рюмки, подал одну Марте. Потом обнял ее и поцеловал в губы. Марта, не зная, как себя вести в этой ситуации, одарила Ганса чарующей улыбкой. В то же мгновение она увидела в окно молодую женщину, направлявшуюся в сторону дома Ганса. За ней Наргис волокла два чемодана.

— Это не Маргит? — спросила Марта. Ганс, выглянув в окно, подтвердил:

— В самом деле. Похоже, наша соседка вернулась из Африки.

— Наша соседка?..

— Какое-то время мы будем жить здесь. Думаю, тебе понравится, — сказал он с улыбкой.

— А я думала, мы будем жить в Берлине…

— Дорогая моя, думаю, что вскоре путешествие из Германии в Иран и обратно станет обычной прогулкой. Но пока мы поживем здесь, — добавил он.

Марта окинула взглядом комнату и ответила с несколько преувеличенным энтузиазмом:

— Тут просто чудесно!

Тем временем Маргит и Наргис вошли во дворец. Дочери барона бросились в глаза изменения в доме отца, произошедшие за ее отсутствие. С удивлением она остановилась возле портрета Гитлера. Наргис, заметив это, пояснила:

— Когда его милость барон заболел, здесь стал жить господин Август с госпожой Кристиной.

— А госпожа Ширин?

— Госпожа Ширин покинула этот дом еще до болезни его милости барона. И никто не знает, где она теперь.

— Не понимаю. Почему она так поступила?

Наргис не ответила и понесла чемоданы в комнату Маргит.

— Я пойду в больницу навестить отца.

— Его милость барон находится не в той больнице, где бы работали. Он в психиатрической больнице.

В это время в комнату вошла Кристина. Она была явно удивлена возвращением дочери барона. Однако, не выказывая своих чувств, сказала с улыбкой:

— О, кого я вижу… Маргит, когда вы приехали? Ничего не сообщив, без телеграммы… Вы загорели, как негритянка. И похорошели. А у нас сейчас так душно и жарко. Вы уже знаете, что случилось с отцом? Это несчастье, огромное несчастье, — развела она руками. При этом Кристина уронила на пол маленький сверток. По полу рассыпались образцы тканей. Кристина продолжала: — О, взгляните, Марта принесла мне новые фасоны платьев. Август совершенно в этом не разбирается. А вы знаете, что произошло с Генрихом? Пал на фронте. В Польше. Мы получили сообщение, что он погиб смертью героя на поле брани. Под Познанью. — Она говорила быстро и беспорядочно, словно стараясь не дать Маргит возможности заговорить.

— Доктор Иоахим писал мне об этом.

— Столько несчастий одновременно! Я все еще не могу прийти в себя. Неужели я никогда не увижу любимого сына? А ведь он был так талантлив! Не могу в это поверить. Убили его. Поляки его убили. Бандиты…

В комнату вошел Август.

— Знаешь, что произошло с отцом? — спросил он, здороваясь с Маргит.

— Наверняка она потому и вернулась, — сказала Кристина. — Ей написал доктор Иоахим. О господи! Убили моего сына! А он боролся за свою землю, хотел лишь отвоевать наследие отцов. Ведь именно там жили наши предки.

— Кажется, мой отец в психиатрической лечебнице?

— Так решили специалисты. У пего определили нарушение нервной системы.

— А правда, что отца парализовало после змеиного укуса? В таких случаях больных не помещают в психиатрическое отделение. Эта болезнь скорее требует врача-невролога.

— Да, — согласился Август. — Но этот случай оказался более сложным. Еще раньше нервы твоего отца находились в ужасном состоянии. Особенно после ухода Ширин. И специалисты определили, что огромную роль сыграло отсутствие психологической сопротивляемости у пациента. Его нервная система не выдержала. Поэтому директор больницы и принял такое решение.

— Доктор Иоахим?

— Нет, доктор Шмидт. Доктор Иоахим уже не директор больницы. По собственному желанию он ушел на пенсию и работает врачом несколько часов в день. А что ты думаешь о наших победах на фронте? — сменил он тему.

— Трудно радоваться уничтожению города, в котором ты родился.

— Ведь Гданьск уже наш…

Не ответив, Маргит направилась в свою комнату, распаковала чемодан и извлекла из него коллекцию камней, привезенную для отца из Африки. Вошла в соседнюю комнату и с удивлением убедилась, что витрины с камнями кто-то вынес, а помещение занято. В этот момент она почувствовала себя чужой в собственном доме. Войдя в столовую, Маргит увидела, что на месте портрета кайзера Вильгельма с семьей висит портрет Гитлера.

— Это сделал отец? — обратилась она к Кристине.

— Дорогая моя, сегодня о Гитлере говорит весь мир. Его портреты висят не только в немецких домах. Ну а в таком, как наш…

— Так, значит, это не отец… — задумчиво произнесла Маргит. — А что случилось с коллекцией камней?

— Они там, где и должны находиться.

— Не понимаю. Без согласия отца вы распоряжаетесь его коллекцией?

— Простите, дорогая Маргит, но как с ним разговаривать в таком состоянии?

— Я спрашиваю, что вы сделали с камнями?

— Они в пещере.

Маргит выбежала из комнаты, прошла через сад к пещере и убедилась, что на самом деле часть камней была вмурована в ее стены и свод. Вскоре появилась Кристина.

— Ну скажите, разве это не замечательно? — произнесла сна, обращаясь к Маргит. — Представьте себе, какую атмосферу мы тут создадим: в углу поместим несколько цветных фонарей, тут коктейль-бар, несколько столиков… тихая музыка, шум текущей воды, лето, ночь…

— Простите, все это очень напоминает бордель, — произнесла Маргит обиженно.

— Не понимаю, моя дорогая. Разве вы были когда-нибудь в борделе?

Не говоря ни слова, Маргит выбежала из пещеры. Вернувшись во дворец, она попросила Наргис позвать извозчика. Поехала в больницу, отыскала доктора Иоахима и вместе с ним, на том же извозчике, поехала в психиатрическую больницу, где находился ее отец.

— Все еще не могу прийти в себя от того, что видела, — говорила она. — Они поставили на нем крест, словно он уже умер. К вещам его относятся как к собственным. Мне показалось, что им на руку это несчастье. Простите, дорогой доктор, что я постоянно говорю о своих делах, но, надеюсь, вы меня понимаете… А что случилось с вами?

— Да вот, в один прекрасный день мне сказали, что какой-то господин Шмидт займет мое место, а я должен вернуться в Берлин. Вроде бы дело обычное, но мне хотелось бы находиться подальше от того, что сейчас происходит в Германии. Я подал прошение о пенсии. Получил ее и доволен, по крайней мере у меня теперь есть покой… А что касается вашего отца, могу сообщить кое-что, способное вас заинтересовать. За день до того страшного случая господин барон вызвал меня. Он еще раньше чувствовал себя не самым лучшим образом. Его что-то мучило, он очень изменился, постарел. Часто сидел в полном одиночестве в пещере и пил. Не хотел ни с кем разговаривать. Когда увидел меня, пригласил выпить рюмку коньяка, потом вторую… Я сказал, что алкоголь ему только повредит. «Тогда выпьем столько, сколько разрешает медицина», — сказал господин барон и выпил до дна. «Жил когда-то король, который думал, что он всемогущ, — сказал он изменившимся голосом. — Его приказы выполнялись молниеносно, он верил в то, что любим всеми. Но как-то раз он узнал, что на самом деле является просто куклой. Его все предали, унизили, и он стал никому не нужным».

Удивленный этими словами, я внимательно посмотрел на господина барона и хотел возразить ему, но он не дал мне сказать и слова. «Не смотрите на меня, — продолжал он, — как на сумасшедшего, с головой у меня все в порядке, хотя я желал бы, чтобы было наоборот. Они создали свой собственный мир, они думают, что именно он реален, но их фанатизм граничит с больной фантазией. У меня отняли мой мир. Знали бы вы, как я хотел быть куклой, верящей, что она король, чем настоящим королем, который неожиданно обнаружил свою отвратительную, отталкивающую наготу. Доктор, — обратился ко мне барон, — можно ли это вообще вылечить?»

Я был поражен его словами, — продолжал доктор Иоахим. — Не задал ему тогда ни одного вопроса, думал, что сделаю это позже. Но, к сожалению, эта с ним встреча — как с человеком здоровым — была последней.

— Как вы считаете, это из-за ухода Ширин произошла потеря психического равновесия?

— Трудно это назвать полной потерей психического равновесия, хотя оно довольно сильно расшатано.

Коляска остановилась у психиатрической лечебницы. Маргит и доктор Иоахим направились в кабинет директора. Тот проводил их в палату, где находился барон фон Витгенштейн. Прямой и неподвижный, Карл лежал в постели. Пустым взглядом посмотрел он на дочь, до его сознания не дошло, скорее всего, что это именно она. На лице барона застыла слабая улыбка, из уголка рта тянулась поблескивающая струйка слюны, и только она, как ни странно, свидетельствовала о том, что барон еще жив.

— Это страшно, — прошептала Маргит, касаясь ладонью влажного лба отца. При помощи доктора Иоахима она перенесла барона на инвалидную коляску и вывезла в больничный сад. С ужасом она заметила, что ее отец совершенно не реагирует на окружающую обстановку.

— Странно, — сказал Иоахим. — Я ежедневно посещаю барона, и еще вчера его глаза реагировали на движение. Сейчас у меня такое впечатление, что паралич прогрессирует.

— Возможно ли, чтобы змеиный яд действовал так долго?

— Этого нельзя исключать, хотя за время своей практики я не встречался с таким случаем.

Маргит опустилась на колени рядом с отцом и долго на него смотрела.

— Почему они сделали это с тобой? — прошептала она.

— Что вы имеете в виду? — спросил Иоахим.

— Ничего… Просто так, у меня вырвалось. Для подозрений у меня нет никаких оснований. Доктор, случалось ли вам чувствовать, что все, что вас окружает, все, что вы видите и слышите, — все совершенно реально, но, несмотря на это, невозможно в это поверить?

Доктор Иоахим беспомощно развел руками. Барон все еще смотрел перед собой ничего не видящими глазами.

* * *

В тот день Наргис не могла найти себе места. С нетерпением ждала послеобеденной поры. Сидя в своей комнате, девушка перебирала платья, подаренные ей Ширин. Примерила одно, потом другое, разглядывала свое отражение в зеркале и снова переодевалась. В углу комнаты у стены сидела ее мать.

— Боишься, дочка?

— Я столько лет мечтала увидеть его, а теперь, когда этот день пришел, от одной мысли о нашей встрече я вся дрожу.

— Чего же ты боишься, детка? Ты выросла и стала красивой девушкой, и, что самое главное, достойной своего отца. Когда я рассказала ему, что ты умеешь читать и писать, и даже читаешь книги, он поцеловал мне руку.

— Но я все равно боюсь.

— Я скажу тебе кое-что, только не говори отцу. Он мне сказал: «Меня уже ставили к стенке, били, пытали. Никогда я не испытывал страха, а вот теперь боюсь. Боюсь, думая, как она меня воспримет». Видишь, детка, он тоже постоянно думал о тебе, мечтал об этой встрече и теперь боится, как и ты.

— Тогда я надену самое красивое платье, — сказала Наргис, выбирая голубое, которое особенно хорошо оттеняло ее смуглую кожу.

После обеда они пошли в тюрьму, в которой находился отец Наргис. В тени длинной стены у тюремных ворот свидания дожидалась целая толпа людей. У всех в руках были маленькие узелки. В саду Наргис нарвала самых красивых цветов и составила из них букет, ее мать держала в руках сверток с продуктами. Лучи заходящего солнца освещали мрачные проемы зарешеченных окон.

Каждые несколько минут стражник отворял тяжелую створку ворот, называл имена и пропускал внутрь следующую группу людей. Ожидание казалось бесконечным. Через несколько минут Наргис должна была увидеть отца. Она столько раз представляла его себе, хотя знала только по описаниям матери. У него были большие черные глаза, острый нос, густые, обрамляющие небольшой рот усы и седеющие, зачесанные наверх волосы. Высокий, хорошо сложенный мужчина.

«Что я ему скажу? — думала Наргис, прижимая цветы к груди. — Я скажу ему: «Отец!» Нет, скажу: «Мой отец! Мне не стыдно, что ты здесь, Как раз наоборот, я горда этим. Знаю, что ты попал сюда потому, что боролся за наши права, защищал нас. Говорю — нас, потому что моя мать тоже рабочая. Ты боролся за справедливость. Я горжусь тобой и не понимаю, почему мама столько лет скрывала от меня, где ты находишься». Ее размышления прервал хриплый голос стражника, который вызывал следующие десять человек. Последней он назвал Наргис. А значит, мать должна была ждать места в следующей группе или, ради дочери, отказаться от посещения. Наргис встревожилась и вопросительно посмотрела на мать.

— Иди ты. Он тебя узнает. Передай ему от меня, — сказала она торопливо и сунула в руки девушки сверток с едой.

Наргис переступила порог тюрьмы. С трудом удерживая дрожь в руках, отдала пропуск и сверток с продуктами, на котором мать написала фамилию отца. Тюремный надзиратель собрал у всех документы и ввел людей в комнату для свиданий, разделенную надвое толстой решеткой. Свет заходящего солнца едва проникал в эту комнату сквозь маленькое окошко. За решеткой стояли ожидавшие родственников заключенные.

В этот момент Наргис чувствовала только сильное биение сердца. Взглядом она нашла отца. За тюремной решеткой, слегка наклонившись, стоял высокий плечистый мужчина. Наргис почувствовала его проницательный взгляд, увидела большие, глубоко посаженные, блестевшие странным блеском глаза.

«Это он!» — подумала девушка. Она встала напротив отца и долго смотрела в его полные любви глаза, которые говорили больше, чем могут выразить слова. Она хотела сказать что-нибудь, но волнение не давало ей говорить. Стиснув разделявшую их решетку, она крепко сжала челюсти; хотела говорить, но чувствовала, что через минуту расплачется. Слезы потекли по ее щекам. Наргис заметила слезы и в глазах отца, а затем этот сильный, плечистый мужчина опустился на колени. Она тоже встала на колени перед решеткой. Он что-то говорил ей. Слов она не слышала, но по движению губ поняла: «Доченька!..» В этот момент тюремный надзиратель объявил, что свидание окончено. Схватив через решетку руку отца и целуя ее, Наргис повторяла:

— Отец мой! Отец мой, будь стойким! Я с тобой!

Когда девушка вышла из тюремных ворот, к ней подбежала мать.

— Ну как он тебе? Ну как?

— Он такой, каким я его и представляла. Он замечательный, — только и смогла произнести Наргис.

— О чем вы говорили?

— Много, очень много мы сказали друг другу. Обо всем. Направляясь с матерью в сторону города, девушка размышляла:

— Жаль, что я не смогла сказать отцу о «Митре», о том, что я тоже борюсь в рядах подпольной организации, что под носом у коврового короля распространяю листовки против шаха. О моем любимом — Ореше, который, как и отец, сидит в тюрьме.

Задумавшись, она шла рядом с матерью, и ей казалось, что все это она сказала отцу.

* * *

Посетив Ганса Бахмана и выслушав его признания, Марта встретилась с Вильямом.

— Представь себе, я была у Ганса и обнаружила там радиопередатчик. В упаковке была бумажка с надписью: «Переслать в Абадан». Почерк был не Ганса. Скорее всего, тот, кто доставил ему этот передатчик, знает, что у Ганса в Абадане есть свои люди. Наверняка знает…

Вильям с огромным интересом слушал Марту.

— Это очень важно, — произнес он. — Выходит, что деятельность Бахмана охватывает не только район Фарса, он руководит разведывательной сетью в южной части Ирана. Они все ближе к нефти. И будут создавать там свои опорные пункты. А где Бахман разместил прибывших из Берлина людей?

— Они работают на фабрике Витгенштейна. Один из них — водитель, — пояснила Марта.

— Значит, у них имеются собственные связные. Вроде бы занимаются перевозками ковров и шерсти, а на самом деле перебрасывают совершенно иной «товар».

— Они не всегда прикрываются перевозкой ковров. У Ганса много и других возможностей. Его люди заняты в различных отраслях хозяйства, перевозят стройматериалы, даже взрывчатку.

— Ты думаешь, они намереваются взорвать нефтеперегонный завод?

— Они способны на все. Но я не сказала тебе самого главного, — произнесла Марта и многозначительно улыбнулась.

В этот момент раздался звонок в дверь. Вильям вышел в холл. Ему навстречу шел высокий элегантный мужчина, которого он проводил в другую комнату.

Марта машинально присела к столу. Она размышляла, как Вильям отнесется к ее сообщению. Повернула глобус, нашла на нем Калифорнию. Задумалась, немного помечтала. Потом вдруг заметила на письменном столе какой-то документ. По привычке взяла его в руки, начала читать. Когда услышала, что Вильям прощается с гостем, тихо встала и прошла в глубь комнаты. Она спокойно сидела на диване, когда Вильям вошел в комнату, держа за спиной изящную коробочку. Улыбаясь, он подошел к Марте.

— Фокус-покус, — сказал он и открыл коробочку. — Прямо из Калькутты.

— Для жены? — с улыбкой спросила Марта, рассматривая очень красивые серьги.

— Но ты же знаешь, что у меня уже нет жены.

— Ну а я? — Марта прижалась к Вильяму.

— О господи, конечно!

— Я буду твоей женой?

— Конечно, — произнес Вильям, обнимая ее.

— Может быть, мне все это снится? Любовь моя! — Марта поцеловала Вильяма, повторяя: — Счастье мое! Наконец-то! Слушай, Вильям, вот что я хотела тебе сказать. Представь себе, Ганс Бахман сделал мне официальное предложение. Он уже все подготовил. Даже получил согласие моего отца. Ты ведь понимаешь, что нельзя больше натягивать струну. Помнишь, ты говорил, что, когда кончится эта игра, мы уедем в Америку, к твоему дяде в Калифорнию.

Пораженный, Вильям взял девушку за руку. Он старался объяснить ей:

— Маленькая моя, ведь это не игра, это — война. Ты обязательно должна раздобыть адрес явки Бахмана в Абадане.

— То есть как это? — спросила удивленная Марта, Вильям терпеливо объяснял:

— Они постепенно протягивают свои лапы к Абадану. Ты, конечно, понимаешь, что нефть для нас — это вопрос жизни и смерти.

— Для нас? Это значит — для Англии? — ироническим тоном спросила Марта.

— Да, для Англии, единственной страны, борющейся сейчас с фашизмом, — с нажимом сказал Вильям.

— Англия, — повторила Марта. — Знаешь ли, это довольно странно звучит в твоих устах, разве нет? Послушай, Вильям, как-то некий калека увидел, что в мечети человек пьет вино. «Разве ты не знаешь, что нельзя пить в доме бога?» — сказал он грешнику. А тот ответил: «Ты слеп на один глаз, хром и лыс. Скажи, что хорошего сделал тебе бог, если ты так рьяно его защищаешь?» А теперь я спрашиваю тебя, Вильям, что дала ирландцам Британская империя? Англичане всегда оставляют свободу себе, а гнет — другим. Так было в Ирландии, так происходит и в Иране.

— Разве ты не понимаешь, что эта война касается всех — как англичан, так и ирландцев, французов и поляков, даже вас — иранцев? Пока существует Гитлер с его фанатичной идеологией, до тех пор мир не избавится от войн и горя.

— Разреши, Вильям, я напомню тебе твои же слова, ведь это ты когда-то говорил: «Если хищный волк хочет задрать медведя, то старому льву не остается ничего иного, как науськивать их друг на друга». Англия поддерживала Гитлера, чтобы создать заслон от русских. Несколько лет назад сам Черчилль назвал Гитлера выдающимся государственным деятелем. А теперь, когда фюрер взялся за вас всерьез, вы сразу вспомнили о демократии и проклинаете его диктатуру. А кто, если не Англия, создал в Иране мрачную шахскую диктатуру? Шах защищал только английские интересы, а теперь, когда он выскальзывает у вас из рук и склоняется в сторону Гитлера, вы нашими же руками хотите строить плотину от фашизма.

— Не понимаю, куда ты клонишь, Марта?

— Подожди, дай мне договорить. Я не хочу работать ни на Англию, ни на третий рейх. Шпионила, потому что тебя любила. Все, что я делала, делала для тебя, только для тебя, а не для Англии.

— Пойми, Марта — спокойным тоном начал Вильям, — я ненавижу фашизм так же, как и ты. Сегодня фашизм — наш общий враг, угрожающий всему миру…

— Прости, а что это значит — фашизм? — прервала его Марта.

— Это ненависть ко всему человеческому. Террор, унижение человека, унижение народов.

Марта подождала, пока Вильям закончит, и сказала:

— Ровно двадцать лет то же самое происходит здесь, в Иране, благодаря Британской империи. А в Ирландии разве не так? Кто знает, если сейчас немцы заменят англичан, не изменится ли к лучшему судьба наших народов? Они постепенно овладевают всем Востоком. Твоя работа здесь никому не нужна.

Вильям слушал ее с нескрываемым интересом.

— Это что-то совершенно новое. На чем же основаны твои предположения? — спросил он.

— Я сказала лишь то, о чем ты сам прекрасно знаешь. У тебя на столе находится отчет, из которого ясно, что создание блока Балканских государств во главе с Турцией не удалось. Даже наоборот. Турция объявила о своем нейтралитете, а на самом деле заключила тайное соглашение с Германией о доставке стратегического сырья. После капитуляции Франции государства «оси», а значит, прежде всего Германия, получили большое влияние в Сирии и Ливане. В Ираке уже действует фашистский Арабский легион, который готовит переворот. И вы не сможете этому противостоять!

— Я просто удивлен! — произнес Вильям. — Это почти приглашение сотрудничать с немцами! Это что, идея господина Ганса Бахмана?

Марта рассмеялась. Обняла Вильяма, поцеловала.

— Глупенький! Ты же знаешь, что я принадлежу тебе, и ты должен быть моим. Я хочу, чтобы мы уехали в Америку, Как можно дальше от всего этого. Я не хочу слышать о войнах, хочу иметь дом и ребенка. Нашего ребенка, слышишь?

— Нам не удастся убежать от войны. Чтобы освободиться от нее, необходимо ее уничтожить.

— Уничтожить войну?

— Да, моя милая. Мы должны бороться до конца.

— Но как? — беспомощно вздохнула Марта.

— Следует принять предложение Ганса, любимая.

— Что? Выйти за него замуж? Ты серьезно? — От удивления Марта застыла.

— Мы не можем отказаться от такого важного источника информации, как Бахман. Послушай, я не циник. Знаю, что тебе это будет очень больно. Поверь, мне это еще тяжелее. Но твоя самоотверженность может в будущем спасти жизни миллионов твоих соотечественников. И не только их.

Марта истерически расхохоталась. Затем смех перешел в с трудом сдерживаемые всхлипывания.

— Ты самый заурядный, циничный лакей! — выкрикнула она. — Именно лакей! А я-то, идиотка, воображала себе бог знает что… Борец за свободу Ирландии, романтик, поэт, ценитель Востока, влюбленный в иранку до такой степени, что расходится со своей английской женой, рассказывает сказки о совместном выезде в Америку, рисует картины счастливой жизни в Калифорнии… И во все это я слепо верила. Играла в шпионку, ведь это так просто. Ты с самого начала составил этот сценарий! Я… ох… ты ноль, ноль!

Она уже не могла сдерживаться, по ее щекам потекли слезы. Марта встала и направилась к выходу. Вильям попробовал остановить ее:

— Послушай, маленькая моя…

Марта резко повернулась. Лицо ее стало холодным, каменным. Это уже не была очаровательная, кроткая девушка. Сейчас она была похожа на тигрицу.

— Маленькой и миленькой я буду уже не для тебя, — процедила она сквозь зубы. — Завтра я стану женой твоего врага. Да! Я выйду замуж за Ганса. Он красив, любит меня и знает, чего хочет. За ним будущее, он станет большим человеком. Когда немцы станут хозяевами в этой стране, такой муж мне пригодится. Только не пытайся меня шантажировать, иначе пожалеешь! — И, прежде чем Вильям смог что-нибудь сказать, она вышла, громко хлопнув дверью.

* * *

Маргит ежедневно приходила в больницу к отцу. Целыми часами она просиживала у его постели. Пыталась говорить с ним, заставить сделать хоть небольшое движение, произнести хотя бы одно слово. Она не могла поверить, но состояние здоровья барона не сулило ни малейшего улучшения. Скорее наоборот, с каждым днем ему становилось все хуже. Карл фон Витгенштейн совершенно не реагировал на боль, не узнавал собственной дочери, находился в совершенном оцепенении.

А Маргит подсознательно чувствовала, что от нее что-то скрывают. Но что и кто? Как произошел этот случай с укусом ядовитой змеи? Действительно ли это была случайность? Эти и иные сомнения не давали ей покоя. Даже ночью она не могла избавиться от тяжелых мыслей и дурных предчувствий.

Маргит очень любила отца. Счастливое детство навсегда осталось у нее в памяти. Она воспитывалась в поместьях родителей в Восточной Пруссии и в Польше, где барон и познакомился с ее матерью. После смерти первой жены отец посвящал маленькой Маргит каждую свободную минуту, стараясь своей любовью и постоянным вниманием заменить ей мать. Второе супружество отца дочь перенесла очень болезненно. Поначалу она втайне ненавидела Элен. Ей было тогда четырнадцать лет, и она ревновала отца. Ей не хотелось делить любовь самого близкого ей человека с чужой для нее, несколько черствой по природе женщиной. Однако Элен тактом и правильно выбранной по отношению к падчерице линией поведения понемногу завоевала ее симпатию. Потом супруги уехали в Иран. Маргит после школы решила изучать медицину — профессию врача она считала своим призванием.

Появление Ширин она восприняла уже с пониманием взрослой женщины. Хотя она очень мало знала молодую иранку, относилась к ней как к подруге и не стала препятствовать третьему супружеству барона.

Теперь же, по возвращении из Африки, Маргит постоянно чувствовала в доме сгустившуюся, как бы предгрозовую, атмосферу.

Беседы с Августом, Кристиной и Гансом Бахманом не прояснили обстоятельств загадочной болезни ее отца. Она многократно возвращалась к этому. Тщательно анализировала малейшие крупицы информации о жизни барона до болезни, еще и еще раз пыталась осмыслить произошедшие в резиденции Витгенштейнов события… Бахман отделывался общими фразами и отсылал ее к доктору Шмидту. Маргит сразу почувствовала не только отсутствие откровенности в поведении Ганса, но даже и скрытую враждебность, тем более что он с нескрываемым неудовольствием воспринял ее преждевременный приезд в Шираз. Отношения с Кристиной, которая уже чувствовала себя хозяйкой в мраморном дворце, было трудно назвать даже хорошими. Только дядя Август старался сохранить внешние признаки семейной сердечности, но ведь это были всего лишь внешние признаки…

Директор больницы принял Маргит очень вежливо, но официально: предоставил, исчерпывающую информацию о результатах отравления, ознакомил с историей болезни пациента, но ничуть не помог в решении мучившей ее загадки. Маргит не доверяла доктору Шмидту. Может быть, инстинктивно, потому что он непорядочно поступил с доктором Иоахимом?

Поэтому ничего странного не было в том, что, оставшись одинокой в своем несчастье, она сторонилась общества. Завтракала чаще всего в своей комнате, лишь иногда спускалась в столовую. Погрузившись в размышления, она старалась восстановить ход событий, предшествовавших роковому в жизни отца дню. Многократно заглядывала в пещеру, просматривала записки барона, пыталась расспрашивать служанок. Как-то, возвращаясь из больницы, она зашла в модный салон, которым владела Марта. Маргит знала, что та была знакома с Ширин еще в школьные годы, а потом они несколько раз встречались в доме Витгенштейнов.

Марта была удивлена этим неожиданным визитом. Но приняла гостью сердечно, угостила специально для нее заваренным чаем, с неподдельным беспокойством спросила о состоянии здоровья барона. Маргит и здесь не удалось узнать ничего нового.

Марта почти ничего не знала о жизни Ширин и Карла, о таинственном уходе Ширин и случае в пещере. Однако во время продолжительной беседы всплыло, что Ганс Бахман когда-то интересовался жизнью змей пустыни. Эта новость заинтриговала Маргит, но больше ничего Марта сказать не смогла. Она попросту не придала этому факту никакого значения.

«Так, значит, Бахман должен был знать результат действия яда, но ничего мне об этом не сказал, — подумала Маргит. — Почему? А может быть, он тоже не придавал значения этому факту?»

На следующий день, когда Наргис вошла в ее комнату, внося завтрак, Маргит, пользуясь случаем, спросила:

— Скажи, дорогая, между моим отцом и Ширин были какие-нибудь недоразумения? Может быть, ссоры? Как все было на самом деле?

— Нет, ваша милость. Ничего такого я не заметила.

— Понимаю, ты должна уважать секреты этого дома, но со мной ты можешь быть откровенна. Мне хотелось бы знать, почему госпожа Ширин покинула этот дом и почему никто не знает, куда она делась. Может быть, у нее был мужчина в городе или здесь, в доме? Понимаешь, о чем я говорю?

— Да, ваша милость, но я ничего не знаю о таких делах.

— Может быть, ты о чем-нибудь догадалась? — Маргит внимательно наблюдала за служанкой.

Наргис ответила отрицательно и сделала движение, чтобы выйти из комнаты, но дочь барона задержала ее:

— Скажи мне еще одно, дорогая моя. Когда с моим отцом произошел тот случай в пещере, ты была дома?

— Нет, в тот день у меня был выходной.

— Это был твой обычный свободный день?

— Нет, ваша милость. Мой обычный выходной был бы двумя днями позднее, но тогда планировался прием, и мне надо было бы остаться во дворце. Поэтому меня отпустили раньше.

— А тот прием состоялся?

— Нет, ваша милость. Ведь господин барон был в больнице, — ответила Наргис.

Маргит с минуту помолчала, словно желая еще что-то сказать. Однако передумала и отпустила девушку. После завтрака Маргит вышла в парк. Возле пещеры она встретила садовника. Старик поклонился ей и спросил, как здоровье барона. Маргит беспомощно развела руками.

— Вы присутствовали при этом? — спросила она садовника.

— Нет, когда господин барон пошел в пещеру, меня позвал господин Бахман и приказал помыть машину.

— Господин Бахман уже тогда жил во дворце?

— Нет, но он часто бывал у господина Августа.

— Летом здесь прохладно, — сказала Маргит, указывая на пещеру, — а змеи, насколько я знаю, любят места нагретые.

— Змеи любят места нагретые, сухие и влажные… И чтобы было много песка.

— Они часто здесь встречаются?

— Нет, ваша милость. Я видел их несколько раз, но то были ужи, они не опасны — домашние…

— Домашние?

— Наши старики говорят, что уж охраняет дом, приносит счастье и здоровье. Но та змея была из пустыни. Такие в городе не водятся.

— Откуда же, в таком случае, она здесь взялась?

— Не знаю. Может быть, через канал… Хотя — нет. Это невозможно, — произнес садовник, подумав.

— Вы первый обнаружили отца после случившегося?

— Нет, его увидел господин Ганс и позвал на помощь. Я еще мыл машину.

— А вы видели ту змею? — заинтересованно расспрашивала Маргит.

Садовник кивнул и добавил:

— Я даже хотел поймать ее, но она ускользнула.

— Вы умеете ловить ядовитых змей?

— Когда-то умел. У нас есть люди, занимающиеся в пустыне ловлей змей. Потом они продают их кожу.

— А господин Август был тогда в доме?

— Нет, он был со мной в гараже. Его позвал господин Бахман, и они вместе отвезли его милость в больницу.

— А господин Юзеф?

— Я давно его не видел. С тех пор как господин барон находится в больнице, он не заходит в резиденцию.

Маргит вернулась во дворец. Из окна второго этажа она видела садовника, пропалывавшего клумбу с цветами. Тут же, неподалеку, за густой живой изгородью на шезлонге сидел Ганс Бахман. Как она могла его не заметить?! Он мог слышать весь разговор. Маргит стала лихорадочно сопоставлять факты.

Наргис в тот день отпустили… Садовника позвали в гараж, и он находился там под присмотром Августа… Кристина… О ней Маргит не подумала. Да и не следовало принимать ее во внимание. Оставался только Ганс Бахман. Марта сказала, что он интересовался жизнью змей пустыни, а в тот день он находился ближе всех к пещере. А может быть, все это лишь простое совпадение? Она знала, что Август, а в особенности Кристина желали укрепить свои позиции в фирме, да и в Ширазе тоже. Мог ли отец им в этом мешать? Теперь они практически руководят фабрикой…

Маргит не придавала большого значения материальному состоянию. В конце концов, после смерти отца она унаследует все его имущество. Единственно, к чему она стремилась, — это узнать правду и защитить жизнь самого близкого ей человека.

Она решила поговорить еще и с Юзефом. Она знала его много лет, он был единственным человеком, которому барон полностью доверял. Перед тем как идти в больницу, Маргит зашла на фабрику. В конторе она застала Кристину.

— Госпожа наследница пришла с ревизией? — с ехидцей в голосе спросила жена Августа.

— Я просто хотела увидеть господина Юзефа.

— Ты опоздала. Его здесь нет. Он уехал.

— Когда он вернется?

— Август уволил Юзефа, — сообщила Кристина, внимательно глядя на Маргит.

— Как это уволил? — резко спросила Маргит.

Кристина спохватилась.

— Не пойми этого превратно, — быстро заговорила она. — Юзеф хотел поехать к семье и получил полугодовой бесплатный отпуск. А на его место мы приняли двух очень хороших специалистов из Берлина.

— Наверняка по рекомендации господина Бахмана? — с иронией спросила Маргит.

Кристина не успела ответить. В контору вошли две ковровщицы, неся большой, свернутый в трубку ковер.

— Разве Август ее говорил тебе… — начала Кристина, но, не давая Маргит сказать и слова, добавила: — Мы готовим посмертную выставку картин Генриха. Наш консул оказывает помощь.

Работницы развернули ковер. Маргит увидела мастерски вытканный портрет Генриха на фоне черной свастики. Внизу была надпись: «С нами бог». Пораженная, она с недоверием смотрела на Кристину.

— Как ты могла?.. — сказала она наконец, не скрывая возмущения. — Ведь Генрих ненавидел фашизм!

— Но погиб как герой — за фюрера! — ответила Кристина.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

После двухдневного ожидания на рейде шведское торговое судно ошвартовалось у набережной порта Хорамшах. Матросы спустили трап. Генрих фон Витгенштейн отер со лба пот, пригладил волосы, еще раз мысленно повторил занесенные в документ персональные данные и, подойдя к офицеру-пограничнику, протянул ему паспорт.

Смерив взглядом пассажира, офицер неторопливо перелистал паспорт и, стараясь не допустить ошибки в произношении, старательно, по буквам, произнес фамилию:

— Господин Альберт Шульц?

Генрих утвердительно склонил голову. Он хотел что-то сказать, но лишь пошевелил запекшимися губами.

— С какой целью вы прибыли в Иран?

— Я представитель фармацевтической фирмы, — ответил Генрих, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Он весь был поглощен одной мыслью: лишь бы сойти на берег и добраться до цели его долгого путешествия, до Шираза. На лице его выступили красные пятна, глаза лихорадочно блестели, он чувствовал, как кровь пульсирует у него в висках.

— О, вы говорите по-персидски, — с уважением произнес офицер и более доброжелательно взглянул на прибывшего.

— Этого требуют дела, — коротко ответил Генрих.

— Возможно, и мы должны научиться говорить по-немецки, — произнес офицер, показав в улыбке ряд белых зубов. Генрих не понял скрытого смысла слов пограничника, но автоматически ответил ему улыбкой, напряженно ожидая конца проверки документов. Но офицер не торопился, он еще раз посмотрел на фотографию в паспорте, потом на лицо Генриха и только после этого вернул паспорт. Содержимым дорожной сумки пограничник не заинтересовался и вежливо указал путь, ведущий к выходу из порта. Генрих с облегчением вздохнул. Он закинул сумку за плечо и вышел за ворота.

Был жаркий день. Из доков доносились звуки работавших кранов и лебедок. Генрих ускорил шаг и свернул на улицу, которая вела в сторону города. Он шел пешком, пока не заметил проезжавшего извозчика. Движением руки остановил его и велел отвезти себя на автобусную станцию. Через несколько минут он уже был там. К сожалению, в этот день последний автобус в Шираз уже ушел, а следующий был только завтра утром. Генрих растерянно огляделся по сторонам. Его внимание привлекли, казалось, бесцельно шатавшиеся рядом с обшарпанным зданием автобусной станции шоферы. Понаблюдав за ними, он наконец решился подойти к одному из них, наиболее внушавшему доверие. Оказалось, что понравившийся Генриху шофер ехал в совершенно противоположном направлении, но он посоветовал сходить в ближайшую чайхану, где перед долгой дорогой собираются водители грузовиков: они часто берут попутчиков.

Выбора у Генриха не было. Он хотел как можно быстрее добраться до Шираза. Он послушался совета иранца и вернулся в порт. Вскоре он нашел стоянку, а рядом старый, обшарпанный дом с остатками грязной желтой штукатурки. К дому прилепилась легкая пристройка, напоминавшая террасу, крытую легкой кровлей. Растянутый на металлических прутьях навес предохранял от палящего солнца несколько столиков, расставленных когда-то на ярком, но теперь уже вытертом ковре. Генрих почувствовал хорошо знакомый ему резкий запах персидской чайханы. Точнее, смесь запахов — острых приправ, свежезаваренного чая — в сочетании с горьким жирным запахом горевшего опиума и какого-то ароматного персидского кушанья. Эти запахи проникали в нос, липли к горлу. Появление иностранца заинтересовало немногочисленных гостей чайханы. Разговор на минуту утих. Только хозяин не обратил внимания на европейца. Стоя у мангала, он подсыпал туда древесный уголь. Затем взял длинный половник и стал им размешивать кипевшую в глиняном горшке сложную смесь, состоявшую из кусочков мяса, фасоли, гороха, помидоров и других овощей. Рядом, на возвышении, стояли два самовара, несколько чайников и целый ряд перевернутых стаканов.

За мангалом, у противоположной стены, полулежал странного вида мужчина. Во рту у него была длинная трубка с фарфоровым чубуком. Специальными щипцами он доставал из костра кусочки горящего угля, вкладывал их в чубук и бросал туда маленькие шарики опиума. Человек вдыхал дым, а затем выпускал его прямо в нос сидевшей у него на коленях обезьяне. Тонкой цепочкой животное было привязано к поясу наркомана.

Генрих внимательно смотрел вокруг, надеясь узнать в ком-нибудь из посетителей чайханы водителя, но все они были похожи скорее на местных рабочих, торговцев или докеров. «Может быть, лучше выйти на стоянку и поискать там?» — размышлял Генрих. Он попросил хозяина дать ему воды.

— Месье, жажду лучше всего утолять горячим чаем, — предложил хозяин.

Однако Генрих настаивал. Уже давно он чувствовал себя нездоровым, и вот у него поднялась температура, его знобило, во рту было сухо. Когда он наконец получил стакан воды, чтобы запить последнюю оставшуюся у него таблетку аспирина, в чайхану вошел офицер-пограничник, тот самый, что проверил его документы. Он увидел Генриха и, козырнув, вежливо спросил:

— Вы ждете машину?

— Я, к сожалению, опоздал на автобус, а следующий пойдет только завтра утром.

— А куда вы едете, если не секрет?

— В Шираз.

— Могу порекомендовать вам гостиницу.

— Спасибо, но мне хотелось бы как можно быстрее оказаться на месте. На автобусной станции мне сказали, что можно найти попутную машину.

— Если хотите, я постараюсь найти вам попутный транспорт, может быть и не очень удобный, но, во всяком случае, это лучше, чем ждать неизвестно сколько.

— Я был бы вам очень обязан.

— Никаких проблем. Это займет несколько минут. — Офицер козырнул и отошел.

Генрих проводил его взглядом. В первый момент появление пограничника обеспокоило его — ведь всего лишь час назад он предъявил ему фальшивый паспорт. Теперь он немного успокоился. Но температура не спадала, он чувствовал себя все хуже. Лишь желание как можно быстрее оказаться в Ширазе поддерживало в нем силы. Только теперь он заметил, что таблетка аспирина прилипла к его потной ладони. Он запил лекарство водой.

Внезапно Генрих увидел два больших черных глаза, устремленных на него. Перед столиком стоял маленький, худой парнишка. В руках у него был деревянный поднос с сигаретами. Его тоненькие, похожие на палочки ноги были обуты в черные шнурованные ботинки с высокими голенищами, похожими на краги. Генрих никогда не видел таких ярко начищенных ботинок. Он посмотрел на парнишку с благожелательным интересом. А тот уселся, подобрав под себя ноги, и, разложив на столике пачки сигарет, стал нервно повторять:

— Мистер, сигаретт, вери гуд сигаретт…

Генрих хотел прогнать юного продавца, но только хозяину чайханы удалось это сделать, сказав:

— Этот господин немец.

Парнишка собрал свой товар и, выбежав из чайханы, подбежал к своим приятелям и стал что-то объяснять им, указывая на Генриха. Подростки утихли, с минуту посовещались, потом разбежались в разные стороны и снова собрались, громко крича что-то. Спектакль этот был явно предназначен для заграничного гостя. Генрих стал невольным зрителем импровизированного представления.

У одного из подростков ко лбу был прикреплен маленький английский флажок, у остальных — гитлеровские свастики. Они изображали самолеты, имитировали воздушный бой и пели:

Гитлер хейдари Хейдар,
Гитлер кермани Хейдар,
Я хочу войны, Хейдар!

Ребята со свастиками кружили все ближе к подростку с английским флагом. «Англичанин» отчаянно отражал атаки, обороняясь от нападавших, стараясь не упасть. В конце концов игра превратилась в настоящую драку. Один из ее участников подбежал к Генриху.

— Он Черчилль! — закричал парнишка.

В этот момент мальчишка, изображавший англичанина, упал под натиском атакующих. Все закричали хором:

— Англия капут! Англия капут!

Генрих со страхом наблюдал это зрелище. Он и представить себе не мог, что здесь, в маленьком портовом городке на Востоке, он встретит детей, с таким жаром играющих в войну. Неужели они на самом деле верят в победу фашизма? Ведь в игре они отождествляют себя с Гитлером! С недоумением смотрел он на свастики, нарисованные на лбах иранских мальчишек, и его охватывал страх. «Если бы они знали, — думал он, — как на самом деле выглядит война». Он знал, что никогда уже не забудет страшного зрелища горящих польских хат, тысяч убитых пленных, женщин и детей. Он дезертировал из гитлеровской армии, которая еще не проиграла войны, и все указывало на то, что ничто не остановит ее победоносного шествия. Но для Генриха героизмом было сказать всему этому: «Нет!»

Задумавшись, он не заметил знакомого офицера, который вернулся в сопровождении коренастого, хорошо сложенного мужчины со смуглым лицом; густые черные волосы падали ему на лоб.

— Он может подвезти вас в Шираз, — сказал офицер. — Он как раз собрался ехать.

Генрих поблагодарил, офицер отдал честь и вышел из чайханы. Водитель подсел к столику, с интересом взглянул на Генриха, заказал два чая и произнес по-персидски:

— Лейтенант сказал, что вы торгуете лекарствами и знаете наш язык.

Генрих, не имевший охоты говорить, только молча кивнул.

Водитель продолжал, многозначительно улыбаясь:

— Вы торгуете, а я как раз везу целую машину лекарств.

Генрих не обратил внимания на многозначительное выражение лица водителя. В этот момент к ним приблизился курильщик опиума, который, держа на цепочке обезьяну, крутился среди столиков. Животное подпрыгивало и на вопрос: «Где друг?» — комично указывало лапой на голову, а на вопрос: «Где враг?» — шлепало себя по заду. Поведение обезьяны вызвало в чайхане всеобщее веселье. Когда развеселившийся шофер стал громко хлопать и повторять: «Где враг? Где друг?», обезьяна растерялась, а недовольный ее хозяин философски заметил:

— А кто может знать, где враг, а где друг? Вот ты, например, знаешь — сидящий рядом с тобой друг или враг?

— Этот господин немец. Это друг, — не раздумывая ответил шофер.

Хозяин обезьяны широко улыбнулся, показав два ряда черных, выкрошившихся зубов, и преувеличенно громко спросил:

— Не англичанин?

— Не англичанин, брат.

Шофер допил чай, и они с Генрихом вышли из чайханы, провожаемые любопытными взглядами. На улице они встретили двух странно одетых людей. Один — худой, с лицом, измазанным черной краской, на голове у него была красная остроконечная шапка, другой — низкого роста, толстый, с ватной бородой и бровями, в белой картонной шапке. Черный ритмично ударял по струнам деревянного музыкального инструмента и, побрякивая колокольчиками, пел, а второй подпевал ему, танцуя. Ряженые шли за Генрихом и шофером, забегали вперед, загораживая им дорогу, кланялись и просили денег.

— Не дам вам ни гроша. Дайте человеку спокойно пройти! — крикнул водитель.

Тогда один из переодетых молниеносно вынул из платка, служившего ему поясом, зеленую ветку и попытался всунуть ее шоферу. Того словно громом поразило.

— Ах ты, сукин сын! Ты хочешь моей смерти! — взревел он в ярости.

Генрих не понимал, в чем тут дело, но, чтобы уличные певцы отстали, дал одному из них какую-то мелкую монету. Генрих и водитель подошли к стоявшему на стоянке грузовику. Водитель уложил дорожную сумку Генриха, и они отправились в путь. Через несколько минут город был позади. За машиной по дороге тянулось огромное облако пыли.

— Вы знаете, сегодня тринадцатый день этих проклятых праздников. Для них это последний шанс, просто не отцепишься от них, — говорил шофер, явно стараясь оправдать свое поведение.

Генрих не ответил. Он чувствовал себя все хуже. Жар не проходил.

— Этот сукин сын! — снова начал шофер. — Как это ему пришло в голову подсунуть мне под нос эту ветку?..

Генрих молчал, а водитель продолжал говорить, словно стараясь убедить самого себя:

— Говорят, что весной бог вселяется в человека, в каждое живое существо, в каждый зеленый лист. Может быть, это и правда. Когда-то весна была для меня настоящим праздником, но уже в течение многих лет я ненавижу это время года…

Генрих по-прежнему не отвечал. Шофер умолк, задумавшись.

— Уважаемый господин часто приезжает сюда, в Иран? — спросил он наконец.

— Да.

— Красивая страна, не правда ли?

— Да. Очень.

— Для вас, европейцев, она, может быть, и прекрасна. Но вы посмотрите туда, — произнес он, указывая на маленький населенный пункт, мимо которого они проезжали.

Словно из-под земли вырастал ряд куполообразных крыш. Лучи заходящего солнца отражались в цветных стеклах ветхих от времени домов. Все это напоминало изображения на старинных персидских миниатюрах, лишенных перспективы, где строения выглядели словно выросшими из пустыни. Между куполами ломаной линией вились лишенные окон стены. Ни одно дерево не зеленело среди глиняных строений. Иногда у стен мелькали фигуры женщин в черных чадрах, временами появлялся навьюченный ослик, а дальше, насколько хватало глаз, тянулась песчаная пустыня.

Генрих с восхищением смотрел на все это, не слушая того, что говорил водитель. Глядя на пустыню, он думал о Ширин.

— Вы видите те купола? Ни окон, ни воды, ни электричества. А под этой серой землей — целое море нефти, — продолжал шофер.

Но Генрих, глядя на безбрежную даль пустыни, туда, где небо встречалось с песчаными волнами, видел Ширин и слышал ее голос: «Дустет дорам, дустет дорам…»

— Это прекрасно, — мечтательно сказал Генрих, но тут же взял себя в руки, однако он не заметил, как водитель вопросительно вскинул на него свои большие черные глаза.

Окутанный облаком пыли, грузовик катил по сельской дороге. Из-за серой густой тучи мельчайшего песка, поднятой колесами машины, ничего вокруг не было видно. На краю дороги стоял старик, держа за руку маленькую девочку. Когда машина приблизилась, старик поднял руку, чтобы ее остановить. Но водитель прибавил газу и не останавливаясь проехал мимо старика с ребенком. И, словно желая предупредить вопрос Генриха, сказал:

— Несколько лет назад я работал у торговца углем. Однажды так же, как и сегодня, нас на дороге остановил старик: он хотел продать свою двенадцатилетнюю дочь за пятьдесят туманов. Объяснял, что его единственный осел сдох, а детей у него пятеро. За пятьдесят туманов он мог купить осла, чтобы прокормить семью. Торговец углем купил девочку за сорок туманов и посадил ее в кузов, на ящик. Километров через десять нас обогнала другая машина. Ее водитель сказал, что сзади нас на дороге лежит мертвая девочка. Я не заметил, как ребенок упал с прицепа. А тот сукин сын — торговец не признался. «Это не наша», — сказал он. А потом всю дорогу беспрестанно ныл: «Мои сорок туманов, я выбросил их в грязь! Мои сорок туманов… Кто мне вернет столько денег?»

Шофер и дальше продолжал бы свой рассказ, но заметил, что Генрих его не слушает. Перед ними расстилался однообразный пустынный пейзаж, лишенный малейших следов жизни. День склонялся к вечеру. Медный щит солнца низко повис над пустыней. Генрих не мог оторвать взгляда от безбрежного пространства песков, пылающих в пурпуре заката. На лице он чувствовал сухое дыхание пустыни. Его охватила огромная усталость. Он невольно прикрыл глаза и задремал.

А когда проснулся, увидел реку, зеленые поля и людей. Женщины в чадрах собирали посуду, сворачивали одеяла, мужчины созывали бегавших детей.

— Вы знаете, сегодня ведь тринадцатый день празднования Нового года, — говорил шофер, глядя на собирающихся домой людей. — И сегодня праздник кончается. Наш обычай велит проводить его в поле или в пустыне. Люди покидают свои дома и здесь, на воле, оставляют все старое и нечистое. Потом возвращаются, очищенные душой и телом. Да, господин, они сегодня вернутся обновленными в свои дома. И лягут на чистую постель, — с ноткой зависти в голосе говорил шофер. Он с удовольствием потянулся и предложил: — А уважаемый господин не хотел бы сегодня выспаться в удобной кровати? Я знаю здесь такое место: дадут ужин, вино и чистую, как снег, постель. А если захочешь, могут быть и песни, и музыка, а может, и кое-что получше, — соблазнял водитель. — Что скажете, уважаемый господин?

— Я хочу как можно быстрее оказаться в Ширазе, — коротко ответил Генрих.

— Но я по ночам не езжу. Не потому, что плохо вожу машину, а попросту не могу. Глаза у меня сами закрываются. Надеюсь, вы меня понимаете, я отвечаю за товар и за вашу безопасность…

Генрих покорно молчал. Он думал, что еще до рассвета доберется до Шираза, но теперь у него не было выбора.

Наступили сумерки. В лучах исчезающего за горизонтом солнца виднелись неясные контуры строений какого-то поселка. Водитель, уже не спрашивая согласия Генриха, остановил машину у старого двухэтажного дома. Он исчез в дверях, через минуту вернулся и снова сел за руль.

— Поставим машину в безопасном месте, чтобы ночью кто-нибудь не позарился на наш товар, — сказал он, подчеркнув слово «товар».

Какой-то старик открыл ворота, они въехали во двор. Шофер вслед за хозяином исчез в глубине строения. Генрих вышел из машины, потянулся, вдохнул свежего воздуха. И вдруг увидел сидевшего на плоской крыше пристройки человека. Повернувшись лицом к заходящему солнцу, он в экстазе произносил молитву:

— …Сначала был Зурван. Все было для него, и он был всем. Некончающимся временем и некончающимся пространством. Зурван ждал наследника и решил назвать его Агурмаздой, и также думал подарить ему все хорошее: ум, радость и свет. Потом решил сотворить второго — Агримана, который должен был стать тьмой и злом. А первым родился Агриман, полный ненависти, темноты и зла. Агурмазда родился вторым, красивый, светлый и добрый. И началась борьба Добра со Злом. Но на свете есть не только Добро и Зло. Есть и бог Митра, который разрешает подняться выше Добра и Зла и соединяет их в Любовь. Митра посредничает между Светом и Тьмой, является владыкой рассвета и заката. Митра, разгоняющий темноту, направь солнце на небосклон.

Под твоей охраной пусть солнце неустанно обозначает ритм наших дней и лет…

Генрих заслушался молившимся закатному солнцу человеком и не заметил водителя, который вернулся, неся бутылку красного вина.

— Это огнепоклонники. На закате они прощаются с ним, а на рассвете снова приветствуют. Они все время смотрят на солнце, и у них выгоревшие ресницы, опухшие веки. Все они в конце концов слепнут, но отдадут все, даже зрение, за ту радость, которую они переживают, видя бога — Солнце. Пойдемте, это уже недалеко.

И, старательно заперев кабину, он повел Генриха по узкой улочке. Они остановились в темном переулке перед каким-то домом. Водитель несколько раз постучал висевшим на деревянных воротах молотком.

— Кто там? — раздался женский голос.

— Это я, — ответил шофер.

Открылась дверь, появилась женщина в белой чадре. Увидев шофера, она произнесла:

— Ах, это ты, мое фиговое дерево!

Она пригласила пришедших внутрь, с интересом присматриваясь к Генриху. По узкому коридору они прошли во двор. Женщина опустила чадру на плечи и открыла длинные черные волосы. У нее было овальное лицо со следами оспы, но это делало ее даже милее. На вид ей было лет сорок пять. Шофер, видя, что хозяйка заинтересовалась Генрихом, сказал:

— Этот господин немец. Мы хотим хорошо отдохнуть, а завтра с самого утра отправиться дальше.

— Ты снова приводишь необрезанного. Но мои девочки таких любят, — грубовато засмеялась женщина.

Водитель резко оборвал ее:

— Умолкни! Уважаемый господин знает наш язык.

— Господи! — с недоверием вскричала она. — Вы говорите по-персидски? Вы знаете персидский! А как же зовут уважаемого господина?

— Альберт… Меня зовут Альберт Шульц, — буркнул Генрих.

— Прошу, прошу вас, сейчас я подам ужин! — радостно воскликнула женщина.

Двор был похож на круглую террасу, заросшую, как в староперсидских садах, длинными виноградными лозами, которые образовывали свод. Сквозь листья было видно темно-синее после захода солнца небо. В центре террасы находился небольшой бассейн, наполненный мутной зеленоватой водой, вокруг которого стояли горшки с пеларгониями. В стену были вделаны ведущие прямо в комнаты двери, перед каждой дверью — маленькие кирпичные ступеньки.

Хозяйка ввела гостей внутрь. На полу лежал цветной ковер, а у одной из стен два толстых валика. Это была постель, которая, как и в каждом иранском доме, днем служила удобной опорой сидевшим на ковре гостям, а ночью, развернутая, становилась удобной кроватью. Женщина разложила на полу цветные подушки, которые заменяли стулья. Водитель протянул хозяйке две бутылки вина.

— А может быть, господа выпьют арака? — спросила она.

— Это наша водка из изюма, — пояснил водитель и вопросительно посмотрел на Генриха. Тот кивнул.

— Ладно, — сказал он по-персидски.

— Он действительно говорит по-нашему. А вы знаете такую песню? — спросила хозяйка и запела, кокетливо покачивая головой:

Гитлер хейдари Хейдар,
Гитлер кермани Хейдар,
А я войну хочу, Хейдар!

Пораженный, Генрих слушал какое-то время, потом ответил с ноткой недовольства:

— Да, я где-то это слышал.

— Он все знает, — с удовольствием заключила женщина. Она громко засмеялась и, напевая эту мелодию, вышла из комнаты на террасу.

— Что это за песня? Ее везде здесь поют, — спросил Генрих водителя.

— Ну, может быть, и не везде, но я думал, что вы ее знаете. У нас сейчас простые люди говорят, что Гитлер происходит из Кермана. Керман — Герман. Вроде бы одно и то же. Так же как Хейдар — Гитлер. Говорят даже, что он мусульманин, и к тому же шиит из рода Али.

Генрих обратил внимание на большой портрет Али, висевший на свежепобеленной стене. На нем был изображен огромный, толстый мужчина, сидевший по-турецки. Он был одет, как мулла, в длинный халат. Величественное лицо окаймляла густая борода. Над головой Али было изображено сияние. Обеими руками он придерживал на коленях обоюдоострый меч. Под портретом, в небольшой нише, стоял самовар, а на нем — фарфоровый чайник. Перед самоваром на подносе — медная мисочка и несколько других предметов. Рядом — зеркало, Коран и хрустальный круглый аквариум с золотыми рыбками.

— Это называется хафт-син, старый персидский обычай, — сказал водитель. — Он символизирует Навруз — праздник Нового года.

Генрих кивнул и задумался: где сейчас Ширин празднует Навруз?

Вернулась хозяйка и расстелила на полу большую белую скатерть. Поскольку праздничные дни еще продолжались, кроме керосиновой лампы она поставила на скатерть два ряда укрепленных на подставках свечей. Подала горячую яичницу и сангак — очень тонкий длинный вкусный хлеб. Рядом поставила несколько мисочек с айраном, тарелки с зеленью и халву — поджаренную на жире темно-желтого цвета муку с сахаром, рассыпанную тонким слоем на тарелочках.

Хозяйка позвала трех девушек. У одной кожа была совсем темная, у другой — посветлее, а у третьей совсем светлая. Все три были сильно накрашены. На лицах девушек переливались блики от пламени свечей, длинные черные волосы были распущены. Большими темными глазами они с интересом поглядывали на необычного гостя, красота которого, голубые глаза и светлые волосы контрастировали со всем окружающим.

Генрих сидел неподвижно, погрузившись в свои мысли. Мелкими глотками он пил вино. Женщины всячески пытались расшевелить его, заговаривали с ним — им было интересно не то, что он скажет, а говорит ли этот иностранец по-персидски. На все вопросы Генрих отвечал короткими фразами. Нараставшая боль гудела в его голове. Он все подливал себе вина и подносил стакан к губам. Так он один выпил всю бутылку. Боль в голове вроде бы утихла, но его охватила необыкновенная сонливость. Хозяйка как могла старалась рассеять его грустное настроение.

— Может быть, немного музыки? Эту пластинку мы поставим специально для господина Альберта, — сказала хозяйка и включила патефон. Раздались звуки гитлеровского гимна: «Германия, Германия превыше всего…»

Хозяйка и девушки встали по стойке «смирно» и начали ритмично шагать на месте, размахивая в такт музыке руками. Врожденное чувство ритма придавало их движениям грацию. Генрих почувствовал, что у него раскалывается череп. Внезапно он вскочил, схватил патефон и изо всей силы бросил его на пол. От изумления все остолбенели. Генрих хотел закричать, но из его перехваченного спазмой горла послышался лишь слабый хрип:

— Когда вы узнаете, что означает этот марш, то пожалеете, что мать родила вас!

Он с минуту постоял еще, тяжело дыша, а потом, не произнеся больше ни слова, направился в комнату, где ему была приготовлена постель. Девушки испуганно смотрели друг на друга, а хозяйка закричала:

— Да если бы я знала, что господь помутил его разум, он не переступил бы порог этого дома! Откуда я могла знать, что ему не понравится? Где я теперь возьму такой патефон? Тот гость платил золотыми монетами! А этот что? Поел, выпил да еще разбил патефон! И это немец? И это культурный человек? Если не хочет девушек, это его дело, но заплатить он должен! Были танцы, была выпивка, была еда!

— Все будет в порядке: у него есть деньги. Это крупный купец. Говорю тебе, успокойся, сейчас я пойду к нему, — успокаивал женщину шофер.

Он застал Генриха на постели, отвернувшегося к стене.

— Не сердитесь, — начал он примирительно. — Девушки хотели доставить вам удовольствие. Ведь это была только шутка. Я приведу сюда одну из них.

— Оставьте меня в покое, — ответил Генрих, не поворачивая головы.

— Но ведь они хотели как лучше. Тут был недавно другой господин, тоже немец. Ему эта песня так понравилась, что он веселился до утра. Я приведу к вам девушку, она будет очень мила…

— Я устал.

— Но ведь так же нельзя, они старались. Ведь им что-то следует.

— Сколько я должен заплатить? — сдерживаясь из последних сил, спросил Генрих. И тут же услышал голос хозяйки, которая подслушивала разговор:

— Сто туманов еда, сто двадцать — граммофон и пластинка. Всего двести двадцать.

Не говоря ни слова, Генрих полез в карман, отсчитал деньги и опять отвернулся лицом к стене.

Водитель отдал деньги хозяйке и лег на вторую постель. Он долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Генрих тоже беспокойно крутился на постели. Сквозь сон он бормотал что-то неразборчивое. Потом внезапно начал кричать:

— Не добивать! Нет, нет, нет!!!

Шофер встал, дотронулся рукой до его горячего лба. Еще не придя в себя, Генрих поднялся на постели.

— Вы кричали. Вам приснился страшный сон?

— Пить… Пить…

Водитель подал стакан с водой. Генрих жадно выпил и хрипло прошептал:

— Я хочу как можно быстрее попасть в Шираз…

— Мы выедем на рассвете, — заверил его иранец.

Едва только солнце показалось над горизонтом, они отправились в путь. Генрих ощущал невыносимую головную боль, на лице выступил нездоровый румянец. Жар не проходил, началась лихорадка. Сжавшись в комок, он молча сидел в кабине. Из оцепенения его вывел голос водителя:

— Вы были на фронте?

Генрих остекленевшим взглядом посмотрел на него, словно не понимая вопроса. Он был не в состоянии сосредоточиться. Он смутно вспомнил, что ночью что-то говорил сквозь сон, что его преследовали кошмары. Генрих не хотел отвечать, но от водителя не так-то легко было отделаться.

— Я спросил, были ли вы на фронте. Потому что тот, который танцевал с девушками, приехал к нам в отпуск, у него здесь отец, инженер-строитель. Кажется, он всегда мечтал сюда приехать. Ну и приехал. Далеко, конечно, но ведь он заслужил отпуск на фронте. Ордена у него были, он их даже показывал. Добивать раненых ему, возможно, и не случалось, но на тот свет он не одного отправил…

Генрих подавленно молчал. Какие разные люди живут в этом мире! Один хвастает количеством собственноручно убитых врагов, другого мучает совесть…

— Я кое-что знаю об этом, — продолжал водитель, отнюдь не обескураженный молчанием Генриха. — Человек может скрыться от закона, от жены, может уехать из страны, но от собственной совести не убежишь…

Генрих с интересом взглянул на говорившего, а тот продолжал:

— Я тоже убил. Убил дерево. Сколько я себя помню, оно росло возле нашего дома. Наверное, поэтому я теперь не могу спать весной. А для шофера, если он не может спать, — это конец. Если не спишь — то и не работаешь. Ну а сейчас я поехал потому, что на редкость хорошо заплатили.

Солнце припекало все сильнее. Грузовик подскакивал на выбоинах дороги. Сухой пустынный ветер обдавал лицо жаркой волной. Жара становилась труднопереносимой. Генрих беспокойно крутился на сиденье, все чаще облизывая ссохшиеся губы. Водитель окинул его внимательным взглядом.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил он.

— Нет, это пройдет… — буркнул Генрих.

Они проехали перекресток, показался небольшой пруд. Водитель подъехал ближе и остановил машину. Выскочил из кабины, разделся и прыгнул в воду. Генрих сидел неподвижно, но вскоре тоже вышел из машины, зачерпнул руками воды, смочил лицо. Это принесло ему явное облегчение. Водитель закончил купаться, вытащил из кузова несколько канистр, наполнил их водой. Постояв у пруда еще немного, они поехали дальше.

— Воду я набрал для дерева. Вы увидите, мы будем проезжать мимо. Ему, наверное, тысяча лет. Оно называется «чудо-дерево». Пастухи приводят сюда больных овец и лечат их его листьями. Женщины, когда не могут забеременеть, заваривают его кору и пьют отвар. Всегда, сколько бы раз я тут ни проезжал, привожу воду. Стоит мне полить это дерево, и я знаю, что под ним могу спать спокойно, дерево не причинит мне вреда.

Дорога шла в гору. По обеим ее сторонам открывался вид на скалистую пустыню. Запах бензина и духота привели Генриха в полуобморочное состояние. В висках все сильнее стучало. Генрих опустил стекло кабины, как будто издалека до него доносился рассказ шофера.

— Ведь я приверженец Заратустры, — говорил тот. — Религия Заратустры гласит, что дерево как человек. У него есть душа и тело, только после смерти человека его тело гниет, а из дерева можно сделать палку, телегу или красивый поднос. Около моего дома росло фиговое дерево. Когда у меня родился четвертый ребенок, мне пришлось пристроить новую комнату, и я срубил это дерево.

С тех пор каждую весну, когда все зацветает, это мое срубленное дерево приходит ко мне. Каждую ночь. Мне снится, что цветущее фиговое дерево входит через окно, чтобы задушить меня своими ветвями…

Водитель все говорил, но до Генриха долетали только обрывки слов. Он погрузился в какой-то полусон. Из горячечной дремоты его вырвал голос:

— Взгляните, вот это место!

У дороги, за поворотом, на фоне полумертвого пейзажа росло огромное раскидистое одинокое дерево. Вид был настолько поразительный, что Генрих в первый момент не поверил собственным глазам. На лице водителя появилась восторженная улыбка. Он подъехал ближе и остановил грузовик под широким навесом роскошных ветвей, которые отбрасывали густую тень на иссохшую серо-желтую землю. Сочная зелень дерева причудливо контрастировала с лишенной малейших признаков жизни пустыней.

— Отдохнем здесь немного, — сказал водитель. Он выскочил из кабины и стал доставать из кузова канистры с водой. Генрих тоже вышел, любуясь созданным игрой природы необыкновенным пейзажем. Толстые корни дерева причудливо ползли по поверхности земли, как змеи, сплетаясь в клубки, и снова врастали в землю.

Водитель взял канистру и, старательно обходя извивающиеся корни, подошел к дереву. Прошептал несколько слов и полил землю вокруг. Потом вернулся за другой канистрой и полил выступавшие из земли корни. Все это он делал с благоговением, словно совершал какой-то ритуальный обряд. Генрих молча наблюдал за этим последователем Заратустры. Водитель вернулся за последней канистрой. Теперь с особым благоговением он полил землю вокруг толстого ствола. Генрих вдруг заметил прикрепленные к коре дерева металлические предметы: одни в форме глаз, другие в форме лица. Они, увлажненные водой, заблестели, как на алтаре. Остатки воды водитель вылил в трещину в коре, прошептал еще несколько слов, словно беседуя со стволом дерева, вернулся к машине и убрал пустые канистры в кузов.

— Не усну ни дома, ни в борделе, а здесь могу спать. Ну разве это не чудо? — сказал он Генриху. Вынул одеяло и расстелил его в тени дерева. — Уважаемый господин тоже отдохнет?

— Спите, — ответил Генрих.

Шофер положил голову на пиджак и мгновенно уснул.

С минуту Генрих наблюдал за ним. У иранца было грубое загорелое лицо, слегка покрытое седой щетиной. Черные волосы падали на лоб. Черты его лица могли возбудить симпатию. Он дышал ровно, слегка похрапывая. Погруженный в сон, он выглядел беззащитным, как дитя.

Генрих не мог уснуть. Его мучил страх: выдержит ли он до конца поездки? Он думал о встрече с Ширин, уже такой близкой. Верит ли она в его возвращение? Ждет ли его?

Он вытер пот со лба. Ему становилось все хуже. Головная боль была почти невыносимой.

Облизнув запекшиеся губы, Генрих встал и подошел к машине. Он подумал, что, может быть, в сумке найдется еще одна таблетка аспирина. С трудом забрался в кузов, но в своей сумке обнаружил лишь бутылку виски. Выпил немного, подумав, что это принесет облегчение. Невыносимая боль действительно слегка утихла, ощущались лишь сильные удары пульса в висках. Генрих сделал еще один большой глоток. Теперь он почувствовал себя значительно лучше. Боль прошла. Спустившись вниз, он уселся в тени развесистых ветвей. Засмотревшись на купавшуюся в солнце пустыню, слегка одурманенный алкоголем, какое-то время просидел без движения. Его охватило блаженное состояние. Генрих закрыл глаза и не то во сне, не то наяву увидел среди волнистого моря песков фигуру Ширин. Она шла к нему из пустыни, окутанная плащом длинных, отливающих блеском волос. Она была все ближе и ближе… Говорила так хорошо знакомым ему голосом:

— Я люблю тебя, слышишь? Ты показал мне новую жизнь, настоящую жизнь. Теперь я уже ничего не ищу, потому что не найду. Даже если ты вернешься к ним, я сохраню эту любовь и останусь с ней здесь навсегда… Пустыня… Это дом свободных людей… Мы будем здесь одни, только мы, а над нами много неба и много, очень много солнца…

— Дустет дорам… Люблю тебя… Дустет дорам… — запекшимися губами шептал Генрих. Он хотел вскочить, идти к ней, обнять ее, но фигура девушки исчезла, расплылась в безбрежном море песков.

Генрих внезапно очнулся, открыл глаза. Он увидел только необъятное пространство дрожащей в солнечном свете пустыни, а под ногами — выступавшие из засохшей земли корни… Странно сплетенные, они как бы ожили сейчас и двигались, словно длинные змеи. Он протер глаза, посмотрел на грузовик: он стоял на прежнем месте. Рядом, положив голову на пиджак, спал шофер.

«Хотя бы глоток воды», — подумал Генрих. Его мучил жар. Во рту он чувствовал противный вкус алкоголя. Он встал и, шатаясь, подошел к машине, увидел свисавший из кузова кожаный мешок для воды. С трудом взобрался в кузов. Мешок был почти пуст. Он попробовал выжать хотя бы несколько капель, и вдруг его взгляд наткнулся на старательно уложенные коробки с этикеткой «Байер». «Лекарства», — подумал он. Достал нож и разрезал упаковку. Но в промасленной бумаге вместо лекарств находились пистолеты «парабеллум».

Он подумал, не обманывают ли его глаза. С яростью разорвал вторую упаковку. То же самое — немецкое оружие. Ошеломленный, он даже пошатнулся и оперся о кузов.

«Как же это? — подумал он, глядя на спокойно спящего шофера. — Неужели он не знает, что везет?» Ему вспомнились слова водителя: «Я поехал потому, что очень хорошо заплатили». И слова иранского офицера: «Может быть, нам тоже следует выучить немецкий?»

Теперь он понял смысл слов своего отца: «Захватить нефть — это значит захватить эту страну…» Так, значит, это работа фашистов… Перед глазами Генриха снова возникли картины войны. Гитлеровский офицер, целящийся в него из такого же оружия и приказывающий добивать раненых пленных.

Генрих впал в неудержимый гнев. Мысли гнались одна за другой. Вот как, значит… И сюда, стало быть, добралась война… Надо уничтожить это оружие, не допустить преступления!..

Он был слоено в трансе. Ярость вернула ему силы. Генрих схватил канистру с бензином, чтобы облить коробки с оружием, но тяжелая емкость вырвалась у него из рук и упала на песок. Он соскочил с кузова, открыл дверь кабины в поисках спичек, но не нашел их. Подбежал к спящему водителю и вырвал из-под его головы пиджак.

— Что случилось?! — крикнул тот, вскакивая с земли.

— Ты знаешь, что ты везешь?

— Что случилось? — еще раз спросил пораженный водитель.

— Давай спички!

— Зачем?

— Спички! — кричал Генрих, шаря по карманам пиджака. Только теперь водитель почувствовал сильный запах разлитого бензина. Он подскочил к Генриху и одним движением вырвал у него из рук пиджак.

— Вы что, с ума сошли!

— Там оружие! Его нужно уничтожить! — кричал разъяренный Генрих. — Они тебя обманули! Ты не знаешь, что везешь! Это не лекарства, это оружие! Посмотри! Они присылают вам оружие, чтобы вы начали войну, чтобы гибли за Гитлера! Давай спички!

Водитель отступил к стволу дерева. Генрих с яростью возобновил атаку и опять схватил пиджак. Водитель покачнулся, но ловким ударом ноги отбросил нападавшего. Генрих упал, ударившись затылком о толстый, выступающий из земли корень, и потерял сознание. Когда он пришел в себя, то у него уже не оставалось сил, чтобы встать.

— Что за злой дух в него вселился? — пробормотал водитель и добавил: — Один бог знает, что они за люди. Один говорит так, другой иначе…

Еще раз посмотрел на лежащего с закрытыми глазами, тяжело дышащего Генриха.

— Сумасшедший! — злобно сказал иранец спустя мгновение. — Борец за мир нашелся! А у меня дети, и я должен их кормить.

Нервным движением сунул руку в карман, вынул недокуренную сигарету и спички, но, посмотрев на облитый бензином грузовик, спрятал их обратно. Заглянул в кабину, потом залез в кузов, старательно уложил коробки с оружием и посмотрел на небо. На горизонте появилась свинцовая туча. «Может пойти дождь», — подумал иранец и старательно прикрыл кузов брезентом. И в самом деле, через несколько минут с неба начали падать тяжелые капли дождя, которые вскоре превратились в страшный ливень. Водитель укрылся в кабине. Генрих все еще лежал под деревом; постепенно приходя в себя, он вдыхал освеженный дождем воздух.

— Эй! Вставайте! — крикнул водитель.

Генрих не услышал. Он оперся на локти и стал производить странные движения, словно пилил дерево.

— Любишь дерево, а везешь оружие, чтобы погубить людей? Где твоя совесть… — бормотал он. — Вас вырежут, как телят! Не дайте себя провоцировать! Вас обманут…

Водитель включил мотор, открыл дверцу кабины и беспомощно посмотрел на Генриха, который не обращал на него внимания; он жадно ловил ладонями капли дождя и прижимал мокрые руки к лицу. Наконец шофер выскочил из кабины, схватил Генриха за пояс и затащил в машину. Тот не сопротивлялся, совершенно лишившись сил. Опустившись на сиденье, он пробормотал:

— Ты еще не понимаешь, что значит эта война…

Они поехали. Генрих провалился в тяжелый, кошмарный сон. Через два часа они были в пригороде Шираза.

— Где вы хотите сойти? — спросил водитель, тряся за плечо порядком надоевшего ему пассажира. — Это уже Шираз.

Генрих непонимающе смотрел на него. Вырванный из тяжелого сна, он не сразу понял смысл этих слов.

— Шираз, — повторил он.

Водитель кивнул.

— Помни! Люди не менее ценны, чем деревья, — сказал Генрих на прощанье.

Он стоял на обочине шоссе, едва держась на ногах. Только теперь он заметил, что оставил в машине свою дорожную сумку. Лихорадка и алкоголь сделали свое дело. Неподалеку от дороги он заметил знакомый пруд. «Так, значит, я дома?» — подумал он и, пошатываясь, двинулся в направлении резиденции Витгенштейнов.

Лил сильный дождь. Генрих медленно шел по широкой аллее. В конце ее он видел массивные железные ворота и мраморный дворец. И вдруг Генрих заколебался. Его охватил страх, «Ведь я же не могу вот так, просто, как будто ничего не произошло, вернуться домой», — подумал он, укрылся под деревом и стал наблюдать за резиденцией. Ему хотелось увидеть Ширин или Наргис.

Тем временем ливень усилился. Промокший до нитки, Генрих оперся спиной о ствол дерева, потом медленно опустился на землю и закрыл воспаленные веки. Внезапно, услышав шум мотора, он очнулся. Без труда узнал машину барона, «Может быть, это Ширин», — подумал он с надеждой. Генрих знал, что в это время она обычно ездит в город. А если это Карл?

Не раздумывая, он поднялся и вышел на середину аллеи. Машина остановилась. За рулем сидел Август. В первый момент он не поверил собственным глазам, стоявшего перед ним сына принял за привидение. Тот быстро открыл дверцу машины и упал на заднее сиденье.

— Да, это я, Генрих, — сказал он онемевшему от удивления отцу.

— Тебя кто-нибудь видел? — спросил наконец Август.

— Нет, никто.

— Ты удрал?

Генрих только кивнул. Силы снова оставили его.

— Потом, потом… — шептал он.

Август лихорадочно обдумывал ситуацию. Кто сейчас может быть в доме? Ганс, Марта и Кристина поехали в немецкий клуб. Маргит наверняка еще в больнице…

— А где Ширин? Она дома?.. — спросил Генрих.

Август не ответил, выскочил из машины, достал из багажника одеяло и не терпящим возражения тоном приказал:

— Ложись на сиденье!

Генрих машинально подчинился. Август набросил на него одеяло, сел за руль и поехал к дому. Старый садовник открыл ворота и вернулся в свою каморку. Во дворе никого не было. Август с облегчением вздохнул; провел сына в дом, потом в свою спальню. Снял с него промокшую до нитки одежду и натянул свою пижаму. Генрих смог лишь пробормотать:

— Я только на несколько дней, потом уеду…

— Немедленно в кровать! — приказал отец. Из домашней аптечки он извлек пузырек с лекарствами, дал сыну таблетку снотворного. Приняв ее, Генрих сразу уснул.

Август собрал мокрую одежду, просмотрел карманы. В бумажнике обнаружил паспорт с фотографией Генриха на имя Альберта Шульца, место рождения — Берлин. Документ он спрятал, а одежду отнес в ванную.

— Это невероятно! — сказал он громко сам себе. Как он это сделал?..

Внезапно он услышал хриплый крик Генриха и бросился в спальню. Сын метался на постели, вскрикивая:

— Нет! Нет!..

Отец закрыл ему рот ладонью и с головой закутал одеялом, Генрих еще с минуту метался, весь в поту, наконец немного успокоился. Август дал ему еще одну таблетку, больной жадно ее проглотил, не переставая что-то бормотать.

— Откуда ты здесь взялся? Что с тобой?

— Не знаю… — выдохнул он, глядя на отца остановившимися глазами.

— Скажи, что произошло? — Августа начала охватывать паника.

Генрих слабо пошевелил губами.

— Потом, потом… — только и смог он произнести и погрузился в глубокий сон.

Август еще раз открыл фальшивый паспорт сына. Альберт Шульц, родившийся в Берлине, — небывалая вещь!

В это время раздался телефонный звонок. Август поднял трубку. Звонила Кристина из немецкого клуба. Она должна была прочитать там доклад для иранских и немецких ученых о результатах исследований рас в Иране. Ганс Бахман пригласил по этому случаю многих членов фашистской партии, называемой «Партия голубых». Он рассчитывал на сотрудничество с ними. Август как раз собирался ехать на эту встречу, когда появился Генрих.

— Послушай… Кристина… — произнес он, не совсем представляя, что следует сказать.

— Что с тобой? — спросила она.

— Возвращайся домой. Ты одна?

— Ты что, бредишь? Ты же знаешь, что я не одна… В чем дело?

— Я очень плохо чувствую себя, не могу сейчас прийти.

— Так внезапно? Я ждала чего-нибудь подобного, это в твоем стиле.

— Послушай…

— Никаких «послушай», к черту!

Разговаривая с женой, Август машинально смотрел на большую фотографию, стоящую на ночном столике. Они с Кристиной были сняты в саду на фоне заросшей виноградом стены дома. Фотография совершенно неожиданно навела его на одну мысль.

Август вскочил с кресла и направился в комнату, в которой Карл размещал свою коллекцию трубок. Из ящика комода достал ключ, выглянул в окно. Все еще шел сильный дождь, в саду никого не было, Набросив плащ, Август вышел из дворца, обошел его, раздвинул густые ветви винограда, закрывавшие дверь, спрятанную в задней стене дворца, открыл ее и вошел внутрь. В маленьком темном коридоре в беспорядке были разбросаны инструменты. Коридор вел в довольно большое подвальное помещение без окон. Вдоль стены стояла дубовая скамейка, небольшой вентилятор служил защитой от жары. В углу виднелся недостроенный камин.

Август очистил пол от остатков цемента, закрыл дверь. И тут он заметил, что комнату нельзя запереть снаружи; бросился в гараж, принес ящик с инструментами и лихорадочно взялся за работу. В стену забил крюк, заканчивающийся железной скобой, к двери прибил металлический лист. Теперь все это можно было соединить с засовом. Август отнес инструменты в гараж и быстро вернулся во дворец. Пот градом тек по его лицу, но теперь он был спокоен: место, где можно спрятать Генриха, было найдено. Через полчаса он услышал шум подъезжавшей машины. Взял со стола бумаги и авторучку и демонстративно вышел в холл навстречу Кристине.

— Ну, миленький, я что-то не вижу, чтобы ты был тяжело болен. Я думала, ты лежишь в постели, а ты ходишь себе как ни в чем не бывало… — заметила она язвительно.

— Как доклад? — спросил Август.

— Прошел превосходно, — с гордостью сказала Кристина. — Были ученые, наши и местные.

— В самом деле, доклад был удачен, — подтвердила Марта.

— Вы действительно нездоровы? — спросил Ганс. — Да, я что-то плохо себя чувствую.

— Должно быть, вы переработали. В таком случае не будем вам мешать, вы должны отдохнуть.

Когда Ганс и Марта пошли в свои комнаты, Кристина спросила:

— Эта «болезнь» что, от зависти?

— Приехал Генрих, — мрачным голосом сообщил Август.

— Ты что, бредишь? — Кристина смотрела на Августа так, словно он сошел с ума. — Ты, кажется, действительно болен.

Август провел ее в спальню.

— Удрал с фронта и приехал с фальшивым паспортом на имя Альберта Шульца.

— Но мы же получили телеграмму от командования вермахта, что он пал как герой, в бою, — все еще не могла поверить Кристина.

— Пока я не смог ничего от него узнать. У него высокая температура.

— Как он сюда добрался? Кто-нибудь его видел?

— Нет.

— Трус! Ни одна немецкая мать не перенесла бы такого позора!

— Пока мы должны его спрятать.

— Здесь? А Марта, а Ганс? О нет!

— Помнишь ту комнату, которую Карл приспособил себе в подвале, чтобы проводить там лето, когда врачи не разрешили ему находиться в пещере из-за ревматизма? Ганс, Марта и Маргит вообще о ней не знают, а прислуга уже, наверное, забыла. Даже дверь совершенно заросла виноградом.

В этот момент они услышали, что кто-то входит из салона в холл. Август быстро вышел из комнаты. Кристина с беспокойством встала у дверей. Только сейчас она поняла всю величину неприятности, свалившейся им на голову. Вернулся Август. В руке у него были какие-то письма.

— Это Наргис, — сказал он. — Я велел ей принести постель из кладовки, сказал, что это для нового фабричного мастера.

— Может быть, дать ей несколько свободных дней? — пришло в голову Кристине.

— Я уже думал об этом, она давно их просила. У нее больная мать.

— Что мы с этим всем будем делать? — спросила Кристина с истеричной ноткой в голосе.

— Пока надо приготовить комнату в подвале и спрятать его там.

Минуту они сидели молча. Генрих, погруженный в сон, тяжело дышал.

— Пойду посмотрю, принесла ли Наргис постель.

Август вышел из комнаты. Через минуту он вернулся и подал знак, что уже можно спускаться в подвал. Когда они проходили через салон, Кристина невольно взглянула на висевший на стене ковер. Мастерски вытканный, он изображал рыцаря в латах с мечом в правой руке. В левой у него был щит, украшенный свастикой, колосьями пшеницы и дубовыми листьями. У рыцаря было лицо Генриха.

— Его выткали наши работницы, — сказала Кристина. — Вся прислуга убеждена, что он погиб как герой, на поле чести. Вместе с Гансом я оформила специальную комнату его памяти, которую посещают даже дети, их приводит друг Бахмана, директор местной школы. Генрих стал для них символом. Мы говорим им, что наши молодые талантливые люди готовы отдать жизнь во имя идеи национал-социализма…

Август прервал Кристину:

— Это Ганс сделал из него героя. А ты слепо повторяешь его слова.

— Ганс или не Ганс, в конце концов, ты больше всех его слушаешь. Господи, что нам делать?

— Успокойся. Иди к Генриху. Я ему постелю в подвале.

Через десять минут он вернулся, и вместе с Кристиной они отнесли находившегося без сознания сына в укрытие. Кристина все говорила:

— Не знаю, в кого он пошел. Я никогда не была либералкой. Мой дед служил в прусской армии. Я всегда была человеком прямолинейным. Не так, как вы: ни богу свечка, ни черту кочерга. Великие господа. Чистюли, педанты. Мораль, философия и поэзия. Но хитрости-то вам всегда хватало. Когда приходило время борьбы, настоящей борьбы, вас не было. Но когда вы чувствуете выгоду, да, выгоду, вот тогда вы готовы бороться. Тогда — да. Карл, когда понял, что мы победим, внезапно стал почти сторонником фюрера. Когда почувствовал, что власть в Иране могут захватить фашисты…

— Какое это имеет отношение к настоящему делу? — отмахнулся Август.

— Имеет, имеет. Ведь Генрих — ваш достойный сын. Отсутствие дисциплины, отвращение к мундиру… Ну а теперь — дезертирство… Он с самого начала был против войны.

— А кто писал гимн в его честь? Не далее как неделю назад ты выдавала его за образец настоящего арийца.

— Откуда можно было знать, что он трус, несчастный трус?!

— Отстань! Прекрати! Пусть он поспит.

Генрих был без сознания. Август принес из соседнего помещения керосиновую лампу. При ее слабом свете они оба смотрели теперь на сына. Это уже был не тот жизнерадостный молодой человек, что несколько месяцев назад. Погруженный в лихорадочный сон, он дышал с огромным трудом. На белой простыне лежали исхудавшие, тонкие руки. Август молча смотрел на сына.

— Он принадлежит к людям, о которых говорят, что они одарены искрой божьей. Он схватывал все, за что только ни брался… И математику, и механику. С детства любил искусство, рисовал. Сам научился играть на гитаре, зачитывался поэзией. Он был либералом и пацифистом, а мы не могли с этим примириться, ни ты, ни я. Мы завидовали его таланту, независимости… И тому, что все в жизни доставалось ему легко. Помнишь, Кристина, как ты гордилась им?

Кристина задумалась, с огромным трудом сдерживая слезы. Но через мгновение пришла в себя и почти прошипела:

— Тем хуже. Он убежал с поля битвы, предал идеалы. Тем хуже, — повторила она. — И для тебя тоже. Или ты не понимаешь, какой это позор?

— Понимаю. Но это мой сын. И я должен его спасать, — ответил Август.

ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ

С того дня, когда да вернулся Генрих, для Августа и Кристины наступили тяжелые времена. Шли дни, недели, а они вели двойную жизнь, полную страха и нервного напряжения. Ежедневно, иногда через день, они приходили в комнату сына. Когда Кристина находилась в подвале, Август сторожил наверху. Пока на них никто не обращал внимания: ни служанки, ни кто-либо еще и не догадывались, что произошло. Только поведение собаки беспокоило Кристину. Она заметила, что пес все чаще крутится у входа в подвал. Однажды она заметила, что собака обнюхивает корзину с продуктами и одеждой, приготовленную для Генриха. Кристина испугалась. С каждым днем она становилась все более нервной. Любой взгляд или замечание домашних, особенно Ганса Бахмана, приводили ее в ужас.

Однажды Август в очередной раз вернулся из города. Кристина вскочила ему навстречу.

— Я купил краски и полотно. Он должен чем-нибудь заниматься, — сказал Август.

— Надо подумать о собаке.

— А что случилось?

— Тебе не кажется, что она часто крутится у входа в подвал и это может нас выдать? Только что она обнюхивала корзину с вещами для Генриха.

— Не преувеличивай. Ты хочешь сейчас к нему пойти?

— Сейчас дома никого нет. Маргит вернется через два часа, Ганс и Марта тоже ушли. Меня беспокоит, что у Генриха до сих пор высокая температура и этот противный сухой кашель. Иногда я думаю, что хорошо, что он болен. Потому что, выздоровев, он постарается любой ценой отсюда выбраться. Одна только мысль об этом пугает меня…

— А зачем ему выходить? — прервал ее Август. — Ведь он должен понимать, в каком положении находится. Помнишь, он говорил когда-то, что Ширин возила его в пустыню. Генрих хотел там рисовать портреты кочевников. Сейчас Ширин нет, но он утверждает, что там, в пустыне, вдали от всего, он мог бы жить спокойно. Что ты об этом думаешь?

Кристина страдальчески посмотрела на мужа.

— Неужели ты хочешь все потерять, и всю свою любимую нефть тоже? — сказала она. — А я тем временем получу инфаркт или сойду с ума, а?

— Не понимаю, — ответил сбитый с толку Август.

— А что тут понимать? Мы имеем дело с врагом. Разве ты не знаешь, что хочет сделать твой сын? Он наверняка захочет заняться антивоенной деятельностью. И это в стране, имеющей, как говорит Ганс, ключевое значение для судеб войны, которую мы ведем. А ты хочешь его выпустить!

— Но он же не сумасшедший? Ты думаешь, что это возможно?

— Да. Он действительно ошалел. И даже не скрывает, что хочет использовать любую возможность, чтобы выступать против войны. Недавно он пытался просвещать меня. Ты знаешь, какие апокалипсические картины он пишет? Хорошо, что этого никто никогда не увидит.

— Так какого же черта он сюда приехал? Не мог, что ли, остаться в Европе и заниматься там своей пропагандой?

— И тогда бы весь мир знал, что сын Витгенштейнов — дезертир и выступает против фюрера. Здесь он по крайней мере под нашим контролем. Иди посмотри, могу ли я уже выйти.

— А Наргис? — спросил Август.

— Я послала ее на почту. Она вернется не раньше чем через два часа.

Они посмотрели на часы и назначили время, когда Кристина должна вернуться из укрытия. Август выглянул во двор, чтобы проверить, нет ли там кого. Потом дал знак жене, она взяла корзинку и исчезла.

Август вернулся в комнату и стал ждать условленного часа, чтобы подстраховать возвращение Кристины. Внезапно он услышал шум автомобильного мотора — это вернулся Бахман. «Черт побери, не мог он вернуться немного позднее», — расстроился Август. Больше всего он боялся именно Бахмана. Август вышел в коридор. Появился Ганс с бутылкой вина и двумя бокалами.

— Приветствую вас, барон. Сердечно приглашаю к нам. У нас в гостях несколько человек, от которых могут зависеть судьбы Востока. И вино у нас превосходное, из нашей Франции. Но сначала я хотел бы выпить с вами.

— Нет, нет, благодарю, — сказал Август и с испугом увидел через окно, что рядом с входом крутится собака.

— Не стесняйтесь. Выпьем за наше господство в Европе, а потом на Востоке, — сказал Бахман, наполняя бокалы. Август выпил и украдкой взглянул на часы. Было самое время идти за Кристиной.

— Мне кажется, что это было вчера, — продолжал Ганс, — я беседовал с вами, барон, о стакане воды, который издалека выглядит пустым. Вы помните? Нам не хватало только нескольких капель. Мы размножили эти капли так же, как Христос разделил хлеб. И оделили всех. Прессу, парламент, армию вместе с самим шахом. Теперь мы уже везде. А вскоре исполнится и ваша мечта. Эту воду мы заменим на нефть. Разве это не прекрасно?

Слушая Бахмана, Август нервно поглядывал в окно, с беспокойством наблюдая за крутившейся по двору собакой.

— Это настоящее чудо, — продолжал Ганс. — Вы знаете, я не могу только понять, почему такая прекрасная идея все равно сталкивается с сопротивлением. Так же, как и у Христа, у нас есть люди, которые в нас не верят. Например, доктор Иоахим. Вроде бы просвещенный человек, а ведет себя так, словно вообще не замечает наших успехов. Австрия, Чехословакия, Голландия, Бельгия, Польша, теперь Франция. Но есть и еще более опасные люди. Они занимаются враждебной нам пропагандой. Среди ваших клиентов случайно не появлялся некий Альберт Шульц? Мы ищем человека, который, прибыв в Иран, из Хорамшаха приехал в Шираз.

Слушая Бахмана, Август побледнел, но через минуту взял себя в руки и чужим голосом ответил:

— Нет, я не сталкивался с таким человеком.

— Если он появится на вашем предприятии, прошу мне немедленно сообщить. Я непременно должен схватить его, должен! — выразительно произнес Бахман и предложил Августу перейти в пещеру. Когда они оказались в саду, Август подозвал собаку, обласкал ее, стараясь все время держать ее при себе.

— А вы знаете, — говорил Бахман, — ваша племянница начала играть роль детектива. Садовник говорил мне, что она расспрашивала о несчастном случае, произошедшем с ее отцом. Я сам случайно слышал обрывок их беседы. Мне это не нравится.

— Я думаю, что ею руководило простое любопытство.

— Я завидую вашему душевному спокойствию, но все-таки прошу помнить, что вода в нашем стакане до тех пор невидима, пока кто-то чужой не качнет стакан. А это может повредить не только мне. Ну что ж, мы ждем вас, барон, — сказал Ганс и пошел в свою комнату.

Август подозвал собаку, запер ее в комнате и вышел в сад. С минуту он прогуливался неподалеку от укрытия, потом выразительно покашлял. Кристина вышла из подвала, и они вернулись в дом. Здесь изнервничавшаяся Кристина дала волю своему раздражению.

— Почему мне пришлось так долго ждать? У Генриха еще высокая температура, но, странное дело, он в хорошем настроении. Во всяком случае, значительно лучшем, чем мы. Говорит, что удрал из ада и все, что имеет сейчас, чудесно. О господи, сколько немецких сынов гибнет на фронте за родину, а он, именно он, должен был дезертировать! Не понимаю зачем. Он никогда не был трусом. С детства не знал, что такое страх. Он любил риск! Почему ты молчишь? О чем ты думаешь?

— Ганс говорил об Альберте Шульце.

— Ганс? Что он сказал?

— «Он попадет в мои руки», — сказал он. Ты же знаешь, что Бахман — человек исключительно упорный и жестокий.

— Но откуда он узнал?

— Ты помнишь, Кристина, Генрих говорил о том, что у него произошло с водителем грузовика? Ведь он оставил в машине свою сумку.

— Но ведь это не имеет значения. Они такими мелочами разве занимаются?

— Тот водитель перевозил оружие. Ты это называешь мелочами? Как ты думаешь, Ганс встречался с этим водителем?

— Не обязательно. Говорить мог кто-то другой, но эта информация каким-то образом попала к Гансу. Ведь известно, что Альберт Шульц вышел из машины в Ширазе…

Кристина потянулась за сигаретой, но не могла сдержать дрожи в руках. Август подал ей огонь.

— Успокойся, — сказал он. — Ведь все знают, что Генриха нет в живых. Мы получили телеграмму командования, что он погиб. Они ищут Альберта Шульца среди наших специалистов, направленных в Иран. Но в самом деле, следует как можно быстрее подумать о паспорте. Только как это сделать?

— Я не могу всем заниматься. Я и прачка, и кухарка, и медсестра. Я вообще все. Теперь ты поработай головой.

— Это не так просто. Он же не может воспользоваться иранским паспортом, с его-то лицом и знанием языка.

— А может быть, Маргит нам поможет? Что ты об этом думаешь?

— Маргит? А ты знаешь, что только что Ганс Бахман сказал мне, что она по собственной инициативе ведет следствие по делу Карла?

— О господи! Только этого нам не хватало!

* * *

Ежедневно в одно и то же время дочь барона навещала отца. В тот день она приехала из больницы чуть-чуть пораньше и сразу направилась в комнату, где лежал Карл. Но она была пуста. Забеспокоившись, Маргит выглянула в окно и увидела собравшихся во дворе больных. В центре двора стояла инвалидная коляска, на которой сидел ее отец. Около него крутился один из больных, загримированный под Гитлера. Рядом стояла группа, изображающая музыкантов. Вместо инструментов у них в руках были какие-то странные железки, крышки от кастрюль и трубки, изображающие духовые инструменты. Перед ними в две шеренги выстроились другие пациенты и по сигналу начали маршировать перед «фюрером» и коляской барона. Проходя мимо них, они поднимали вверх похожие на дротики палки. К концу каждой из них прикреплены были изображения противников третьего рейха. Создавалось впечатление, что головы врагов Гитлера насажены на концы копий.

Маргит онемела. Она не верила собственным глазам. «Что они выделывают с моим отцом!» — подумала она и бросилась в сторону выхода на больничный двор. Однако ее задержал появившийся в коридоре санитар.

— Очень прошу вас, не ходите туда, — сказал он.

— Что это за идиотский маскарад?

— Не ходите туда, прошу вас. Вы можете доставить неприятности себе и отцу.

— Но почему, черт побери?

— Прошу вас успокоиться, это… — Он заколебался. — Наш ординатор стал проводить такие реабилитационные занятия. Упражнения памяти помогают концентрировать внимание больных, пациенты заучивают стихи или другие тексты. Потом организуют что-то вроде представления. Больные на память произносят свои роли. А у санитара господина барона есть записанные на пластинку выступления Гитлера. И он часто проигрывал их для нас и для больных. Один из пациентов, вон тот, который стоит рядом с вашим отцом, выучил эту речь наизусть. И сейчас как раз идет представление.

— Но зачем им нужен мой отец? — спросила все более вскипавшая Маргит.

— Потому что барон — единственный настоящий немец. Еще раз простите, что я задержал вас, — сказал санитар.

— Где ординатор?

— Сейчас я позову его, но, умоляю вас, не выходите во двор.

Потрясенная до глубины души, Маргит смотрела в окно на необычный спектакль. Больные кончили маршировать. Теперь человек, загримированный под фюрера, встал на перевернутое ведро и начал произносить речь. Его манера говорить и голос настолько напоминали Гитлера, что слушавшая его Маргит на мгновение забыла об отце.

Наконец появился ординатор. Подходя к Маргит, он сказал:

— Прошу меня простить. Я ничего не знал об этом печальном инциденте. Это, конечно, моя вина.

— Этот человек знает немецкий?

— Ни слова. Он заучил все механически и совершенно не понимает, что говорит.

— Это просто необыкновенно. Ведь он безошибочно, слово в слово, повторяет речь.

— Правда? Это исключительно результативный метод концентрации. Кроме того, больной забывает о своем внутреннем мире и начинает сосредоточивать внимание на окружающих его вещах. Мы уже год работаем в этом направлении. Но пока это еще эксперимент.

— Мне бы хотелось, чтобы отец был от этого избавлен, — сказала Маргит. Она на секунду задумалась и туг же приняла решение: — Я решила взять его домой!

— Вы считаете, что домашние условия…

— …гораздо лучше, чем здесь, в больнице. Правда, я не психиатр, но немного разбираюсь в медицине. Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь?

— Могу согласиться только под вашу ответственность.

— Да. Я подпишу все, что нужно.

— Только давайте подождем, пока они закончат. Осталось уже немного.

С нескрываемым возмущением Маргит наблюдала за финалом этого зрелища. Пациент, изображавший Гитлера, окончил свою речь. Группа больных хором исполнила немецкий марш и, хлопая в ладоши, выстроилась в длинном коридоре, по которому санитар повез коляску с неподвижно сидящим Карлом фон Витгенштейном.

— А где санитар достал эту пластинку с речью Гитлера? — спросила ординатора Маргит.

— Вы знаете, он фанатичный сторонник фюрера. Эту пластинку достал ему Ганс Бахман.

— Этот господин сюда приходит?

— Да, довольно часто — в ваше отсутствие. Они посещают барона вместе с господином Августом.

— Может быть, этот спектакль инспирирован господином Бахманом?

— Нет, абсолютно нет. Это была наша идея.

В тот же вечер Маргит взяла отца из больницы. Когда они оказались дома, она заметила в его глазах словно проблеск жизни. Это придало ей искорку надежды. Может быть, в спокойной домашней обстановке больной постепенно придет в себя?

Между тем уже на следующий вечер Бахман, не спрашивая ничьего позволения, устроил прием в саду Витгенштейнов. Это не был в буквальном смысле прием, скорее «товарищеская» встреча, на которую он пригласил специально подобранных людей: немецких специалистов, экспертов и торговых агентов. Его гостями были офицеры абвера. Все они прибыли недавно в Иран под самыми различными предлогами. Среди участников встречи были также сторонники фашистского движения — офицеры иранской армии.

Во второй половине дня Маргит отправилась в длительную прогулку, подальше от усадьбы Витгенштейнов. В это же время Наргис пошла в город: она зашла к аптекарю, к которому когда-то направил ее Ореш, чтобы передать пачку листовок. Но аптека была закрыта. Наргис спрятала листовки на дне корзины с покупками и вернулась во дворец. В доме шла подготовка к приему, который устраивал Бахман. Никем не замеченная, девушка пробралась в свою комнату и засунула пачку листовок под кровать, решив позднее, в подходящий момент, перепрятать ее на чердак. Потом она понесла корзину с покупками в кухню. В окно она увидела Маргит, катившую коляску с парализованным бароном.

Они возвращались с прогулки. С того времени как Наргис включилась в подпольную деятельность, она совершенно другими глазами смотрела на все, что происходило в резиденции. Она заметила, что стиль жизни Августа и Кристины в последнее время изменился: они почти не покидали дома, а если куда-то уходили, то по очереди. Ганс и Марта, несмотря на то что жили в одном доме, также вели независимую жизнь и даже редко вместе садились за стол. Дочь барона без симпатии относилась как к Бахману, так и к Августу и его супруге. Она была, как всегда, любезна, но в ее отношениях с дядей и особенно Гансом Бахманом Наргис чувствовала холод. Радость жизни, тепло и сердечность, присущие Маргит раньше, исчезли. Все свое время она посвящала больному отцу или занималась своими делами. Наргис заметила также, что дочь барона очень подружилась с доктором Иоахимом; как раз сейчас она увидела, что доктор подошел к Маргит, возвращавшейся с прогулки.

— Вас тоже пригласил Ганс Бахман, доктор? — спросила Маргит.

— Ганс Бахман? — Иоахим не понял вопроса. — А что у меня с ним общего? Я узнал в больнице, что вы забрали отца домой, и просто пришел навестить барона.

Уже в доме Маргит рассказала доктору о вчерашнем происшествии в больнице.

— Надеюсь, вы не удивляетесь, что я не могла согласиться с подобного рода практикой?

Иоахим с пониманием кивнул и подошел к окну. Из сада доносился гул мужских голосов. Прислуга расстелила на газоне большой узорчатый ковер, расставила столики. Специально приглашенный из немецкого клуба кельнер стоял за импровизированным баром. На деревьях были развешены цветные лампочки, которые яркими бликами отражались в прозрачной поверхности пруда. Среди гостей была и Марта. В тот день она первый раз появилась на людях как жена Ганса и с большим шармом играла роль хозяйки дома. Прислуга разносила напитки. Бахман поднял бокал, произнося тост. По его поведению было видно, что он здесь самый важный человек.

Прием был в разгаре. Кто-то из немецких офицеров учил своих иранских друзей фашистскому приветствию, а другой с улыбкой показывал, как правильно поднимать для этого руку. Наблюдая эту сцену из окна, доктор Иоахим заметил:

— Дорогая Маргит, минуту назад вы очень обиделись на устроенное в психиатрической больнице представление. И вы были совершенно правы. Но те люди заперты в доме умалишенных. А у этих — в руках власть. И вот это-то и страшно.

— Может быть, и хорошо, что мой отец этого не видит, — ответила Маргит и, глядя на Ганса, добавила: — Представляете, он ведет себя так, словно находится в собственном доме.

— Сочувствую вам, — ответил Иоахим. — Когда я смотрю на Бахмана, мне вспоминается сказка Андерсена о человеческой тени. Она служит своему хозяину, служит, служит, но с течением времени становится все более самоуверенной. Хозяин худеет, а его тень становится все толще и толще и в конце концов начинает уже приказывать хозяину.

— Возможно, мне это и показалось, но, вернувшись домой, отец вроде бы начал реагировать на окружающее, — переменила Маргит тему разговора. — Я узнала, что санитар, ухаживавший за ним в больнице, был доверенным человеком Бахмана. Как вы считаете, доктор, он мог подсыпать что-нибудь отцу?

— Если позволите, я осмотрю барона, — произнес врач. — О, я вижу, что и господин Август с супругой присоединились к гостям, — добавил он, выглянув в окно.

Шум голосов, доносившихся из сада, становился все сильнее. Кто-то запел гитлеровский марш, который хором подхватили остальные. Доктор затворил окно и подошел к постели больного.

Гости в саду разделились на группы. Одни сидели за расставленными на газоне столиками, другие толпились около пещеры, где бармен разливал баварское пиво. Витгенштейны оказались в стороне.

— Ганс предупредил, что устраивает этот прием? — спросила Кристина.

— Где там! Не только не попросил разрешения, но даже заранее мне об этом не сообщил.

— Пусть делает, что хочет, лишь бы оставил нас в покое. — Кристина невольно взглянула в сторону двери, ведшей в подвал. — Как ты считаешь, Маргит специально привезла Карла домой?

— Она упряма…

— И продолжает заниматься своим расследованием? — спросила Кристина. В этот момент она заметила пса, крутившегося около укрытия Генриха. — Убери его отсюда!

Август незаметно увел собаку и спрятал ее в доме, потом возвратился к жене.

— Я достала отраву для собаки.

— Что ты мелешь?

— То, что слышал. Ведь она же может нас выдать. Ты хочешь дождаться, пока на нас свалится беда? Ты сегодня же это сделаешь!

— Когда ты пойдешь к Генриху?

— Я должна отнести ему лекарство. Но как? — Она посмотрела на мужчин, стоявших у бара. Внезапно рядом с озабоченными Витгенштейнами появился Ганс.

— Позвольте, господа. Прибыл наш высокий гость. Надо его встретить, — произнес Ганс настойчиво.

Из машины вышел тучный лысый мужчина. Внешне он напоминал Муссолини. Бахман вытянулся, что-то доложил. Прибывший кивнул головой и спросил:

— Вы живете здесь?

— Так точно! Пока здесь, господин полковник, — почтительно ответил Ганс и представил гостю сначала Марту, потом Августа и его жену.

Услышав фамилию, полковник повернулся к Августу:

— А, Карл фон Витгенштейн?

— Нет, господин полковник, это его брат. С бароном же произошел несчастный случай. Он парализован. Господин Август пока сотрудничает с нами, с фирмой Деттердинга. Он выдающийся специалист в этой области. В будущем он займется в этом районе нефтью, — доложил Ганс.

— Это очень важно. Это ваш сын геройски пал на фронте?

— Да, господин полковник, — ответил Ганс.

— Мы гордимся родителями, воспитавшими таких героев, — произнес полковник в поцеловал руку Кристины. Та в первую минуту не знала, что ответить, но взяла себя в руки и сказала:

— Да. У нас был единственный сын, и мы принесли его в жертву на алтарь отечества.

— Семья Витгенштейнов давно живет в этой стране и пользуется большим уважением. Их сын, несмотря на сравнительно недолгое пребывание в Иране, пользовался большой популярностью. Он был художник и оставил после себя много картин, — продолжал Бахман.

— Художник? — спросил полковник.

— Да, кроме всего прочего… — подтвердил Ганс.

В разговор вмешалась Марта:

— А может быть, господин полковник пожелает взглянуть на эти картины, они в самом деле неплохи, — предложила она.

Офицер с удовольствием согласился. В комнатах гость обратил внимание на ковер, изображавший рыцаря с фашистскими эмблемами.

— Это наш сын. Ковер соткали работницы нашей фабрики, — пояснила Кристина.

Август принес несколько картин из другой комнаты.

— Мы намерены организовать выставку работ сына господ Витгенштейн. Пусть иранская молодежь убедится в том, что за дело третьего рейха отдают жизнь даже художники, — сообщил Бахман.

Тем временем Август и Кристина расставляли картины вдоль стены. Одна из них изображала фанатичную толпу, над которой нависла карикатурная фигура Гитлера. Август сейчас только заметил, что совершил ошибку, принеся именно это полотно, и попытался прикрыть его другим. Однако полковник заметил это и, осмотрев экспозицию, произнес:

— Наглядная пропаганда имеет огромное значение для нашего дела. Я поддерживаю вашу инициативу, с той лишь поправкой, что демонстрировать надо произведения, выражающие душу и стремления нашего народа. А наш дух должен изображаться полным полета, энергии, жажды борьбы, стремления к завоеваниям, упорства, любящим новый порядок и свободу. В такой экспозиции нет места интеллектуальному сифилису, которым заражает мир прогнившая Франция.

Ганс Бахман уничтожающе глянул на Августа и услужливо спросил:

— Отказаться от этой выставки?..

— Как раз наоборот. Ее надо устроить, но показать только те работы, которые служат укреплению нашей национал-социалистской идеи, — решительно заключил полковник.

— В нашем консульстве много соответствующих картин. Можно на время выставки одолжить их и пополнить экспозицию… — предложил Ганс.

— Да, это можно.

В это время из сада донеслось громкое хоровое пение. Удивленный полковник спросил:

— Что это такое?

— Наши офицеры поют иранский гимн о царе царей, — пояснил Ганс.

В ответ группа иранских офицеров запела на ломаном немецком: «Германия, Германия превыше всего…»

Гость удовлетворенно улыбнулся и вышел в сад к собравшимся. За ним направились Ганс с женой и Витгенштейны. При виде полковника собравшиеся прекратили петь и приветствовали его на гитлеровский манер.

— Не останавливайтесь, господа. Продолжайте петь! Пойте! Это имеет огромное значение. Это, господа, является символом нашего единства. Скажу больше: эти гимны скоро зазвучат далеко за границами наших стран… В самом сердце России.

Раздались аплодисменты. Высокий гость продолжал:

— Вам известно, господа, что иракский народ сбросил с себя ярмо английского колониализма. Я привез хорошие новости. Третьего апреля в Ираке создано новое правительство великого иракского патриота Рашида Али эль Гайлани. Его поддержал весь народ. Конечно, англичане стараются вернуть к власти своего прислужника Нури Саида. Но сегодня Ирак не одинок. За ним стоят такие великие державы, как Германия, Италия… Сегодня Ирак, завтра Ливан, Сирия, Иордания, Палестина, Египет пойдут дорогой свободы. Господа, поднимем тост за нашу победу!

Все дружно выпили. Иранский офицер, которого гитлеровский коллега только что учил фашистскому приветствию, подошел к полковнику и, откашлявшись, сказал:

— Но ведь король Фейсал, который всегда был английским слугой, так и остался иракским королем.

— О, с королями разное случается, — с легким пренебрежением произнес полковник, — Сегодня так, завтра по-другому.

— А зачем Гайлани заявил, что будет придерживаться нейтралитета и сохранит верность англо-иракскому договору 1930 года? — спросил иранец.

— Считаю это заявление дипломатическим ходом, сейчас необходимым. Зачем Гайлани дразнить льва, хоть и старого. Мы должны усыпить бдительность англичан и, конечно, прежде всего русских, — авторитетно заявил полковник. Иранец на минуту задумался.

— Да, но ведь должна была произойти революция, — произнес он. — Массовое участие рабочих, солдат…

— Уважаемый коллега, — прервал его полковник, — сейчас не время устраивать революции. Ведь каждое стихийное, хаотическое движение может оказаться опасным. Этого только и ждут красные. Ираку необходимо сильное правительство, которое в нужное время смогло бы достойно противостоять англичанам. Это правительство должно действовать очень предусмотрительно и дипломатично.

В этот момент к полковнику подошла Марта.

— Телефон, господин полковник.

Полковник вошел во дворец. Ганс Бахман пригласил всех офицеров выпить баварского пива, кто-то поставил пластинку с немецкими мелодиями. В это время к дому подъехал автомобиль. Из него вышел немецкий консул. Ганс выбежал на террасу. Консул, поздоровавшись с ним, сказал:

— Британские войска атаковали Басру. Премьер Рашид Али эль Гайлани не согласился пропустить восьмидесятитысячную англо-индийскую армию из Индии через Ирак. Это послужило Англии поводом для вооруженной агрессии.

— Идем к полковнику, — сказал Ганс.

Они вошли во дворец. Полковник как раз заканчивал телефонный разговор.

— Я уже все знаю, господа, знаю, — произнес он, увидев входивших. — Где мы сможем спокойно поговорить?

Ганс пригласил их в свой кабинет. Они сидели втроем: полковник, консул и Бахман.

— Каково сейчас положение Гайлани? — спросил полковник.

— По последним сведениям, — начал консул, — в иракской армии насчитывается сорок тысяч солдат и офицеров. Она состоит из четырех дивизий и моторизованной бригады. Авиация имеет на вооружении шестьдесят самолетов. Но англичане направили в Ирак из Палестины оперативную группу, состоящую из Арабского легиона, танковой бригады, кавалерийской дивизии и морской пехоты.

— К сожалению, — после минутного раздумья ответил консул, — наши опасения подтвердились. Мы всегда считали, что восстание в Ираке преждевременно, Гайлани выбрал не лучший момент. С самого начала это нас не устраивало. И ход событий показал, что мы были нравы. Арабы, как это им свойственно, все делают второпях. Теперь же возникшую проблему следует решить следующим способом: всячески инспирировать гражданскую войну. Заставлять ее тянуться до бесконечности, чтобы таким путем связывать вооруженные силы Великобритании. Тогда мы облегчим армии Роммеля выполнение ее основного задания: наступление на Египет.

— А наше участие? — спросил полковник.

— Его ограничим до минимума, — сказал консул. — Мы можем нанести удар только в критический момент, к тому же ограниченными силами. Сейчас наша главная задача — усыпить бдительность русских.

— Да, — согласился полковник. — На примере событий в Ираке мы должны сделать вывод о том, как следует действовать здесь, в Иране. Нам нельзя совершать подобной ошибки. Необходимо четко координировать наши действия. Любое крупное начинание в Иране должно оставаться под нашим контролем. А вы, господа, должны внимательно следить за развитием событий. Записывайте, — обратился он к Гансу.

Бахман потянулся за блокнотом, вынул из кармана авторучку и стал внимательно вслушиваться в слова полковника.

— Наши директивы на ближайшие недели следующие. Всю деятельность вы должны сохранить в абсолютной тайне. Необходимо усыпить бдительность англичан, а значит, ни в коем случае не допускать утечки информации. В ближайшую неделю вы примете пятьдесят офицеров абвера, которые в течение нескольких дней будут переброшены из Центра в ваш район для выполнения специального задания. Целью первой группы под командованием обер-лейтенанта Мерцига будет подготовка к выводу из строя нефтеперерабатывающего предприятия в Абадане, чтобы таким путем лишить горючего британский флот. Группа Мерцига будет выступать как делегация Гамбургской экспортной компании. Вторая группа — под видом экспертов предприятия «И. Г. Фарбениндустри» — займется приемом перебрасываемых в Иран оружия и взрывчатки. Вы можете разместить их, — обратился он к Бахману, — в качестве специалистов в красильне ковровой фабрики Витгенштейна. Следует также подумать о незаметной организации соответствующих складов. Третья группа наших специалистов будет действовать в качестве представителей торговых фирм. Их задания: сбор разведывательной информации о коммуникациях, аэродромах и военных базах Великобритании, передвижениях войск и, что очень важно, подготовка площадок для приема грузов и парашютистов в «день Икс». Кодовое название нашего плана — «Амина». План утвержден шефом.

— Адмиралом Канарисом? — спросил Бахман. Полковник кивнул и добавил:

— Лучше не называть фамилий. Дальнейшие планы мы обсудим в свое время.

Внезапно на лице полковника возникла гримаса боли, он прижал руку к груди в области сердца и побледнел. На лбу у него выступили крупные капли пота. Опершись о спинку стула, он тяжело задышал.

— Что случилось? — вскрикнул обеспокоенный консул. — Вызовите врача! Быстро! — приказал он Гансу.

— Кажется, доктор Иоахим еще у дочери барона, — сказал Бахман и выбежал из комнаты.

Консул уложил полковника на диван. Через минуту вбежал Ганс, за ним Иоахим. У доктора не было с собой фонендоскопа, поэтому он только проверил пульс и послушал сердце.

— Подготовьте машину. Больного необходимо отвезти в больницу.

— Доктор, это что-то серьезное? — произнес слабым голосом полковник.

— Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Я только позвоню в больницу, чтобы приготовили место, — сказал Иоахим и вышел в соседнюю комнату. Поддерживая полковника под руки, Ганс и консул проводили его в машину.

— Господин доктор, лечение полковника может иметь большое значение для вашей карьеры. Мы обо всем будем сообщать в Берлин, — сказал Иоахиму Ганс.

— Для меня значение имеет только то, что больному нужна помощь. Я — врач.

Машина поехала в сторону больницы.

* * *

В тот вечер Марта в первый раз почувствовала себя настоящей хозяйкой дома. После того как полковнику стало плохо, гости начали расходиться. Марте пришлось одной их провожать. Когда ушел последний из гостей, раздался телефонный звонок. Она подняла трубку и растерялась. Звонил Вильям.

— Добрый вечер, говорит Мистер Зингер, — представился он.

Марта не могла произнести ни слова.

— Почему ты не отвечаешь? Ты одна?

— Да.

«Чего он хочет от меня?» — подумала Марта.

— Я целую вечность тебя не видел. Тосковал по тебе, по твоему голосу, по твоему чудесному, милому лицу. По тебе всей. Сейчас я подумал, что, если не увижу тебя, сойду с ума.

Марта облегченно вздохнула. Она ожидала, что Вильям будет ее шантажировать. Угрожать компрометацией.

— Я прошу тебя, очень прошу, не звони мне больше, — сказала она.

— Может быть, встретимся? — предложил он.

— Я тебе советую, откажись от телефонных звонков. О встрече не может быть и речи. Это конец. — Она старалась придать своему голосу решительные ноты. — Слушай, я тебе скажу откровенно. Это правда, что я назло тебе вышла замуж за Ганса. Но теперь я его полюбила. Это было нелегким делом. Мне пришлось много настрадаться, прежде чем примириться со случившимся.

— Веришь ли ты в то, что говоришь? Ты внушаешь себе это. Может быть, ты это делаешь, чтобы сделать мне больно?

— Нет, Вильям, правда, нет. Он меня любит, у меня теперь дом… Кажется, я беременна. Поэтому, я прошу тебя, будь джентльменом и оставь меня в покое. Не разрушай моей жизни во второй раз. Я хочу быть только женщиной и женой.

Вильям заколебался и спустя мгновение сказал:

— Конечно, ты имеешь на это право.

— Спасибо, что ты меня понял, — с явным облегчением произнесла Марта.

— А я все-таки буду ждать твоего звонка. Помни, что мой дом всегда для тебя открыт. Скажу прямо: я жду тебя.

— Спасибо. Ты ведь знаешь, что я не воспользуюсь приглашением.

— А может быть…

— Спокойной ночи, — сказала Марта и положила трубку.

«Все прошло хорошо. Он на самом деле вел себя по-джентльменски», — подумала Марта. Когда она села за стол, взгляд ее невольно задержался на их с Гансом свадебной фотографии. «Действительно ли я счастлива?» — задумалась она.

* * *

В резиденции Витгенштейнов царила тишина, и только в комнате Марты горел свет. Наргис почувствовала, что подходящий момент наступил, и направилась на чердак, в помещение для слуг, осторожно ступая по лестнице. Дорогу она знала наизусть и могла идти на ощупь. В руках у нее была пачка листовок, которые она, как всегда, собиралась спрятать на чердаке. Внезапно девушка заметила нечто, возбудившее ее любопытство. Сквозь маленькое окошко она увидела Августа и Кристину, которые внимательно оглядывались вокруг у задней стены дворца. Кристина держала в руках большую корзину, потом вдруг исчезла в зарослях винограда, как раз в том месте, где был вход в подвал. Август же украдкой вернулся в дом. Через минуту он вышел с собакой и направился к воротам. «Что здесь происходит? Почему они так странно себя ведут?»

Через несколько минут Август вернулся, но уже один, без собаки. Он спрятался около живой изгороди и все время смотрел на часы. Вскоре появилась Кристина, но уже без корзины. Вместе, постоянно оглядываясь по сторонам, они вернулись в дом. Почти в то же время перед резиденцией остановился автомобиль. Из него вышел Бахман и направился прямо в свои комнаты. «С какой целью ночью Кристина пробиралась в подвал? Что ее муж сделал с собакой?» — размышляла Наргис и, крайне заинтересованная, решила при первой же возможности выяснить причину загадочного поведения супругов Витгенштейн.

* * *

Ганс открыл дверь своим ключом. Марта еще не спала, ждала мужа. Первое, что она увидела, был портфель полковника, который Ганс принес из больницы. Она поинтересовалась здоровьем их высокого гостя.

— Я боялся, что будет хуже. Состояние предынфарктное, ослабла сердечная мышца. Это не очень опасно.

— Слава богу, — вздохнула Марта. — Полковник останется в больнице или вернется сюда?

— Останется дня на два, на три. Для наблюдения. О нем позаботится доктор Иоахим.

— Ну, если доктор Иоахим, то мы можем быть за него спокойны. Это прекрасный врач.

— Да, — неохотно подтвердил Ганс. — Только вот… — Он не докончил фразы.

— Что такое? — спросила Марта.

— Ничего. Ничего…

— Я приготовлю тебе ужин.

Ганс спрятал портфель полковника в ящик своего стола и старательно запер дверцу на ключ. Когда он вернулся в столовую, ужин уже ждал на столе.

— А ты уже ела?

— Нет, я ждала тебя.

— Поужинаем вместе, — сказал Ганс, садясь за стол.

— Я не голодна, но люблю сидеть с тобой, когда ты ешь. Почему ты такой беспокойный, взвинченный? — заботливо спросила она.

— Ах, не стоит об этом!

— Не стоит так не стоит. У нас есть о чем поговорить кроме работы. Улыбнись, пожалуйста, улыбнись. Я так люблю, когда ты улыбаешься.

— Слушай, ты, кажется, шила платье жене английского консула?

— Зачем ты спрашиваешь? Ты же прекрасно знаешь об этом.

— Они знают, что ты моя жена?

— Но ведь все об этом знают. Кажется, я не тайно выходила за тебя замуж? — сказала развеселившаяся Марта.

— Ты не так меня поняла. Я думал о том, не пробовали ли они потянуть тебя за язык, расспрашивать обо мне, о моей работе.

— Мы, кроме как о тряпках, ни о чем не разговариваем. Когда один раз с ней был ее муж, он только о том и говорил, как англичане помогают Ирану и как они нас любят. Известная песенка.

— Вот именно. Это может быть только начало. Мы должны предусмотреть любой их следующий шаг. Следовало бы их опередить.

— Я не понимаю, о чем ты. Дорогой мой, я действительно не подхожу для таких вещей. Хочу быть твоей хорошей, любящей женой. Надеюсь, ты не сомневаешься, что я очень стараюсь быть такой? Прошу тебя, прекратим это раз и навсегда, хорошо? А теперь скажи: ужин тебе понравился?

— Он был превосходен.

— Ну, тогда идем спать… — игриво прошептала Марта и прижалась к мужу. Он взял ее на руки и, улыбаясь, понес в спальню.

Весь дом постепенно погружался в сон, только Август вертелся в постели. Наконец он встал и закурил сигарету. Кристина тоже проснулась.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего.

— Ты раздражен.

— Нет. Я же сказал — ничего.

— Что с тобой происходит? Тебя настолько вывело из равновесия убийство какой-то дурацкой собаки?

— Не знаю, дурацкой ли. Убийство животных всегда возбуждало во мне отвращение. А эта собака была такой верной, все время ходила за мной.

— О господи, как вы, Витгенштейны, похожи один на другого! Тот, внизу, постоянно обливается одеколоном, поскольку ему всюду мерещится трупный запах, а тебя мучает совесть из-за убийства собаки!

— Одеколоном?

— Да. Розовым.

— Зачем он это делает?

— Ты не слышал? Я же тебе говорила: он всюду чувствует смерть. Говорит, что его тело пахнет трупом. И этот человек должен был быть героем, солдатом! Убийство врага — это ведь солдатский долг. Так было всегда. А он только видит труп. Витгенштейны! Нежные, утонченные господинчики. А когда надо действовать, так сразу удирают. Погаси сигарету, меня мутит. Господи, когда же кончится этот кошмар? А куда ты его выбросил?

— Кого?

— Пса.

— В реку… Завтра все будут спрашивать, куда он исчез.

— К черту! Ты первый должен спрашивать, куда делась собака. Потом все забудут. Подумай лучше о Генрихе.

— Да, ты права.

Во всем доме царила тишина, только издалека доносились голос Марты и грубоватый смех Ганса.

— О господи! — сказала Кристина. — А если они его найдут? От одной только мысли у меня мурашки по коже бегут. Я с ума сойду. Там, на столе, стоит бутылка. Налей мне стаканчик.

— Ты слишком много пьешь.

— Пуританин нашелся! Я сама себе налью. — Она встала с постели.

— Оставь… — уговаривал ее Август.

— Отойди! — крикнула Кристина. — Лучше сам возьми себя в руки. — Она быстро опорожнила стакан.

На следующий день за завтраком, как и боялась Кристина, Маргит опередила Августа:

— Что-то нашего пса не видно…

— Он был с вами вчера на прогулке? — быстро спросила Кристина.

— Был и вернулся.

— Найдется. Наверное, увязался за какой-нибудь сучкой, — вмешался в разговор Август. Маргит повернулась к Наргис, которая кормила Карла:

— Попозже поищите собаку.

— Хорошо, ваша милость, — ответила Наргис и вспомнила виденное ночью. Но не произнесла ни слова — она решила самостоятельно попробовать пролить свет на эту таинственную историю.

Затем Маргит обратилась к Августу:

— Этот Бахман еще долго намеревается жить в нашем доме?

— Они пока не нашли себе подходящей квартиры, — ответил Август.

— А ищут?

— Дорогая моя, — произнес Август, — разве они нам мешают?

— Отец вернулся домой, — сказала Маргит решительным тоном. — Я хочу, чтобы мы жили так, как раньше.

— Но ведь Карл… — начал Август, но Маргит не дала ему договорить:

— Неважно. Достаточно того, что он здесь.

— Хорошо, я поговорю с ними.

Дочь барона не понимала, что, затрагивая эту на первый взгляд столь незначительную проблему, она играет с огнем. Борьба между абвером и Интеллидженс сервис усиливалась. Ганс, Август и Кристина находились в самом центре этой игры. Трагической фигурой на этой доске кроме Маргит была Марта. С той лишь разницей, что Маргит помимо своей воли и совершенно не понимая этого оказалась одним из основных действующих лиц, тогда как Марта хотя и смутно, но понимала, в чем дело, и желала как можно быстрее порвать с этими опасными связями. Но было уже слишком поздно.

В тот день жена английского консула ждала Марту, которая должна была принести заказанное платье на примерку. Но это был только предлог, на самом деле прихода жены Бахмана ожидали сам английский консул и Вильям. Консул закурил толстую сигару, сильно затянулся и обратился к Вильяму, который мелкими глотками потягивал виски:

— Тебе не кажется, что Бахман следит за нашими действиями, а твоя иранка действует по его указаниям?

— Речь идет о телефонном разговоре?

— Да, именно о нем.

— Нет, я ее хорошо знаю. Она была откровенна. И больше слушала голос сердца, чем разума. Все иранцы таковы. В конце концов, если было бы иначе, она ничего не сказала бы.

— Да, ты прав. Это был бы удобный случай — воспользоваться твоим предложением. Ганс мог бы только мечтать об этом.

— А может быть, принять нашу первую версию о том, что Бахман попросту любит ее и женился, чтобы добиться влияния в местной иранской среде? Точно так же поступил Карл фон Витгенштейн. Ведь в Тебризе у немцев есть даже собственный квартал, и они заключили множество смешанных браков. Это старая тактика.

— Да, возможно, ты и прав. О, идет твоя иранка, — сказал консул, глянув в окно. Он взял со стола несколько фотографий Марты с Вильямом, сложил их, словно колоду карт, и спрятал в карман. Погасил сигару и сказал Вильяму: — Ты и дальше будешь изображать верного и влюбленного. А я буду плохим, — прошептал он и вошел в комнату, где его супруга примеряла новое платье.

Как только жена вышла, консул подошел к Марте и, ни слова не говоря, показал ей несколько фотографий. На одной из них Марта прижималась к Вильяму, на другой целовала его в автомобиле, на третьей они под руку стояли на фоне мавзолея Хафиза…

— Узнаете? — спросил консул, внимательно наблюдая за ее реакцией.

В первый момент она онемела, но тут же взяла себя в руки.

— Господин Вильям, — продолжал консул, — ничего не знает об этих фотографиях. Их сделали мои люди. Я хочу, чтобы вы, как и раньше, работали на нас, поставляли нам информацию. Лучше всего было бы передавать ее при встречах с моей женой.

Марта демонстративно сделала вид, что ничего не слышит.

Закончив примерку, она сказала супруге консула:

— Через неделю платье будет готово. А вы, — обратилась она к консулу, — можете сделать с этими фотографиями все, что хотите. Для шпионажа я не гожусь.

И попрощалась холодно, но вежливо.

— Ну и что? — спросил после ее ухода Вильям.

— Ничего не получилось. Она отказала, понятия не имею, в чем дело. Может быть, это игра, а может, она попросту такой человек.

— Я же говорил, — произнес Вильям. — Она импульсивная, повинуется голосу сердца. Ничто не заставит ее быть покорной.

— Но она сказала жене, что платье будет готово через неделю. Так что калитка еще открыта. Может быть, это только хитрость?

— Мне кажется, что мы оба перед ней бессильны. Но думаю, что нам следует терпеливо ждать и не слишком нажимать. Силой здесь ничего не сделаешь.

* * *

В тот вечер Марта и Ганс пили вино и слушали музыку по радио. Марта ожидала удобного момента, чтобы сообщить мужу, что ждет ребенка, Наконец она взяла его за руку и прижалась к нему.

Бахман притянул ее к себе.

— Иди… Иди сюда, сядь ко мне на колени, — попросил он. — Что у тебя есть хорошего для меня? — ласково спросил он.

— Угадай! — сказала она упрямо. Ганс вполголоса запел популярную песенку:

Старая мудрая сова на дереве сидела,
А чем меньше говорила, тем больше знала,
И чем меньше говорила, тем больше слыхала.

А моя сова была сегодня в доме консула, — добавил он.

— Неужели ты следил за мной?

— Ревность. Надеюсь, ты не удивляешься, что я хочу знать о каждом шаге моей любимой жены. Скажи, что тебе предложили в этот раз?

— Господин консул показал мне несколько фотографий, еще гимназических времен, когда я училась шить на зингеровской машинке. Представитель этой фирмы, некий господин Вильям, занимался с нами. Он любил фотографировать. Несколько раз он фотографировался со мной, да и не только со мной. И представь себе, сегодня консул пытался меня шантажировать. Сказал, что пошлет тебе эти фотографии, если я не соглашусь с ними сотрудничать.

— Ах так! И что же ты ответила на это?

— Сказала, что пусть делает с ними, что хочет. Я чиста.

— Что это за снимки?

— Обычные фотографии, сделанные на экскурсиях по Ирану. Ничего особенного.

— Чего же они хотели добиться, посылая мне эти снимки?

— Это обыкновенный шантаж. Они, наверное, хотят дать тебе понять, что я вроде бы с ними сотрудничаю, а за тобой шпионю.

— Понимаю. Насколько мне известно, ты очень нравилась Вильяму.

— Он ухаживает за многими девушками.

— Но ты ему нравилась больше всех, правда?

— Это было так давно.

— А позднее он тоже интересовался тобой?

— Мои родители настолько ненавидят англичан, что я даже не осмеливалась встречаться с этим человеком. Он ведь работает на британскую разведку.

— Когда ты встретишься с супругой консула?

— Через неделю я должна принести ей готовое платье?

— Любимая! Они наверняка повторят те предложения! И ты должна их принять!

— Как это?

— Послушай! Тебе следует как-то возобновить роман с этим Вильямом. Скажи ему, что разочаровалась во мне, что я не стопроцентный мужчина, что оказался педерастом или что-то в этом роде. В конце концов, можешь сказать все что угодно. Он должен поверить, что ты все еще его любишь. Это очень важно. Ты должна завоевать его доверие.

— Ты соображаешь, что говоришь?! Ты попросту толкаешь меня к нему в постель! — Марта не скрывала обиды.

— Ох, дорогая, ты же знаешь, что происходит. Ведь идет война.

— Какое мне дело до войны? Это ваши дела.

— Что ты сказала? До сих пор я думал, что у нас общие идеалы, ведь наша победа в войне с Англией — это и ваша победа. Наши солдаты умирают также и за то, чтобы освободить твою страну и вернуть ей ее прежнее величие.

— Я беременна.

— От этого надо избавиться.

— Что?! — Марта побледнела.

— Теперь не время рожать детей. Мы должны действовать. Ты будешь рожать тогда, когда твоя страна станет свободной и мы введем в ней наш порядок.

Разговор супругов прервал резкий телефонный звонок. Ганс вышел в соседнюю комнату и поднял трубку. Марта была в отчаянии от того, что она услышала.

Через минуту Бахман вернулся и сообщил:

— Приеду утром. Прошу тебя, подумай над тем, что я сказал. Только без истерик, хорошо? Ну, не печалься. Я с тобой. Сейчас мы солдаты, только тихого фронта, понимаешь? Наше задание не менее важно, чем у фронтовиков. Будь стойкой! — Он поцеловал ее и вышел из дома.

Марта долго сидела неподвижно, потом разразилась рыданиями. Когда немного успокоилась, почувствовала головокружение. Побежала в ванную, у нее началась рвота. Она умылась холодной водой. Посмотрела на полку — там лежала бритва Ганса. С минуту Марта размышляла, затем решительным движением схватила бритву и вытянула руку перед собой. Посмотрела на сплетение вен у локтя и почувствовала, что храбрость покидает ее. По щекам снова потекли слезы. И внезапно ей в голову пришла мысль.

«Я перехитрю вас, господа из абвера и Интеллидженс сервис», — подумала она. Она вспомнила первую строчку песенки Ганса и громко сказала:

Старая мудрая сова на дереве сидела…

Марта побежала в комнату Ганса и попробовала открыть ящик стола, куда ее муж спрятал портфель полковника. Довольно долго она ковырялась шпилькой в замочной скважине, и наконец замок открылся. Она вынула портфель, заглянула внутрь. Увидела какие-то материалы с грифом «Совершенно секретно». Прочитала название: «Директивы к операции «Амина».

Она быстро просмотрела документы, записала детали секретной инструкции и положила, портфель на место, Спрятав свои заметки, налила большой бокал вина и до дна выпила.

На следующее утро, когда Маргит садилась в машину, чтобы ехать в больницу, к ней подошла Марта и спросила:

— Я не могла бы поехать с вами в город?

— Конечно, прошу вас, — сказала удивленная дочь барона.

Когда они выехали на широкую аллею, Марта обратилась к Маргит:

— Я хочу кое о чем вас попросить…

— Слушаю…

— Я должна избавиться от беременности.

— Это требование господина Ганса?

— Нет, это моя личная просьба.

— А вы отдаете себе отчет, что после этого можете никогда уже не иметь детей?

— Тем лучше. Не время рожать детей, когда живешь среди волков.

— Не понимаю, почему вы так думаете.

— Вы выполните мою просьбу?

— А вы хорошо все обдумали?

— Да, обдумала.

— А если я скажу — нет?

— Тогда я обращусь попросту к знахарке.

— Чтобы она искалечила вас! Когда вы хотите это сделать?

— Хотя бы сегодня.

Выезжая на главную улицу, они увидели садовника. Маргит остановила машину, выглянула в окошко и спросила:

— Нашелся?

— Нет, ваша милость, я всюду искал. Словно сквозь землю провалился.

— Он должен найтись, — сказала Маргит, отъезжая.

Садовник устало присел на скамейку рядом с Наргис, которая перебирала бобы. Он только что вернулся из города.

— Ох, эти европейцы! Любят собак, словно собственных детей, — вздохнул он. — Большое дело — собака! Наверняка удрала, а они делают из этого трагедию. Спрашивают, спрашивают… Я весь город обыскал. Люди надо мной смеялись. Столько собак бегает по улицам, говорят, возьми себе любую. А они — нет. Откровенно говоря, я даже рад, что нет этой псины. Загадила весь дом. И в молитве мне мешала…

Слушая садовника, Наргис снова вспомнила странное поведение Кристины и Августа в предыдущую ночь. Она отнесла бобы в кухню, выбросила шелуху и решила проверить, что же там такое, в этом таинственном подвале. Дома как раз никого не было. В тот день Август и Кристина, что случалось довольно редко, поехали вместе в город. Наргис пошла в гараж, из висевшего на стене ящика достала связку запасных ключей и быстро побежала к дверям в подвал. Перепробовала несколько ключей, пока один не подошел. Девушка открыла дверь и по ступенькам спустилась вниз. Она оказалась в большом темном коридоре, заставленном старой мебелью. Наткнулась на следующую дверь, закрытую на два засова. Тихонько отодвинула их и осторожно отворила дверь. Помещение освещал огонек керосиновой лампы. Внимание Наргис привлек прежде всего большой рисунок на стене.

На картине было изображено огромное поле, полное грязи, смешанной с кровью. Из нее выступали человеческие лица. Особенно выразительными были глаза. В одних была мольба, в других — страх, в третьих — равнодушие, смирение, гнев. На губах словно застыл крик отчаяния. На втором плане виднелись разлагавшиеся трупы и руины сожженных домов. На небе сверкали молнии, складывавшиеся в зловещий знак свастики.

Ошеломленная, Наргис огляделась и увидела несколько полотен уже с иным настроением: освещенный солнцем заснеженный лес, цветы, отражавшиеся в ясной глади воды… Здесь преобладало солнце — символ жизни… Удивленная, Наргис заметила, что помещение служит не только складом картин, но оно снабжено всем, что необходимо для долгого пребывания в нем: кровать, керосинка, кухонная утварь, старый шкаф.

Внезапно из-за шкафа вышел мужчина. У него была длинная борода, густые, до плеч волосы; он был очень худ, а сейчас к тому же испуган. Пораженная, Наргис отступила назад и хотела бежать, но голос неизвестного задержал ее:

— Наргис, ты не узнаешь меня? Это я, Генрих, сын Августа Витгенштейна.

— Как это?.. Ведь…

— Это я! Посмотри на меня!

— Да… Теперь узнаю глаза, те самые… — произнесла Наргис, постепенно приходя в себя.

— Сейчас день или ночь?

— Скоро полдень.

— Светит солнце?

— Да, светит… — ответила девушка, внимательно приглядываясь к Генриху.

— Где я нахожусь?

— В подвале, под домом. Ваш дядя когда-то строил тут для себя летнее помещение, но не успел закончить.

— Это правда, что Ширин здесь нет?

— Да, ваша милость, она уже давно уехала, еще до случая с господином бароном.

— До случая? Значит, она ушла не потому, что дядя Карл был парализован?

— Нет, ваша милость.

— Ты уверена?

— Да, ваша милость. Она не бросила бы своего мужа в таком состоянии.

— Да, ты права. А ты не знаешь, почему она уехала?

— Вы, наверное, лучше знаете почему.

— О господи! Она сдержала слово! Слушай! Она сказала тебе, где она? Ты наверняка знаешь, куда она направилась.

— Точно не знаю, но постараюсь ее найти.

— Боже мой! Ты просто чудо! Как получилось, что ты здесь оказалась?

— Совершенно случайно.

— Так значит, никто об этом не знает?

— Нет, ваша милость.

— Это очень важно. Никто не должен знать, что ты тут была, особенно мои родители. Почему ты так на меня смотришь? Может быть, от меня пахнет? Впрочем, здесь все пахнет падалью, — сказал Генрих и, взяв флакон одеколона, смочил себе лицо и руки. Потом обрызгал одеколоном пол.

— Нет, ваша милость, здесь ничем таким не пахнет, только я от самого входа почувствовала запах одеколона.

— Это хорошо. Хорошо. Но иногда я чувствую эту мерзкую вонь. Нет, не от того, — добавил он, глядя на стену с панорамой побоища. — Это только картина. Видишь те глаза? Они все время следят за мной, везде. Даже во сне я вижу их. Мне пришлось стрелять в них с близкого расстояния. А они ждали смерти, потому что не могли убежать. Это были раненые, дети, женщины, мужчины, старые и молодые. Да, я, немец, представитель самой чистой расы, имел право это сделать. Потому что они ведь не были людьми, они были только человекоподобными поляками. Ты знаешь, что такое война? Чтобы оправдать войну, выдумали идиотскую теорию расизма, лишь бы убивать, убивать, убивать! — говорил он страстно. — Убийство стало для них жизненной необходимостью и гордостью. Не смотри так на меня, я не сумасшедший.

— Я должна уже идти. В любую минуту могут вернуться господа.

— Кажется, здесь живет Ганс Бахман с женой?

— Да, ваша милость. Госпожа Маргит недавно привезла господина барона из больницы. Я приду к вам, как только что-то узнаю. Вам что-нибудь нужно?

— Нет, у меня все здесь есть. Моя мать приходит ко мне ежедневно, иногда через день, но я никогда не знаю, в какое время суток. Я думаю, поздно вечером или ночью. Тебе придется следить за ней и приходить сразу после ее визита. Тогда есть гарантия, что она появится по крайней мере через двадцать четыре часа.

— Хорошо.

— А ключ? У тебя есть ключ?

— Да, я его подобрала. Это мой собственный. А теперь до свидания.

Наргис уже хотела уходить, когда Генрих разразился резким сухим кашлем.

— Вам действительно ничего не нужно? Может быть, молока? Я помогу вам.

— Нет, нет. У меня все есть. Она мне все приносит.

Наргис старательно заперла дверь и вернулась во дворец. Проходя через салон, она взглянула на висевший на стене ковер с портретом Генриха, улыбнулась. «Ты увидишь свою Ширин, увидишь», — сказала она себе.

В ТЕНИ ГРОБНИЦЫ

Ганс Бахман вышел из коляски на огромной, окруженной высокими деревьями площади. Обменялся несколькими словами с извозчиком, велел ему ждать и пошел в сторону святилища. На нем была рубаха без воротника, какие носят в Иране, обычный костюм; похожая на тюбетейку круглая шапочка прикрывала только верх головы. В руках у него были четки из сандалового дерева. У здания его встретил плечистый мужчина с бритой головой — сторож святилища.

— Прошу за мной, — произнес он звучным низким голосом. Они перешли во двор поменьше, куда выходили двери из маленьких келий, принадлежащих муллам. Сторож ввел Ганса в келью, предназначенную для мусульманского духовенства. Там его ожидал среднего роста мужчина, стриженный ежиком, в одежде курда. Сторож вышел, оставив их одних.

— Ты Макс? — спросил Ганс, внимательно присматриваясь к незнакомцу.

— Да, это я собственной персоной, — ответил мужчина. Ганс улыбнулся и назвал пароль, четко, с нажимом произнося каждое слово:

— «Тебе передает привет семья Курта…»

— «А Эрика?» — спросил Макс.

— «Эрика приедет через двадцать один день», — сказал Бахман, пожал руку «курду» и сказал по-немецки: — Я именно таким тебя и представлял. Тебе идет эта одежда.

— В нашей работе ко всему можно привыкнуть — не так давно я был греком, теперь могу побыть и курдом.

— Что там у вас? — спросил Ганс.

— Плохо.

— Но ведь иракское духовенство провозгласило «джихад». Священная война против англичан — это вода на нашу мельницу.

— Да, но люди не поддерживают Гайлани так решительно, как нам бы этого хотелось. Армия осталась изолированной. Наши планы продлить гражданскую войну хотя бы на несколько месяцев нереальны.

— Почему люди не поддерживают наше правительство? Ведь они сами начали восстание.

— Ты спрашиваешь, словно сам не знаешь. Когда началось восстание в Ираке, Гайлани не поддержал народ. Да и мы тоже. Он испугался массовости выступлений. Начал в зародыше душить выступления рабочих. И вот результаты.

— Ты говоришь так, словно желаешь красной революции.

— Дело не в этом, Ганс! Этого мы тоже опасаемся. Однако сейчас армия осталась совершенно одна, она утратила поддержку народа, необходимую для решительного отпора англичанам. А они наступают, подходят уже к Багдаду. Если не придет помощь из Ирана, Гайлани проиграет.

— Ничего из этого не получится, к сожалению! Шах отказал в помощи, и, похоже, он не хочет вмешиваться в дела Ирака.

— Почему не хочет? Боится англичан?

— Во всяком случае, он осторожен.

— Ты знаешь, что мы упускаем прекрасную возможность?

— Наши возможности здесь, в Иране. И здесь нам нельзя допустить ни малейшей ошибки.

— Как можно идти рука об руку с шахом, когда он всего боится? Думает только о собственной шкуре.

— О нет! Ведь шах не поддался нажиму англичан. Великобритания официально потребовала удаления наших многочисленных специалистов, а шах отказал. Так что у нас свободные руки. Мы делаем то, что хотим.

— А что будет с Ираком?

— Старайтесь максимально протянуть гражданскую войну, а потом партизанские действия против англичан. Чем дольше, тем лучше. Если это не удастся, следует перебросить Гайлани в Иран, конечно с его приближенными. Отсюда мы вышлем их, скорее всего через Турцию, в Берлин.

— Так, значит, решение уже принято?

— Да. Теперь возвращайся и, если будет что-то новое, немедленно сообщи. Связь со мной тем же способом, что и всегда, — закончил разговор Бахман.

Макс вышел первым. Проходя через двор, Ганс издали увидел Маргит, разговаривавшую со старым заклинателем змей. Пораженный, Бахман спрятался за столб, ожидая, пока баронесса завершит разговор и уйдет. Потом он подошел к заклинателю.

— Чего она хотела?

— Это немка, врач, — ответил старик.

— Я спрашиваю, чего она хотела? — резким тоном повторил Бахман. Одновременно он вынул из кармана несколько банкнот и протянул их старику.

— Она расспрашивала о змее. Даже показывала мне фотографию, знаете, той, что мы поймали в пустыне.

— И что? Тоже хотела научиться ловить?

— Откуда я знаю? Может, и хотела. Что-то в этом роде.

— А откуда она о тебе узнала?

— Кажется, была в монастыре, у дервишей, и там ей кто-то сказал, где меня искать.

— О чем она еще спрашивала?

— О многих вещах… О повадках этой змеи, о том, поддается ли она дрессировке…

— О чем еще? Говори!

— Ну… — ответил, почесывая в голове, старик. — Спрашивала о вас.

— О ком конкретно?

— О немцах спрашивала. Ведь она, кажется, вас не знает. Так, вообще спрашивала. А может быть, и о вас тоже, — добавил он с хитрой улыбкой.

Ганс почувствовал, что старик чего-то недоговаривает. Но самое важное он уже знал.

Когда Ганс вернулся в город, солнце медленно склонялось к западу. Он остановил извозчика на одной из боковых улочек и расплатился. Подождал, когда извозчик отъедет, и только тогда перешел на соседнюю улицу, где оставил свою машину. Сел в автомобиль, переоделся и поехал в сторону резиденции Витгенштейнов.

* * *

В тот вечер Наргис, как обычно после ужина, внимательно наблюдала за Кристиной и Августом. Уже несколько вечеров она ждала подходящего момента, чтобы навестить Генриха. На этот раз ей повезло. Когда стемнело, Витгенштейны направились в сад. Август снова крутился поблизости от входа, а Кристина исчезла за дверью, увитой виноградом. Наргис подождала, пока они вернутся, и только тогда направилась к Генриху. Он с нетерпением ждал ее.

— Заходи! Я думал, что ты уже не придешь, — сказал он. — Располагайся, садись. Ты видела Ширин?

— Будьте же терпеливы. Сначала мне нужно найти связного. Я уже позаботилась об этом.

— Какого связного?

— Но ведь кто-то же должен проводить вас к госпоже Ширин? Пустыня так велика, как вся ваша страна, только живет там немного людей.

— А когда появится этот связной?

— Они приходят время от времени, продают овчины. Наверняка кто-то появится.

— Может быть, это Хасан?

— Вы его знаете?

— Да, это знакомый Ширин.

— Я как раз его жду.

Наргис все время говорила тихо, беспокойно оглядываясь на дверь.

— Не бойся. Видишь, двери покрыты материалом, который не пропускает звук. Я иногда кричу во сне, и они испугались, что кто-нибудь меня услышит. Ведь они держат в тайне, что я жив.

— А вы знаете, в салоне висит ковер с вашим изображением. Его соткали на нашей фабрике.

— Знаю. Мать мне говорила. Именно этого она не могла мне простить — что я не погиб как герой. Может, хочешь выпить свежего молока? Мне сегодня принесли.

— Может быть, вам налить?

— Нет-нет, это ты мой гость. Могу тебя и вином угостить. У меня есть. Хочешь?

— Нет, благодарю вас.

— Ну тогда возьми фрукты и шоколад. Попробуй, это вкусно.

— Спасибо, но это я должна вам что-то принести. Сядьте. Скажите мне, как случилось, что вы оттуда убежали?

— Ты слышала когда-нибудь, чтобы кто-то дезертировал из победоносной армии, вооружение которой во много раз лучше, чем у противника? Ведь эта армия продолжает завоевывать Европу! Я не был ранен, смерти тоже не боялся, попросту сказал: нет! Для этого тоже нужна отвага. В Польше мы заняли какую-то деревню. Наш командир приказал собрать на площади всех ее жителей — мужчин, женщин и детей, построить в шеренгу и расстрелять. Знаешь за что? Только за то, что они прятали польских солдат. А ведь те люди не представляли никакой угрозы для наших танков, самолетов… Мне приказали добивать тех, кто остался жив после расстрела. Я ненавижу войну, но понимаю, что если уж пришлось воевать, то нужно идти до конца, но то, что нам приказали делать, не было сражением. Это было избиение людей, уничтожение народа, убийство невинных. Тогда я сказал себе: довольно, я не буду убийцей. Решил дезертировать. Кое-кто тоже думал так же. Но они боялись. А мне уже было все равно. Я решил рискнуть. Рядом со мной упал смертельно раненный снарядом солдат. Лицо его было так изуродовано, что родная мать бы не узнала. Я взял документы погибшего, ему в карман сунул свои. И так официально я «погиб» на войне. Верховное главнокомандование вермахта известило, что Генрих фон Витгенштейн пал на поле славы.

Наргис с огромным волнением слушала Генриха. Когда он замолчал, она задумчиво сказала:

— Как хорошо, что у нас нет войны.

— Мне не хочется тебя огорчать, но все знаки на небе и на земле указывают на то, что она рвется и сюда.

— Сюда?

— Конечно. Понимаешь, шаху мерещится Великий Иран, и он рассчитывает, что Гитлер поможет ему осуществить его планы. А фюреру это на руку. Тысячи иранцев пойдут на резню только для того, чтобы третий рейх захватил иранскую нефть.

— Это страшно, — сказала Наргис.

— Они уже готовятся. Я сам видел, как собирают оружие. Ты думаешь, так трудно начать войну? Достаточно ничтожного повода… — Генрих внезапно раскашлялся.

— Выпейте горячего молока. — Наргис наполнила стакан.

— Спасибо. Это пройдет. Послушай! В следующий раз принеси мне горсть зерна, прямо с поля, чтобы оно пахло солнцем. Мне так этого не хватает — солнца. Поэтому в последнее время я его и рисую.

— Скоро у вас его будет много. А мне уже, пожалуй, пора, — сказала девушка, поглядывая на дверь.

— Не беспокойся. Сегодня они уже не придут. Ах, ведь я и забыл: ты завтра должна рано встать на работу, а сейчас уже ночь, да?

— Да, поздняя ночь. Надеюсь, что в следующий раз я вам принесу добрые вести. Спокойной ночи! — сказала Наргис, направляясь к выходу.

— Запомни: горсть зерна с поля.

— Хорошо, спокойной ночи!

— Мне все равно. Здесь нет ни ночи, ни дня. До встречи, — сказал Генрих, но Наргис уже этого не слышала.

На следующее утро в столовой Наргис, как обычно, кормя барона, украдкой поглядывала на Августа и Кристину. Молчаливые и испуганные, они сидели за столом. Это были уже не те высокомерные господа, которых она видела, когда начинала работать в резиденции. Тогда они были уверены в себе, окружены богатством, пришли из сказочного для простой иранской девушки мира. Сегодня она видела маленьких, отупевших от страха людей.

В тот день Маргит немного опоздала на завтрак. Сев за стол, она обратилась к Августу:

— Вы не хотели бы, дядя, посмотреть местные религиозные обряды? Кажется, они очень интересны.

— Где?

— Недалеко отсюда, за городом, находится священное место, там гробница потомка имама.

— Не знаю, так ли это интересно на самом деле… — Август не успел закончить фразу — в столовую вошел Ганс Бахман и начал говорить с порога:

— Извините, если помешал, я хотел только сообщить, что доставили эти картины из консульства. Если у вас есть время, то после завтрака их можно посмотреть.

— Вы знаете, — обратилась к Гансу Маргит, — я предложила дяде поехать посмотреть местные религиозные обряды. Говорят, вы прекрасно знаете персидские обычаи. Не могли бы вы быть нашим гидом?

— Охотно. Когда?

— Хотя бы сегодня.

— Нет. Предлагаю послезавтра. Это как раз день смерти имама, которого убили много лет назад. Это будет кульминационный момент обрядов. Стоит посмотреть.

— Значит, поедем послезавтра. Хорошо, дядя?

— А вы не боитесь этих дикарей? — вмешалась Кристина.

— Ах, мадам, — сказал Ганс, — наступит день, когда руками именно этих людей мы обеспечим здесь новый порядок, мир и цивилизацию.

— Так, значит, договорились? — заключила Маргит.

— Конечно, я к вашим услугам, — вежливо ответил Бахман и обратился к Августу: — Вы не зайдете ко мне, барон?

После завтрака осмотрели больше десятка привезенных картин. Несколько полотен маслом были выполнены по мотивам старогерманских мифов, другие, исполненные в манере примитивного символизма, являли собой апофеоз немецкого национализма.

— Предлагаю присоединить к ним несколько картин вашего сына и организовать посмертную экспозицию. Тогда и волки будут сыты, и овцы целы, — говорил Ганс.

Август слушал, погруженный в свои мысли. Наконец он произнес, виновато глядя на Бахмана:

— Вы знаете, Маргит изъявила желание, чтобы вы переселились в вашу прежнюю квартиру.

— Вы тоже этого желаете?

— Ну что вы! Вы нам не мешаете, как раз наоборот. Но пока у нее решающий голос.

— Я думаю, что здесь дело не в том, где мы живем, а в чем-то ином.

— Не понимаю.

— Знаете, барон, почему она пригласила меня и вас посмотреть эти обряды?

— Говорите ясней. — Август вопросительно взглянул на Ганса.

— Это часть следствия, которое она ведет. И касается того случая с ее отцом. Как-то она с вами беседовала об этом, помните? Ваша племянница разговаривала с Мартой, потом с садовником, а потом с ординатором психиатрического отделения. Узнала о связи между мной и санитаром, разнюхивала что-то на фабрике, потом отыскала дервиша, которого расспрашивала о ядовитых змеях, и даже добралась до святилища, где говорила с заклинателем.

— Откуда вы это знаете?

— Я оказался там случайно и видел, как она разговаривала с заклинателем, а потом сам с ним поговорил. Она узнала, что к нему приходили иностранцы, чтобы поохотиться на змей. Кое-кто из любопытства, кое-кто в иных целях. Сейчас она хочет устроить очную ставку и узнать, кто из нас поймал ту змею.

— Это невозможно! — произнес перепуганный Август.

— Уверяю вас, что это именно так.

— Ну а если даже так, то чем это вам грозит?

— Прежде всего вам. Идея принадлежит вам, хотя следует признать, что этого требовала ситуация. Но дело не во мне и не в вас. Это гораздо более серьезная игра. Ставка здесь — весь Восток. Сейчас мы не можем ни к чему относиться легкомысленно. Она может оказаться маленьким камушком, который сдвинет огромную лавину, а эта лавина при неудачном стечении обстоятельств может уничтожить все, что нам с таким трудом удалось построить. Вы не боитесь скандала?

— Как же вы хотите ее остановить?

— У меня еще нет определенного плана. Но одно знаю наверняка: надо прекратить эту игру в кошки-мышки, — решительным тоном произнес Бахман.

Пока Ганс был занят разговором с Августом, Марта воспользовалась случаем и позвонила Вильяму. Всегда владеющий собой и флегматичный, англичанин на этот раз не смог скрыть удивления, но поспешно принял предложение. Они договорились встретиться в доме консула — Марта должна была отнести туда готовое платье. Через несколько часов они увиделись.

— Какая приятная неожиданность! Ты даже не представляешь, как я рад, что вижу тебя. Сядь поближе! — ворковал Вильям.

Супруга консула незаметно исчезла из комнаты.

— Садись поближе, маленькая! — повторил он.

— Это необязательно, — остановила англичанина Марта и смерила его брезгливым взглядом. — Обойдемся без лирики, перейдем лучше к делу. Тебе нужна интересная информация? Ты можешь ее иметь. Но взамен я должна получить соответствующее вознаграждение.

— Деньги? — спросил удивленный Вильям. Он ожидал совершенно иного.

— В этом собачьем мире, — произнесла она цинично, — осталась только одна настоящая ценность: деньги. Я хочу их зарабатывать. Ничего больше. Вы дали шаху власть и богатство, поэтому он с вами считается. Даром ничего не делается. Политики, журналисты, даже духовенство берут у вас деньги, чтобы баламутить собственный народ во имя ваших интересов. А я работаю на собственный страх и риск и прекрасно понимаю, что меня может ждать, если Ганс узнает…

Вильям с удивлением смотрел на совершенно изменившуюся Марту.

— Он оказался свиньей?

— Забавный вопрос. Если бы я ответила, ты был бы удивлен, а может быть, оскорблен. Хотя в этом болоте разве можно на что-то обижаться? Ну, оставим лирику. Ты будешь получать информацию, которая тебе так нужна, но тебе придется платить!

— А наша любовь?

— Ты бросил ее в дерьмо, а теперь хочешь вытащить оттуда? Не будем говорить об этом!

— Но я не забыл… — сказал Вильям. Он вынул из кармана изящную коробочку и открыл ее: внутри лежало ожерелье с большим блестящим камнем. Он подошел к Марте и хотел надеть украшение ей на шею. Но Марта взяла ожерелье в руки, осмотрела, затем булавкой, извлеченной из складок платья, вытащила из золотой оправы камень и бросила его на паркет. То, что казалось бриллиантом, разлетелось на куски.

— Возможно, я и поверила бы твоим словам, если бы этот камень оказался настоящим, — заключила она.

— Черт побери! — выругался Вильям.

— А все остальное в порядке, золото хорошей пробы. Ты, наверное, купил это украшение у ювелира неподалеку от базара?

— Да.

— Это лучший специалист по фальшивкам. А что касается нашей договоренности, то будешь платить мне по сто фунтов стерлингов за каждую информацию.

— Смотря какую… — сделал оговорку Вильям.

— Ты знаешь, что такое план операции под кодовым названием «Амина»? Он касается деятельности абвера в Иране. И это только первая информация. А у меня их четыре, а может быть, больше…

Заинтригованный, Вильям с минуту подумал и вышел в соседнюю комнату. Сидевший там и подслушивавший их разговор консул молча кивнул и протянул деньги. Вильям вернулся к Марте и положил банкноты на стол.

— Значит, мы можем беседовать, — начала она. — План под кодовым названием «Амина» содержит предварительные директивы действий на случай, если шах не подчинится требованиям третьего рейха. Пока мне известны пункты связи немецкой разведывательной сети в Тебризе во главе с неким майором Хольтусом. Это новый резидент абвера в Иране. Вторая информация касается размещения передающих радиостанций. — Марта протянула Вильяму план. — Третья касается распоряжений по подготовке площадок для приема парашютистов и посадочных площадок для немецких и итальянских самолетов в «день Икс», то есть в день вторжения. И наконец, четвертая информация, пока общего характера, касается расположения складов оружия и взрывчатых материалов, тайно переброшенных абвером в Иран.

Марта подошла к стене, на которой висела большая карта ее страны.

— Вот города Джульфа и Миане, поблизости от советской границы. Именно здесь немцы сосредоточивают оружие, — сказала она.

— Почему именно здесь?

— Неужели ты не знаешь? — И, не ожидая ответа, пояснила: — Затем, чтобы партизанские группы, подготовленные там немцами, могли устраивать провокации против русских. Таким путем абвер хочет создать трения между Ираном и Россией и использовать это как предлог для интервенции. В лучшем случае гитлеровская армия придет на помощь иранскому правительству и в соответствующий момент вместе с иранской армией нападет на самое уязвимое место России. Ты знаешь, что такое Баку?

— За такую информацию русские заплатили бы по сто фунтов за каждое слово. Я и не знал, что ты такой политик…

— Я только хотела показать, чего стоит мой товар. Ага! Чуть не забыла спросить. У тебя еще работает слуга моего отца?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Он ведь тоже работал на вас! Не звони мне. Если будет нужно, я сама тебя найду…

* * *

В резиденции Витгенштейнов как в фокусе сосредоточилась закулисная борьба разведок. Все живущие в доме были в какой-то степени замешаны в эту игру. Даже Наргис не осталась в стороне от происходящих событий. Увлеченная примером Ореша и своего отца, она работала в подпольной организации «Митра». А теперь помогала освобождению Генриха.

В тот вечер она долго ждала, пока Кристина, как обычно в темноте, посетит укрытие сына. Когда они с Августом вернулись в дом, Наргис под покровом ночи направилась в подвал. Она была поражена, застав Генриха сидящим за накрытым белой скатертью столом. Он сбрил бороду, и только теперь стало видно, как сильно похудело и побледнело его лицо. На столе стояла бутылка вина, плоская ваза с фруктами.

— Добрый вечер! — сказала Наргис, стоя на пороге.

— Здравствуй! Заходи, заходи! Я устроил маленький праздник. Присядь, прошу тебя! — вскочил он при виде девушки.

— Сейчас вы очень хорошо выглядите.

— Правда, лучше, чем с бородой? Присядь. Выпьем?

Генрих открыл бутылку вина и неожиданно закашлялся.

— Ничего, ничего, это пройдет, — сказал он и наполнил бокалы.

— Я пришла сказать, что скоро заберу вас отсюда.

— У тебя какие-то новости от Ширин? — На его бледном лице появился румянец.

— Нет, но будут…

— А не лучше ли мне остаться здесь до самого отъезда в пустыню?

— Вы больны.

— Да, но здесь безопасней. Мать говорила, что меня, кажется, ищут. То есть не меня, а Альберта Шульца. В гамбургском порту я купил паспорт на это имя. Они знают, что человек с такой фамилией прибыл в Иран.

— Господин Генрих, я знаю, что госпожа Ширин хочет видеть вас живым.

— А где ты меня спрячешь?

— Будьте спокойны. Я уже все обдумала.

— Я просто не могу поверить. По этому случаю следует выпить бокал вина, — сказал Генрих.

— Нет, нет, я еще никогда не пила.

— Но теперь выпей, именно теперь…

Наргис поднесла бокал к губам и поперхнулась после первого же глотка.

— А ты принесла мне рожь с запахом солнца, о которой я тебя просил? — сказал Генрих, осушив бокал.

— Я принесла кое-что, что для меня и для многих наших людей является настоящим солнцем. Вы знаете, что такое Митра?

Генрих показал ей на нарисованное на картоне солнце. Оно было увито пшеничными колосьями. В центре было изображено лицо, удивительно напоминающее лицо Ширин; большие миндалевидные глаза казались живыми.

— На свете существует Добро и Зло, — говорил, не отрывая взгляда от изображения солнца, Генрих. — Они борются между собой. Существует и бог Митра, позволяющий подняться над Добром и Злом, соединить их в Любви. Митра находится посреди Света и Тьмы, владеет рассветом и сумерками; Митра, рассеивающий мрак, является огнем, Митра направляет солнце на небесном пути, под охраной Митры солнце неустанно отсчитывает ритм дней и лет…

— Откуда вы это знаете? — спросила заслушавшаяся Наргис.

— Знаю.

— А вы знаете, что у нас действует подпольная организация, которая называет себя «Митра»? Вот посмотрите! — Наргис протянула Генриху листовку.

«Иранцы! Гитлер — это другое лицо черной диктатуры шаха. Он хочет толкнуть наш народ на войну с Советским Союзом под предлогом создания Великого Ирана и во имя Аллаха начать борьбу с безбожниками коммунистами. Настоящей целью Гитлера является захват кавказской нефти ценой уничтожения нашей страны и пролитой персидской крови…»

Генрих внезапно перестал читать и взглянул на Наргис. Гордо выпрямившись, она смотрела ему прямо в глаза.

— Да, это почти ваши слова, — сказала она.

— Ты коммунистка?

— Откуда я знаю? Я, собственно, даже и не знаю, что такое на самом деле коммунизм. Правительство постоянно повторяет нам, что коммунисты — это безбожники, у которых общие жены, общие дети, и все они голодают. А другие говорят, что там равноправие и справедливость. Но ведь дело идет о судьбе нашей страны. Когда вы мне рассказали о том, что происходило на войне и чего хочет Гитлер, я поняла, чего хотят добиться фашисты здесь, в Иране. Я узнала их также в этом дворце. Миллионы европейцев ступают по коврам, изготовленным на фабрике барона Витгенштейна руками персидских девушек, которые через несколько лет такой работы превращаются в больных, почти слепых старушек. Если бы вы только знали, сколько им пришлось поработать над ковром с вашим изображением! И они верили, что это лицо Великого Немца, который станет примером героизма для молодежи. Вот видите, как выглядит этот мир лжи и притворства? И люди, которые его создают, дрожат от страха, чтобы он не разлетелся, как мыльный пузырь… — Наргис взглянула на Генриха и добавила: — Простите меня за то, что я сказала, но иногда мне бывает жаль вашей семьи. Ваша мать теперь так редко бывает трезвой. Этот призрачный мир является единственно реальным для них, и в этом, пожалуй, их трагедия. Если бы вы только слышали, что они говорят о ваших картинах! Сами себя обманывают. Иногда я со страхом думаю, как здесь они начнут воплощать в жизнь свои понятия. Ведь почти вся Европа мучается в путах фашизма.

— Черт побери! А я рисую картиночки. Кому это служит? Твои товарищи обо мне знают?

— Не беспокойтесь. Вам ничего не грозит. Вы не такой, как они. Сейчас самое главное — увести вас отсюда живым. Но теперь мне уже пора идти. Когда я приду в следующий раз, будьте готовы… Я возьму эту листовку: не хватает еще, чтобы ваша мать ее увидела, — сказала Наргис.

Но уже на следующий день в руки Бахмана попала точно такая же листовка, как та, которую прочитал Генрих.

— Скажите, кто мог распространить это среди рабочих вашей фабрики? — Ганс подал Августу листовку. — Они выступают против самого главного — против войны с Советами.

— Вы не догадываетесь, кто это распространяет?

— Если бы я знал, я не спрашивал бы вас. Но я уверен, что это не работа местных коммунистов.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что среди наших людей затаились какие-то оборотни, которые помогают, а может быть, даже инспирируют деятельность местных организаций.

— Наши? Но кто?

— Почему бы, например, не доктор Иоахим? Он отъявленный пацифист. А госпожа Маргит? Вы помните, как она критиковала захват Гданьска? Ее мать была полька. Она аристократка, но прежде всего полька.

— Вы, наверное, шутите? Они — оборотни?

— Я не сказал, что они ими являются, но могут быть. Вы помните, мы говорили как-то о некоем Альберте Шульце?

Август кивнул.

— Ну вот так, он тоже был пацифистом, — продолжал Бахман. — Хотел сжечь оружие, а это уже диверсия! Я должен найти автора этой листовки, этой вредительской работы! Вы, барон, кажется, недооцениваете значимости этого дела. Кто знает содержание листовки? Сейчас я прошу дать мне список всех работников фабрики. Их просмотрят мои люди. По нитке мы должны дойти до клубка. А сейчас я хотел бы осмотреть комнату вашей племянницы.

— Неужели вы думаете… — нерешительно начал Август.

Но Ганс прервал его:

— Господин барон, сейчас война, а здесь фронт!

Они вошли в комнату Маргит. Бахман принялся копаться в ее вещах, заглянул в шкаф, потом открыл ящик комода и взял в руки лежавшую там книгу.

— Вот вам! — сказал он. — Взгляните, что она распространяет, ведь это «Избранное» Генриха Гейне.

— Но ведь это всего лишь стихи…

— О, господин барон! Факт, что подобные книги читаются в этом доме, уже многое значит. А если добавить к этому следствие по делу вашего брата, все становится понятным…

* * *

Возвратившись из экспедиции в Африку, Маргит стала работать в больнице. Теперь рабочих часов у нее стало меньше. Все свое свободное время она посвящала отцу. Она старалась, чтобы ее дежурства совпадали с дежурствами доктора Иоахима. Во время бесед с ним она постоянно возвращалась к обстоятельствам трагического случая с отцом и делилась все новыми своими подозрениями.

— Ну хорошо, — сказал Иоахим во время одной из таких бесед, — попробуем суммировать результаты вашего, скажем так, следствия. То, что барон был укушен ядовитой змеей, не было делом случая. Кто-то это организовал. Предположим, что этим человеком был господин Август, который хотел воспользоваться состоянием брата, а Бахман был его соучастником. Следовало бы устроить очную ставку этих господ с заклинателем змей. А если эти двое действительно пользовались его услугами и виноваты в болезни барона, то к кому вы обратитесь с вашими обвинениями? К нашим властям? Это то же самое, как если бы вы пошли с жалобой на членов мафии к их шефу или к атаману разбойников и сказали: «Вот этот карманник украл у меня бумажник». Тогда преступнику здорово достанется, но только за то, что он дал себя поймать или же не поделился с главарем добычей. Таким образом, в обмен на исчезнувший бумажник вы приобрели бы двух врагов: и преступника, и его шефа.

— Значит, вы считаете, что следует предоставить им свободу действий? И вы сможете спокойно жить, зная, что рядом с вами преступники?

— Многие немцы так живут. Нам и так исключительно повезло, что не надо находиться там, в самом пекле, — сказал Иоахим и окинул Маргит теплым, почти отеческим взглядом.

— А вы знаете, доктор, старую персидскую сказку о вороне и орле?

— Охотно послушаю.

— Как-то орел почувствовал приближающуюся старость. Он полетел к ворону, который, как известно, живет долго, и спросил: «Что ты делаешь, чтобы так долго жить?» «Я покажу тебе мой дом», — ответил ворон. А домом ворона была свалка, полная червей. «Вот этим я питаюсь, — сказал ворон. — Никогда не летаю высоко, чтобы меня не подстрелил охотник, живу в тени, незаметно. Вот и весь секрет моего долголетия». Орел ничего не ответил, только расправил крылья и полетел высоко-высоко, к солнцу. Вскоре он превратился в маленькое пятнышко на фоне голубого неба и исчез с глаз ворона.

— Ну что ж, видимо, я не родился орлом, — вздохнул Иоахим.

— Извините, — сказала Маргит.

— Не за что, не каждый, кто не является орлом, должен быть вороном.

— Но я не смогу так жить, — сказала Маргит.

В этот момент сестра пригласила доктора к пациенту.

— Вы еще подумайте об этом, — посоветовал Иоахим, прежде чем выйти.

— Я уже решила, — ответила она. — Завтра я устрою им очную ставку.

* * *

Перед поездкой к святилищу Маргит попросила у Наргис чадру. Девушка показала, как ее носить, и предупредила:

— Смотрите, чтобы чадра не сползла с головы.

— Почему?

— Вы блондинка с типично европейским лицом. Как только вы обнажите голову, люди сразу поймут, что перед ними иностранка.

— Ну и что из этого? Разве мало здесь иностранцев? — Маргит не поняла смысла предостережения.

В этот момент раздался громкий голос Августа:

— Мы ждем!

Бахман уже был за рулем. Они поехали. Мавзолей находился далеко за городом. Жара становилась все сильнее. Солнце раскалило камни. Ганс опустил боковые стекла в развлекал Маргит беседой. Он старался блеснуть своим знанием религиозной жизни и обычаев иранцев. Дочь барона делала вид, что слушает, но сама лихорадочно размышляла, как устроить очную ставку в мечети. Август молчал.

— Вы уже были у этого святилища? — спросил Ганс.

— Нет, но я слышала, что его стоит посмотреть.

— А вы знаете, кто такой имам?

— Наверное, какой-то религиозный вождь, — ответила Маргит, занятая своими мыслями.

— А имам-заде? — продолжал спрашивать Бахман.

— Это, вероятно, сын имама или кто-то из его рода?

— Верно, — похвалил Ганс. — А сейчас мы как раз и едем к надгробию одного из имам-заде. В Иране действуют несколько шиитских ветвей. Эта признает двенадцать имамов.

— Как в христианской религии — двенадцать апостолов? — произнесла Маргит.

Бахман кивнул головой и продолжал:

— Кроме двенадцати имамов шииты почитают, как я уже сказал, так называемых имам-заде, происходящих в основном из рода имамов. Их могилы в разных частях страны считаются святыми местами и являются цельна паломничества правоверных. Представьте себе, имамы конкурируют даже с такими врачами, как вы: они излечивают людей. Согласно верованиям шиитов, они обладают также даром исполнять желания правоверных. Особенно в определенные дни — как, например, сегодняшний. Как раз сегодня годовщина смерти одного из наиболее почитаемых имамов, Хусейна, сына Али. У вас есть какое-нибудь желание?

— Пожалуй, есть, — полушутя ответила Маргит.

— Тогда думайте о нем, и оно наверняка исполнится, — посоветовал Ганс.

Август не вмешивался в разговор. Он сидел на заднем сиденье рядом с Маргит и спрашивал себя, почему он согласился ехать к мавзолею. Он не знал, к чему клонит Ганс, если ему стали известны намерения Маргит. Август вспомнил его слова: «Кончать с этой игрой в кошки-мышки». «Что он задумал?» — размышлял Август с беспокойством. Непринужденное поведение Бахмана, его разговорчивость и демонстративная благожелательность по отношению к Маргит склоняли Августа к мысли, что он старается рассеять подозрения его племянницы, усыпить ее бдительность…

Машина ехала все медленнее. По дороге шли группы паломников.

— Скоро мы будем на месте, — сказал Бахман и посоветовал Маргит накинуть чадру.

Через несколько минут из-за деревьев показался купол мавзолея, и Ганс свернул с шоссе на боковую, ведущую вниз дорогу. Теперь машина с огромным трудом протискивалась между ослами, верблюдами и толпами людей. Наконец добрались до огромной, окруженной высокими деревьями площади. Бахман поставил машину за деревьями. Они вышли, подошли поближе: процессия приближалась к входу в монументальное строение. Толпа собравшихся расступилась. Во главе процессии шел высокий, атлетически сложенный мужчина.

Он нес длинный, обитый бархатом шест, оканчивающийся на вершине поперечиной, на которой висели большие и маленькие колокольчики. Сразу же за ним шел певец. Он пел религиозные песни, которые хором подхватывали шедшие за ним паломники. Группа обнаженных до пояса мужчин била себя руками в грудь. В такт ударам мужчины скандировали имя имама: «Хусейн! Хусейн! Хусейн!» Другие, тоже раздетые до пояса, держали в руках цепи, которыми в такт песне били себя по спине. Процессия медленно приближалась к святилищу.

Маргит внезапно поняла, что в такой толпе ей не удастся отыскать дервиша и устроить его очную ставку с Бахманом и Августом. Тем временем Ганс под предлогом поисков более удобного места исчез. Толпа паломников росла с каждой минутой, клубилась и бурлила. Маргит обратила внимание на группу мужчин, которые стали в круг. Они были в длинных белых рубашках, испещренных сурами Корана. У всех были странно выбритые по центру головы волосы. Внутри круга появился певец, который запел ритуальную песню. Стоявшие в кругу мужчины взяли в руки ножи с тупыми концами. Ритмичная песня раздавалась все громче, а мужчины в такт необычно звучащей мелодии ударяли ножами в выбритые места. Маргит со страхом смотрела, как их головы начали покрываться кровью.

В это время Ганс, исчезнувший в толпе, сумел найти сторожа мавзолея. Шепотом они обменялись несколькими словами. Бахман показал сторожу покрытую чадрой Маргит. Она стояла рядом с выделяющимся своим европейским костюмом Августом. Сторож святилища внимательно посмотрел на нее.

Ганс вернулся к Маргит и Августу.

— Тем путем мы быстрее пройдем внутрь, — сказал он.

Они протиснулись сквозь толпу людей на противоположную сторону святилища. Теперь толпа паломников подталкивала их вперед. Вскоре они оказались перед входом в мавзолей. Здесь царила атмосфера, близкая к экстазу. Стоявшие вдоль стены паломники окропляли толпу водой, пахнувшей розами.

— В этом есть что-то захватывающее, — сказал Ганс, указывая на несметную массу людей. — Меня всегда интересовала психология толпы. Достаточно бросить лозунг, которого она ждет, встать во главе — и можно захватить власть. Потом эта толпа поверит во все и будет послушна. Именно так происходят перевороты, делаются революции. Коммунисты говорят, что бытие определяет сознание. Это чепуха. Сознание, дух, идея правят историей. Если вождь сумеет овладеть психологией толпы, миллионы будут исполнять его волю и умирать за него. Разве это не фантастично? — сказал Бахман, движением головы указывая на тысячи доведших себя до экстаза паломников, ритмически повторяющих одно слово: «Хусейн, Хусейн, Хусейн…»

Маргит внезапно почувствовала страх. Она поняла, что уже не сможет выбраться из этого клубка тел. Толпа напирала и шаг за шагом неумолимо толкала ее вперед.

— Куда мы идем? — спросила она Ганса.

— Внутрь мавзолея, — успокоил он ее, нервно озираясь, словно стараясь найти кого-то в толпе. Наконец он заметил сторожа. Тот шел впереди них и украдкой оглядывался на дочь барона. Бахман обменялся с ним взглядами и теперь, уже успокоившись, продвигался вперед.

— Что там, внутри? — спросила Маргит.

— Могила имам-заде. Каждый может коснуться ее и высказать свое желание, — ответил Бахман и слегка отодвинулся от Маргит, которая в этот момент ощутила внезапный толчок и вместе с толпой оказалась внутри помещения. Здесь царил полумрак. Маргит совершенно утратила чувство ориентации. Верующие толкались, напирали, стремились к надгробию, скрывавшему останки имам-заде, прикасались к серебряной решетке и под напором толпы продвигались к выходу. Маргит даже не заметила, как оказалась у могилы. Слова паломников тонули в шуме толпы. Испуганная Маргит видела вокруг себя только человеческие лица, похожие в полумраке на застывшие маски. Глава паломников, устремленные на могилу пророка, светились фанатичным блеском, а губы произносили какие-то слова, словно заклятия.

Сторож святыни старался держаться поближе к Маргит. Когда она оказалась около могилы имам-заде, он внезапно, резким движением, сорвал с нее чадру.

— Люди! Мусульмане! Смотрите! Пьяная англичанка поганит нашу святыню! — закричал он пронзительным голосом.

В помещении воцарилась зловещая тишина. Но она продолжалась всего лишь мгновение. Стоявшие поблизости мужчины бросились на Маргит, схватили ее за светлые волосы, ударили головой о решетку и швырнули потерявшую сознание девушку под ноги жаждущей мести толпы. Все это произошло так быстро, что Август, стоявший неподалеку, даже не понял, как все дошло до этого ужасного самосуда. Онемев от страха, он взглядом отыскал Бахмана. Тот стоял выпрямившись и равнодушно наблюдал за разыгрывавшейся сценой.

— Ганс! Что случилось?! — закричал охваченный ужасом Август.

— Тихо! Если вам дорога жизнь, ни слова по-немецки, — ответил Бахман.

В тот же миг кто-то закричал:

— С ней тут кто-то еще?! Убить! Убить! Такова божья воля!

В толпе возникло замешательство. Перепуганный Август, решив, что подошла его очередь, протиснулся к выходу, бегом пересек двор мавзолея и вскочил в машину. Только тогда он облегченно вздохнул, удостоверившись, что никто им не интересуется.

Через минуту он увидел, как несколько мужчин выносят из святилища окровавленное тело Маргит. Сзади шел Ганс. Они подошли к машине. Бахман открыл дверцу и помог уложить на заднем сиденье безжизненное тело девушки. Не произнося ни слова, он сел рядом с Августом, завел мотор, и машина тронулась. Перепуганный Август был не в состоянии произнести хотя бы слово, он даже не мог взглянуть на лежавшее сзади тело племянницы. Когда они отъехали уже далеко от мавзолея, Ганс остановил машину и вышел из нее. С безоблачного неба на землю струился зной. Машина была запачкана кровью. Август с огромным трудом удержался от того, чтобы не упасть в обморок. Он тоже вышел из машины и стал под деревом. А Бахман в это время спокойно затягивался сигаретой.

— К черту! Почему мы стоим?! — истерическим, тонким голосом прокричал Август.

Ганс Бахман со странной гримасой на лице спокойно стоял на обочине. Август решительно вскочил в машину, хотел завести мотор, но в замке зажигания ключа не оказалось. Он бессильно опустил руки.

— Нехорошо, господин барон. Разве это благодарность? — произнес Бахман, окинув Августа ироническим взглядом.

— Неужели вас родила женщина?! — крикнул Август. Он совершенно не владел собой.

— А вы сомневаетесь, барон? — с насмешкой ответил Ганс. — Моя мать такая же немецкая женщина, как и миллионы других, — добавил он.

— Так, значит, она родила чудовище!

Ганс не обращал внимания на истерику барона. Сохраняя полное спокойствие, он говорил:

— В самом деле, это оригинальный способ выражения признательности за то, что благодаря мне вы поднимаетесь по ступенькам карьеры, о которой давно мечтали. Вы ничем не лучше меня, а ведь сегодня, а может быть, завтра, когда начнут раздавать фанты, вы получите больше.

— Я ничего не хочу! Ничего!

— Хотите! И получите. Вы уже получили, — заключил Ганс. — У вас есть фабрика, дом, состояние. Почему вы так на меня смотрите? Ведь я говорю правду.

— Вы просто дьявол! Она умирает! Поедем! — кричал Август. Но Ганс не позволил вывести себя из равновесия.

— Да! Она в самом деле умирает, — ответил он, — но ведь именно она начала этот поединок. И не кто иной, как вы, должны были в нем погибнуть.

Августа оставили силы, он взглянул на Бахмана и умоляющим, прерывающимся голосом сказал:

— Ради бога! Поедем!

— Ради бога? Он всегда признает правоту победителей, — сказал Бахман. Он подошел к машине, открыл дверцу, взял Маргит за руку и долго проверял пульс.

— Да. Теперь мы можем ехать, — наконец произнес он, включил мотор и медленно поехал в сторону города. Когда до больницы было уже недалеко, Ганс прибавил скорость и включил сигнал. С пронзительным воем клаксона они подъехали к больничным воротам. Ганс оставил Августа у машины, сам побежал в приемный покой. Через минуту он возвратился с двумя санитарами. Они быстро уложили Маргит на носилки и понесли в больницу. Ганс и Август остались в коридоре.

Вскоре в дверях показался доктор Шмидт.

— Прошу вас, — обратился он к Бахману. Они все вместе вошли в кабинет. У стола, накрытого белой простыней, стоял доктор Иоахим.

— Есть надежда? — чужим голосом спросил Август, с трудом сдерживая нервный тик.

— К сожалению… — Шмидт не докончил фразы.

— Вы же знали, господа, что везете труп, — сказал доктор Иоахим, проницательно посмотрев сначала в глаза Августа, а потом Бахмана. Потом он отвернулся и вышел из кабинета.

Трагическая смерть Маргит вызвала огромное волнение во всей больнице. Ее здесь все любили. Уважали за доброжелательность и откровенность, ценили как врача.

— Зачем она туда поехала? — недоумевали медсестры, оплакивая ее смерть. Особенно сокрушалась одна, работавшая с ней, а теперь ассистировавшая доктору Иоахиму.

— Бог покарал ее за любопытство. Пошла в мавзолей, словно на какое-то зрелище. Святое место — это не театр, — сказала одна из сотрудниц больницы.

— Бог должен наказать тебя за эти слова. Она вылечила мою мать. Если бы ты знала ее, то поняла бы, какой это был благородный человек. К каждому больному она относилась как к своему близкому. Сколько она наших женщин вылечила! — не могла сдержать своего горя медсестра.

Вернувшись из больницы, Август не мог найти себе места. Смерть Маргит так внезапно обрушилась на него, что его психическое здоровье оказалось под угрозой. На грани нервного срыва он метался по комнате. Кристина ни о чем его не спрашивала. Они прошли в столовую.

Наргис, как обычно, вкатила коляску с бароном. Август машинально повернул голову в его сторону, Карл неподвижным взглядом впился в его лицо. Август вздрогнул.

— Уберите его отсюда! Уберите! — крикнул он нечеловеческим голосом. Он вскочил из-за стола, выбежал из столовой и остановился лишь на террасе. С минуту постоял там, словно не зная, что ему делать, нервным движением достал сигарету, закурил и поднялся на второй этаж, в свой кабинет. Машинально достал бутылку виски, налил солидную порцию, выпил и бессильно опустился в кресло. Сколько он так просидел, Август не помнил. Его неподвижный взгляд был устремлен в сад. Внезапно Август понял, что видит там Карла. В первый момент он не поверил собственным глазам. Посмотрел еще раз. В саду, в самшитовой аллее, в своей инвалидной коляске сидел Карл. Не раздумывая, Август вскочил и побежал прямо к нему. Схватился ва ручку коляски и, покатив ее вперед, громко заговорил:

— Судьба всегда улыбалась тебе. Все, что было у отца, он оставил тебе. Я же всегда думал не так, как вы, и никогда не скрывал этого. Отец не любил меня. Когда я женился на Кристине, ты говорил, что она простолюдинка. Но она же немка. Настоящая немка. Не то что все твои жены-аристократки: полька, еврейка, иранка… Ты жил беззаботно, а мне пришлось работать. Это ты был бароном фон Витгенштейном. Я же всегда был братом барона. Даже теперь тебе выпала лучшая судьба, — говорил Август с нарастающей яростью. — Теперь я завидую тебе больше, чем когда бы то ни было. Ты сидишь здесь, равнодушный ко всему, с мертвой улыбкой на губах, а я должен носить эту смерть в себе. — Голос Августа прервался, он зарыдал. Потом опустился перед Карлом на колени: — Это не я убил ее. Прости меня, я не знал, правда, не знал, что хочет сделать этот мерзавец. Я ничего не смог поделать. Брат, у меня тоже есть сын. Он такой же хороший, как и твоя дочь. Карл, помоги мне, брат! Скажи, что мне делать? Ну скажи что-нибудь!.. — Август не договорил — из дома выбежала Наргис.

— Ваша милость, ваша милость, телефон! — кричала она.

Август встал с колен, замутненным взглядом посмотрел на девушку, выбежавшую из-за кустов самшита.

— Телефон! И мадам сказала, что звонок очень важный. Звонит кто-то из Голландии.

— Из Голландии? — пробормотал Август и заплетающимся шагом направился в дом.

Он поднес к уху трубку, а Кристина, спрятавшись за полузакрытой дверью, старалась подслушать разговор и наблюдала за выражением лица мужа. Когда он повесил трубку, Кристина спросила:

— Что-нибудь случилось?

Август не ответил, но не сумел скрыть волнения.

— Я бы с удовольствием выпил пива, — наконец сказал он. — Кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать? — твердил он.

— Что случилось? — повторила Кристина, наливая пива.

— «Ройял Датч». Ты слыхала о такой фирме? Это крупнейший нефтяной концерн. До своей смерти его председателем был Деттердинг.

— Ты не мог бы выражаться яснее?

— Попросту мне предложили место советника председателя и представителя фирмы в Иране. Ты же знаешь, что мы заняли Голландию.

— Тебе предложили?..

— Деттердинг, когда еще был здесь, беседовал со мной и знал о моих намерениях. Видимо, я был прав, и пришло время претворять их в жизнь. Кажется, дела на Востоке коренным образом меняются в нашу пользу. В такой ситуации они хотят, чтобы я был на их стороне.

— Так, значит… ты стал нефтяным королем? — недоверчиво спросила Кристина.

— Наконец-то жизнь имеет смысл и за нее стоит бороться, — ответил Август.

В этот момент в салон вошел Ганс. На поводке он вел породистую немецкую овчарку.

— Господин барон, видите? Теперь в доме будет совершенно безопасно, — произнес он.

— Чья это собака? — спросил удивленный Август.

— Наша. Подарок консула. Это исключительно умное животное. Я могу выпить пива?

Кристина подала стакан, Бахман попробовал и с одобрением кивнул:

— Великолепное. Наверняка мюнхенское. Я пил такое до войны, на Сендлингерторплац. А он, — сказал Бахман, глядя на собаку, — отзывается на имя Цезарь. Цезарь, сидеть! — Пес мгновенно выполнил команду. — Ползи! — Собака опустилась на пол. — Ну вы только скажите, барон, разве он не превосходен?

— Да. Прекрасная дрессировка. Но я предпочитаю свою собаку. Уверен, что она вернется.

— Но пока ее нет, давайте оставим эту, — заключил Ганс.

— Не вижу причины держать в доме чужую собаку, — слабо возражал Август.

— Я обещал консулу, что позабочусь о ней. Нам будет веселее. Цезарь! — позвал собаку Бахман и вышел с ней из салона.

— Это конец, — тихо произнесла Кристина. — Достаточно этой овчарке понюхать мою одежду, как она проведет Бахмана прямо к месту, где скрывается Генрих.

— Зачем он привел сюда собаку? Это не случайно. — Август был явно испуган.

— Я тебе сто раз говорила, чтобы ты нашел паспорт для Генриха.

— Черт побери, ну что за человек этот Ганс! Никогда не знаешь, что он задумает. Не успеешь обернуться, как окажешься в ловушке. Я видел его глаза, когда в мавзолее толпа линчевала Маргит. Он наблюдал за этим, словно за химической реакцией. Ты права, надо как-то убрать отсюда Генриха.

— Что значит убрать? Куда? Ведь он же болен.

— Если Бахман его обнаружит, ты пожалеешь, что его родила.

— Я уже много раз жалела, но что есть, то есть. Господи, что же мне делать? Помоги мне!

— Он издевается над нами. Одной рукой дает, а другой отбирает, — сказал Август и нервным шагом подошел к бару. Налил полстакана виски и залпом выпил. В комнату снова вошел Ганс.

— Господин барон, я не хотел верить собственным главам, Пойдемте со мной, и вы увидите, что обнаружил Цезарь.

Кристина и Август переглянулись.

— Ну пожалуйста… — повторил Бахман. Кристине приходилось делать огромное усилие, чтобы не выдать себя.

— Ну… и что… на этот раз… — Обрывки слов с трудом проходили сквозь схваченное спазмом горло Августа.

— Я? Не понимаю. — Ганс внимательно посмотрел на них.

— Ну… Что вы нашли?

— Не я, а собака. Вы сейчас увидите. Просто неожиданность. Я присел на скамейку почитать газету, а собака прибежала и начала лаять. Я велел ей замолчать, а она все лает. Собака ведь дрессированная, подумал я, значит, что-то в этом есть. Я встал, и Цезарь побежал передо мной, все время оглядываясь. И знаете, куда он меня привел?

Август побледнел. Бахман это заметил.

— Что с вами? — спросил он.

— Вы думаете, что человек не может совершить ошибки… — начал он дрожащим голосом. Кристина, хотя и чувствовала, что сердце ее подскакивает к горлу, прервала мужа.

— Он так сильно пережил тот случай в мавзолее, — сказала она. — Это страшный удар.

Бахман с деланным пониманием кивнул головой.

— Идем, — приказал он.

Он вышел первым, за ним собака, потом Август. Кристина вытерла со лба пот и упала в кресло. Через минуту она вскочила и подбежала к окну. Увидела Бахмана и Августа: перед ними бежала собака. Они остановились около вившихся по стене стеблей винограда.

— Цезарь! Веди! — скомандовал Ганс, Овчарка напряглась, шерсть ее встала дыбом, и она повела обоих мужчин к ручью за пещерой. Там Ганс указал на лежавшие на берегу высушенные солнцем останки пса.

— Узнаете? Взгляните на ошейник.

— Как же это могло случиться? — с облегчением спросил Август.

— Откуда я знаю? Возможно, попал в водоворот…

— Да, — подхватил Август и добавил: — А потом течение выбросило собаку на берег.

— Да, в самом деле, во время подъема воды в этом потоке появляются опасные водовороты. Очевидно, собака попала туда…

— Я велю садовникам закопать ее, — сказал Август.

— Но теперь-то вы согласны, что собака хорошая, — похвалил Ганс Цезаря. — Да! Чуть было не забыл: я ожидаю завтра, в крайнем случае послезавтра, приезда десяти специалистов из фирмы «И. Г. Фарбениндустри». Они прилетят с группой наших людей специальным самолетом. Мне бы хотелось устроить их в вашей фабричной красильне. Вы должны их принять.

— Что значит — должен? — возмутился Август. — Ведь на место Юзефа я уже принял двух человек из Берлина. Не вижу никакой необходимости…

— Вы в самом деле настолько наивны или только прикидываетесь? Это ведь только предлог. На самом деле эти люди — сотрудники абвера, но об этом будете знать только вы. Вы должны сделать это, поскольку здесь тоже фронт, пока еще тихий фронт. Родина щедро вознаградит вас, барон.

ПЕРВОЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

— …Господи, укажи нам правильный путь! Господи, спаси нас от нечистой силы! Господи, дай нам здравый разум, чтобы мы могли отличить добро от зла! Господи, не забирай у нас таких добрых людей, как госпожа Маргит! Господи, если ты забрал у нас доктора, убереги ваших женщин от болезней…

Старый садовник, закончив намаз — вечернюю молитву, как обычно, высказал свои просьбы к аллаху, окинул взглядом кухню и обратился к сидящей возле окна Наргис:

— Почему не идешь спать? Все читаешь и читаешь…

Девушка не ответила. Она посматривала в окно, ожидая, когда Витгенштейны пойдут в укрытие к сыну. Ганс еще не вернулся в резиденцию. В тот вечер Наргис решила вывести Генриха из подвала.

Садовник все еще вертелся на кухне, о чем-то раздумывая, наконец спросил:

— Почему госпожу Маргит похоронили здесь, а не в Германии, как мадам Элен?

— Потому что она любила эту страну.

— Мы плохие люди. Госпожа Кристина правильно говорит, что мы дикари, она права. Как можно было убить такого человека, как девушка Маргит?

— Каждый народ имеет своих дикарей. А разве немцы их не имеют? Еще больше, чем мы. Вот они-то как раз уничтожают людей.

— Что ты болтаешь, девочка! Равняешь немцев с нами? Вся Европа пала перед ними на колени. Люди говорят, что они имеют подводные лодки, которые могут быть под водой семь лет, семь месяцев и семь дней. А что мы имеем? Ведь в наших деревнях до сих пор люди живут в саманных хижинах.

Ганс Бахман вышел из машины и сразу направился домой. Наргис рассчитала, что в это время Витгенштейны уже сходят в подвал. Окна квартиры Бахманов еще долго светились, Ганс сел ужинать, Марта докладывала ему своя наблюдения.

— Раздобыла интересную информацию. Английская разведка подозревает, что немцы собираются взорвать нефтеперерабатывающий завод в Абадане.

— Чепуха! — рассмеялся Ганс. — От Вильяма это слышала? А еще что?

— Нет, не от Вильяма…

— А от кого? От консула? Ты была вчера у него…

— Не от консула и не от Вильяма. И очень тебя прошу, перестань за мной следить. Если не доверяешь, то зачем заставляешь меня шпионить?

— Извини, моя сова! Я так устал и перенервничал. Извини, и обещаю: конец со слежкой. Ты имеешь другой источник?

— Лакей Вильяма когда-то работал у моего отца. Этот человек за деньги сделает все. Информацию получила от него за две тысячи туманов.

— Хорошо его знаешь? Ты не думаешь, что его мог подсунуть Вильям?

— Если бы сведения были неправдоподобны, тогда можно предполагать инициативу Вильяма. Но этот человек говорит правду, потому что желает со мной сблизиться. Когда-то думал мною овладеть…

— Восхитительно! — не задумываясь произнес Ганс. Сразу, однако, спохватился и добавил: — Во что бы то ни стало мы должны привлечь к себе этого ухажера. Деньги не имеют значения. Уплати, сколько потребует…

Наргис терпеливо ждала. Ганс и Марта пошли спать, только в окнах Витгенштейнов еще горел свет.

Август пошел в ванную, и когда вернулся в спальню, жена, как всегда в это время, укладывала в кошелку еду и чистую смену белья. С трудом сдерживая злобу, он процедил сквозь зубы:

— Видела, эта эльзасская псина разгуливает по всему двору? В последнее время выбрала себе место возле подвала. А ты, — закричал он, резко поворачиваясь к Кристине, — как раз сегодня хочешь идти туда! Мы и вообще-то не должны ходить к нему ежедневно.

— У него такой сухой, нехороший кашель…

— Тогда отправь его в санаторий, там будут врачи и хороший воздух, — иронизировал Август.

— Ты прав, — нехотя согласилась жена. Супруги легли в постель. — Ты обязан что-то сделать с этой проклятой собакой, — сказала Кристина.

— Прекрасная идея! — с издевкой сказал Август. — Однажды подобная уже была у тебя!

Кристина беспомощно посмотрела на мужа, понимая, что он прав. Август закурил папиросу, задумался.

— Если хочешь знать мое мнение, я считаю Ганса более опасным, чем эта проклятая овчарка. Бахмана нужно было бы убить. А потом Марту, прислугу, повара, садовника… — продолжал он с иронией в голосе. — Они все очень опасны. Так или иначе, но эта история плохо кончится. Нужно иметь крепкие нервы, чтобы все выдержать. Иногда я думаю, что ты была права, другого выхода нет…

— Была права? Я всегда права. Но о чем речь?

— Нужно его замуровать, и конец. — Август высказал свою мысль на одном дыхании. Кристина приподнялась на кровати.

— Замуровать?! Я это говорила?!

— Ты… — начал Август. — К черту! Ведь он и так оттуда не выйдет! Понимаешь, мы сидим в западне, и нам нужно из нее выбраться.

Кристина начала рыдать. Август старался ее успокоить, она оттолкнула его и отвернулась. Август долго не мог уснуть, переворачиваясь с боку на бок.

…Глубокая ночь. Все жители дома спят крепким сном. Тишина. Август открывает двери, крадется на цыпочках, он уже вышел в коридор, на ощупь находит лестницу на чердак, медленно, ступенька за ступенькой, поднимается наверх, берет ведро и по лестнице взбирается на крышу. Находит там вентиляционное отверстие, ведущее в подвал, закрывает его и тщательно замазывает гипсом…

…В подвале все труднее становится дышать. Генрих ловит ртом воздух, начинает задыхаться… Стучится в дверь, пробует ее выломать — безрезультатно. Начинает звать на помощь, но теряет силы, слова застревают у него в горле. Он хватает ручку двери и беспомощно опускается на пол…

Кристина проснулась в холодном поту. Бледный свет луны через стекла проникал в комнату, и на стену отбрасывалась причудливая тень оконных рам. Со стороны сада доносился лай пса. Кристина протянула руку и со страхом убедилась, что мужа нет в кровати. Она сорвалась с постели и в рубашке выбежала в коридор. Встретила его, возвращающегося в спальню.

— Что ты сделал с Генрихом?! — истерически произнесла женщина.

— Что ты болтаешь? Иди в кровать!

— Где ты был?

— Что с тобой? Не мог спать, пес лаял, пошел посмотреть…

— И что же?

— Все в порядке, можешь идти спать. — Август с тревогой посмотрел на жену. Когда они вернулись в спальню, Кристина уже спокойно сказала:

— А я думала… — Она не закончила предложения.

— Что думала?

— Видела страшный сон.

— Ну хорошо, хорошо… Хочешь выпить?

— Нет, спасибо.

Август удобно вытянулся в кровати и погасил свет.

Спрятавшаяся в саду Наргис подождала еще минуту, побрызгала керосином на кусок ваты, протерла им подметки ботинок и незаметно вышла из-за высокого забора. Когда к ней подбежала овчарка Бахмана, она тихонько погладила ее, вернулась на кухню и вынесла миску с мясом. Пес начал есть, а Наргис проскользнула вдоль стены в укрытие Генриха.

Наверху Август спал крепким сном. Ровно дышал и слегка похрапывал. Кристина лежала с открытыми глазами, и ее сверлила мысль: что с Генрихом? Неожиданно она приняла решение: проверить. Не зажигая света, встала с кровати, надела халат, подошла на цыпочках к окну и выглянула. Ничего подозрительного не заметила. Со шкафа взяла заранее подготовленную корзиночку, на ощупь нашла ключи и осторожно, незаметно вышла из спальни.

В это время Наргис, нашедшая Генриха в полуобморочном состоянии, готовилась вместе с ним покинуть укрытие. Его подметки она также протерла керосином и тихонько произнесла:

— Пес не возьмет след. Когда почувствует керосин, потеряет ориентировку. Так мне сказали товарищи из организации.

— В этой твоей организации? В «Митре»?

— Да. Мы можем идти…

Тем временем Кристина вышла в сад, отодвинула ветки винограда, достала из кармана ключи и вдруг услышала лай пса. Быстро спрятала ключи, притаилась возле стены.

Наргис и Генрих также услышали лай Цезаря.

— Подождем минуту, — прошептала девушка. — Когда же успокоится, я выйду одна и проверю, безопасна ли дорога…

Напуганная Кристина вернулась в спальню. В темноте задела ногой стул и разбудила Августа.

— Куда ты ходишь по ночам?

— Хотела проверить…

— Что проверить?

— Ничего… Этот проклятый барбос…

Овчарка перестала лаять. Наргис приоткрыла дверь, выглянула во двор, успокоилась и вернулась к Генриху.

— Мы можем идти.

— Ох, чуть не забыл забрать свое солнышко, — сказал Генрих, снимая со стены картинку, на которой изобразил глаза Ширин в ореоле солнечного блеска.

— Пусть господин это оставит. Я говорила вам, что солнца там будет в избытке.

— Это мой талисман. — Генрих спрятал рисунок под мышку.

Беглецы потушили лампу и вышли из подвала. Наргис закрыла дверь.

Луна спряталась за тучи, и они передвигались вдоль стены дома в полной темноте. Генрих споткнулся о камень и даже не почувствовал, как потерял свой талисман. Черным ходом они прошли в кухню, оттуда в комнату служанки. Со двора доносился лай пса. Спрятавшись за портьерой, Наргис следила за двором. В окно выглянул Ганс и позвал:

— Цезарь! Иди домой!

Витгенштейны еще не уснули. Август, услышав голос Бахмана, выглянул в сад.

— Темно, хоть глаз выколи. Ничего не видно… — сказал он Кристине.

— Боюсь…

— Чего?

— Наверное, не усну, пока не увижу его, — ответила она и зажгла ночник.

— Успокойся, спи!

— Пойду туда.

— У тебя жар или ты сошла с ума?

— Я больше этого не выдержу. Не выдержу!.. — сказала Кристина с тревогой в голосе, встала с кровати, начала нервно ходить по комнате. Август потянулся за бутылкой, налил большую порцию виски и подал жене. Она села на кровать и выпила до дна. Затем молча взяла из его руки бутылку и допила остальное.

— Возможно, наконец засну…

Тем временем Наргис инструктировала Генриха в своей комнате.

— Вы должны здесь переночевать. Сейчас, ночью, нас может задержать патруль полиции. В течение дня найдем подходящий момент, чтобы выйти отсюда, — сказала она и за руку завела его в нишу за портьерой. — В мою комнату никто не заглядывает, но на всякий случай прошу не выходить.

Генрих прилег на кровати, Наргис устроилась на полу, подстелив накидку, села, прислонившись к стене, и сразу уснула. На рассвете, когда в комнату проникли лучи солнца, Генрих выглянул из ниши и попросил:

— Отодвинь немного шторы…

— Зачем? — сказала, проснувшись, Наргис.

— Хочу увидеть свет.

Первые лучи восходящего солнца наполнили комнату. Генрих закрыл глаза и вдруг вспомнил о своем талисмане. Начал нервно искать рисунок.

— Потерял свое солнышко, — произнес он с сожалением.

— Лишь бы только не в саду, — забеспокоилась Наргис.

— А если в саду?..

— Пойду поищу. А если картину нашла ваша мать, что мне ей сказать? Признаться, что вы здесь?

— Ни в коем случае! Лучше скажи Маргит.

Наргис при воспоминании о дочери барона опустила голову.

— Что ты так помрачнела?

— Госпожи Маргит нет в живых.

— Нет в живых? Когда она умерла? Мне ничего об этом не говорили…

— Она не умерла, ее… — И Наргис рассказала Генриху о трагической смерти молодой женщины.

* * *

Утром, как обычно, все встретились за завтраком. Наргис первая ввезла в столовую инвалидную коляску и начала кормить барона. Затем пришли Витгенштейны. Кристина села, но к еде не притронулась, тупо уставилась в окно.

— О господи, голова трещит.

— Выпей югурту[1] или черного кофе, — посоветовал Август.

Кристина маленькими глотками пила кофе и все смотрела в окно. Вдруг в ее глазах появилось беспокойство. Она увидела пса, который играл в саду картинкой, нарисованной Генрихом.

К овчарке подошел Ганс Бахман, поднял картинку и бросил ее на газон. Овчарка схватила талисман Генриха в зубы и принесла его к ногам Бахмана. И так они повторяли несколько раз. Заметила эту игру также и Наргис. Кристина встала и подала знак Августу, чтобы тот вышел за ней в другую комнату.

— Ты видел?!

— Что?

— Чем играл пес. Ведь это картинка, которую рисовал Генрих в подвале.

— Тебе почудилось…

— Исключено. Я хорошо знаю, он рисовал глаза Ширин. О господи! Хорошо, что Ганс этого не заметил.

— Каким образом она оказалась в саду? — тоже испуганно спросил Август.

— Я тебя хотела об этом спросить!

— Меня?

— Август! Зачем вчера ты напоил меня? Скажи! Зачем?

— Не понимаю.

— Отлично понимаешь. Посмотри мне прямо в глаза! Ты его убил?

— Женщина, ты совсем потеряла разум!

— О нет, не потеряла. Знаю, ты на все способен. Убил своего родного ребенка, ты, подонок! Ты трус! Чтобы достичь своей цели и быть королем нефти, ты совершишь любое преступление!

Постучали в дверь, в комнату вошел Ганс Бахман.

— Не помешал? У меня к вам очень деликатное дело, господин барон.

Кристина почувствовала острую боль в желудке и вся покрылась холодным потом. Август машинально вышел вслед за Гансом, и они направились в его апартаменты. Кристина боялась двинуться с места, ноги не слушались ее, тело охватила дрожь. Она потянулась за бутылкой, налила полный стакан виски, несколькими глотками выпила. Через минуту почувствовала тошноту…

В кабинете Бахмана Августа ожидал полковник.

— Я очень рад, что опять вижу вас, — сказал он, приветствуя хозяина дома. — Придется отнять несколько минут вашего драгоценного времени. Прошу садиться.

— Что подать господам? — спросила Марта, которая в этот момент вошла в комнату.

— Спасибо, мне ничего, — ответил Август.

— Мне тоже, врачи разрешают только маленькую рюмочку коньяка, — ответил полковник и, когда Марта деликатно удалилась, приступил к делу: — До меня дошли слухи, что вы, господин барон, подружились с комендантом здешнего гарнизона.

— Да, — ответил с облегчением Август. — Я хорошо знаю коменданта гарнизона.

— Как давно вы его знаете? Что это за человек?

— Приблизительно полгода. Он часто нас навещает. Мы играем в покер. Именно сегодня вечером договорились о встрече. Очень веселый, любит вино, женщин, не пренебрегает подарками, симпатизирует нам. Он ожидает, что с нашей помощью сделает себе карьеру.

— Это прекрасно, — сказал полковник.

В соседней комнате зазвонил телефон. Ганс вышел, а полковник продолжал:

— Я бы хотел, чтобы вы попросили коменданта гарнизона одолжить нам пятьсот мундиров, в том числе десять офицерских. Скажите ему, что они нужны нам для киносъемочной группы, которая здесь будет снимать фильм. Очень хотелось бы, чтобы это осталось между нами. Никто другой не должен знать. Конечно, мы отблагодарим его. Можно на вас рассчитывать?

— Постараюсь, — ответил Август.

— Нет, — решительно произнес полковник. — Мы должны иметь абсолютную уверенность. Когда вы дадите ответ?

— Хотя бы завтра, поговорю с ним сегодня.

В комнату вернулся Ганс и доложил:

— Приедут через пятнадцать минут.

Полковник кивнул и опять обратился к Августу:

— Кроме того, мы желаем, чтобы вы нам, то есть нашим людям, уступили один склад на территории фабрики. Подробности этого вопроса прошу согласовать с Гансом. Сколько вы в последний раз уволили сотрудников?

— Двадцать, такой был уговор.

— Это хорошо. Прошу уволить еще десять. Мы должны устроить тридцать наших человек. Конечно, все увольнения вы должны проводить очень осторожно.

— Хорошо, понимаю, — ответил Август.

— Крайне вам благодарен, господин Витгенштейн. Считаю, что мы приближаемся к цели. В воздухе чувствуется запах нефти. Еще раз благодарю…

Август попрощался с полковником и вернулся к себе. Кристина лежала на диване в измятом платье.

— Напилась?

— Они уже знают? — с трудом промолвила женщина.

— О чем? — спросил Август.

— О… трупе.

— Успокойся! Иди умойся, переодень платье, быстро.

— Сейчас же скажи! О чем ты говорил с Гансом?

— Я разговаривал с полковником.

— О чем?

— Ни о чем. Иди переоденься!

— Нет! Я должна сейчас… поискать рисунок…

— Успокойся. Я поищу. Умойся и ложись.

— Нет… Я сама… сама.

— К черту! Умойся и ложись спать! — крикнул муж, разозлившись.

— Хорошо, иди сам… Картинка не должна оставаться в саду… — пробормотала Кристина и, шатаясь, пошла к двери.

Август вышел в сад и, как будто прогуливаясь, начал искать в кустах рисунок Генриха. Он не знал, что его опередила Наргис, которая нашла талисман и сейчас из кухни внимательно наблюдала за двором.

Когда Август вернулся в гостиную, он с удивлением увидел рядом с продолжающей всхлипывать Кристиной Карла, сидящего в инвалидной коляске.

— Обрати внимание, как он смотрит на меня! — произнесла женщина.

— Иди в конце концов в свою комнату!

— Но скажи, почему он так смотрит на меня?! — кричала, еле держась на ногах, женщина.

Август подал ей таблетку:

— Прими это и иди отдохни.

— Он все время на меня смотрит! Только на меня!

— Идем в спальню!

— Нет, я должна идти к Генриху!

К дворцу подъехал автомобиль, из него вышло четверо мужчин. Двое направились в апартаменты Бахмана, а двое других начали внимательно рассматривать дворец и обстановку вокруг. Кристина все время порывалась выйти в сад. Август удерживал ее силой.

— Проспись! Я уже говорил тебе, что приехал полковник и еще кто-то. Черт побери! — выругался Август и наконец затащил жену в спальню.

В это время в кабинете Бахмана началось совещание. В нем приняли участие адмирал Вильгельм Канарис, полковник, немецкий консул и Ганс. Первым начал говорить полковник:

— Господин адмирал, на что была бы способна Англия, если бы мы забрали у нее нефть и заставили задержать большую армию англичан в Индии только лишь для того, чтобы ее не перебросили в Иран?..

— Что вы предлагаете? — прервал адмирал.

— Вскоре при помощи наших специалистов из воинской части «Бранденбург» мы приступим к молниеносным действиям. У нас уже есть иранские мундиры. Так же мы действовали во время операции «Марита» в Греции, Югославии и Болгарии. В данный момент мы располагаем почти пятью тысячами наших людей, которые пока считаются разного рода специалистами. В «день Икс» рассчитываем на помощь нескольких сотен наших «туристов». Кроме того, мы имеем много сторонников нового строя в самой иранской армии, особенно среди высшего офицерского состава. Финансируем большую часть иранской прессы, которая поддержит нас в нужный момент. Даже редакция такой популярной газеты, как «Эттеля ат», выполняет наши указания. В парламенте нам симпатизирует часть депутатов. Единственная легально действующая партия — фашистская партия Ирана «Кабуд», то есть «Голубой», — тоже сыграет важную роль и окажет большую помощь, поскольку имеет сильное влияние на молодежь и интеллигенцию. Мы привлекли к сотрудничеству также значительную часть мусульманского духовенства. Купцы и промышленники тоже нам симпатизируют, чувствуя прибыль. Говоря правду, такие регионы Ирана, как Курдистан и Фарс, почти в наших руках.

Адмирал внимательно слушал доклад полковника.

— Постараюсь ваши высказывания разделить на две части, — сказал он, когда тот закончил. — Сначала вы говорили о местных силах. Хотелось бы напомнить, что подобные прогнозы мы делали и в Ираке, но потерпели поражение. Местные жители не поддержали во всем Гайлани. Мы не можем также пренебрегать и британскими силами. Не хотелось бы иметь на плечах английские танки. Если речь идет о наших силах и о полке «Бранденбург» — они прекрасные специалисты своего дела. И все же как вы себе представляете практически прибытие наших солдат и их переодевание в иранские мундиры?

— Можно использовать три варианта. Первое — это переброска через Турцию, которая нас поддерживает. Второе — засылка парашютистов, например с острова Родос[2], и подготовка нами их высадки в пустыне Деште Кевир[3]. Третий вариант — вспомогательный: использование наших «туристов», которые должны прибыть в Иран немного раньше. Сигналом для всей операции был бы взрыв английского нефтеперегонного завода в Абадане.

— Господа, англичане уже имеют какие-то данные о наших планах его взрыва, — вмешался Ганс Бахман.

— Откуда вы знаете? — спросил консул.

— Моя жена поддерживает контакт с человеком, который работает у Вильяма, он официально представляет фирму «Зингер», а в действительности является резидентом Интеллидженс сервис.

— Вот видите! — произнес адмирал. — Англичане здесь господствовали много лет и везде имеют своих людей. Это нормальное явление. Мы также имеем своих людей. Хочу вас предупредить, нам нельзя игнорировать Великобританию. А сейчас вернемся к операции «Амина». Мне кажется, что для вас этот план представляет единственную альтернативу наших действий. Я считаю, что нужно брать во внимание и шаха. Ведь он не раз подтверждал лояльность и дружбу третьему рейху. Правда, в Ираке действовал не активно, но посылал поздравление Гайлани. Это был жест против англичан. Напоминаю, что Великобритания официально потребовала от шаха удаления из Ирана наших «специалистов». Шах отказал и тем самым содействовал нашим планам. Скажу более, шах согласовал с нами постепенный выезд английских специалистов, заменяя их нашими людьми, а также доверил нам подготовку иранских техников.

— Однако я ему не верю. Знает ли господин адмирал, что именно шах приказал расстрелять Ноубахта, который перевел на персидский язык «Майн кампф»? Шах старался также ограничить действия наших друзей, иранских фашистов, под предлогом, что они являются чересчур экстремистской политической группировкой.

— Возможно, шах не желает раздражать англичан и тем самым хочет усыпить их бдительность, — сказал адмирал.

— Нет! — запротестовал полковник. — Шах опасается общественных выступлений потому, что никого не признает, кроме своей диктатуры. А мы ведь не можем советовать дружественным нам фашистам, чтобы они слепо верили шаху и слушали его, тем более что антианглийские группировки также действуют против шаха.

— Господа! Если шах будет на нашей стороне, против Великобритании и большевиков, мы с чистой совестью можем гарантировать ему абсолютную власть. Я считаю, — вмешался консул, — что в решающий момент шах не начнет действовать против англичан. Он все время лавирует между нами и Великобританией. Нас пугает англичанами, а их — немцами. Знаете ли вы, что англичане перед наступлением на Ирак предупредили шаха, а он обещал им, что не будет вмешиваться?

— О, это что-то новое! — произнес адмирал. — В таком случае нам следует тщательно проанализировать все варианты нашего плана. Рассмотрим его еще раз в конце июля. — Адмирал встал и обратился к консулу: — Это пока все, не задерживаю вас, желаю успеха!

Консул вышел. Адмирал подождал минуту, затем продолжил свою мысль:

— Поддерживать шаха или же поставить на нем крест, в зависимости от развития ситуации, — решим накануне операции, — промолвил он, посмотрев на Бахмана, и переменил тему: — Какой у вас радиоприемник?

— «Филипс», — ответил Ганс на этот неожиданный вопрос.

— Прошу передать майору нашу последнюю модель — «Телефункен», — приказал полковнику адмирал и спросил: — Вы уверены, что нас никто не подслушивает?

— Я проверил… — ответил Бахман.

— Знаете ли вы популярный шлягер «Однажды ночью»? Его поет Марика Рокк.

— Да, припоминаю, — ответил совершенно сбитый с толку Ганс.

— Это очень хорошо. Мы должны действовать оперативно. В нечетные дни в двадцать три часа пять минут, повторение в час пять минут, ночью, наша станция на острове Родос будет передавать эту песню в концерте по заявкам фронтовиков вермахта и потом сразу же зашифрованную инструкцию нашего Центра. Вы меня поняли?

— Так точно, — подтвердил Бахман.

— Предназначенные вам инструкции будут начинаться зашифрованным цифрами словом «Амина»… — Адмирал, увидев, что Бахман записывает, предостерег его: — Прошу все запоминать, а записку уничтожьте. Каждая передача будет заканчиваться цифрами «семьдесят семь», чтобы убедиться, что нас не расшифровала русская или английская разведка. Если наш шифр разгадают, противник может подключиться под нашу частоту. Полковник передаст вам длину волны, а также ключ от шифра и на всякий случай пластинку с этим шлягером. В особых случаях подслушивание может вести другой наш проверенный человек, но ключ от шифра знают только трое: вы, господа Хольтус и Мерциг.

* * *

Когда Ганс принимал столь важных гостей, Наргис, под предлогом прогулки Карла на его инвалидной коляске, внимательно наблюдала за резиденцией Витгенштейнов и за происходящим вокруг. Как только гости Бахмана уехали из дворца, Наргис немедленно вернулась к Генриху, переодела его в другую одежду, дала старую шляпу, а на плечо он повесил дерюжный мешок.

— Если вас кто-нибудь остановит, скажите, что вы нищий.

— А мои рисунки? — спросил Генрих. — Заберешь их позже.

— Хорошо, позже. Идем скорее, — торопила она его, и они быстро пошли через сад, потом через калитку черного хода вышли в открытое поле.

Солнце было уже высоко. Генрих, как бы не понимая, какая ему грозит опасность, оглядывался по сторонам и все смотрел на солнце, иногда нагибался и нюхал высокую зеленую траву. Вдруг, почувствовав, что его покидают силы, сел на землю.

— Прошу вас, встаньте! Мы должны спешить, — сказала Наргис.

— Еще немного, еще немного!

Генрих подставил руку солнечным лучам и рассматривал освещенные ими кровеносные сосуды.

— Наргис, смотри! — сказал он. — Это тайна жизни. Пусть она будет благословенна!

— Ради бога, прошу вас, встаньте! Мы должны идти, — умоляла девушка.

— О как бы я хотел немножко полетать!

Пробовал, однако, встать, но сил не хватало. Наргис взяла его под руку, обняла за талию и поволокла дальше. Наконец они добрались до дома отца Ореша.

— Это он. Он очень слаб, — сказала девушка.

Генриха положили на диван, закрыли дверь и зашторили окна. Он раскашлялся, внезапно почувствовал тошноту. Старик внимательно присматривался к нему, затем приложил руку к горячему лбу.

— Беги за доктором! Быстро!

Наргис колебалась:

— Ведь…

— Можешь смело пригласить доктора Иоахима.

— Это действительно нужно?

— Обязательно! И как можно скорее! Это может быть солнечный удар, но, возможно, что-либо похуже.

Наргис побежала в госпиталь. В коридоре встретила доктора и все ему рассказала.

— Это невероятно, он все-таки уцелел, — произнес удивленный Иоахим. Немного успокоившись, он пообещал: — Хорошо, сейчас приду.

Наргис быстро вернулась во дворец и убедилась, что все крутом спокойно. Август прогуливался по аллеям сада. «Наверное, все еще ищет талисман», — подумала Наргис. Затем он сел на скамейку в беседке. Издалека доносились мужские голоса. Первый твердил слова молитвы, второй низким голосом ее повторял. Август с интересом смотрел на садовника, который остановился возле беседки и тоже прислушивался к молитве.

— Это господин Ганс учит намаз, нашу молитву. — И его лицо засияло. — Для нас это большая честь. Такой образованный европеец, объездил почти весь мир, а правду нашел все-таки только в исламе.

Август выглянул из беседки. На коврике, возле муллы, стоял на коленях Ганс. Перед ним лежал шелковый платок, а на нем шнурочек четок, которые почти в точности напоминали христианские. В середине платка стоял Могр — глиняная, искусно выполненная подставка с письменами из Корана, которой во время молитвы мусульмане касаются головой в поклоне. Бахман, сосредоточенный и серьезный, повторял за муллой слова намаза. После окончания молитвы Ганс проводил муллу и, прощаясь, вручил ему пачку денег; заметив Августа, вошел в беседку.

— Неужели вы намереваетесь серьезно принять ислам? — спросил Август.

— Уже принял, — ответил Ганс и набожно произнес: — «Ашхадо Аллах эляхаэлялях ашхадо анна Мохаммадан расулялльох». «Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его». Достаточно произнести это одно предложение — и вы уже мусульманин.

— Серьезно?

— А вы знаете, что такое «профессиональный турок»? — спросил Ганс и тут же объяснил: — В восемнадцатом веке марсельские купцы имели трудности со сбытом своих товаров. Мусульмане не хотели их покупать у неверных. Тогда некоторые расторопные марсельцы решили принять мусульманскую веру. После этого закончились их тяготы. Марсельские купцы говорили, что они являются профессиональными турками. А становились они ими для несравнимо меньших доходов, чем те, на которые я и вы рассчитываем. Знаете ли вы, барон, что местные аборигены называют нашего фюрера Хейдаром? Хейдар — обозначает «лев». Верят, что Гитлер родился здесь, в Кермане. Керман, герман, Германия. Как же похоже звучат эти слова! Я даже слышал такой стишок:

Гитлер хейдари Хейдар,
Гитлер кермани Хейдар,
Я хочу войны, Хейдар!

Обратите внимание на эти слова: «Я хочу войны». Будто простое стихотворение, а свидетельствует о настроениях масс. Этим нельзя пренебрегать. Такие настроения можно сравнить с порывом ветра, который мы обязаны умело направить в наши паруса. Представьте себе, барон, с каким энтузиазмом встретили бы здешние жители весть, что такой известный человек, как вы, принял ислам! — сказал Бахман.

— Я? — спросил остолбеневший Август.

— Почему бы и нет? — усмехнулся Ганс и благожелательно добавил: — Нефть стоит того, чтобы произнести эту фразу: «Ашхадо Аллах эляхаэлялях ашхадо анна Мохаммадан расулялльох».

* * *

Доктор Иоахим вышел из фаэтона, уплатил извозчику, подождал немного, посмотрел вокруг и только после этого направился к дому Ореша, который сразу же проводил его в нишу, где находился Генрих. Иоахим только теперь окончательно поверил, что сын Витгенштейнов действительно жив. Присев на кровать, он осторожно взял руку больного, проверяя пульс. Генрих проснулся и в первый момент не мог понять, где он; изумленно посмотрел на Иоахима, затем на отца инженера Ореша. Доктор нарушил молчание первым:

— Доктор у кровати больного — это довольно обычное явление.

— Но я… — робко начал Генрих. Он не мог найти слов, объясняющих столь внезапное свое появление в этом доме.

— Не соединяйте политику с медициной. Сейчас я послушаю сердце, прошу сесть.

— Господин доктор… — Генрих хотел что-то сказать.

— Потом, потом! — прервал его Иоахим, достал фонендоскоп и начал слушать. — Дышите глубоко. Еще глубже… Прошу не дышать… — Иоахим говорил спокойно, выполняя свои врачебные обязанности. Когда закончил, сказал: — Ну что ж, я помню вас в лучшем состоянии. Лекарства передам через Наргис. Солнцем пока вы можете восхищаться только в тени. Нельзя перегружать организм. А сейчас завернем вас в мокрую простыню и вы примете сердечные средства. Длительное пребывание в темноте и сразу очень сильная доза солнечных лучей привели вас в состояние, какое обычно бывает при тепловом ударе. Голова болит?

— Да.

— Это типично. Сейчас не может быть и речи о путешествии в пустыню. Те климатические условия требуют здоровья и сопротивляемости организма.

— Так вы знаете?.. — спросил удивленный Генрих.

— Да, знаю. Наргис мне все рассказала.

Отец Ореша подал чай и фрукты. Доктор попросил принести мокрые простыни.

— Холодный компресс должен облегчить ваше состояние, — сказал доктор, завертывая в простыни больного. — Смотрю и не могу поверить. Я думал, что мы встретимся у святого Петра, если успею туда, пока все места не будут заняты.

— У святого Петра? Красиво звучит. Соберемся там, как все верующие и христиане: солдаты, генералы, все вместе в одном строю… Диверсанты, шпионы и жандармы… Жертвы и убийцы… Это ведь война… Это только война…

— Вы не волнуйтесь! — прервал Иоахим Генриха. — Это все для вас уже в прошлом.

— Нет! Это не в прошлом. Это со мной и во мне. Здесь, в сердце, в голове, в глубине души, в памяти… Пылающие дома, мертвые люди… Убийство детей в присутствии их матерей. За что? Только за то, что родились не немцами?

— А сколько таких, которые родились немцами, но им отказывали в праве на отчизну за их убеждения! Немецкие евреи и немецкие коммунисты — ведь с них началось. Первыми жертвами гитлеровского режима были именно мы, немцы.

— И мы обязаны свергнуть этот режим! — сказал в ярости Генрих.

— Уже поздно, все зашло слишком далеко. У них неплохая опора на крупных и средних капиталистов. Кроме того, их поддерживают также все мелкие буржуа, а это значит, что за них массы. Не будем сегодня больше об этом говорить. Вы должны выздороветь, а для этого необходим покой, полный покой. Сейчас это самое важное. Скоро я зайду к вам. Выше голову! — сказал доктор на прощание.

Его проводил отец Ореша.

— Давайте ему побольше югурту, соков и фруктов. Возможно, пропадет аппетит, но вскоре опять появится. Утром свежее молоко, яйца… — Иоахим подал отцу Ореша несколько банкнот.

— Господин доктор, не нужно…

— Это только на продукты. То, что сделала Наргис, невозможно оценить деньгами. Пусть после обеда придет в госпиталь, я дам ей лекарства.

В этот вечер Ганс, Марта, Август и начальник гарнизона Фарса сели возле дворца, в саду, играть в покер. Август играл очень невнимательно, все думал, как договориться насчет получения иранских мундиров. Кристина в последнее время избегала общества, плохо себя чувствовала. Со вчерашнего дня она не имела возможности попасть в подвал. Все время ее беспокоила мысль о Генрихе, она с нетерпением ожидала, когда картежники закончат игру. Она и не заметила, как в комнату вошла Наргис.

— Подать ужин? — спросила девушка.

— Пока не надо. А как чувствует себя твоя мама, все еще болеет?

— Да, — тихо ответила Наргис.

— В таком случае, после того как барон покушает, можешь идти домой, но утром обязательно вернись.

— Спасибо, госпожа.

После ухода Наргис вошел Август.

— Вы еще долго будете играть? — спросила раздраженная Кристина и громко добавила: — Когда они наконец уйдут?!

— Закончим эту партию. Мне нужно обговорить с начальником гарнизона одно дело. Почему ты так нервничаешь?

— И ты еще удивляешься?!

— Успокойся. Все в порядке.

— Но у меня перед глазами постоянно рисунок Генриха. Ты его нашел?

— Тебе почудилось, я обыскал весь сад.

Снизу донесся громкий голос Бахмана:

— Господин барон, карты розданы, мы вас ждем…

Август вернулся к столику. Кристина нервным шагом ходила по комнате и вдруг задержалась перед портретом Генриха, висящим на стене. В потной ладони она крепко держала ключи от подвала. Присела возле стола и налила себе полстакана виски. Выпила и положила ключи на стол, через минуту опять потянулась за ними. Подошла к окну и снова вернулась к столу, опять налила, выпила и погрузилась в мрачные мысли.

Старинные гданьские часы своим мелодичным звоном напомнили о времени. Кристина очнулась. Было уже двадцать два часа. Женщина выглянула в окно. Август, начальник гарнизона, Марта и Ганс все еще сидели за столиком. Бахман раздавал карты. Август заметил жену.

— Уже иду, дорогая, это действительно последняя партия.

Кристина вошла в гостиную. И тут же пришел Август.

— Они уехали на прием.

— А ты?

— Отговорился, останусь с тобой. Ты поужинала?

— Нет аппетита.

— Опять пила?

— А что мне остается делать? — почти плача, спросила Кристина.

— Я невероятно голоден, — произнес Август и пошел в столовую.

Ганс, Марта и персидский гость сели в машину, которая направилась к воротам. Кристина, увидев, как они уехали, схватила ключи и побежала в укрытие. Открыла дверь и, охваченная ужасом, убедилась, что Генриха там нет. Вне себя она выбежала из подвала и бегом вернулась во дворец.

Август заканчивал ужинать, когда Кристина встала перед ним. В ее сумасшедших глазах был панический страх, по щекам стекали слезы. Женщина тяжело дышала.

— Я знала, знала, что так будет! Где ты его похоронил?!

— Что случилось? — спросил удивленный Август, вставая.

— Что случилось?! Его нет! Его нет в подвале! Его нет! О господи!..

Август стоял как пораженный молнией. Он выбежал в сад. В темноте увидел силуэт человека, который скрылся между деревьями. Побежал в подвал: дверь была открыта, укрытие Генриха — пусто. «Возможно, это он был в саду», — подумал Август и пробрался сквозь кустарник до самой калитки. Но он опоздал: там никого не было. Он вернулся домой, искал Кристину, но ее нигде не было. Еще раз побежал в подвал. Застал жену там. Она в истерическом припадке ломала все вокруг: срывала со стен нарисованные Генрихом картины, разбрасывала находившиеся там различные предметы, старалась сдвинуть тяжелый шкаф.

— Что ты делаешь?

— Не без причины ты вчера меня напоил. Где он?! — кричала Кристина, ненавидяще глядя на Августа.

— Ты сошла с ума?

— Я уже один раз пережила его смерть, но это было совсем иное. Тогда он погиб на войне. Но чтобы родной отец…

— Ты действительно сошла с ума! И ты считаешь себя представительницей расы, призванной управлять миром?

— Этого ты не можешь мне простить, ты, аристократический хам! Не можешь простить моей интеллигентности… утонченности. Тебе не хватает элементарных чувств… Ты, отец…

— Он бежал, понимаешь? Только что я видел, как он украдкой пробирался через сад. Хотел его догнать, но не успел!

Кристина оцепенела, глядя на мужа широко раскрытыми глазами.

— У него было много времени, чтобы все обдумать, — продолжал Август. — Наверное, где-то спрятался. Ты очень нервничала и не заметила, как он выбрался из подвала.

— Это бессмысленно. Он ведь знает, что его везде ищут, без документов он только здесь был в безопасности. Все у него было. Зачем он это сделал?

— Ты хотя бы сейчас поверила, что я его не убил?

— Сама не знаю. Ты ведь говорил, что его надо замуровать…

Август прервал ее:

— Я знаю, куда он ушел: в пустыню.

— Куда?

— В пустыню. Это в его стиле. Помнишь, сколько раз он просил помочь ему организовать такую экспедицию?

— Нет, не верю. Он где-то здесь… Слушай… — Она посмотрела мужу в глаза, как бы желая прочитать в них правду, но у нее не хватило смелости сказать о своей догадке.

— Опять начинаешь?

— Никуда он не уехал! Уверена, что он находится где-то здесь и действует против нас и против войны. Он ведь мечтал об этом. Господи, что будет? Он нас растерзает! — кричала в истерике Кристина.

— Пусть делает, что хочет. Запомни! Мы его не видели, не знаем о его дезертирстве. Известно только, что он погиб на фронте.

— Как это?

— Нам нужно замести следы. Вот так!.. — Август начал бросать в кучу картины и личные вещи Генриха, затем схватил лампу, все облил керосином и поджег. Крепко схватил Кристину за руку, и они молча смотрели, как пламя уничтожает все вокруг…


Доктор Иоахим повторно навестил Генриха и, как обычно, внимательно его обследовал. Обнаружив значительное улучшение, сказал:

— Можно заниматься гимнастикой, немного гулять на свежем воздухе, но солнца избегать.

— Когда я смогу двинуться в пустыню? — спросил Генрих.

— Пока еще необходимо отдыхать.

— Как долго?

— Посмотрим, Многое зависит от вас, пока слушайте доктора.

— Это ужасно, что рассказала мне Наргис…

— Не понимаю…

— О смерти Маргит… Это ужасно, — повторил Генрих.

— Да, вы правы. Страшную смерть ей придумали…

— Придумали? Ведь Наргис говорила, что ее растерзала разгневанная толпа.

— Да, только вопрос, почему это случилось? Господин Генрих, мы, немцы, такой народ, у которого когда-то Европа училась рациональному мышлению. И что? Хватило одного безумца — и полетел прахом весь наш рационализм. Как будто мы попали в состояние массового гипноза. Намного проще разбудить неконтролируемые эмоции общества, которое с давних веков сохраняет иррациональную философию. Иранцы фанатично ненавидят англичан, а сейчас так же фанатично полюбили Гитлера. В данный момент такие люди, как Ганс Бахман, имеют возможность заявить о себе. Он хорошо знает, что здешняя толпа может быть невменяемой. Достаточно подбросить ей в соответствующий момент один лозунг, чтобы вызвать лавину человеческого гнева.

— А вы подозреваете, что это дело рук Ганса? Но чем мешала ему Маргит?

— Она разузнала, что Ганс с вашим отцом виновны в страшной болезни барона. За несколько часов до смерти она мне сказала, что решила выяснить все обстоятельства этого несчастья. Поэтому решилась на поход в храм для очной ставки Бахмана и Августа с заклинателем змей. Я уверен, что Ганс разгадал ее намерения без труда, потому что Маргит всегда была слишком прямолинейной и энергичной, совсем открыто вела свое следствие.

— И отец?! Мой отец? Трудно в это поверить! — сказал возмущенный Генрих.

— Мне неприятно, что говорю вам такие вещи.

— Я всегда знал, что отец является утопистом, влюбленным в нефть. Нефть, нефть, нефть… Это ключ к овладению светом, но…

— Вы хорошо знаете, так же как и я, что каждая идеология, претворенная в жизнь, зачастую приобретает вовсе не идеальные формы. Ваш отец мечтает о нефти… А знаете ли вы, что несколько дней назад у него был гостем сам адмирал Канарис?

— Тот, который способствовал убийству Розы Люксембург и вместе с тем считает преступлением толкнуть собаку на улице? — с недоверием спросил Генрих.

Иоахим кивнул:

— Именно. Канарис любит животных, и в этом он очень похож на вашего отца. Вообще, он во многом напоминает мне господина Августа: аристократического происхождения, был либералом, интеллектуал… В мировой войне — конечно, я говорю о первой мировой войне — Канарис служил немецкому империализму, который в окончательной фазе потерпел поражение. В то время немецкий пролетариат был ослаблен войной и под воздействием Октябрьской революции искал выхода, подобного тому, что совершили народные массы в России. Мы создали тогда рабоче-солдатские народные советы. В ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года император Вильгельм Второй отрекся от престола. Канарис был монархистом, так же, как и ваш отец, и особенно дядя — барон Карл фон Витгенштейн, который очень болезненно переживал поражение. Они возложили вину не на императора и не на немецкую буржуазию, а на наше революционное движение. Назвали его «ударом в спину немецкому народу». Всю свою ненависть направили против коммунизма и Советской России. Искали общественной и политической развязки и в конце концов нашли ее в гитлеризме. Удивительно, как потом оказалось, Карл фон Витгенштейн и его брат не верили Гитлеру, но в фашистском движении увидели шанс к реализации своих мечтаний в широкое поле действий. Ваш отец мечтал о завоевании позиции второго Деттердинга, а Канарис сделает все, чтобы «чистая» немецкая раса овладела миром. Кстати, Вильгельм Канарис никогда не питал доверия к Гитлеру. Считаю, что даже сегодня он не относится к нему с уважением. Но Гитлер сейчас стал человеком, которого Канарис отождествляет со своими стремлениями, антикоммунизмом и немецким шовинизмом. В противоположность господину Августу, он является человеком, полностью охваченным одной идеей, избегает общества, атмосфера домашнего очага чужда ему… Но вы хорошо знаете, что ваш отец не любит отказываться от роскоши, хорошего питания, теплой постели и вообще от прелестей жизни…

— Вы думаете, что Канарис является непосредственным начальником моего отца? — Генрих все не мог поверить в то, что слышит.

Иоахим мило усмехнулся:

— Адмирал Канарис поднялся слишком высоко, чтобы лично руководить такими людьми, как господин Август. Он руководит одной из самых сильных разведок — военной разведкой третьего рейха — абвером.

— Тогда почему он появился у моего отца?

— Видите ли, — терпеливо объяснял Иоахим, — агенты абвера много лет работают в разных государствах под прикрытием представителей торговых фирм, экспертов, даже миссионеров… Они обязаны собирать разведывательные данные для третьего рейха и занимаются реализацией очень конкретных планов. Работа разведки создает как бы ниточки, из которых должно быть соткано наше будущее. Например, в Иране абвер содержит разные фирмы, конечно неофициально, а также направляет экспертов и советников в здешнюю промышленность. Нефтяные районы Ирана и провинция Фарс имеют особое стратегическое значение. Ваш дядя барон Карл фон Витгенштейн со своим прошлым, первой женой полькой, второй — еврейкой, не заслуживал доверия людей Канариса. Поэтому его убрали. Но фабрика ковров и ее филиалы в Иране, на Ближнем Востоке и в Европе составляют прекрасные прикрытия для конспиративной деятельности гитлеровской разведки. Прикрываясь такой ширмой, будучи вне всякого подозрения, абвер может вовсю развивать свою шпионскую деятельность. Теперь вы, наверное, понимаете, почему в вашу жизнь вошел Ганс Бахман.

— Это неправдоподобно, — произнес Генрих.

— Но правдиво. Господин Август является маленькой пешкой на шахматной доске потому, что носит фамилию Витгенштейн и пляшет под дудку Бахмана. Мне кажется, что пляшет чересчур хорошо…

Доктор Иоахим на минуту прервал беседу. В глазах Генриха он заметил беспокойство.

— Скажу вам, хотя, возможно, это слишком жестоко, — продолжал доктор, — но зато честно: нет сомнения, что внезапная смерть Элен и удивительный случай с Карлом, а затем трагическая смерть госпожи Маргит не произошли без участия господина Августа, и потому не очень давно ему предложили высокую должность в большом голландском нефтяном концерне. Если бы немцы сумели овладеть Ираном, то, несомненно, ваш отец был бы директором нефтеперегонного завода в Абадане, а матери присвоили бы высокое ученое звание. Гитлер щедро вознаграждает тех, кто ему верно служит, по крайней мере, пока они ему нужны. Думаю, что если бы не честность и врожденная порядочность Наргис, то неизвестно, остались ли бы вы живы в этом подвале, хотя вам и повезло на войне, — закончил Иоахим.

Генрих смотрел на него широко открытыми глазами и долго не мог вымолвить ни слова.

— Но как объяснить, что такой честный человек, как вы, господин доктор, который к тому же настолько осведомлен, живет в провинции, в этом небольшом восточном городе… — промолвил наконец с горечью Генрих.

Иоахим глубоко затянулся папиросой.

— Мой дорогой Генрих, буквально за несколько минут до кончины Маргит рассказала мне одну умную персидскую притчу. Был это рассказ о старом орле, который жаждал познать секрет долголетия ворона. Секрет этот состоял в том, что ворон жил в тени, среди грязи и падали. Орел, однако, предпочел иметь более короткую жизнь, но зато красивую и в чистом огромном небе. Как видите, я не ищу красивой смерти. Моим единственным стремлением является борьба с фашизмом, я хочу бороться за справедливость, если даже мне придется прожить всю жизнь в тени. Понимаете? — Иоахим приблизил свое лицо к лицу Генриха. — Скажу вам прямо: сейчас я верю, что нашел в вас еще одного союзника, потом, возможно, к нам подключится и Ширин, а может быть, и другие люди… Это уже достаточно много для такого небольшого местечка, как Шираз. — Доктор положил свою ладонь на руку Генриха, который впервые за последние месяцы почувствовал в себе силу и жажду борьбы. Он не отнял руки и долго полным надежды взглядом смотрел в глаза доктору.

* * *

Вильям, ожидая Марту, слушал передачу по радио на арабском языке из Берлина. Выступал Рашид Али эль Гайлани. В комнату вошел английский консул.

— Вы только послушайте! — сказал Вильям. — Он теперь ежедневно на немецкой волне призывает своих соотечественников к борьбе против английских «захватчиков» в Ираке.

Консул рассмеялся, затянулся своей любимой сигарой и сказал:

— Пусть себе говорит. Вы знаете сказку об Али-Бабе? Так сейчас называют Гайлани, и не только потому, что его имя Али. После подавления восстания в Ираке он бежал в Иран, взяв с собой только сорок человек своих людей. Отсюда аналогия со старой персидской сказкой — ведь и после иракского путча остались только «Али-Баба и сорок разбойников». Великий муфтий[4] Иерусалима тоже каждый вечер брешет из Берлина. Они сидят на подачках Гитлера, а у нас власть. Знаете, что меня больше всего беспокоит? Отношение шаха к Великобритании. Он делается все более наглым, а немцам дает здесь полную свободу действий. Кстати, если бы не уступчивость, покорность шаха перед фашистами, мы также имели бы в своих руках и Гайлани. Ведь это с молчаливого разрешения шаха ему помогли укрыться в Тегеране, когда он бежал из Ирака, а затем переправили в Берлин. Шах старается забыть, кем был… — Разговор англичан прервал резкий звонок в дверь.

— Думаю, это твоя иранка, — сказал консул.

Вильям вышел в прихожую, консул быстро выключил радио, закрыл за собой дверь в соседнюю комнату и стал ждать результатов встречи с Мартой. Только через сорок пять минут вернулся Вильям и, не говоря ни слова, буквально упал в кресло. Консул заметил на лице сообщника огорчение.

— Ну и что? Она тебе объяснила, что кроется за кодовым названием «Амина»?

— Ситуация становится опасной, — ответил Вильям.

— Говори яснее! — нетерпеливо сказал консул и достал вторую сигару. Вильям подал ему спички и только потом начал докладывать:

— Целью операции «Амина» прежде всего является удар по жизненно важным интересам Великобритании. Канарис — это хитрая лиса. Похоже, они собираются атаковать Иран другим способом, чем это было в Ираке.

— Что конкретно она передала? — раздраженно спросил консул.

— Ты что-нибудь знаешь о десантной части «Бранденбург»?

— Послушай! Не морочь мне голову, говори прямо. Что ты узнал?

— Я узнал как раз об этой секретной части, которая при помощи специальных подразделений, созданных из подобранных и обученных людей, как говорят у нас, десантников, обычно ведет агрессивные военно-диверсионные действия в далеких государствах, в данном случае на Ближнем Востоке. Пока подготовили уже около пятисот человек…

— Подожди, подожди, — прервал его консул, — каким образом они намереваются перебросить эти части? И потом, пятьсот даже самых лучших, хорошо обученных людей не сумеют победить целое государство. Ведь они, наверное, должны учитывать то, что из Индии до Ирана рукой подать, что наши моторизованные части это расстояние преодолеют в кратчайшее время. Мы им этого не позволим! Возможно, они замышляют переворот?

— Зачем, если шах на их стороне? Кто решит участь шаха — Германия или Англия — вот вопрос. Часть «Бранденбург» не обязательно должна занять все государство, достаточно в критический момент овладеть радиостанцией и захватить узловые стратегические объекты, остальное могут сделать местные прогитлеровские силы. Ведь мы знаем о некоторых неприятных прецедентах. Помнишь, как немцы ворвались в Грецию? Сначала их десантники, переодетые в греческие мундиры, ударом с тыла заняли мост на Вардаре[5] и открыли путь регулярной армии. А в Югославии кто овладел с тыла Железными воротами[6] страны? Абвер провел идентичную операцию, только на этот раз десантники были в югославских мундирах.

Консул очень внимательно выслушал Вильяма. Затем бросил:

— Здесь, в Иране, это не так просто. Там им помогала регулярная армия, а здесь они должны рассчитывать на шаха и могут быть обмануты, как в Ираке. Шах — человек со сложным характером. Это уже история, но стоит вспомнить, как он сначала обманул, а затем ликвидировал оппозиционные группы. Мы тогда были в восторге. Затем он был то республиканцем, то заигрывал с русскими, а в конце концов оказалось, что он ярый противник коммунизма. Вспомни, как он участвовал в религиозных церемониях, а потом вдруг оказался атеистом. Больше того! Приказал даже убить многих мусульманских вождей. Он был и является человеком двуличным, а нам следует смотреть в оба и иметь отличный слух, чтобы в соответствующий момент передать нашу оценку событий и прогнозы в Лондонский центр. Мне кажется, что немцы также не доверяют шаху и боятся, что он их подведет в решающий момент. Хорошо, если бы так получилось. Но Гитлер не желает терять удобного случая.

— Возникает вопрос, — вмешался Вильям, — почему они действуют в такой спешке? Ведь шах до сих пор ничего такого не сделал, чтобы наемники Гитлера решили его ликвидировать. Он их, к сожалению, поддерживает!

— Ты затронул существо дела, — согласился консул, — это и для меня является самой большой загадкой. Мы должны быть готовы к различным вариантам. Результат битвы за Иран — это для нас жизнь или смерть.

* * *

Ганс Бахман настоял на своем и получил согласие Августа передать одну из комнат резиденции Витгенштейнов в распоряжение полковника, который являлся уполномоченным абвера, конкретно — его начальника адмирала Вильгельма Канариса, и сейчас постоянно находился в Иране.

В тот день он возвращался из Тегерана. Кристина отвела полковнику комнату Карла, а парализованного барона приказала переместить в помещение рядом с комнатой прислуги.

Наргис с другой служанкой перенесли барона, убрали комнату. Расчесывая его длинные волосы и густую бороду, Наргис говорила:

— Когда-то ты был королем ковров. Все тебе кланялись, а сейчас ты должен довольствоваться тем, что живешь рядом со мной, служанкой. И должен быть счастлив, что я вообще тобой занимаюсь.

Вторая служанка добавила смеясь:

— Так иногда бывает с королями. Неизвестно еще, как кончит наш шах, персидский король королей, Великий Реза.

— Тише! — напомнила Наргис.

— Разве я неверно говорю?

— Ты ведь знаешь, что в стенах есть мыши, а мыши имеют уши.

— А мне все равно! Моего жениха осудили на пятнадцать лет, когда ему исполнилось всего двадцать пять.

— За что?

— Он был сапожником. Но каким! В целом городе не было лучшего. Один клиент, какой-то, кажется, профессор, просил получать письма, высылаемые на его имя, потому что у профессора не было постоянного адреса. Потом оказалось, что этот «профессор» состоял в нелегальной коммунистической организации. Полиция арестовала моего парня, который не умел ни читать, ни писать, но отлично тачал сапоги. Он получил пятнадцать лет! А ведь он только хотел помочь человеку и никогда не занимался политикой.

— А может быть, занимался, только ты об этом не знала? — с сочувствием спросила Наргис.

— Я его знаю лучше, чем себя. Я больше говорю о политике, чем он…

— Они сейчас всего боятся. Везде вынюхивают «красную чуму». Нас считают врагами потому, что мы бедны. А мы бедны потому, что нас обворовывают.

В комнату вошел лакей, принес радиоприемник.

— Где поставить?

— Там, на столике, возле кровати.

Наргис прочла фабричную марку: «Телефункен».

— Господин Ганс несколько дней назад получил такой же аппарат.

— Только бы этот полковник не остался здесь надолго! — сказала служанка.

Наргис посмотрела на нее с удивлением.

— Помнишь, как приехал брат господина барона с женой — с визитом, только на праздник? Потом мадам Элен неожиданно умерла, и они остались. Фрау Элен — это была настоящая госпожа… Спустя некоторое время барона укусила змея, а его дочь так и не успела до конца узнать, как это случилось. И как раз тогда же поселился этот Ганс вместе с женой. Госпожа Маргит недавно погибла. Возможно, полковник займет ее комнату.

— Слишком много говоришь, — предостерегла ее Наргис.

— Разве я неправду говорю?

— Могут услышать. Знаешь ведь, какая любопытная эта вечно пьяная госпожа Кристина. Всюду рыщет, во все суется и ходит везде как тень.

— Ненавижу их! Служу им только потому, что надо на что-то жить…

— Пошли, пошли!

— Послушай, ты не скажешь им?

— Да ты что! Идем. — Наргис успокоила подругу и ввезла коляску с бароном в маленькую комнату, в которой стояли кровать, кресло и столик. Наргис поставила коляску возле окна и быстро спустилась в подвал, открыла дверь и замерла, удивленная. Здесь все было по-другому. Кто-то унес все принадлежавшее Генриху, а помещение заставил какими-то другими вещами. На полу она заметила пепел и кусочки недогоревшей картины.

Когда девушка входила во дворец, она услышала голос диктора, который торжественно передавал коммюнике о молниеносной атаке гитлеровской армии на Советский Союз. «Война, — подумала обеспокоенная этой новостью Наргис. — Итак, Генрих был прав, когда говорил, что они спровоцируют нас на войну с Россией…»

Вдруг послышался голос Августа, который, оказывается, искал девушку в саду:

— Чего глазеешь? Иди помогать!

Наргис побежала на кухню. Перед черным ходом висели на перекладине две зарезанные овцы, повар снимал с них шкуру. Слуга подставил таз и вырвал внутренности, их господа не ели, и унес в кладовку. На кухне царила суматоха. Повар устанавливал вертелы. Готовился прием по случаю успехов на фронте. Всем управляла лично Кристина. Она распоряжалась, как накрывать стол, куда ставить блюда с икрой, креветками, шашлыками…

Вокруг стола уселись: полковник, который только что вернулся из командировки, Ганс Бахман с супругой, немецкий консул и Август, затем пришла Кристина и заняла место рядом с мужем. Радио из Берлина передавало марши. Все с оживлением комментировали последние известия и ждали дальнейшей информации с восточного фронта.

— Для нас очень важны успехи наступления на Москву и Кавказ, — сказал полковник.

— Выпьем за нашу непобедимую армию! — произнес Ганс Бахман.

После тоста приступили к еде. Август сжал руку Кристине:

— Все в порядке, дорогая! Черные дни позади. Наконец-то мы имеем то, чего так долго ждали. — Он поцеловал Кристину в щеку. Общество это заметило.

— Браво! — закричал консул.

— Господа! — включился полковник. — То, что каждый немец сегодня горд и счастлив, всем понятно, но то, — он посмотрел на Августа и Кристину, — что супруги после многих лет, прожитых вместе, воркуют, как пара голубков это, господа, действительно трогательно!

Кристина скромно улыбнулась. Бахман присоединился к полковнику:

— Если позволите, господин полковник, выпьем за здоровье госпожи Кристины, выдающегося немецкого антрополога. И за господина Августа, которого смело уже можно назвать Деттердингом нашего времени.

В этот момент радио из Берлина передавало следующие известия:

«…Наша героическая армия заняла Минск и Львов. Немецкие и финские войска перешли в наступление с территории Финляндии в направлении Мурманска…»

Все гости поднялись со стульев. Хозяин наполнил рюмки и произнес тост:

— За победу!

Из репродуктора звучали марши. Вести с фронта вызвали общий энтузиазм.

— Кажется, англичане опять нажимают на шаха и требуют убрать наших специалистов и советников из Ирана, — сказал после очередного тоста полковник.

— Но, к счастью, шах делает вид, что ничего не видит и не слышит, — вмешался консул. — Нет, господа! Шах для нас пока еще не потерян. Смотрите: настроения в иранской армии решительно направлены против англичан. Не знаю, слышали ли вы, с каким неуважением обращаются здешние таможенники с пассажирами, прибывающими британскими пароходами. Английские самолеты, направляющиеся в Индию, вынуждены далеко облетать стороной Иран, потому что шах не разрешает им пролетать над своей страной. Все эти факты подтверждают однозначно, что атмосфера в Иране способствует нам, а не Великобритании…

В гостиную вошла Наргис и принесла на подносе письмо, адресованное госпоже фон Витгенштейн, которое несколько дней назад по просьбе Генриха девушка опустила в почтовый ящик. Кристина узнала почерк сына и задрожала. Она незаметно удалилась в ванную комнату и прочла письмо. Панический страх и бессильная злоба овладели ею. Умыв лицо холодной водой, женщина села на табуретку. Она сидела, потеряв счет времени, пока не вошел Август.

— Что с тобой происходит?

— Он может в любой момент прийти, — ответила Кристина.

— Кто?

— Генрих, — сказала она почти шепотом. — Господи! Это как гром среди ясного неба. Взгляни на письмо. Он собирается прийти сюда. Безумец! Смеется над всем, над нашей честью, фамильной гордостью, традициями, над нашим будущим Я тебе говорю, он появится здесь… Это сумасброд, я его знаю…

Август прочитал письмо, и лицо его изменилось.

— Вот молокосос! Мы рисковали своей жизнью из-за него, а он теперь… — Август помолчал в негодовании, — смеет называть нас «хвостом змеи, голова которой находится в фашистской Германии». Какой негодяй! Надо было тогда замуровать вентиляционное отверстие, и все было бы спокойно. Не сделал я этого потому, что все же это наш сын. Но он подонок. Пацифист! Трус и предатель… Я его найду…

— Но что мы будем делать, если он все-таки… — беспомощно сказала Кристина.

— Нет! Он не посмеет…

— Такой стыд, такое унижение! Я не выдержу этого… — монотонно повторяла Кристина.

В дверь ванной постучались.

— Что случилось? — спросил консул.

— Ничего, ничего! Сейчас идем…

Кристина поправила волосы, и они вернулись в гостиную, где все слушали очередное коммюнике. Проходя по гостиной, Кристина заметила прикрепленный к оконной решетке рисунок солнца, тот самый, который нарисовал Генрих. Она побледнела, ее охватили ужас и паника. Она видела разговаривающих гостей, но не слышала их голосов. Стараясь не привлекать к себе внимания, Кристина вышла на террасу, сняла с оконной решетки солнечный кружок, быстро побежала в комнату и только там как следует присмотрелась к картинке. Теперь на ней было написано слово «Митра». Спрятав рисунок в шкаф, Кристина, взволнованная, вышла в сад, внимательно всматриваясь в темноту, надеясь увидеть сына. Вдруг она почувствовала чей-то взгляд — это Наргис пристально глядела на нее.

— Что здесь делаешь? Почему так смотришь?

— Господин барон велел вас найти…

— Хорошо, иду. А ты — марш на кухню!

Наргис пошла во дворец, а Кристина еще немного походила по саду. Встретила старого садовника. «Может быть, он соучастник дел Генриха? — подумала она. — Ведь не смог бы тот сам выбраться из подвала. Кто-то его выпустил». Она подошла к садовнику.

— Вы здесь никого чужого не видели?

— Кто бы смел сюда прийти, моя госпожа? Ворота закрыты, калитка тоже, как видите. Но если бы кто-то чужой появился, я бы его сразу заметил.

— Вы все время смотрите за домом?

— Почти. Случается, что нужно уйти по делам.

— А сегодня? Все время были в саду?

— Полчаса тому назад молился в своей комнате.

— Вот именно! — подтвердила Кристина. — Этого могло быть достаточно.

— Слушаю вас, госпожа! — Садовник не понял, что она имела в виду.

— Ничего, ничего. — Кристина отвернулась и направилась к дому.

В своей комнате она села в кресло. Ощущение, что Генрих может появиться в любую минуту, не покидало ее.

— Что с тобой? — спросил Август, когда наконец нашел ее, дрожащую, как в лихорадке.

— Он здесь…

— Где?

— Где-то спрятался.

— Ты видела его?

Кристина кивнула:

— Да.

— Видела?!

— К оконной решетке было прикреплено его солнце, та картинка, которую ты не нашел во дворе.

— Тебе показалось.

— Сходи в мою комнату, посмотри в шкафу! Я ее сняла и спрятала.

Август не поверил жене и пошел в ее комнату, заглянул в шкаф.

— Где ты ее нашла? — Он тоже начинал нервничать.

— На окне, со стороны террасы. Что обозначает «Митра»?

— Митра? Согласно персидской мифологии обозначает солнце.

— Именно это слово кто-то написал на картинке. Все это имеет какой-то другой смысл.

— Успокойся, дорогая! Подождем. Пока мы в его руках, но он не осмелится сюда войти. Понимает, что его немедленно арестуют. Это безумие!

— Он прячется где-то здесь! — Кристина была в состоянии шока. — Холодно мне, холодно! Не оставляй меня одну!..

Издалека был слышен голос диктора, который торжественно сообщал о занятии города Риги и продолжении наступления на Москву. В полубессознательном состоянии от страха Кристина не слышала следующей сводки вермахта из Берлина о состоянии дел на фронте…

МИССИЯ

Ночью Генрих спал плохо и только под утро спокойно уснул. Утром его разбудили, он быстро вскочил, умылся и собрался в дорогу. Наконец-то наступил долгожданный день отъезда. Съел скромный завтрак: вкусный персидский хлеб, испеченный на раскаленных камнях, масло, овечий сыр, югурт…

Отец Ореша ждал доктора Иоахима. Генрих как раз заканчивал завтрак, когда вошел доктор. Он был в хорошем настроении, во всяком случае, вид у него был бодрый.

— Уже на ногах? — спросил еще у дверей и добавил: — Вижу, что мой «агент» в полной боевой готовности…

Генрих вскочил со стула, надел на голову белую пробковую каску, выпрямился и доложил о своей готовности.

— Мы решили выдавать вас за армянина, а вы выглядите как европейский турист или служащий тропического английского доминиона, — смеялся Иоахим.

— Почему за армянина? — спросил заинтригованный Генрих.

— Вы говорите на персидском языке с чуть уловимым армянским акцентом, как многие европейцы, а иранцы, не знаю почему, считают армян голубоглазыми блондинами. Конечно, бывают исключения. И мы решили, что будет лучше, если люди пустыни будут считать вас армянином. У господина Канариса или его слуги Ганса Бахмана это называлось бы «легендой». Конечно, вы выступаете без маски, с открытым лицом, как человек, выполняющий почетное задание, только с другой стороны этого чертова фронта.

— А не лучше ли было бы, чтобы меня считали симпатизирующим иранцам заграничным туристом? — спросил Генрих.

— Может быть, и так, — согласился доктор, — но боюсь, однако, что вы там можете встретить другого псевдотуриста, в действительности засланного агента абвера. Они очень агрессивно проникают в это государство. В таком случае люди Канариса немедленно сочли бы вас за агента Интеллидженс сервис, а этого хотелось бы избежать.

— Считаете, что они и туда добираются?

— Не только считаю, но и уверен. Было бы удивительным, если бы накануне пробы своих сил фашисты не послали туда своих агентов.

— В таком случае вы что предлагаете? — спросил Генрих.

Иоахим посмотрел на него внимательно и сказал:

— Вы хорошо оделись: шорты, легкая хлопчатобумажная рубашка. Правда, отличает вас от туземца эта каска, но вы должны остерегаться солнца. А ночью надо надевать теплый шерстяной свитер, — по-отечески заботливо говорил он. — Хочу еще предупредить, что вы в какой-то мере рискуете. Мне хотелось бы уменьшить этот риск до минимума. — Иоахим показал на стоящий у стены рюкзак: — Я приготовил кое-что для вас и людей пустыни. Там, в рюкзаке, лекарства, инъекции против укусов змей и скорпионов. Госпожа Ширин хорошо знает, как ими пользоваться. И самое главное: в рюкзаке радиостанция, к сожалению довольно большая, но мы выбрали самую малую из тех, что у нас имеются. Это багаж тяжелый, но вы погрузите его с другими вещами на верблюда. — Доктор вдруг изменил тему: — А вы знаете, что ночное небо над пустыней — это настоящее чудо природы? Невозможно оторвать глаз: смотришь и не знаешь, где заканчивается пустыня, а где начинается синий небосвод…

Генрих смотрел отсутствующим взглядом на Иоахима, его слова напомнили ему незабываемую ночь, проведенную в пустыне вместе с Ширин, и ее слова: «Дустет дорам — люблю тебя…»

— Но зато днем, — продолжал доктор Иоахим, — пустыня меняет свой облик, ее однообразие действует усыпляюще, а жара, которая льется с неба, полностью обессиливает человека. Отсюда практический вывод: советую вам, мой дорогой, по мере возможности вести свою кочевую жизнь так, чтобы днем спать, а ночью действовать…

— Вы думаете, что они ночью сбрасывают с самолетов грузы и десанты? — спросил Генрих.

— Не только думаю, но знаю точно. Вы должны очень внимательно наблюдать за их сигналами, подаваемыми с земли. Они могут разжечь несколько костров, уложенных в форме буквы «Л», либо обозначать эту букву светом фонарей или рефлекторов. Точка пересечения двух прямых линий обозначает вершину угла, который определяет место сброса грузов и парашютистов. — Доктор Иоахим говорил, особо подчеркивая каждое слово. — Повторите, пожалуйста!

Генрих слушал очень внимательно, взволнованный той ответственной миссией, которую должен был вскоре выполнять. Он повторил инструкцию, стараясь также говорить очень четко.

— Я рад, что мы так хорошо понимаем друг друга, — сказал доктор. — Прошу запомнить: я буду ждать условный радиосигнал ежедневно в пять утра. Если будут трудности, назначаю дополнительное время в двадцать три. В рюкзаке вы найдете также бинокль: он поможет вести наблюдение. В любую минуту вас может ожидать такая воздушная операция. Мы знаем из достоверных источников, что фашисты на днях собираются приступить к действиям. Прошу также помнить, что вы являетесь армянином, другом Ширин, выбрались на природу, чтобы заниматься живописью. Вы взяли с собой этюдник и краски?

— Да, — ответил Генрих и добавил: — Обещаю, что отдам все силы, чтобы помочь установлению мира на этой земле!

Прозвучало это торжественно, как присяга.

— Спасибо, — ответил Иоахим, — на этом кончается ваша задача. Наргис говорила на эту тему с Хасаном. Да, чтобы не забыть, перед началом передачи прошу два раза повторить азбукой Морзе слово «Митра». Хочу иметь полную уверенность, что получаю ваши сигналы.

— «Митра»?!! — спросил удивленный Генрих. — Это…

— Нет! Нет… — прервал его Иоахим. — «Митра» — это организация молодых иранцев, и не только молодых. Принимая это название, товарищи прекрасно знают, что делают. Оно и для нас, европейцев, также не чуждо. Не знаю, как, например, русские понимают происхождение слова «мир», которое обозначает именно мир, а ведь оно происходит от слова «Митра». По-английски воскресенье — санди — день солнца, В Иране день солнца — значит день Митры. Хотя для меня, например, более близким является иранское слово «мехр»… А вы знаете, что оно обозначает?

— Любовь! — ответил Генрих.

— Да, любовь, — подтвердил Иоахим, — конечно, в широком смысле этого слова. Оно включает глубокое содержание самой прекрасной религии, какую только я мог до сих пор узнать. Любовь…

— Да, — согласился Генрих, — я многое мог бы сказать… Вы не представляете себе, дорогой господин доктор, как я счастлив… — Приход Наргис прервал его признание…

— Эта девушка всегда пунктуальна, — сказал с уважением Иоахим.

Запыхавшаяся Наргис вытерла вспотевший лоб и сказала:

— Мы должны немедленно идти! Автобус в Исфаган сегодня уезжает на час раньше.

Доктор Иоахим крепко пожал руку Генриху. Отец Ореша забросил на плечи рюкзак, Наргис взяла дорожную сумку, и они двинулись к автобусной станции, до которой было всего несколько минут хода. Автобус уже стоял. Отец инженера Ореша положил рюкзак в багажник автобуса и сразу ушел. Наргис и Генрих заняли последние свободные места.

После нескольких часов тяжелой дороги, в жаркий полдень, они прибыли в Исфаган. На старой, запущенной автобусной станции целых полтора часа ожидали пересадку и только к вечеру, стоя в старом, дребезжащем автобусе, доехали до начального пункта пути. Вышли в небольшом поселке. Все выглядело так, как во многих персидских кишлаках. Дома стояли тесно друг возле друга, а некоторые даже располагались так, что крыша одного была террасой соседнего дома; лабиринт переходов и каменных лестниц был похож на неправильное шахматное поле. Среди узких улочек можно было заблудиться. По ним бегали овцы, куры, играли оборванные дети… Генрих смотрел на все это как на нереальный мир из сказки. На плоских крышах сидели мужчины, женщины и смотрели в одном направлении, куда-то вниз. Наргис заметила заинтересованность Генриха, объяснила ему:

— Они присматриваются к мордэшурханэ.

— Мордэшурханэ?

— Да, это место, в котором, согласно исламу, обмывают тела умерших. Помещение, предназначенное для этого, не имеет крыши, и они сверху смотрят, как близкие умершего исполняют обряд. Эти люди после работы не знают даже, о чем им говорить. Умерший — это тема для разговоров, так как он является их знакомым, он из их кишлака. Односельчане оценивают всю его жизнь и обстоятельства смерти. Если он был хорошим человеком, то радуются, что попадет в рай, где полно зелени, цветов, фруктов, еды и очень много воды, которой им всегда не хватает… Верите ли, — говорила Наргис, — они сами начинают мечтать о том времени, когда окажутся там, среди журчащих чистых родников, в раю… Чтобы это заслужить, стараются быть справедливыми и жить честно.

Так, разговаривая, они вышли на окраину кишлака, где неподалеку от ухабистой дороги увидели большое деревянное строение постоялого двора — караван-сарая. Осевшие от старости стены покрывали здесь и там зеленые ветки растущего на развалинах дикого винограда. Путники вошли через маленькую калитку в высоких воротах на широкий прямоугольный двор, окруженный полукруглой сводчатой галереей.

На середине двора был колодец с деревянным покрытием, который внушал надежду испытывающим жажду странникам. Но уже многие годы на его дне никто не видел даже капли воды. В средние века этот старый постоялый двор был предназначен для остановок больших караванов богатых купцов. Это был караванный путь к богатой Индии. Здесь путешественники запасались водой, самым главным богатством пустыни. В безлюдных песках хозяин постоялого двора был большим господином. Он предлагал путешественникам отдых в тихих помещениях и склады для перевозимых на верблюдах товаров. Теперь старые стены постоялого двора лишь отдаленно напоминали посетителям о величии староперсидской истории.

Генрих с интересом рассматривал старый двор. В специально выделенном помещении стояло несколько разгруженных верблюдов. Здесь же возле стены спали вповалку на земле уставшие мужчины. Генрих удивился, что в такую чудовищную жару, которая делает человека беспомощным, здесь был приятный холодок. Наргис показала ему выполненные несколько веков назад руками персидских ремесленников вентиляционные отверстия. Они были установлены так продуманно, что движение воздуха охлаждало помещение, несмотря на то что снаружи была жара.

В другом углу двора, на небольшом возвышении, прикрытом старыми, потертыми коврами, хозяин устроил чайхану… Именно здесь должен был ожидать Генриха и Наргис Хасан. И действительно, он сидел на террасе за первым столиком, уже издали их увидел и поманил к себе. Девушка подбежала и очень оживленно начала с ним разговаривать. Генрих стоял в стороне и внимательно все рассматривал. Ему хотелось запомнить каждую мелочь этой экзотической чайханы. На полинявших персидских коврах стояли железные столики, покрытые плитами из старого мрамора, в глубине, на почетном месте, виднелся огромный, полутораметровый самовар, а рядом с ним на широком прилавке стоял целый ряд чайников со свежезаваренным чаем. На стене висел, видимый издали, довольно большой портрет шаха Резы — как бы напоминая, что даже здесь, на краю пустыни, он абсолютный властелин.

Наргис и Хасан подошли к Генриху.

— Вы немного изменились, но я сразу вас узнал. Ведь вы были когда-то у меня с Ширин. Она вас ждет… — сказал Хасан, сердечно здороваясь. Удивленная их старым знакомством, Наргис с удовольствием подумала, что ей не нужно представлять своего товарища — она хотела побыстрее вернуться в Шираз. Достав из сумочки конверт, девушка сказала:

— Отец Ореша дал это для вас, деньги могут пригодиться.

— Нет, не надо, — ответил Генрих, — мне дал немного денег доктор Иоахим. Дал даже несколько золотых монет.

Генрих достал их из кармана; на его ладони золотистым блеском сверкнули солнечные лучи. Спрятав деньги, он достал из рюкзака несколько конвертов с написанными адресами.

— У меня к тебе просьба. Я написал их на всякий случай. Приклей марки и бросай в почтовый ящик по очереди, согласно датам. Это письма к моей матери. Запомнишь?

— Да, — ответила девушка и спрятала письма в сумку. Она очень спешила. — Прошу сердечно поздравить госпожу Ширин. Хорошей дороги!

Когда Наргис вышла из караван-сарая, Хасан и Генрих вошли в чайную и сели за столик.

— Уважаемый, будьте добры, отдохните здесь и подождите меня. Знаете, мы не часто приезжаем, чтобы продать свой товар и кое-что купить. Постараюсь как можно быстрее завершить свои дела, и через час двинемся в путь.

— Только, прошу, не покупайте лекарств, у меня в рюкзаке есть для вас целый набор, — сказал Генрих.

Сухое, все в морщинах, лицо Хасана засияло улыбкой.

— Я здесь покупаю мыло, индийский чай, чтобы в пустыне не парить трав, и немного тканей для наших женщин. А лекарства — это настоящий клад. Люди в пустыне всю жизнь не видят доктора. Спасибо вам, вернусь не позже чем через час…

С места, где сидел за столиком Генрих, виден был весь двор. Хозяин, старый седеющий человек, давно наблюдал за ним. Генрих тоже обратил на него внимание. Его лицо с беззубым ртом, запавшими щеками и застывшими в покорной, услужливой улыбке губами напоминало маску сатира.

— Мустафа! — позвал он своего помощника и тихо приказал: — Подай чай вон тому, — и показал головой в сторону Генриха, — англичанину и запомни его стакан, чтобы потом семь раз пополоскать его после этой британской свиньи.

Доктор Иоахим правильно заметил, что Генрих напоминает англичанина, но Генрих совершенно забыл об этом. Полностью поглощенный староперсидской архитектурой, он не слышал замечания хозяина чайной. Но это услышал двенадцатилетний мальчишка, голый по пояс, сидящий возле стены, а услышав, начал с большим вниманием наблюдать за Генрихом.

Освежающая прохлада в караван-сарае и горячий чай привели Генриха в хорошее настроение. Пил он маленькими глотками и незаметно наблюдал за сидящими возле стен, у края прямоугольного двора, кочевниками. Некоторые из них, подложив под голову только руку, спали на голой земле, а другие, прислонившись к стене, с наслаждением курили трубки.

В сонливую послеобеденную тишину вдруг ворвался звук множества колокольчиков. На большой двор вбежало стадо овец, за ними следовал пастух. На вид ему было лет около сорока, одет он был в потертую, с заплатками всевозможных цветов одежду, на голове была старая, грязная тюбетейка; его лицо, покрытое толстым слоем песка и пыли, походило на маску, в которой очень живо блестели только глаза. Пастух подошел к хозяину караван-сарая.

— Здесь ты не найдешь воды, — промолвил тот.

— Пусть мои овцы побудут хотя бы немного в тени, — ответил пастух. Он озабоченно посмотрел на свое стадо и вошел в чайную. Ему подали чай, и он начал громко хлебать горячий напиток, размачивая в нем сухари. Хозяин недовольно посмотрел на овец, которые громким блеянием и толкотней внесли хаос в этот тихий уголок. Пастух заметил его недовольство.

— Я привел сюда стадо, потому что ищу воду, — сказал он, оправдываясь.

— Сколько у тебя овец? — спросил Генрих.

— Пятьдесят. Они без воды дольше не выдержат.

— А ночью где ты спишь?

— В пустыне. Из колючек делаю ограду от ветра и сплю там среди овец.

— Без крыши?

— Крыша? — удивился пастух. — Зачем? В пустыне нет дождей, только ветер.

— И как долго ты так живешь?

— Шесть, может быть, семь месяцев. Ищу траву для овец.

— А что ешь?

— Сухари. — Пастух показал висящую на плече торбу. — А вечером — кусочек сухого мяса.

— Почему ты не остался в своей деревне?

— Там нет травы. А в пустыне всегда что-нибудь найдем. Немного здесь, немного там. Зимой возвращаемся домой.

В словах пастуха не было жалобы. Он говорил о своей судьбе как о чем-то само собой разумеющемся и не видел оснований, чтобы жить иначе. Когда пастух уходил из караван-сарая, хозяин чайханы сказал:

— У него только две ноги, а перед ним — сорок миллионов гектаров пустыни…

Генрих долго смотрел вслед уходящему пастуху. «Как же глубока мудрость этих простых людей, — подумал он. — Они приобретают ее, слившись с природой, из которой черпают разум и тайну жизни».

Душную сонную послеобеденную тишину прервал нечленораздельный гортанный вскрик. Генрих посмотрел на сидящего возле стены мужчину с исхудавшим, аскетическим лицом и глубоко запавшими, черными как уголь глазами. У него была коротко подстриженная борода и волосы ежиком. Нищенская, ветхая рубаха без воротника была распахнута. Мужчина все старался что-то крикнуть, но не мог произнести ни слова. Дремлющих под стеной странников злили эти крики. Некоторые, видно, хорошо знали калеку, потому что снисходительно ему улыбались. Хозяин чайханы объяснил:

— Иногда ему снится, что он поет. Думаю, лучше было бы, если бы его убили, чем жить с вырванным языком…

Его губы еще некоторое время двигались, потом застыли без движения. Хозяин чайханы достал из-под стола бутылку водки, немного налил в стакан и отнес инвалиду.

— Выпей, лучше уснешь. Это тебе поможет, пей!

Немой одним глотком выпил. Скривился и прикрыл глаза.

За этим наблюдал Мустафа — один из гостей. Он рассмеялся, показывая свои снежно-белые зубы, и на мгновение сверкнул его глаз, затянутый бельмом. Хозяин налил еще полстакана.

— Не надо, ведь он опьянеет! — заметил Мустафа.

— Мне это и нужно, — ответил хозяин. — А сейчас, сынок, поспи, — сказал он добродушно.

Но калеке-немому не хотелось спать. С заметным напряжением всматривался он в угол чайханы, где стоял музыкальный инструмент — тор. И Мустафа это заметил.

— Соловей, хочешь играть? Ну давай. — Он подал немому инструмент. Тот взял тор в руки, положил себе на колени и ударил по струнам. На его лице изобразилось большое усилие. Калека хотел петь, но не мог.

Странники проснулись, рассчитывая на развлечение.

Хозяин чайханы подошел к Генриху и рассказал трагическую историю немого.

— Когда-то его звали Али-Соловей. Парень хорошо пел, и знали его во всей округе. Бросили его в тюрьму, но и там он пел свободолюбивые песни, и за это тюремщики вырвали у него язык. Теперь Али только играет на инструменте, веселит гостей караван-сарая и тем немного подрабатывает. Никто не знает его фамилии, а сам он не может ее выговорить. Называют его уже только Соловьем.

Калека вдруг перестал играть и разрыдался.

— Соловей! Хочешь, чтобы мы устроили представление? — спросил Мустафа.

— Оставь его… — попросил хозяин.

— Хочешь, чтобы я изобразил англичанина? Англичанина! — повторил Мустафа, показав в сторону Генриха. Соловей со слезами на глазах посмотрел вокруг и моментально преобразился, его лицо прояснилось, как у ребенка. Он встал и, присев на согнутых ногах, растопырив пальцы на руках, начал изображать обезьяну, кривляясь, затем ловко прыгнул на стол. К нему присоединился Мустафа и начал играть роль «человека с Запада», а присутствие Генриха придавало зрелищу пикантность. Немой, изображая обезьяну, тщательно повторял все движения Мустафы-«англичанина», который имитировал бритье, завязывание галстука, причесывание волос. Немой спрыгнул со стола, сделал несколько движений, как бы присматриваясь к чему-то на полу, изображая радость на лице. Потом ухватился за свисающую с потолка веревку и начал на ней качаться, как настоящая обезьяна. Генрих с удивлением наблюдал за этой пантомимой, не понимая, что она обозначает.

— Обезьяна видит на дне реки золото, — объяснил хозяин чайханы. — Оно блестит на солнце, и она радуется.

В этот момент Мустафа принес две миски и поставил одну перед «обезьяной», а другую перед собой и сел по-турецки.

— В миске для обезьяны клей, а во второй — вода, — объяснил Генриху хозяин.

«Англичанин» окунул руки в миску, затем протер себе лицо и повернулся к солнцу, чтобы быстрее высохло, то же самое проделала «обезьяна». Но клей засох на ее лице и залепил глаза. И теперь «зверь» стал покорным человеку. «Англичанин» собрал «золото» со дна реки и положил его в мешок, накинул «обезьяне» на шею веревку и повел ее, как пса, на поводке.

Генрих смотрел этот спектакль с таким вниманием, что не почувствовал, как из его кармана высыпались золотые монеты, которые ему дал доктор Иоахим. Но это увидел мальчик, внимательно наблюдавший за чужеземцем. Осторожно приблизившись, он собрал рассыпанные монеты и незаметно вытащил из кармана Генриха остальные. Воришка зажал монеты в ладони, не зная, куда спрятать. Наконец он решился: подошел к столику, взял свободной рукой стакан и, не спуская глаз с Генриха, начал глотать монеты одну за другой, запивая водой. Проглотив последнюю, мальчик вернулся на свое место.

Зрители аплодировали выступлению Соловья. Немалое удивление вызвало то, что европеец, которого принимали за англичанина, тоже горячо аплодировал.

В чайхане появился Хасан и движением руки поманил Генриха, давая понять, что время двигаться в путь.

— Идем, пора! — торопил он. Взяв рюкзак Генриха, Хасан забросил его себе на плечо. Наблюдая это, мальчишка, проглотивший золотые монеты, онемел от удивления. Он был уверен, что обокрал английского туриста, а оказалось, это друг всем известного здесь Хасана.

Перед караван-сараем лежало несколько верблюдов. На спину одного из них Хасан забросил рюкзак и помог Генриху взобраться на него. На другого посадил свою беременную жену. На остальных сели другие путники.

Хасан потянул за уздечку своего верблюда, который был вожаком каравана, за ним поднялись остальные и двинулись в путь. Впереди шли пешком Хасан и мальчик, который украл у Генриха золотые монеты. Он то и дело посматривал в его сторону, раздумывая, кто же он такой; наверное, очень важный человек. Мальчишка чувствовал в своем желудке монеты, но угрызений совести не ощущал, помня, что хозяин чайханы в разговоре с Мустафой назвал Генриха «английской свиньей». «Бог не накажет меня за то, что я украл у англичанина деньги», — успокаивал он себя. Из раздумий его вывел голос Хасана:

— Чего глазеешь? Этот господин — друг госпожи Ширин. И останется на время у нас.

— Это не англичанин?

— Что ты? Иранец, армянин! Он наш.

Теперь парень не на шутку испугался.

— Я думал, что англичанин…

— Нет, он из Тегерана, — уверенно подтвердил Хасан.

В тот день Генрих увидел собственными глазами то, о чем читал только в сказках: караван в бескрайней пустыне. Теперь его самого окружали пески. Жаркие, падающие перпендикулярно солнечные лучи были везде — в неподвижном воздухе, проникали в каждую травинку, рассыпались в белых пустынных кочках тысячами мерцающих лучиков. Генриху казалось, что с каждым шагом он приближается к солнцу и что голубизна небосклона все время приближается к земле и становится все бледнее, чтобы наконец у горизонта соединиться с землей. Отражающиеся от песка солнечные лучи создавали обман зрения, и казалось, что пустыня поднимается к небу и превращается в плотную стену. Иногда можно было увидеть как бы щели, блестящие, похожие на разбитые на мелкие кусочки зеркала. Казалось, все теряет свою форму и размеры, становится обманчивым и неестественным, распыляется в воздухе; белеющее пространство превращалось во что-то нематериальное. Генрих медленно терял чувство реальности. Он прислушивался к звукам передвигающихся вдалеке песков, и его воображение создавало причудливые картины.

Внезапно он услышал какой-то голос. Что-то вдруг изменилось в окружающем его пейзаже. И он понял, что горизонт больше не колышется, — это остановился караван. Генрих увидел человека, который бегал кругами, держась за голову. Он, казалось, был в отчаянии, стонал и кричал, призывая пустыню в свидетели его боли.

Хасан и два путника отделились от каравана и направились в его сторону. И только сейчас Генрих заметил стадо овец. Часть из них лежала на песке. Хасан отлил из бурдюка немного воды в миску и пододвинул ее к морде ближайшей лежащей овцы. Пастух стал перед ней на колени, что-то умоляюще говорил и все подсовывал ей миску с водой, но животное уже не реагировало, только смотрело на него помутневшим взглядом.

— Я тебе воду, а ты мне молоко, — говорил пастух. — Я тебя кормил — ты меня кормила, я тебя оберегал от холода — ты давала мне шерсть. Я был твоим другом, и ты тоже была мне подругой. Я тебя не убил, не смотри на меня так, потому что мое сердце разорвется.

— Браток, это болезнь, которую не вылечишь. Нужно действовать быстро, пока еще не все овцы пали. Останется тебе немного мяса и овчинка, — сказал, сочувствуя ему, Хасан.

Пастух, с трудом сдерживая слезы, кивнул — он понял, что другого выхода нет. Хасан позвал еще несколько мужчин на помощь, достал из-за пояса острый нож и очень умело перерезал горло овце; на мягкий песок хлынула густая кровь. Затем молниеносно снял кожу, сунул руку внутрь туши и вытянул легкие. Поднял их вверх и, держа в окровавленной руке, стал рассматривать на солнце.

— Видишь дырки? Легкие как решето, — утешал он пастуха. — Если бы я не зарезал эту овечку, она заразила бы остальных, пало бы все стадо. Овцы не переносят грязной, вонючей воды из степных луж. Думаю, останется тебе только овчина, мясо не годится к употреблению, да его и немного — одна кожа да кости…

Острый запах крови насытил горячий воздух пустыни. Мужчины прочистили стадо — больных овец зарезали, их мясо зарыли. Затем из колючек построили ограду и загнали туда остальных здоровых овец. Налили в деревянные корыта воды. Генрих с огромным вниманием наблюдал за этим эпизодом повседневной жизни людей пустыни. Вскоре караван двинулся в путь, пастух и его поредевшее стадо остались позади. Когда путники немного отдалились от этого места, они увидели высоко в небе стервятников, которых, вероятно, привлекал запах мяса и крови убитых овец.

Вдруг кто-то из путников закричал:

— Смотрите туда! Вода! Там должна быть вода!..

— Видите, господин, то одинокое дерево? Где растет дерево, там обычно бывает вода, — сказал Генриху Хасан.

Действительно, вскоре люди увидели временный колодец.

Они начали поить верблюдов и заполнять живительной влагой кожаные мешки.

Один из путников, худой мужчина, подсел к Генриху. Немного помолчал, затем начал говорить, одновременно наслаждаясь холодной водой:

— Вода в пустыне редкость, ее немного, и она медленно просачивается из-под земли, не журчит, подобно горным потокам. Но тем она желаннее, только она утоляет жажду людей и животных.

Генрих не успел ответить, так как услышал возбужденные голоса. Кто-то подбежал к Хасану. Трудно было понять, отчего наступила суматоха. Мужчины быстро вбили в песок колья и накрыли их полотнищем, под которое постелили ковер. Оказалось, что у жены Хасана начались роды. Принимал их сам Хасан. Будущий отец попросил у Генриха вату и спирт. Генрих стал в стороне. Наконец он услышал громкий плач новорожденного и увидел сияющее радостью лицо Хасана, который высоко над головой держал ребенка.

— Кричи! Кричи, мой сынок! — произносил Хасан. — Кричи, пусть вся пустыня тебя слышит. У меня сын! Смотрите, это мой сын! — объявил он торжественно.

Началось веселье. Путники быстро приготовили пир по случаю рождения нового человека. Один играл на дудке, другой пел, кто-то плясал…

Очарованный всем этим, Генрих взял бумагу и уголь. Короткими, уверенными штрихами он набросал праздник в пустыне. Он заметил, что в празднике не принимал участие только один мальчишка. Уже на протяжении некоторого времени он беспокойно вертелся, каждую минуту хватался за живот и бегал за песчаные холмы, присаживаясь и напрягаясь. Но все было напрасно. Боль в животе становилась нестерпимой.

— Помоги мне, аллах, — плакал парень. — Никогда больше я этого не сделаю, — повторял он, поднимая глаза к небу. — Клянусь памятью своей матери, что, если поможешь, отдам три монеты бедным. — Он задумался. — Я отдам даже пять. — И закончил молитву.

Вдруг плач парня заглушил рев верблюда. Услышав это, Хасан побежал в ту сторону. Он почувствовал, что случилось что-то нехорошее. Оказалось, один разъяренный молодой верблюд повалил старого и вцепился зубами в его горло. Хасан сразу понял, что ситуация опасная. Схватив палку, он начал бить разъяренного верблюда, который теперь набросился на человека. Хасан старался ухватить уздечку, но взбесившийся верблюд не подпускал его к себе. Тогда Хасан начал говорить ему:

— Что с тобой? Будь рассудительным. Все можно уладить. В пустыне нельзя обижать друг друга…

Человек медленно, не спуская глаз с разъяренного животного, отступал, а тот ревел и все двигался вперед. Хасан знал, что, если сейчас повернуться спиной, верблюд растерзает его. Отмахиваясь палкой, шаг за шагом человек отступал. Наконец он повернулся и побежал. Верблюд успел схватить его зубами за плечо. Хасан рванулся, и в зубах животного остались клочки одежды. Верблюд наступал. Хасан чувствовал на своей спине его горячее дыхание. Вдруг он упал на землю; верблюд опять хотел схватить его зубами, но, к счастью, промахнулся. Хасан полз по песку, извиваясь как уж, вдруг моментально вскочил и выхватил нож, заткнутый за голенище сапога. Верблюд, увернувшись, не дал нанести себе удар. Несколько мужчин подбежали к нему с двух сторон, набросили на шею аркан, отвели к колодцу и начали поливать водой, пока он не успокоился.

Мальчишка, наблюдая, как Хасан сражается о верблюдом, казалось, забыл о боли в животе. Хасан же, немного отдохнув, сказал ему:

— Надвигается буря. Не уходи далеко от лагеря.

Мальчик посмотрел на небо, которое мгновенно потемнело. Тяжелые, мрачные тучи, гонимые ветром, мчались с бешеной скоростью. Ветер становился порывистым, песком засыпало глаза. Пустыня помрачнела. Караван быстро готовился к дороге.

Жена Хасана прикрыла тонкой тканью лицо новорожденного и несла его перед собой в перевязанном через плечо платке.

— Во время такой бури нельзя даже на минуту останавливаться, — сказал Хасан Генриху, — полностью может засыпать песком. Укрывайтесь за верблюдом.

Караван двинулся в путь. Люди шли рядом с животными. Сильный ветер поднимал огромные массы песка, затем бросал их на землю и опять поднимал с еще большей силой. Пришедший в движение песок полностью закрыл солнце. Песчаные волны образовывали движущийся вал. Путники с трудом держались на ногах. Ветер налетал на них неожиданно, а затем гнал дальше. Пустыня как бы сжалась, день перешел в ночь, а люди и верблюды слились в одно целое. Волосы, усы и бороды мужчин покрылись белой пылью, морщины на лбу заполнились мелким песком, песок въедался в уголки глаз, забивался в уши и рот… Караван с трудом передвигался в этой стене песка.

Вдруг воцарилась неожиданная тишина. Ветер сразу утих, масса песка опала на землю. Генрих увидел холмистую линию, которая тянулась поперек пустыни. Показался большой солнечный шар медного цвета, который на западе приближался к горизонту.

Жена Хасана открыла лицо младенца и нежно вытерла с него пыль. Парнишка с больным животом с трудом поспевал за караваном. В конце концов он не выдержал и начал плакать.

— Что с тобой? — спросил Хасан.

Парнишка приблизился к нему и шепотом начал рассказывать. Хасан, мгновенно среагировав, ударил его по спине.

— Сколько их было?

— Я проглотил шесть, думал, что он англичанин…

Хасан достал кожаный мешок с верблюжьим молоком и подал его парню:

— Пей, сколько сможешь. Это тебе поможет.

— Что с ним? — поинтересовался Генрих.

— Ничего, что-то скушал, и болит живот.

— Сын?

— Его отца расстреляли, — сказал Хасан. — Он был пастухом в пустыне, как и мы. В палатку пришли два жандарма, стали требовать денег. Его мать, как обычно в пустыне, вместо чая заваривала травы, подала изюм, хлеб и сушеное мясо. Они потребовали молока, женщина подала и молоко. Тогда они выгнали парнишку из палатки и начали к ней приставать. Пришел отец, набросился на жандармов, убил их, а потом и жену. Так… — Хасан задумался и добавил: — Гордость бедного — это его богатство. Парень остался один, я забрал его к себе. Четверо моих, он — пятый. Знаете, бог дает нам хлеб, а мы исполняем его волю.

Начался дождь, который через минуту превратился в ливень. У парнишки опять начал болеть живот, он спрятался за песчаный бугор, присел. Молоко помогло. К нему подошел Хасан.

— Очень болит?

Парнишка не ответил. Потом с радостью сказал:

— Уже три.

Густые струи дождя ополаскивали золотые монеты, которые блестели на песке. Хасан поднял их, разглядывая, и сказал:

— Сам шах ин шах собственной персоной.

— Сейчас будет еще, — прошептал парень.

Дождь перестал так же неожиданно, как и начался. Кочевники разожгли костер, сняли мокрую одежду и начали сушить ее, сами завернулись в одеяла. Стемнело. Кто-то подвесил над костром чайник. Новорожденный начал плакать, мать дала ему грудь. Парнишка подошел к Хасану и тихонько сказал на ухо:

— Эта, последняя, не хочет выйти…

— Хорошо, она будет твоя, но сейчас положи монеты туда, откуда взял, только чтобы никто не видел.

Парень посмотрел удивленно на Хасана.

— Да, сын мой, да. Деньги нужно зарабатывать своим трудом. Только тогда они принесут радость. Ну, иди и сделай то, что я тебе приказал.

Парень исполнил приказание: незаметно положил монеты в карман пиджака Генриха.

Небо стало бархатным, сияли тысячи звезд, наступила ночная прохлада. Кочевники передавали из рук в руки чайник с горячим чаем. Мужчины лежали вокруг костра и ели изюм. Кто-то играл на дудке, кто-то тихо напевал. Генрих старался взглядом проникнуть в бескрайнюю, таинственную, одетую в ночной наряд пустыню. Вдруг кто-то из мужчин закричал:

— Семеро разбойников!

Все повернули головы в ту сторону, куда указал кочевник. В густой темноте, при сверкающих звездах, были видны слабые контуры семи столбов, выросших как бы из-под земли. Кочевник начал рассказывать:

— Люди говорят, что когда-то давно семь братьев грабили в пустыне караваны. Кто им сопротивлялся — тех они убивали. Прежде всего они забирали воду. Всех их поймали и поставили семь полых столбов, в каждый из них затолкнули по одному из братьев, затем отверстия залили гипсом. И сейчас люди видят их души, блуждающие по пустыне. Говорят, они все время испытывают жажду и как будто все время грабят воду. Иногда, ночью, можно услышать их голоса.

Кочевники в раздумье смотрели на блестящие столбы, освещенные луной.

— Смотрите! — сказал один из кочевников.

В темноте показался белый силуэт. Кочевники смотрели на него с тревогой, все были удивлены. «Привидение» миновало семь столбов и приблизилось к табору. Тишину нарушил Хасан.

— Эй! Эй! Голь-э Муллах Дервиш! — приветствовал он приближающегося человека.

— Эй, эй, Джан-э Муллах Дервиш! — ответил гость.

— Это известный странник, он не один раз босыми ногами измерил пространство пустыни.

Зачарованный Генрих только сейчас узнал странника, которого видел в караван-сарае. Приближающийся был в белом длинном одеянии с бледно-зеленым поясом. Толстый канат, свернутый в виде тюрбана, прикрывал его голову. В одной руке он держал большой посох, а в другой кадило, в котором тлели душистые травы. Усы и борода его были запорошены песком. По староперсидскому обычаю странник приветствовал сидящих у костра словами:

Паломника, который в сотне караванов
с душой и сердцем проходит пустыню,
где бы он ни был, о Господи,
оберегай своей заботой.

Затем он сел среди кочевников. Хасан угостил его чаем, странник достал из мешка сухой хлеб, разломил его пополам, набрал в рот чая, смочил им хлеб и завернул его в льняную тряпку, чтобы он стал мягче. Кочевники подали ему кусок копченого сухого мяса. Один из них, показывая на виднеющиеся во мраке столбы, сказал:

— Это души семи разбойников, почему ты им поклонился? Они грабили людей, а ты им кланяешься. Почему?

— Это семь братьев родников, — ответил странник.

— О нет! Все знают, что это разбойники. Убивали людей, грабили добро, а сейчас их души блуждают по пустыне. Какие там родники?

— Кто не знает правды, повторяет выдуманные истории.

— А ты знаешь правду? — поинтересовался другой кочевник.

— Давно, за четырнадцать веков до рождения Христа, здесь были только скалы и пещеры. Однажды из них вышел пастырь, звали его Мехр. Это имя любви и согласия. Его голову окружал ореол света. И когда он от нас ушел и пошел к солнцу, люди назвали его Митра.

— Митра? — спросил кочевник.

— Именно так. Когда он убивал корову, то в том месте, где кровь впитывалась в землю, вырастали хлеба. Мясо Митра раздавал людям. Потом, когда он уже вернулся от солнца, люди из уважения к нему делились хлебом так, как он делил мясо, а в память о крови пили вино. Был это знак любви и согласия между ними. Земля эта благоухала цветами и добром. В дома пришел достаток. Всего было вдоволь, но каждый мог иметь больше, и каждый хотел иметь больше, но всем не хватило. И тогда люди выдумали разных богов и разную правду. Каждый хотел своего бога и свою правду поднять выше других. Разожгли люди между собой ненависть и войны. Здесь находились семь родниковых братьев. Люди засыпали их камнями, чтобы врагу не было доступа к воде. И тогда земля стала бесплодной и пустой, как сердце, в котором умерла любовь. Люди создали обман, фальшь и лицемерие, в которое верили, родники начали иссякать, потому что вода — это жизнь. Люди молились, чтобы родники опять стали родниками, и приносили им жертвы. Одни вешали ленты, другие — глиняных божков, а иные — художественные изделия из различных металлов, даже из драгоценных, символизирующих благодарность верующих…

— Люди собственными глазами видели разбойников, видели их души, а ты, браток, рассказываешь сказки, — прервал его один из кочевников.

— Ты сам говорил, что именно души ищут воду, — сказал второй.

— Да. Потому что каждый здесь ищет воду, — ответил странник.

Костер погас, и только над песками поднималась вверх небольшая струя дыма. Начало светать, и в лучах рассвета еще более четко были видны столбы семи разбойников. Сейчас они казались очень близко и были очень выразительны. В каждом из них можно было разглядеть силуэт человеческого тела. Генрих заметил на них ленты, иконки и цветные тряпки, которые шевелились при каждом движении ветра. Ниже можно было различить высеченные прямо в металле ладони и стопы, а также прикрепленные к столбам фаянсовые статуэтки. Кочевники в молчании смотрели на восток, ожидая начала дня.

— И вы здесь? — обратился странник к Генриху.

— Что такое правда? — ответил вопросом на вопрос задумавшийся Генрих.

— Никто до конца не узнает правды. Достаточно верить в нее. Правда здесь, — сказал странник и положил ладонь на свое сердце. — Спасибо тебе, чужеземец, за угощение. Будь благословен…

Он встал и в одиночестве пошел своей дорогой через пустыню. Кочевники также встали и начали готовить караван в дальнюю дорогу. Генрих подошел к одному из столбов, снял с шеи золотой крестик и повесил его среди других даров. Затем вернулся к каравану. Люди сели на верблюдов и двинулись в путь. Столбы становились все меньше и меньше и наконец исчезли среди песков, и опять вокруг были только барханы.

Ранним утром пустыня приобрела цвет молока. Первые солнечные лучи золотили волны песка. «Рассвет в пустыне выглядит так же, как и на море, — подумал Генрих, — только в море волны пляшут в лучах солнца, а здесь солнце господствует над гребнями песчаных волн». Ритмическое движение верблюдов создавало впечатление, будто эти волны однообразно и постоянно колеблются.

Пронизывающий ночной холод постепенно отступал. Солнечные лучи медленно обогревали кочевников и начинали слепить глаза.

На горизонте показалось несколько сухих деревьев, напоминающих растопыренные и воткнутые в песок покореженные сучья. Хасан с улыбкой сообщил Генриху:

— Уже виден лес, скоро будем на месте.

— Лес?

«В таком случае неудивительно, что здешние люди представляют себе рай как зеленый сад, заполненный деревьями и водой, — подумал Генрих. — Итак, где-то здесь я встречу Ширин. Как она меня примет?»

Через некоторое время караван задержался возле лагеря. Навстречу прибывшим выбежали женщины и дети, но среди них Ширин не было. Хасан хорошо знал этот лагерь и повел Генриха прямо к стоящей в стороне палатке.

Когда Ширин увидела его за спиной входящего Хасана, она встала, как бы онемев; лицо ее было загорелым и обветренным, девушка походила на бронзовую статую. Все еще не веря своим глазам, она приблизилась и коснулась рукой лица любимого — как бы хотела удостовериться, действительно ли это он. Она не могла даже произнести его имени.

— Это ты… — наконец сказала она.

— Я вырвался из пекла… Но я вернулся, вернулся к тебе навсегда, — промолвил Генрих на одном дыхании. Они бросились друг другу в объятия.

— Я знала, что ты вернешься. Верила… Иначе не могло быть… Все время, во сне и наяву, жила только тобой. Ты постоянно был здесь, со мной… — шептала Ширин.

Генрих хотел что-то сказать, но не сумел найти слов, и молчание его значило больше, чем тысячи признаний в любви и слов о счастье.

Хасан потихоньку удалился из палатки. Он выполнил свою миссию. Был слышен плач ребенка.

— Иди скорее сюда! — позвала его жена. — Налей воды в бадью, нужно искупать нашего сына.

ПОСЛЕДНЯЯ ИНФОРМАЦИЯ

В жаркий августовский день 1941 года Марта вышла из фаэтона в живописном аристократическом районе Шираза. Незаметно посмотрела вокруг и свернула в боковую, обсаженную по обе стороны большими кипарисами аллейку. Задержалась за углом, подождала, пока извозчик скроется за поворотом, затем вернулась и еще несколько минут бродила среди укрытых в зелени вилл. Когда убедилась, что за ней никто не следит, направилась прямо к дому Вильяма, не заметив слепого нищего, сидящего возле забора на другой стороне улицы.

Консул, как обычно, укрылся в глубине дома, курил свою сигару и ожидал результатов встречи Вильяма с Мартой. Наконец англичанин появился, держа ручку известной немецкой марки «Пеликан».

— Уплатил десятикратную цену. Но это окупится. Информация сенсационная, — сказал он, показывая ручку. — Здесь спрятан микрофильм, который сегодня привез Бахману курьер из центра немецкой разведки.

Вильям спрятался в ванной комнате, где устроил своего рода лабораторию для проявления фильмов. Консул тем временем открыл бар, оценивающим взглядом окинул стоящие там напитки, выбрал бутылку с замысловатой этикеткой, налил в стакан, бросил лед, размешал, с наслаждением сделал несколько глотков. Включил радио. Диктор радиостанции Би-би-си передавал последние новости: «…советская авиация произвела первые воздушные налеты на Берлин… Япония приняла решение временно воздержаться от военных действий против Советского Союза и ускоренно вести подготовку к войне с Великобританией и Соединенными Штатами… Советский Союз и Великобритания заявили правительству Турции о готовности соблюдения неприкосновенности ее территории и оказания помощи в случае нападения какого-либо европейского государства… Президент Соединенных Штатов Франклин Рузвельт и премьер Великобритании Уинстон Черчилль объявили о целях войны и принципах послевоенного мира под названием «Атлантическая Карта».

В это время в комнату вошел сияющий Вильям.

— Это действительно сенсация. Мы много платим, но она передала нам изумительный материал. Пока доложу вам вкратце:

— «Первая и третья роты батальона полка специального назначения «Б 800» приказом командования абвера переименованы в специальную часть «Абвер-Ауслянд № 287» и подчинены Специальному штабу генерала Фельми. Действующие нелегально в Иране как эксперты и представители торговли офицеры абвера приступили к разведке районов Персидского залива и Суэцкого канала в целях подготовки к вступлению немецких войск…

…Немецкое посольство в Иране получило задачу организовать из Тегерана диверсию против Азербайджанской Советской Республики…

…Секретная военная организация абвера «Ближний Восток» создала в Стамбуле тайный ее филиал, которым командует капитан Пауль Леверкуен…

…Разведка третьего рейха перебросила в Турцию более трехсот сирийских, иранских и иракских националистов, снабженных немецкими паспортами. Затем они были направлены в Берлин в целях использования их для специальных задач центром «Абвер-Ауслянд»…

…Майор абвера Шенк приступил к мобилизации проживающих в Афганистане белогвардейских эмигрантов для использования их как антисоветских диверсантов в Узбекистане и других азиатских советских республиках…

…Обер-лейтенант абвера Витцель вель Патхан организовал на афганско-индийской границе базу, оснащенную секретной радиостанцией. Законспирированное представительство гитлеровской разведки подготавливает места для десантов немецких самолетов.

…«Абвер-Ауслянд» разработал план, который предусматривает, что после овладения Кавказом гитлеровской армией «Индийский легион бранденбуржцев» будет переброшен самолетами в Индию в целях организации антибританского восстания…»

— Ну, что скажете? — спросил взволнованно Вильям.

Консул сидел задумавшись. Через минуту ответил:

— Из этого можно сделать вывод, что немцы надеются вскоре овладеть Кавказом, но сначала или же потом доберутся и до нас. Конечно, первой их задачей является занятие нефтяных месторождений Абадана, а уже потом — Индии.

— Интересно, каким образом они планируют овладеть Кавказом, — произнес Вильям.

— Это совершенно ясно: овладеть Москвой, а затем направить всю ударную силу на юг.

— Дорогой консул, вы меня не поняли. А не легче ли было бы немцам наступать на Кавказ с территории Ирана или же одновременно с двух сторон? От Иранского Азербайджана до Кавказа всего один шаг.

— Вы правы. Такую цель ставит Гитлер. Овладеть Ираном и отсюда двинуться дальше. Остается только проблема: как? Все наши усилия мы должны направить на то, чтобы этого не допустить. — Сказав это, консул вдруг рассмеялся.

— Что вас так развеселило? — спросил, вздрогнув от неожиданности, Вильям.

— Попросту сопоставил исторические события. Было время, когда Черчилль разными способами хотел уничтожить Советы. А сейчас, когда представляется такая возможность, господин премьер делает все, чтобы им помочь. Он хорошо понимает, что в этой ситуации падение России может быть началом конца Британской империи… Да… — Консул кивнул и закончил: — Мудрость британской политики подтверждает, что наши лидеры видят вещи такими, какие они есть на самом деле. Но вернемся к существу вопроса. Это вся информация, которую передала вам иранка?

— Нет, конечно. Самую важную информацию я оставил на десерт. Во второй части микрофильма говорится об операции под названием «А