Знак четырех. Записки о Шерлоке Холмсе (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Артур Конан Дойл Знак четырех. Записки о Шерлоке Холмсе

Arthur Conan Doyle

The Sign of Four, The Memoirs of Sherlock Holmes

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2008, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2008

Знак четырех


Глава первая Наука делать выводы

Шерлок Холмс взял с каминной полки пузырек, вытащил из аккуратного сафьянового чехла шприц, длинными белыми нервными пальцами приладил тонкую иглу и закатил рукав на левой руке. Какое-то время он задумчиво смотрел на свое мускулистое предплечье, густо покрытое крохотными следами от прежних уколов, потом ввел иглу в вену, надавил на маленький поршень и с долгим удовлетворенным вздохом откинулся на спинку бархатного кресла.

Уже много месяцев три раза в день я был свидетелем этого действа, даже привык, но ни в коем случае не смирился. Напротив, пагубная привычка моего друга раздражала меня все больше и больше, мысль о том, что мне не хватает решительности протестовать, не давала мне спать спокойно. Сколько раз я обещал себе поговорить с Холмсом начистоту, но что-то в его характере, какая-то особенная бесстрастность, невозмутимость делала его человеком, в обращении с которым ни о каких вольностях не могло быть и речи. Его огромный талант, безупречные манеры и прочие многочисленные достоинства, с которыми я был знаком не понаслышке, заставляли меня чувствовать неуверенность в себе и отбивали охоту вступать с ним в спор.

Не знаю, что подействовало на меня в то утро, то ли лишний бокал бургундского за завтраком, то ли приступ отчаяния, но я вдруг почувствовал, что больше не могу сдерживаться.

– Сегодня у вас что? – спросил я. – Морфий или кокаин?

Холмс оторвался от старой, набранной готическим шрифтом книги и вяло поднял на меня глаза.

– Кокаин, – сказал он. – Семипроцентный… раствор[1]. Не хотите попробовать?

– Благодарю покорно, – резко сказал я. – Мой организм еще не окреп после Афганистана, лишние нагрузки ему ни к чему.

Моя горячность его рассмешила.

– Возможно, вы и правы, Ватсон, – улыбнулся Холмс. – Наверное, вещество это имеет пагубное физическое воздействие. Однако при этом происходит такая мощная стимуляция и очищение мозга, что побочные эффекты можно не принимать во внимание.

– Но подумайте только, – вскипел я, – какую цену вы за это платите! Может быть, мозг ваш, как вы говорите, и приходит в возбужденное состояние, но в организме-то от этого происходят неестественные, нездоровые процессы, в том числе и усиление обмена веществ, что в конце концов может закончиться постоянным упадком сил. А о том, какая потом наступает реакция, вы забыли? Нет, игра эта не стоит свеч. Ради минутного удовольствия вы рискуете навсегда утратить свой великий дар. Помните, сейчас я говорю не только как друг, но и как врач, который в некотором роде отвечает за ваше здоровье.

Холмс нисколько не обиделся. Наоборот, с видом человека, расположенного к разговору, он соединил кончики пальцев и уперся локтями в ручки кресла.

– От долгого простоя, – сказал он, – мой мозг восстает. Дайте мне загадки, предоставьте работу, найдите самые сложные шифры или самые запутанные головоломки, и я окажусь в своей стихии. Тогда мне больше не понадобятся искусственные стимуляторы. Но скучное размеренное существование я ненавижу. Мой мозг требует работы. Именно поэтому я и выбрал себе такую профессию… Вернее, создал ее, поскольку во всем мире я такой один.

– Единственный на весь мир частный детектив? – удивился я.

– Единственный на весь мир частный детектив-консультант, – уточнил мой друг. – В криминалистике я – последняя и высшая инстанция. Когда Грегсон, Лестрейд или Этелни Джонс заходят в тупик (а это, кстати сказать, их обычное состояние), дело выносится на мой суд. Я, как эксперт, изучаю факты и высказываю мнение специалиста. И за свою помощь я ничего не прошу. В газетах мое имя не гремит. Лучшей наградой для меня служит возможность применить на практике свои своеобразные таланты. Да вы и сами могли видеть, как я работаю, вспомните дело Джефферсона Хоупа.

– Это точно, – поддержал я его. – Никогда в жизни я так не удивлялся, как тогда. Я даже описал эти события в небольшой повести и выпустил ее под несколько странным названием «Этюд в багровых тонах».

Холмс уныло покачал головой.

– Я как-то брал в руки эту брошюру. Если честно, не могу вас похвалить. Дедукция является точной наукой, или должна быть таковой, и относиться к ней нужно серьезно, без лишней чувствительности, как это сделали вы. Представьте себе, что кто-то вплел романтическую историю или любовный треугольник в пятый постулат Эвклида[2]. У вас получился примерно такой же результат.

– Но ведь в деле Джефферсона Хоупа действительно присутствовала романтическая история, – запротестовал я. – Я же не мог исказить факты.

– Некоторые факты нужно было опустить, или, по крайней мере, уделить им не так много внимания. Во всем этом деле единственным заслуживающим упоминания пунктом была та любопытная цепочка логических выводов, которая привела меня от следствий к причинам, в результате чего преступление и было раскрыто.

Признаться, меня сильно огорчила эта критика, тем более что повесть-то я написал специально, чтобы сделать Холмсу приятное. Кроме того, его эгоистичная уверенность в том, что каждая строчка моего сочинения должна была быть посвящена исключительно ему и его методу меня порядком раздражала. За годы, проведенные на Бейкер-стрит, под одной крышей с Шерлоком Холмсом, я не раз замечал, что за взвешенным характером моего друга и его вечной привычкой поучать скрывается тяга к тщеславию. Но я решил все-таки не высказывать эти мысли вслух. С отрешенным видом я стал массировать раненую ногу. Когда-то в нее угодила пуля, выпущенная из афганского джезайла[3], и, хоть я и не утратил возможности ходить, при каждой перемене погоды рана сильно болела.

– Недавно я стал работать и на континенте, – немного помолчав, сказал Холмс, набивая свою старую вересковую трубку. – На прошлой неделе ко мне за консультацией обратился Франсуа Ле Виллар, который, вы, наверное, слышали, с некоторых пор считается одним из лучших детективов Франции. Он наделен кельтской смекалкой, но ему не хватает практических знаний в очень многих областях, а без этого он не сможет развиваться дальше. Дело касалось одного завещания, и в нем было несколько довольно любопытных особенностей. Я указал Виллару на два похожих случая, происшедших в Риге в 1857 году и в Сент-Луисе в 1871, что и подсказало ему верное решение. Вот письмо с благодарностью от него, которое я получил сегодня утром.

Мой друг бросил на стол помятый листок бумаги с иностранными водяными знаками. Я пробежал глазами сие послание, изобилующее восторженными словами, пересыпанное всевозможными «magnifique», «coup-de-maitre» и «tour-deforce»[4], свидетельствующими о неподдельном восхищении француза.

– Похоже на письмо ученика наставнику, – заметил я.

– О, Виллар переоценивает мою помощь, – отмахнулся Шерлок Холмс. – Он сам достаточно талантлив. У него есть два из трех необходимых идеальному сыщику качеств. Он умеет наблюдать и делать выводы. Единственное, чего ему не хватает, – знания, а это дело наживное. Сейчас он переводит на французский мои работы.

– Ваши работы?

– А вы разве не знали? – рассмеялся Холмс. – Да, признаюсь, есть такой грех. Я написал несколько монографий по техническим вопросам. Например, «Об отличиях между пеплом различных сортов табака». В этой монографии я описываю сто сорок видов сигарного, сигаретного и трубочного табака. Издание снабжено цветными иллюстрациями. Тема эта постоянно всплывает на уголовных судах, поскольку табачный пепел может иметь огромное значение как улика. Вот, скажем, если вам точно известно, что какое-то убийство было совершено человеком, курившим индийский табак, это ведь наверняка уменьшит поле для поисков. Опытному глазу разница между черным пеплом индийского трихинопольского табака и белыми хлопьями «птичьего глаза»[5] видна так же, как разница между капустой и картошкой.

– Ваше умение замечать мелочи всегда меня поражало, – заметил я.

– Я просто понимаю, насколько они важны. Еще я написал монографию о том, как читать следы, где упомянул и об использовании гипса для снятия слепков. Есть еще одна любопытная работа о влиянии профессии человека на форму руки, снабженная литографиями отпечатков рук кровельщиков, матросов, резчиков коры пробкового дерева, композиторов, ткачей и шлифовальщиков алмазов. Мои работы имеют огромное практическое значение для детективов, относящихся к своей профессии как к науке… Последняя – особенно в тех случаях, когда нужно опознать труп или выяснить, чем раньше занимался преступник. Однако я вас уже утомил рассказом о своем увлечении.

– Вовсе нет, – искренне возразил я. – Мне это очень интересно, особенно потому, что я имею возможность наблюдать применение этих знаний на практике. Но вот вы только что разграничили умение наблюдать и умение делать выводы. Однако наверняка одно в какой-то мере предполагает другое.

– Не совсем так, – сказал Холмс, устраиваясь поудобнее в кресле и выпуская густое голубоватое кольцо дыма из трубки. – Например, я вижу, что сегодня утром вы побывали в почтовом отделении на Уигмор-стрит, но лишь благодаря умению делать выводы я узнал, что вы ходили туда за тем, чтобы отправить телеграмму.

– Верно! – воскликнул я. – И то, и то в точку! Хотя, если честно, я совершенно не понимаю, как вы об этом догадались. Решение сходить туда пришло мне внезапно, и я никому об этом не рассказывал.

– Это было просто, – улыбнулся он, видя мое удивление. – Настолько просто, что тут и объяснять нечего. Хотя этот пример действительно служит хорошей иллюстрацией того, где проходит граница между умением наблюдать и умением делать выводы. Я видел, что к вашей подошве прилип маленький красноватый комок земли. Прямо напротив почты на Сеймур-стрит ремонтируют дорогу, там сняли покрытие с тротуара и разбросали землю, так что зайти в здание, не наступив на грязь, почти невозможно. Земля в этом месте имеет красноватый оттенок, который, насколько мне известно, больше нигде в округе не встречается. Вот то, что дало мне умение наблюдать. Остальное – результат логических размышлений.

– И как же вы пришли к выводу, что я посылал телеграмму?

– Ватсон, я же все утро просидел напротив вас. Если бы вы писали письмо, я бы это заметил. В ящике вашего стола, который вы забыли задвинуть, я вижу блок марок и толстую пачку почтовых открыток[6]. С какой еще целью вы могли ходить на почту, если не для того, чтобы послать телеграмму? Отбросьте маловероятные объяснения, то, что останется, и будет правдой.

– В этом случае все действительно так, – подумав, согласился я. – Но, как вы сами говорите, случай этот был простейшим. Вы не сочтете меня навязчивым, если я предложу вам задачку посложнее?

– Напротив! – сказал Холмс. – Это избавит меня от второй дозы кокаина. Я с радостью возьмусь за любую задачу, которую вы мне предложите.

– Вот вы как-то говорили, что на любой вещи, которой человек пользуется ежедневно, остаются отметины и опытному наблюдателю они могут рассказать все о ее владельце. Недавно ко мне попали вот эти часы. Не могли бы вы сказать, кто был их предыдущим владельцем и каковы были его привычки?

Я передал ему часы, признаться, не без внутреннего ехидства, поскольку считал, что ничего у него не получится, и думал, что это станет моему другу хорошим уроком за тот менторский тон[7], которым он иногда разговаривал. Он взвесил часы в руке, внимательно осмотрел циферблат, открыл заднюю крышку и изучил механизм, сначала невооруженным глазом, потом через мощную линзу. Я едва сдерживал улыбку, видя, с каким печальным лицом он захлопнул крышку и вернул мне часы.

– Сказать почти ничего нельзя, – заметил Холмс. – Часы недавно побывали в мастерской, их там почистили, что лишило меня главных оснований для выводов.

– Вы правы, – сказал я. – Их почистили перед тем, как послать мне.

Мысленно же я обвинил своего друга в том, что он воспользовался самым очевидным и неубедительным предлогом, чтобы оправдать свой провал.

– Хоть результаты моих исследований и оказались неудовлетворительными, кое-что я сказать все же могу, – произнес он, устремив в потолок отсутствующий взгляд. – Поправьте меня, если я в чем-нибудь ошибусь. Насколько я могу судить, часы эти раньше принадлежали вашему старшему брату, а он унаследовал их от отца.

– Об этом вы, несомненно, догадались по буквам «Г» и «В», выгравированным на задней крышке?

– Верно. С буквы «В» начинается ваша фамилия. Судя по дате, часы изготовлены почти пятьдесят лет назад, гравировка была сделана тогда же, то есть часы принадлежали человеку старшего поколения. Подобные вещи обычно передаются по наследству старшему сыну, который чаще всего носит то же имя, что и отец. Если не ошибаюсь, отец ваш умер много лет назад, следовательно, часами владел ваш старший брат.

– Пока все правильно. Что-нибудь еще можете добавить?

– Брат ваш был человеком неряшливым… очень неряшливым и легкомысленным. У него была возможность хорошо устроиться в жизни, но он не сумел ею воспользоваться, жил в нищете (правда, деньги у него время от времени водились), потом начал пить и умер. Это все, что мне удалось установить.

Я вскочил с кресла и стал, прихрамывая, нервно ходить по комнате, негодующе стискивая кулаки.

– Как вам не стыдно, Холмс! – воскликнул я. – Не думал, что вы можете опуститься до такого. Вам кто-то рассказал о судьбе моего несчастного брата, а теперь вы делаете вид, что узнали все это только что. Неужели вы надеетесь, что я поверю, будто вы все это узнали по его старым часам! Это жестоко и, честно говоря, попахивает шарлатанством.

– Дорогой доктор, – мягко сказал Холмс, – прошу, примите мои извинения. Рассматривая это дело как абстрактную проблему, я забыл, насколько близка и тяжела для вас может быть эта тема. Но, уверяю вас, до того, как вы показали мне эти часы, я даже не знал, что у вас был брат.

– Так каким же чудесным образом вы умудрились обо всем этом узнать? Все, что вы рассказали, до малейшей детали – истинная правда.

– Мне просто повезло. Я всего лишь выбирал наиболее правдоподобное объяснение тому, что вижу. Я и не думал, что все так совпадет.

– То есть это была не случайная догадка?

– Нет-нет. Я никогда не полагаюсь на случайные догадки. Это порочная привычка… разрушительная для навыков логического мышления. Вам все это показалось странным только потому, что вы не имели возможности наблюдать за ходом моих мыслей, к тому же не замечаете частностей, на основании которых строятся общие выводы. Вот, к примеру, я начал с утверждения, что ваш брат был неряшливым. Стоит присмотреться к нижней части корпуса часов, и вы увидите не только две вмятины, но и многочисленные царапины, появившиеся от привычки носить другие твердые предметы (например, монеты или ключи) в том же кармане. Не так уж сложно догадаться, что человек, который так легкомысленно относится к часам за пятьдесят гиней, скорее всего не отличается аккуратностью. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что, раз человек получил в наследство столь дорогой предмет, то и само наследство было немаленьким.

Я кивком дал понять, что согласен с его выводами.

– Работники английских ломбардов очень часто, принимая часы, выцарапывают иглой на внутренней стороне крышки номер квитанции. Это намного удобнее, чем клеить ярлык, так номер не потеряется и его невозможно подменить. Через лупу я сумел рассмотреть на крышке не меньше четырех таких номеров. Вывод: ваш брат часто оказывался на мели. Второй вывод: иногда ему случалось разбогатеть, иначе он не смог бы выкупить часы. И наконец, взгляните сами на внутреннюю сторону крышки, туда где находится отверстие для ключа. Видите тысячи царапин вокруг отверстия? Это следы от ключа. Скажите, трезвый человек может так промахиваться? Ни у одного пьяницы вы не найдете часов без подобных отметин. Когда выпивший человек заводит часы на ночь дрожащими руками, ключ оставляет такие царапины. Что же тут таинственного?

– Теперь все ясно как божий день, – сказал я. – Простите, что отнесся к вам так несправедливо. Мне бы следовало больше доверять вашим удивительным способностям. Могу ли я узнать, в настоящее время вы расследуете какое-нибудь дело?

– Нет. Отсюда и кокаин. Я не могу без умственной работы. Зачем вообще жить, если не нужно думать? Посмотрите в окно. Видите, как желтый туман сгущается на улицах и обволакивает унылые серые дома? Что может быть более скучным и материальным? Скажите, доктор, какой смысл обладать силой, но не иметь возможности ее применить? Преступления стали неинтересными, жизнь нудной. В мире не осталось ничего, кроме скуки.

Я уже открыл рот, чтобы ответить на сию тираду[8], но тут раздался решительный стук в дверь и в комнату вошла наша квартирная хозяйка с медным подносом, на котором лежала визитная карточка.

– К вам юная леди, – обратилась миссис Хадсон к моему другу.

– Мисс Мэри Морстен, – прочитал он. – Хм! Такого имени я не помню. Попросите юную леди войти, миссис Хадсон. Не уходите, доктор. Я бы хотел, чтобы вы остались.

Глава вторая Суть дела

Мисс Морстен вошла в комнату уверенно и непринужденно. Это была юная леди со светлыми волосами, невысокого роста, стройная, в идеально сидящих перчатках. То, как мисс Морстен была одета, не оставляло сомнения, что она обладает прекрасным вкусом. Однако в наряде ее чувствовалась скромность и простота, что наводило на мысль о стесненных обстоятельствах. На ней было шерстяное платье сдержанного серого цвета, без отделки и плетений, на голове – небольшой тюрбан того же неброского оттенка, оживленный лишь маленьким перышком сбоку. Нельзя сказать, что лицо девушки было прекрасным или имело идеальную форму, но смотреть на него было приятно, тем более что большие синие глаза ее излучали доброту и одухотворенность. Я побывал на трех континентах и видел женщин разных рас и национальностей, но нигде не встречал лица, которое бы так откровенно говорило об утонченной натуре и о чутком сердце. Когда мисс Морстен села на стул, предложенный Шерлоком Холмсом, я не мог не заметить, что у нее дрожат губы и трясутся руки, что указывало на крайнее внутреннее волнение.

– Я пришла к вам, мистер Холмс, – сказала мисс Морстен, – потому что вы однажды помогли моей хозяйке, миссис Сесил Форрестер, распутать одну семейную историю. Ваша отзывчивость и мастерство произвели на нее огромное впечатление.

– Миссис Форрестер? – задумчиво повторил мой друг. – Да, помню, я немного помог ей. Но дело это было совсем несложным.

– Она так не считает. Но мое дело вам простым не покажется. Я не могу себе представить что-либо более странное и необъяснимое, чем положение, в котором я оказалась.

Холмс потер руки, в глазах его блеснул огонек. Не вставая с кресла, мой друг подался вперед, и его чисто выбритое ястребиное лицо приняло выражение глубочайшего внимания.

– Изложите суть дела, – коротко, по-деловому произнес он.

Мне показалось, что мое присутствие может смутить посетительницу.

– С вашего позволения я уйду, – сказал я и поднялся с кресла, но, к моему удивлению, девушка жестом затянутой в перчатку руки остановила меня.

– Если ваш друг останется, – сказала она Холмсу, – он окажет мне неоценимую услугу.

Я вновь опустился в кресло.

– Я коротко изложу факты, – продолжила мисс Морстен. – Мой отец служил в Индии. Когда я была еще совсем маленькой, он отправил меня домой, в Англию. Моя мать умерла, и родственников здесь у нас не было, поэтому отец отдал меня в хороший пансион в Эдинбурге. Там я оставалась, пока мне не исполнилось семнадцать лет. В 1878 году отцу, который был старшим офицером полка, дали двенадцатимесячный отпуск и он отправился домой. Из Лондона он прислал мне телеграмму, в которой сообщал, что добрался благополучно, и просил меня приехать поскорее в гостиницу «Лэнем», где он остановился. Помню, что послание его показалось мне очень душевным, мне так приятно было осознавать, как сильно он меня любит. Приехав в Лондон, я отправилась в «Лэнем». Там мне сказали, что капитан Морстен действительно у них остановился, но прошлой ночью он куда-то ушел и до сих пор не возвращался. Я прождала его весь день, но он так и не появился и никаких вестей от него не было. Вечером по совету управляющего гостиницей я обратилась в полицию, и с их помощью уже на следующее утро во всех газетах вышло объявление об исчезновении моего отца. Но это не дало никакого результата и с того самого дня я больше о нем не слышала. Он так спешил домой, хотел отдохнуть здесь, набраться сил, а вместо этого… – Девушка закрыла лицо руками и сдержанно всхлипнула, прервав свой рассказ.

– Назовите точную дату. – Холмс открыл свою записную книжку.

– Исчез он третьего декабря 1878 года… Почти десять лет назад.

– А его багаж?

– Остался в гостинице. Но среди его вещей не было ничего, что хоть как-то могло бы подсказать… Кое-какая одежда, несколько книг и довольно большая коллекция всяких редкостей с Андаманских островов. Он служил там офицером в части, охранявшей тюрьму.

– В Лондоне у него были друзья?

– Я знаю только… майора Шолто, с которым они служили в Тридцать четвертом бомбейском пехотном полку. Майор вышел в отставку незадолго до приезда отца и поселился в Аппер-Норвуде[9]. Я, конечно, к нему обратилась, но он даже не знал, что его армейский товарищ приезжал в Англию.

– Весьма любопытно, – заметил Холмс.

– До самого интересного я еще не дошла. Около шести лет назад, если точнее, четвертого мая 1882 года, в «Таймс» появилось объявление на имя мисс Мэри Морстен. В нем говорилось, что в моих интересах откликнуться на него. Ни имени, ни адреса указано не было. Я тогда только устроилась гувернанткой к миссис Сесил Форрестер. Она мне и посоветовала напечатать свой адрес в колонке объявлений. В тот же день мне по почте пришла маленькая картонная коробочка, а в ней была жемчужина, очень большая и красивая. Ни письма, ни какого-либо объяснения не прилагалось. С той поры каждый год в один и тот же день я получаю точно такую же коробочку с точно такой же жемчужиной и не имею ни малейшего понятия о том, кто их шлет. Я отнесла жемчуг ювелиру, и он сказал, что это редкие и очень дорогие жемчужины. Вы и сами в этом можете убедиться.

Она раскрыла плоский коробок и показала шесть самых изумительных жемчужин, которые мне когда-либо приходилось видеть.

– То, что вы рассказали, очень интересно, – сказал Шерлок Холмс. – Еще что-нибудь необычное с вами происходило?

– Да, и не далее как сегодня утром. Поэтому-то я и приехала к вам. Я получила вот это письмо. Если хотите, можете сами его прочитать.

– Благодарю вас, – сказал Холмс. – И конверт, пожалуйста. На штампе указано «Лондон, S. W.», дата – седьмое июля. Гм! На углу отпечаток мужского большого пальца… Может быть, его оставил почтальон. Бумага дорогая. Конверт по шестипенсовику за пачку. Этот человек следит за своей канцелярией. Адрес не указан. «Будьте сегодня в семь часов вечера у театра „Лицеум“ у третьей колонны слева. Если боитесь, можете привести с собой двух друзей. К вам отнеслись несправедливо, и я хочу исправить это. Не обращайтесь в полицию. Если сделаете это, ничего не получится. Доброжелатель». Должен вам сказать, это действительно довольно любопытная загадка. Как же вы намерены поступить, мисс Морстен?

– Я хотела просить вас помочь мне.

– Что ж, конечно же, я пойду с вами. Отправимся вместе, вы, я и… А почему бы и нет, доктор Ватсон. Ваш корреспондент пишет, что вы можете взять с собой двух друзей. Мы с доктором уже работали вместе.

– Но согласится ли он? – как-то проникновенно сказала мисс Морстен и робко посмотрела в мою сторону.

– Я буду искренне рад помочь вам! – горячо воскликнул я.

– Вы оба так добры, – сказала она. – Я живу уединенно, и у меня нет друзей, к которым я могла бы обратиться. Если я заеду за вами в шесть, это будет не поздно?

– Хорошо, только не опаздывайте, – сказал Холмс. – Еще один вопрос, мисс Морстен. Скажите, этот почерк тот же, что и на коробках, в которых присылали жемчужины?

– А они у меня с собой, – сказала она и достала несколько листов оберточной бумаги.

– Вы просто идеальный клиент, чувствуете, что может помочь делу. Давайте посмотрим. – Он разложил листы на столе и быстро, но внимательно осмотрел каждый. – Почерк изменен. На всех, кроме последнего, – наконец вынес Холмс свой вердикт. – Но очевидно, что это писал один и тот же человек. Видите, «е» везде написано неразборчиво и отдельно от остальных букв, а конечная «s» имеет закругленный хвост. Сомнений нет. Мисс Морстен, я бы не хотел, чтобы у вас появились ложные надежды, но этот почерк не напоминает почерк вашего отца?

– Совершенно не похож.

– Я так и думал. Что ж, ждем вас в шесть. Если позволите, эти бумаги пока останутся у меня. У меня еще есть время подумать над этим делом, сейчас только половина четвертого. Au revoir[10].

– Au revoir, – сказала наша гостья, сверкнув ясными глазами, спрятала коробочку с жемчужинами за корсаж и ушла.

Стоя у окна, я наблюдал, как она торопливо идет по улице, пока ее серый тюрбан со светлым перышком не растворился в мрачной толпе.

– Какая симпатичная девушка! – сказал я, поворачиваясь к своему другу.

Он уже успел снова разжечь свою трубку и теперь сидел с полузакрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла.

– В самом деле? – нехотя оторвался Холмс от своих мыслей. – Я не обратил внимания.

– Какой же вы сухарь! – воскликнул я. – Иногда мне кажется, что вы не человек, а просто счетная машина какая-то!

Он усмехнулся.

– Чрезвычайно важно, – сказал мой друг, – не допускать, чтобы личные качества человека влияли на ход ваших мыслей. Для меня клиент – лишь отдельная единица… один из факторов, составляющих проблему. Эмоции мешают работе, не дают мыслить четко и логично. Самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за то, что отравила троих своих детей, рассчитывая получить за них страховку, а самый уродливый мужчина, которого я знаю, – филантроп, потративший почти четверть миллиона на лондонских бедняков.

– Да, но в этом случае…

– Я не делаю исключений. Исключения опровергают правила. Вам не приходилось изучать характер человека по его почерку? Что вы скажете об этом?

– Написано разборчиво, ровно. Должно быть, это человек деловой, с характером, – предположил я.

Холмс покачал головой.

– Посмотрите на высокие буквы, – сказал он. – Они почти не выступают из строчек. Вот эта «d» выглядит почти как «a», а эта «l» – как «e». Уверенные в себе люди всегда выделяют высокие буквы, каким бы неразборчивым ни был их почерк. Строчные «k» он пишет по-разному, хотя в прописных буквах чувствуется самоуважение. Мне нужно уйти, Ватсон, хочу навести кое-какие справки. Вам я посоветую пока почитать вот эту книгу… Это одно из величайших произведений, когда-либо написанных. «Мученичество человека» Уинвуда Рида[11]. Я вернусь через час.

Я сидел у окна с раскрытой книгой в руках, но мысли мои были далеко от смелых писательских фантазий. В ту минуту я думал о нашей посетительнице… Вспоминал ее улыбку, красивый грудной голос, странную загадку, которая вторглась в ее жизнь. Если мисс Морстен было семнадцать, когда пропал ее отец, сейчас ей должно быть двадцать семь. Какой чудесный возраст. В этом возрасте юность перестает быть самодостаточной, жизнь накладывает на человека отпечаток и заставляет его быть более благоразумным. Так я сидел и размышлял, пока в голову мне не начали приходить мысли столь опасные, что я поспешно пересел за свой письменный стол и углубился в последний трактат по патологии. Кто я такой, чтобы позволять себе подобные мысли! Отставной полковой лекарь с простреленной ногой и скудным банковским счетом. Мисс Морстен – отдельная единица, фактор, не более. Если меня ждет мрачное будущее, нужно принять это как подобает мужчине, а не витать в облаках, мечтая о несбыточном.

Глава третья В поисках решения

Холмс вернулся, когда на часах было половина шестого. Он был бодр, энергичен и в прекрасном расположении духа, в общем, находился в том настроении, которое обычно приходило на смену глубочайшей депрессии.

– Дело это вовсе не столь загадочно, – сказал он, принимая из моих рук чашку чая. – Похоже, существует лишь одно объяснение фактам.

– Как? Неужели вы уже разгадали эту загадку?

– Ну, так говорить я бы не стал. Я всего лишь нашел отправную точку, с которой можно начинать строить выводы. Но это даже не точка, это жирное пятно. Мне, правда, пока еще не хватает кое-каких деталей. В общем, только что, просматривая подшивку «Таймс», я обнаружил, что майор Шолто, проживавший в Аппер-Норвуде и служивший ранее в Тридцать четвертом бомбейском пехотном полку, умер двадцать восьмого апреля одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

– Холмс, вы, вероятно, сочтете меня тупицей, но, если честно, я не понимаю, что нам это дает.

– В самом деле? Вы меня удивляете, Ватсон. Что ж, давайте посмотрим на это под таким углом. Капитан Морстен исчез. В Лондоне есть лишь один человек, к кому он мог пойти: это майор Шолто. Но майор заявил, что не знал о том, что его друг тогда находился в Лондоне. Через четыре года Шолто умирает. Не прошло и недели со дня его смерти, как дочь капитана Морстена получает ценный подарок, через год еще один, потом еще и еще, пока все это не заканчивается письмом, в котором ее называют жертвой несправедливости. О чем может идти речь? Конечно же, это как-то связано с ее отцом. А почему подарки стали приходить сразу же после смерти Шолто? Да потому что его наследнику стало известно о некой тайне и он захотел вернуть мисс Морстен то, что, как он считает, принадлежит ей по праву. Можете вы предложить другое объяснение, которое связало бы воедино все эти факты?

– Но что за странная форма восстановления справедливости! И почему наследник этот написал письмо только сейчас, а не шесть лет назад? На какую справедливость может рассчитывать мисс Морстен? На то, что ее отец все еще жив? Вряд ли. Больше ведь она нам ни о чем не рассказала.

– Вопросы, конечно же, еще остались, – задумчиво произнес Шерлок Холмс. – Но наша сегодняшняя вылазка все объяснит. Ага, вот и кеб, пожаловала мисс Морстен. Вы готовы? Тогда давайте скорее спускаться, время поджимает.

Я взял шляпу и самую тяжелую свою трость. Я заметил, что Холмс достал из ящика стола револьвер и положил его себе в карман. Судя по всему, мой друг предполагал, что ночью нас ждет серьезная работа.

Мисс Морстен куталась в темный плащ, ее милое лицо было спокойно, но бледно. Она не была бы женщиной, если бы это странное дело, ради которого мы собрались вместе, не тревожило ее. Впрочем, держалась она молодцом и с готовностью отвечала на все вопросы Шерлока Холмса.

– Майор Шолто был очень близким другом папы, – сказала девушка. – В письмах отец постоянно о нем упоминал. Они с папой командовали военным отрядом на Андаманских островах и многое пережили вместе. Кстати, в письменном столе у папы нашли странную бумагу, которую никто не сумел прочитать. Я не думаю, что это что-то важное, но решила, что вы, возможно, захотите взглянуть на нее, поэтому захватила ее с собой. Вот она.

Холмс бережно развернул сложенный лист и расправил его на колене, после чего принялся самым внимательным образом рассматривать через увеличительное стекло.

– Бумага изготовлена в Индии, – прокомментировал он, водя над документом складной лупой. – Какое-то время она была приколота к стене. Чертеж на ней – это часть плана какого-то большого здания с многочисленными залами, коридорами и переходами. В одном месте стоит небольшой крестик, нарисованный красными чернилами. Над ним карандашом приписано: «3,37 слева», надпись выцвела. В левом углу – интересный значок, похожий на четыре стоящих рядом крестика, соединяющихся концами, рядом грубыми и неровными буквами написано: «Знак четырех. Джонатан Смолл, Магомет Сингх, Абдулла Хан, Дост Акбар». Нет, признаюсь, я не вижу, как это связано с нашим делом. Хотя документ явно важный. Его бережно хранили между страницами книги, так как обе стороны листа одинаково чистые.

– Да, мы нашли бумагу в записной книжке отца.

– Сохраните этот документ, мисс Морстен, он может нам пригодиться. Я начинаю подозревать, что дело это намного глубже и сложнее, чем я полагал вначале. Мне нужно это обдумать. – Холмс откинулся на спинку сиденья, и по сдвинутым бровям и отсутствующему взгляду я понял, что он напряженно думает. Мы с мисс Морстен стали вполголоса разговаривать о нашей поездке и о том, чем она может закончиться, но Шерлок Холмс хранил упорное молчание до конца пути.

Был сентябрьский вечер, около семи часов, но огромный город уже сделался хмурым и неуютным. Густой туман опустился на землю, то и дело срывался дождь, и грязные серые тучи низко нависли над раскисшими улицами. Фонари на Стрэнде превратились в редкие тусклые блики, бросающие рассеянный мерцающий свет на скользкую мостовую. Желтый блеск витрин с трудом пробивался через густой и душный от влаги и человеческих испарений воздух на запруженные людьми улицы. В бесконечном мелькании освещенных блеклым светом лиц было что-то зловещее, потустороннее. В узком коридоре света возникало то хмурое, то веселое, то озабоченное, то жизнерадостное лицо. Как весь род людской, они появлялись из темноты на свет и снова исчезали во мраке. Я человек не впечатлительный, но пасмурный тоскливый вечер и мысли о странном деле, которое привело нас сюда, вызывали у меня тревогу; настроение испортилось. По тому, как держалась мисс Морстен, было видно, что она испытывает то же самое. Только Холмс не поддавался всеобщему унынию. У него на коленях лежала открытая записная книжка, и время от времени он вносил в нее какие-то цифры и заметки, подсвечивая себе карманным фонариком.

Улицы у боковых входов в театр «Лицеум» уже были заполнены людьми. К парадному входу подъезжали кебы и кареты, оттуда высаживались мужчины в белоснежных накрахмаленных манишках и дамы в бриллиантах. Экипажи тут же с грохотом отъезжали в сторону, уступая место следующим. Едва мы пробились к третьей колонне, возле которой должна была состояться встреча, как к нам подошел невысокий смуглолицый юркий человек в костюме кучера.

– Вы – мисс Морстен? – спросил он.

– Да, я – мисс Морстен, а эти джентльмены – мои друзья, – сказала девушка.

Он окинул нас проницательным взглядом.

– Прошу прощения, мисс, – строго произнес незнакомец, – но мне дано указание взять с вас слово, что никто из ваших спутников не служит в полиции.

– Даю вам слово, – сказала она.

Он громко, по-разбойничьи свистнул, и один из беспризорников тут же подогнал к нам экипаж и открыл дверцу. Встретивший нас мужчина взобрался на козлы, а мы заняли места внутри. Как только дверца экипажа захлопнулась, кучер стегнул лошадь и мы бешено понеслись по окутанным туманом улицам.

Интересное получалось дело. Мы не знали, куда и с какой целью нас везут. Либо все это могло закончиться пшиком, что было маловероятно, либо нам предстояло узнать что-то очень важное, на что у нас были все основания надеяться. Мисс Морстен держалась как обычно, уверенно и спокойно. Я пытался хоть как-то развеселить ее рассказами о своих афганских приключениях, но, откровенно говоря, сам до того был взволнован всей этой таинственностью и так хотел узнать, что ждет нас впереди, что истории мои получались немного бессвязными. Мэри по сей день утверждает, что в одном из своих рассказов я упомянул, как однажды ночью ко мне в палатку заглянул мушкет и я пальнул в него из двуствольного тигренка. Поначалу мне удавалось следить, в каком направлении мы движемся, но вскоре, из-за быстрой езды, тумана и плохого знания лондонских улиц я перестал ориентироваться и с уверенностью мог сказать лишь то, что едем мы очень долго. Но Шерлока Холмса трудно было сбить с толку. Он бормотал вполголоса названия площадей и извилистых переулков, по которым громыхал экипаж.

– Рочестер-роуд, – произнес он. – Теперь Винсент-сквер. А сейчас выезжаем на Воксхолл-бридж-роуд. Судя по всему, нас везут в сторону Суррея. Я так и думал. Мы заехали на мост. Видно, как блестит вода.

И действительно, мы успели рассмотреть величавую Темзу, в широких молчаливых водах которой отражались зажженные фонари, но экипаж не сбавлял темпа, и скоро мы снова углубились в лабиринт улиц, но уже на другом берегу реки.

– Вордсворт-роуд, – продолжал перечислять мой друг. – Прайори-роуд. Ларк-холл-лейн. Стокуэлл-плейс. Роберт-стрит. Колд-харбор-лейн. Похоже, нас везут не в самые фешенебельные районы.

И в самом деле, мы углубились в какие-то мрачные и подозрительные кварталы. Длинные ряды темных кирпичных домов лишь кое-где на углах уступали место ярко освещенным дешевым пабам. Потом пошли двухэтажные виллы с миниатюрными садиками и снова бесконечные кирпичные дома – щупальца, которыми огромный чудовищный город оплел окружающую его деревенскую местность.

Наконец кеб, выехав на очередную улицу, остановился у третьего дома от начала. Все стоящие рядом дома пустовали, и тот, у которого остановились мы, был таким же темным, только в окне кухни слабо мерцал свет. Однако когда мы постучали, дверь тут же открылась и нас встретил слуга-индус в желтом тюрбане и белых свободных одеждах, перепоясанных желтым кушаком. Было странно видеть столь колоритную восточную фигуру в дверях обычного третьесортного пригородного дома.

– Саиб[12] ждет вас, – сказал он, и в ту же секунду откуда-то изнутри послышался тонкий, писклявый голос.

– Веди их ко мне, китматгар[13], – закричали из дома. – Веди их прямо ко мне.

Глава четвертая История человека с лысиной

Мы шли за индусом по грязному захламленному полутемному коридору. Наконец он остановился и распахнул одну из дверей с правой стороны. Поток желтого света ударил нам в глаза; в самой середине этого сияния стоял человек. Это был невысокого роста мужчина с непропорционально большой головой и коротко стриженными рыжими волосами, над которыми, словно скала над ельником, вздымался совершенно лысый блестящий череп, от чего голова незнакомца казалась еще больше. Руки его были сложены на груди, лицо находилось в постоянном движении – мужчина то улыбался, то хмурился, и эта смена выражений не прекращалась ни на секунду. Природа наградила его отвислыми губами и выступающими редкими желтыми зубами, которые он то и дело старался прикрыть, проводя рукой по нижней части лица. Несмотря на лысину, он производил впечатление молодого человека. В действительности ему лишь недавно исполнилось тридцать.

– К вашим услугам, мисс Морстен, – все повторял мужчина высоким голоском. – К вашим услугам, джентльмены. Милости прошу в мое скромное убежище. Комната небольшая, но я здесь все обставил по своему вкусу. Это оазис искусства в унылой пустыне Южного Лондона.

Вид помещения, в которое мы вошли, изумил нас. В казавшемся заброшенным доме комната эта выглядела как бриллиант чистейшей воды, вставленный в оправу из меди. Окна были украшены роскошными дорогими портьерами, а стены коврами. Местами края их были отогнуты, чтобы обнажить какую-нибудь картину в изысканной раме или прекрасную восточную вазу. Пол был устлан желто-черным ковром с густым и мягким как мох ворсом. Две брошенные поперек него тигриные шкуры и стоявший в углу на подставке кальян усиливали впечатление восточной роскоши. Серебряная лампа в форме голубя на почти невидимой золотой нити висела посередине потолка. Она наполняла странную комнату не только светом, но и тонким приятным ароматом.

– Мистер Тадеуш Шолто, – представился коротышка, продолжая судорожно улыбаться. – Так меня зовут. Вы, разумеется, мисс Морстен. А эти джентльмены…

– Мистер Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

– Доктор! – взволновался он. – А у вас стетоскоп[14] с собой? Можно попросить вас… Не могли бы вы… Меня очень беспокоит мой митральный клапан[15]. Может быть, проверите? Аорта у меня хорошая, но вот митральный клапан, по-моему, барахлит.

Делать было нечего, я выслушал его сердце, но ничего необычного не заметил, кроме учащенного биения, вызванного страхом. Он весь дрожал.

– Похоже, все в норме, – сказал я. – Вам нечего беспокоиться.

– Прошу извинить меня за это волнение, мисс Морстен, – облегченно вздохнув, сказал Шолто. – Но я больной человек и давно уже подозреваю, что этот клапан не в порядке. Как я рад, что мои страхи оказались напрасными! Если бы ваш отец берег свое сердце, он, возможно, был бы еще жив.

Я едва сдержался, чтобы не ударить этого наглеца за то, что он так бесцеремонно и грубо вторгся в столь тонкое дело. Мисс Морстен опустилась на стул, кровь отхлынула от ее лица.

– Я чувствовала, что его уже нет в живых, – прошептала она.

– Я все вам расскажу, – сказал Шолто. – Более того, восстановлю справедливость, что бы там ни говорил мой брат Бартоломью. Я так рад, что вы пришли не одна. Но не только потому, что это ваши друзья. Эти джентльмены будут свидетелями того, что я собираюсь рассказать и сделать. Уж нас-то троих Бартоломью не одолеет. Только давайте не впутывать в наше дело посторонних, ни полицию, ни власти, хорошо? Мы и сами во всем разберемся и все уладим. Ничто так не разозлит Бартоломью, как огласка.

Он уселся на низкий диванчик и стал вопросительно смотреть на нас воспаленными водянистыми глазами.

– Даю вам слово, – сказал Холмс, – что то, что вы расскажете, останется строго между нами.

Я молча кивнул в знак согласия.

– Чудесно! Чудесно! – воскликнул Шолто. – Не хотите ли бокал кьянти, мисс Морстен? Или токайского? Других вин я не держу. Открыть бутылочку? Нет? Ну что ж, тогда, я надеюсь, вы не станете возражать против табачного дыма, вернее, мягкого расслабляющего аромата восточного табака. Видите ли, я немного волнуюсь, а лучше всего меня успокаивает кальян.

Он приладил трубку к массивному сосуду, и в розоватой воде весело забегали пузырьки. Мы втроем уселись перед ним полукругом и, подперев головы руками, приготовились слушать. Странный человечек с огромной блестящей головой, нервно попыхивая, приступил к рассказу.

– Решив встретиться с вами, – сказал он, – я мог указать свой адрес, но побоялся, что вы не выполните моей просьбы и приведете сюда нежеланных гостей. Поэтому я позволил себе устроить нашу встречу так, чтобы сначала вас проверил мой слуга Вильямс. Этому человеку я полностью доверяю. Он получил от меня указание, если что-то покажется подозрительным, тут же возвращаться домой. Прошу меня простить за эти предосторожности, но я человек возвышенных, можно даже сказать рафинированных вкусов, а может ли быть что-либо более неэстетичное, чем полицейский! Любые формы грубого материализма мне претят. Я редко сталкиваюсь с вульгарной толпой и, как видите, живу в мире красивых вещей. Знаете, я бы даже назвал себя покровителем искусств. Искусство – моя слабость. Вот этот пейзаж – подлинник Коро[16]. Какой-нибудь ценитель, возможно, и усомнится, что это Сальваторе Роза[17], но что касается вон того Бугро[18], тут двух мнений быть не может. Я неравнодушен к современной французской школе.

– Извините, мистер Шолто, – сказала мисс Морстен, – но вы меня пригласили, чтобы что-то сообщить. Уже очень поздно, и мне бы хотелось, чтобы беседа наша была как можно короче.

– Нет, это вряд ли получится, – возразил Шолто, – потому что нам еще нужно будет съездить в Норвуд к моему брату Бартоломью. Если мы приедем все вместе, тут уж он не отвертится. Бартоломью злится на меня за то, что я взялся за это дело. Вчера вечером мы с ним сильно повздорили. Вы себе представить не можете, каким ужасным человеком он становится, когда сердится.

– Если нужно ехать в Норвуд, не лучше ли отправиться туда прямо сейчас? – вставил свое слово и я.

Шолто так расхохотался, что у него даже уши покраснели.

– Ну уж нет, – утирая слезу, сказал он. – Не знаю, что скажет Бартоломью, если я привезу вас к нему раньше времени. Сначала я должен вас подготовить, рассказать, что нас связывает. Во-первых, я должен вам сообщить, что мне самому не все известно. Все, что я могу, – это изложить факты, рассказать то, что знаю.

Мой отец, как вы, наверное, догадались, – майор Джон Шолто. Он служил когда-то в Индии. Около одиннадцати лет назад он вышел в отставку, вернулся в Англию и поселился в Аппер-Норвуде в усадьбе Пондичерри-лодж. В Индии он разбогател и привез с собой очень большую сумму денег, огромную коллекцию редких драгоценностей и целый штат слуг-индусов. Все это позволило ему купить дом и жить в роскоши. Мой брат-близнец и я были его единственными детьми.

Я прекрасно помню тот шум, который поднялся после загадочного исчезновения капитана Морстена. Подробности мы прочитали в газетах. Мы с братом знали, что капитан был другом нашего отца, поэтому свободно обсуждали при нем это дело, и он тоже участвовал в разговоре, строил догадки, пытался понять, что могло произойти. Мы тогда и представить себе не могли, что для него это вовсе не было загадкой, что он был единственным в мире человеком, который точно знал, что случилось с Артуром Морстеном.

Нам, правда, было известно, что какая-то тайна… какая-то опасность тяготела над нашим отцом. Он ужасно боялся выходить из дому один и платил двум профессиональным боксерам, чтобы они выполняли в Пондичерри-лодж роль привратников. Уиллиамс, который привез вас, – один из них. Когда-то он был чемпионом Англии в легком весе. Отец никогда не рассказывал нам о причинах своего страха, но больше всего он боялся человека на деревянной ноге. Однажды он даже выстрелил из револьвера в одноногого человека, который, как выяснилось позже, был безобидным торговцем, собирающим заказы. Пришлось заплатить ему большую сумму, чтобы дело это не получило огласки. Мы с братом полагали, что это не более, чем причуды старика, но события показали, что мы ошибались.

В начале 1882 года отец получил из Индии письмо, которое просто потрясло его. Он вскрыл письмо за обеденным столом и прямо там же чуть не лишился чувств. От удара он так и не оправился и через несколько месяцев умер. О том, что было в письме, мы не узнали, но, когда он его читал, я успел заметить, что это была недлинная записка, написанная неразборчивым почерком. Отца уже много лет мучила увеличенная селезенка. Болезнь его резко обострилась, и к концу апреля нам сообщили, что надежды на спасение нет и он хочет передать нам свою последнюю волю.

Когда мы вошли в его комнату, отец лежал, весь обложенный подушками, и тяжело дышал. Он заставил нас закрыть дверь, подойти к кровати и встать с обеих сторон. Потом, взяв нас за руки, он произнес речь, и голос его дрожал от волнения и от боли. Я попытаюсь повторить сказанное им дословно.

«Есть только одно обстоятельство, – сказал он, – которое не дает мне покоя в эти последние минуты. Это несправедливость, допущенная мной по отношению к дочери несчастного Морстена, оставшейся сиротой. Это проклятая жадность, которая всю жизнь была моим главным пороком, лишила бедную девочку сокровища, а ведь оно принадлежит ей по праву, по крайней мере, его половина. Хотя сам я им никак не воспользовался… Вот какая глупая штука алчность. Сама мысль о том, что я обладаю этим сокровищем, была для меня так упоительна, что я просто не мог заставить себя поделиться с кем-то своим богатством. Видите эту жемчужную диадему у бутылочки с хинином? Хоть у меня и разрывалось сердце, когда я это делал, но я приготовил ее, чтобы послать дочери Морстена. Вы, дети мои, передадите ту часть сокровищ Агры, которая должна принадлежать ей. Но не давайте ей ничего, даже этой диадемы, до тех пор, пока я не умру. Я знаю людей, которые были уже одной ногой в могиле, но все же выздоравливали.

Я расскажу вам, как умер Морстен, – продолжил он. – У него много лет было плохо с сердцем, но он от всех это скрывал. Я один знал об этом. Когда мы с ним служили в Индии, удивительное стечение обстоятельств дало нам в руки огромное богатство. Я привез сокровища сюда, в Англию. Когда приехал Морстен, он первым делом направился ко мне за своей частью. Он пешком пришел сюда со станции, и тут его встретил мой верный Лал Чоудар, которого уже нет в живых. Мы с Морстеном поспорили о том, как делить сокровища, дело даже дошло до криков. Взбешенный Морстен вскочил с кресла, но вдруг лицо его посерело, он схватился за грудь и повалился на спину, да так, что угодил затылком прямо на угол того самого ларца, в котором лежали сокровища. Я подошел к нему, наклонился и, к своему ужасу, увидел, что он мертв.

Не помню, сколько я просидел над его телом, пытаясь понять, что теперь делать. Первое, что мне пришло в голову, это, разумеется, обратиться за помощью. Но я не мог не понимать, что все решат, будто это я его убил. Умер он во время ссоры со мной, на голове у него была глубокая рана – все это свидетельствовало против меня. К тому же, если бы началось официальное расследование, пришлось бы рассказать и о сокровище, чего мне совершенно не хотелось. Морстен говорил, что ни одной живой душе неизвестно, куда он поехал. И я решил, что будет лучше, если этого так никто и не узнает.

Я все еще сидел в задумчивости, но вдруг поднял глаза и увидел, что в дверях стоит слуга, Лал Чоудар. Он тихонько зашел и закрыл за собой дверь на задвижку. „Не бойтесь, саиб, – сказал он. – Никто не узнает, что вы убили его. Давайте спрячем тело так, чтобы его никто не нашел“. „Я не убивал его“, – сказал я, но Лал Чоудар покачал головой и улыбнулся. „Я все слышал, саиб, – сказал он. – Слышал, как вы ссорились, слышал звук удара. Но уста мои запечатаны. Все в доме спят. Давайте вместе унесем его“. И эти слова заставили меня решиться. Если мой собственный слуга не верил в мою невиновность, разве мог я рассчитывать, что мне поверят двенадцать олухов на скамье присяжных! Той же ночью мы с Лалом Чоударом избавились от тела, и уже через несколько дней все лондонские газеты трубили об исчезновении капитана Морстена. Вы видите, что в том, что случилось, я не виноват. Вина моя в том, что я, можно сказать, похоронил не только тело, но и сокровище, и решил, что доля Морстена теперь принадлежит мне. Вы должны будете исправить это и передать долю Морстена его дочери. Наклонитесь ко мне поближе, я скажу вам, где искать сокровище. Оно спрятано в…»

В эту секунду его лицо жутко изменилось. Глаза безумно округлились, челюсть отвисла, и он закричал. Этот крик я не забуду до конца своих дней. «Не пускайте его! Ради всего святого, не пускайте!» Мы с братом разом повернулись к окну за нашими спинами, на которое смотрел отец. Из темноты на нас глядело лицо. Мы увидели белое пятно в том месте, где к стеклу прижался нос. Лицо было заросшее, с бородой и круглыми дикими глазами, которые горели неимоверной злостью. Мы с Бартоломью ринулись к окну, но человек исчез. Когда мы вернулись к отцу, его голова склонилась на грудь, а сердце уже не билось.

В ту же ночь мы обыскали сад, но не обнаружили никаких следов вторжения, кроме одного небольшого отпечатка ноги на клумбе под окном. Если бы не он, мы решили бы, что это дикое злобное лицо нам вообще померещилось. Однако скоро было получено еще одно, на этот раз более серьезное доказательство того, что творится что-то неладное. Утром мы обнаружили, что окно в комнате отца распахнуто, все шкафы и комоды открыты, а на груди у покойного лежит клочок бумажки, на котором кривыми буквами написано: «Знак четырех». Что значит эта фраза и кем был наш ночной гость, нам так и не удалось узнать. Ничто из вещей отца как будто не пропало, хотя в комнате все было перерыто. Само собой разумеется, мы решили, что эти происшествия как-то связаны с тем, чего отец боялся всю жизнь, но все это для нас по-прежнему загадка.

Маленький человек замолчал, чтобы вновь зажечь погасший в кальяне огонь, и с полминуты в задумчивости молча пускал углом рта дым. Всех нас захватило это удивительное повествование. Мисс Морстен, слушая рассказ о том, как умер ее отец, побелела как мел, я даже испугался, что она упадет в обморок. Но выпив стакан воды, который я налил ей из графина венецианского стекла, стоявшего на маленьком столике в углу, девушка быстро пришла в себя. Шерлок Холмс сидел, откинувшись на спинку стула, с отстраненным выражением лица и полузакрытыми глазами, в которых, однако, то и дело поблескивал огонек. Глядя на него, я не мог не вспомнить, что всего несколько часов назад мой друг сокрушался по поводу скуки и отсутствия интереса к жизни. Уж эта-то загадка заставит его попотеть, тут ему придется напрячь все свои силы. Мистер Тадеуш Шолто обвел нас по очереди глазами, явно довольный впечатлением, которое произвел его рассказ, после чего продолжил, попыхивая непомерно большой трубкой.

– Вы, конечно же, понимаете, – сказал он, – как взволновал нас рассказ отца о сокровище. За несколько недель, даже месяцев поисков мы с братом перекопали весь сад, заглянули под каждый кустик, но так ничего и не нашли. Больше всего нас огорчало то, что отец умер как раз в тот миг, когда собирался рассказать, где спрятано сокровище. О размерах богатства мы могли судить по диадеме с жемчужинами, которую он передал нам. Из-за нее мы с Бартоломью, кстати, немного повздорили. Жемчужины явно были очень дорогими, и моему брату очень не хотелось с ними расставаться. Скажу вам по секрету, Бартоломью характером очень напоминает отца. Он считал, что если мы отдадим ожерелье, это может породить слухи и у нас возникнут неприятности. Я добился лишь того, что он позволил мне узнать адрес мисс Морстен и разрешил отсылать ей по одной жемчужине в определенные промежутки времени, чтобы она не нуждалась.

– Это очень великодушный поступок, – с жаром сказала наша клиентка. – Вы поступили очень благородно.

Маленький человечек лишь отмахнулся.

– Мы были вашими своего рода опекунами, – сказал он. – Так что обязаны были так поступить. Хотя Бартоломью не был с этим полностью согласен. Мы люди и так небедные, мне лично большего и не надо. К тому же вести себя так низко по отношению к девушке – просто некрасиво. У французов есть на этот счет прекрасная поговорка: «Le mauvais goût mene au crime»[19]. В общем, несогласие наше дошло до такой степени, что я решил подыскать себе отдельное жилье, поэтому и уехал из Пондичерри-лодж, прихватив с собой китматгара и Уиллиамса. А вчера я узнал, что произошло нечто очень важное: сокровище нашлось. Я сразу же связался с мисс Морстен, и теперь нам остается только съездить в Норвуд и потребовать нашу долю. Вчера вечером я рассказал Бартоломью о своих намерениях, поэтому он нас ждет, хотя и без нетерпения.

Мистер Тадеуш Шолто замолчал и теперь сидел на своем роскошном диване, подрагивая от волнения. Мы тоже молчали, пораженные неожиданным оборотом, который приняло это загадочное дело. Первым очнулся Холмс.

– Сэр, вы правильно вели себя от начала до конца, – сказал он, вставая. – Возможно, мы могли бы в качестве небольшой благодарности пролить свет на то, что еще остается не понятным вам. Но, как недавно заметила мисс Морстен, уже поздно и лучше завершить дело, не откладывая его в долгий ящик.

Наш новый знакомый бережно свернул трубку кальяна и вытащил из-за гардины очень длинное, отделанное тесьмой пальто с каракулевыми манжетами и воротником. Хоть вечер был теплый, он застегнул пальто на все пуговицы и довершил свой наряд, надев кроличью шапку с опущенными ушами, которая скрывала всю его голову кроме заостренного подвижного носа.

– Здоровье у меня хрупкое, – сказал Шолто, когда мы по коридору двинулись к выходу. – Приходится его беречь.

На улице нас ждал кеб, видно, поездка наша была предусмотрена заранее, потому что, как только мы заняли места в экипаже, возница тут же хлестнул лошадей.

В дороге Тадеуш Шолто болтал без умолку. Его тонкий голос даже перекрывал стук колес.

– Бартоломью умен, – рассказывал он. – Как, по-вашему, он догадался, где спрятаны сокровища? Он пришел к выводу, что они находятся где-то внутри дома. Поэтому высчитал объем строения и измерил все до последнего дюйма. Мой брат выяснил, что высота здания – семьдесят четыре фута, но, сложив высоту всех комнат и потолков, которые он узнал, просверлив в них сквозные отверстия, Бартоломью увидел, что цифры не сходятся. Куда-то пропали четыре фута! Они могли находиться только под самой крышей, поэтому он отправился в самую верхнюю комнату и пробил в оштукатуренном потолке дыру. И что вы думаете? Там оказался крохотный чердак, о котором никому не было известно. Прямо посередине на двух балках и стоял ларец с сокровищами. Он спустил его через дыру в потолке, и теперь все это богатство стоит у него в комнате. Бартоломью подсчитал стоимость драгоценностей, вышло не меньше чем полмиллиона фунтов.

Услышав эту гигантскую цифру, мы в изумлении переглянулись. Если мисс Морстен получит свою долю, она из бедной гувернантки превратится в одну из самых богатых женщин Англии. Конечно же, меня, как преданного друга, такая новость должна была обрадовать, но, к стыду своему, должен признаться, что на душе у меня начали скрести кошки, а сердце в груди словно налилось свинцом. Я выдавил из себя несколько слов поздравлений и всю оставшуюся дорогу сидел мрачнее тучи, понурив голову и пропуская мимо ушей болтовню нашего нового знакомого. Шолто был ярко выраженный ипохондрик[20], и я смутно помню, что все это время он рассказывал мне о своих болячках и умолял поведать о составе и воздействии на организм многочисленных шарлатанских снадобий. Некоторые из них он даже носил с собой в кожаном мешочке. Надеюсь, в его памяти не отложились те рекомендации, которые я давал ему по дороге, потому что Холмс впоследствии рассказывал, что я советовал Шолто не принимать больше двух капель касторового масла, поскольку это очень опасно для организма, и настоятельно рекомендовал употреблять в больших дозах стрихнин[21] в качестве успокоительного. Как бы то ни было, когда кеб резко остановился и кучер спрыгнул с козел, чтобы открыть нам дверь, я вздохнул с облегчением.

– Вот, мисс Морстен, – сказал мистер Тадеуш Шолто, подавая руку нашей клиентке, – это и есть Пондичерри-лодж.

Глава пятая Трагедия в Пондичерри-лодж

Было уже почти одиннадцать, когда мы достигли конечного пункта нашего ночного путешествия. Пропитанный влагой городской туман остался позади, и ночь теперь казалась намного приятнее. Дул теплый западный ветер, тяжелые облака медленно плыли по небу, иногда открывая взору яркий месяц. Было еще достаточно светло, но Тадеуш Шолто снял с экипажа один из фонарей, чтобы осветить дорогу.

Пондичерри-лодж стоял в глубине парка, обнесенного высокой каменной стеной, которая сверху была утыкана осколками стекла. Обитая железом узкая дверь была единственным входом на территорию поместья. Наш провожатый подошел к ней и как-то по-особенному постучал, так иногда стучат почтальоны.

– Кто там? – раздался из-за двери сердитый хриплый голос.

– Это я, Мак-Мурдо. Могли бы уже и запомнить, как я стучу.

Послышалось сопение, какое-то бряцание, скрежет ключа в замочной скважине, и тяжелая дверь медленно отворилась. Мы увидели невысокого мужчину с очень развитой грудной клеткой. Он высунул голову в дверной проем и, щурясь на яркий свет фонаря, стал недоверчиво нас осматривать.

– Это вы, мистер Тадеуш? А кто это с вами? Насчет них мне хозяин указаний не давал.

– Не давал? Странно. Вчера вечером я говорил брату, что приеду с друзьями.

– Он сегодня вообще не показывался из своей комнаты, мистер Тадеуш. Поэтому я ничего не знаю. Вам прекрасно известно, что я должен строго соблюдать правила. Вас пропустить я могу, но друзьям вашим придется остаться здесь.

Такого никто не предвидел. Тадеуш Шолто растерянно оглянулся на нас.

– Как вы можете, Мак-Мурдо? – сказал он. – Если я говорю, что это мои друзья, вам этого должно быть достаточно. К тому же здесь юная леди, она не может оставаться на улице в такое время.

Но бдительный страж был непреклонен.

– Мне очень жаль, – твердо сказал он. – Эти люди могут быть вашими друзьями, но не быть друзьями хозяина. Мне хорошо платят за то, чтобы я выполнял свои обязанности, и я буду их выполнять. Никого из ваших друзей я не знаю, поэтому не пущу.

– Ошибаетесь, Мак-Мурдо, знаете, – вдруг раздался веселый голос Холмса. – Вряд ли вы могли меня забыть. Помните любителя, с которым четыре года назад вы провели три раунда во время своего бенефиса в Элисонс-румс?

– Неужто это мистер Шерлок Холмс?! – присмотревшись, взревел бывший боксер. – Это ж надо! Как я мог вас не узнать? Вместо того, чтобы стоять в тени, вам нужно было провести свой знаменитый встречный апперкот, я бы больше вопросов не задавал. Да, надо было вам стать боксером, у вас ведь настоящий талант. Если бы вы захотели, то достигли бы пика славы.

– Вот видите, Ватсон, если я не преуспею на других поприщах, есть еще одна научная дисциплина, которой я могу заняться, – рассмеялся Холмс. – Уверен, что наш друг больше не станет держать нас на холоде.

– Входите, сэр, входите… И вы, и ваши друзья, – засуетился привратник. – Прошу меня простить, мистер Тадеуш, но у меня очень строгие указания. Я должен быть полностью уверен в ваших друзьях, прежде чем пускать их.

Сразу за неприступным забором начиналась извилистая, посыпанная гравием дорожка, которая вела к большому дому. Неинтересная серая громадина была почти вся в тени, кроме одного угла, залитого лунным светом, и освещенного окна мансарды. Размер строения, его мрачность и царившая вокруг мертвая тишина произвели на нас гнетущее впечатление. Похоже, даже Тадеушу Шолто стало не по себе: фонарь в его руке закачался и начал поскрипывать.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он. – Наверное, произошла какая-то ошибка. Я совершенно точно сказал Бартоломью, что мы приедем сегодня, а свет в его комнате почему-то не горит. Даже не знаю, что и сказать.

– Он всегда так охраняет дом? – спросил Холмс.

– Да, это он перенял у отца. Понимаете, мой брат ведь был любимчиком, и иногда я начинаю думать, что отец рассказывал ему намного больше, чем мне. Окно Бартоломью вон там, наверху, куда падает лунный свет. Там светло, но, по-моему, внутри свет не горит.

– Не горит, – сказал Холмс. – Но я вижу свет в маленьком окошке у двери.

– А, это комната экономки. Там живет старая миссис Бернстоун. Она-то нам все и расскажет. Вы, наверное, задержитесь пока здесь, а то, если и ее о нас не предупредили, а мы войдем к ней все вместе, она может испугаться. Но тише! Что это?

Он поднял над головой фонарь, и рука его задрожала, отчего круги света запрыгали и закачались вокруг нас. Мисс Морстен сжала мою ладонь, и мы с тревожно бьющимися сердцами прислушались. Со стороны большого черного дома в могильной тишине послышались заунывные, печальные звуки – горестный, надрывный плач испуганной женщины.

– Это миссис Бернстоун, – прошептал Шолто. – Кроме нее женщин в доме нет. Ждите здесь. Я вернусь через минуту.

Он подбежал к двери и постучал своим условным сигналом. Мы увидели, что ему открыла высокая старуха. При виде его она даже покачнулась от радости.

– О, мистер Тадеуш, это вы! Я так рада, что вы приехали! Я так рада, мистер Тадеуш!

Она повторяла эти слова, пока дверь не закрылась и ее голос не превратился в приглушенный монотонный шум.

Проводник наш оставил нам фонарь. Холмс поводил им из стороны в сторону, окинул цепким взглядом дом и большие кучи перелопаченной земли на прилегающем участке. Мы с мисс Морстен стояли рядом, и я сжимал ее ладонь в своей. Какая все-таки удивительная и непостижимая штука любовь: совсем недавно мы даже не знали о существовании друг друга, ни одно нежное слово еще не было произнесено и ни один ласковый взгляд не озарил наши лица, а руки наши сами по себе потянулись друг к другу. Позже я об этом много думал, пытаясь понять, почему это произошло, но в ту минуту мне показалось совершенно естественным повести себя именно таким образом, а Мэри потом часто рассказывала, что и ей какой-то неуловимый внутренний голос подсказал искать во мне утешение и защиту. Итак, мы стояли, взявшись за руки, и, несмотря на невеселые обстоятельства, в наших сердцах был покой.

– Какое странное место! – сказала мисс Морстен, оглядываясь по сторонам.

– Похоже, все кроты Англии собрались здесь, чтобы порезвиться. Нечто подобное я видел на одном холме у Балларата[22], где работали старатели.

– Здесь причина та же, – вставил Холмс. – Эти следы оставлены золотоискателями. Не забывайте, они шесть лет искали здесь сокровища отца. Неудивительно, что земля выглядит как гравийный карьер.

В это мгновение дверь распахнулась и из дома, вытянув вперед руки, выбежал Тадеуш Шолто. На лице его был написан ужас.

– С Бартоломью что-то случилось! – закричал он. – Мне страшно! Мои нервы не выдержат этого. – Он и впрямь чуть не рыдал от страха, а на его дергающемся бледном лице, выглядывающем из большого каракулевого воротника, было беспомощное выражение испуганного ребенка.

– Мы зайдем в дом, – коротко и твердо сказал Холмс.

– Да, конечно, идемте! – воскликнул Тадеуш Шолто. – Я уже ничего не понимаю.

Он провел нас в комнату экономки, расположенную слева от входа. Пожилая женщина ходила по своей комнате взад и вперед, испуганно заламывая руки, но вид мисс Морстен, похоже, несколько успокоил ее.

– Боже, благослови ваше милое спокойное личико! – воскликнула старуха, истерично подвывая. – Смотрю на вас, и мне легче становится. Я столько вынесла за этот день!

Наша спутница нежно погладила миссис Бернстоун по худой натруженной руке и прошептала несколько ласковых утешительных слов, отчего бледные щеки экономки снова порозовели.

– Хозяин заперся у себя и не отвечает, – объяснила она. – Он любит побыть один, поэтому я весь день прождала, когда он выйдет, но с час назад уже начала волноваться, не случилось ли чего. Я поднялась наверх и посмотрела в замочную скважину. Вы должны пойти туда, мистер Тадеуш… Вы должны пойти посмотреть сами. Я знаю мистера Бартоломью Шолто уже десять лет и видела его и веселым, и грустным, но такого лица у него никогда не было.

Шерлок Холмс взял лампу и отправился наверх, поскольку у Тадеуша Шолто зуб на зуб не попадал от страха. Он был так напуган, что у него подкашивались ноги и мне пришлось взять его под руку, чтобы он не упал по дороге. Пока мы поднимались, Шерлок Холмс дважды останавливался, доставал из кармана лупу и внимательно осматривал отметины на циновке из кокосового волокна, устилавшей лестницу вместо ковровой дорожки, хотя мне они показались простой сбившейся в комочки пылью. Холмс медленно переступал со ступеньки на ступеньку, освещая себе дорогу лампой и бросая по сторонам пытливые взгляды. Мисс Морстен осталась внизу с испуганной экономкой.

Третий лестничный пролет вывел нас в длинный прямой коридор, с огромным индийским гобеленом на стене справа и тремя дверьми слева. Холмс все так же медленно двинулся вглубь коридора, тщательно все осматривая, мы же шли следом за ним, и наши длинные черные тени стелились за нами по полу.

Мы остановились у самой дальней двери. Холмс постучал, но ответа не последовало. Тогда он попытался открыть дверь и нажал на ручку, но оказалось, что дверь была закрыта на широкую мощную задвижку, – мы рассмотрели ее в щель, поднеся лампу. Ключ торчал в замке, но был повернут, поэтому замочная скважина оставалась наполовину открытой. Шерлок Холмс нагнулся к ней и тут же со вздохом отпрянул.

– В этом есть что-то дьявольское, Ватсон, – сказал он. Никогда еще я не слышал, чтобы мой друг говорил таким взволнованным голосом. – Что вы на это скажете?

Я нагнулся, посмотрел в скважину и чуть не закричал от ужаса. Вся комната была залита лунным светом, каждый предмет освещало желтое призрачное сияние. Прямо на меня смотрело лицо. Оно словно висело в воздухе, потому что все, что было за ним, оставалось в тени. И это было лицо… нашего друга Тадеуша. Та же блестящая лысина, те же короткие рыжие волосы на висках, та же бледная кожа. Но только какая-то страшная улыбка застыла на нем, неестественная и напряженная ухмылка, которая в этой освещенной луной спокойной комнате производила куда более жуткое впечатление, чем любая гримаса боли или бешенства. Этот лик так походил на физиономию нашего нового друга, что я оглянулся, чтобы убедиться в том, что Тадеуш Шолто на самом деле стоит сейчас рядом с нами. Только после этого я вспомнил, что как-то в разговоре он упомянул, что они с братом – близнецы.

– Это ужасно! – сказал я Холмсу. – Что теперь делать?

– Дверь придется взламывать, – ответил он и навалился на нее плечом, надеясь выдавить замок. Что-то хрустнуло, дверь скрипнула, но не поддалась. Тогда мы вместе навалились на нее изо всех сил, и на этот раз она с неожиданным треском провалилась внутрь. Мы оказались в комнате Бартоломью Шолто.

Помещение было оборудовано под химическую лабораторию. На стене напротив входа на полочке в два ряда выстроились склянки с притертыми пробками. Рабочий стол был заставлен бунзеновскими горелками, пробирками и ретортами. В углу в плетеных корзинах стояли бутыли с кислотой. Одна из них, похоже, протекала или лопнула, потому что из-под нее вытекал ручеек какой-то темной жидкости и в воздухе стоял резкий запах смолы. У одной из стен комнаты посреди груды обломков штукатурки и дранки стояла приставная лестница. Над ней в потолке зияло отверстие, небольшое, но достаточно широкое, чтобы через него мог пролезть человек. Рядом с лестницей валялся небрежно смотанный клубок веревки.

За столом на деревянном стуле сидел полностью одетый хозяин дома. Голова его склонилась на левое плечо, на губах застыла загадочная, наводящая ужас улыбка. Тело его было холодным как лед и окоченело. Он был мертв уже много часов. Мне показалось, что не только лицо, но и все конечности Бартоломью Шолто были перекручены и вывернуты самым невообразимым образом. Рядом с его рукой на столе лежал интересный, похожий на молоток инструмент – тонкая коричневая палка с каменным набалдашником, прикрученным крест-накрест грубой веревкой. Тут же лежал клочок бумаги, на котором были нацарапаны какие-то слова. Холмс взглянул на него и передал мне.

– Взгляните, – сказал он, многозначительно двинув бровью.

В свете фонаря я прочитал, содрогнувшись от ужаса: «Знак четырех».

– Боже мой, что все это значит?! – воскликнул я.

– Это значит, что здесь произошло убийство, – сказал Холмс и нагнулся над телом. – Ага, я так и думал. Вот, полюбуйтесь!

В коже над ухом мертвеца торчало нечто, напоминающее длинный темный шип.

– Это что, шип? – спросил я.

– Да. Можете его достать. Только осторожнее, он отравлен.

Я взялся за колючку двумя пальцами, и она удивительно легко вышла из тела, почти не оставив следа укола.

– Для меня все это – настоящая тайна, – сказал я. – И чем дальше, тем загадочнее она становится.

– Напротив, – возразил Холмс. – Дело проясняется с каждой минутой. Мне не хватает лишь отдельных фрагментов, чтобы сложить общую картину.

Оказавшись в кабинете, мы почти забыли про нашего друга. Он все еще стоял у выломанной двери, – живое воплощение ужаса, – и, заламывая руки, тихонько скулил. Внезапно Тадеуш громко и как-то жалобно вскрикнул.

– Сокровище пропало! – сказал он дрожащим голосом. – Они похитили сокровище! Через эту дыру Бартоломью спустил ларец в кабинет. Я сам ему помогал. Я – последний, кто видел брата живым. Прошлой ночью я оставил Бартоломью здесь. Спускаясь по лестнице, я слышал, как он запирал дверь.

– В какое время это было?

– В десять часов. А теперь он мертв. Приедет полиция, они же решат, что это я убил брата. Точно, так и решат. Но вы же так не думаете, джентльмены? Вы же не думаете, что это сделал я? Если бы это я его убил, разве привел бы я вас сюда? О Боже! О Боже! Я знаю, я сойду с ума! – Шолто всплеснул руками и даже притопнул ногой, трясясь как в лихорадке.

– Вам нечего бояться, мистер Шолто, – утешил его Холмс, положив руку ему на плечо. – Послушайтесь моего совета: поезжайте в участок и сообщите полиции о том, что произошло. Скажите им, что готовы оказать любое содействие. Мы будем ждать вашего возвращения здесь.

Маленький человечек послушно повернулся и ушел. Из темноты коридора раздались его одинокие шаги.

Глава шестая Шерлок Холмс дает урок

– Итак, Ватсон, – сказал Холмс, азартно потирая руки. – Мы на полчаса предоставлены сами себе. За это время нужно все успеть. Как я уже говорил, дело почти сложилось в общую картину. Только не нужно быть слишком самоуверенными. Каким бы простым ни казалось дело, есть вероятность, что в действительности оно намного глубже.

– Вы называете это дело простым? – изумился я.

– Разумеется, – сказал он с видом профессора медицины, излагающего азы науки студентам. – Сядьте где-нибудь в углу, чтобы не наследить. А теперь за работу. Во-первых, как они попали внутрь и как ушли? С прошлой ночи дверь не открывалась. А как насчет окна? – Он поднес к окну лампу и стал, осматривая раму, комментировать увиденное вслух, однако скорее обращался к самому себе, чем ко мне. – Так, окно закрыто изнутри. Рама прочная. Боковых петель нет. Попробуем его открыть. Водосточных труб вблизи не видно. До крыши не добраться. Но все же у окна кто-то побывал. Вчера прошел небольшой дождь. На заросшем плесенью подоконнике отпечаток ноги. А вот круглое пятно грязи, вот еще одно такое же, но уже на полу, а вот и еще у стола. Посмотрите, Ватсон! Очень любопытные следы.

Я посмотрел на комок грязи четкой круглой формы.

– Это не след ноги, – сказал я.

– Для нас это нечто намного более ценное. Это след от деревянного протеза. А вот на подоконнике, видите, след подошвы ботинка. Тяжелого ботинка с широким железным каблуком, а рядом – отпечаток деревяшки.

– Человек на деревянной ноге?

– Именно. Но здесь побывал еще кто-то… Очень умелый и ловкий помощник. Доктор, вы не могли бы определить высоту этой стены?

Я выглянул в открытое окно. Луна все еще освещала этот угол здания. До земли было добрых шестьдесят футов. Как я ни всматривался, ни малейшей трещины в кирпичной стене, ничего такого, что могло бы послужить упором для ноги, мне увидеть не удалось.

– Но по такой стене совершенно невозможно взобраться! – сказал я.

– Без помощи – да. Но представьте, что наверху находится ваш друг, спустивший для вас вот эту хорошую прочную веревку (которая сейчас лежит в углу), привязав один ее конец к вон тому большому крюку, вделанному в стену. Тогда, если вы достаточно ловкий человек, вам не составит труда даже с деревянной ногой вскарабкаться по стене до окна. Уходить вы будете, разумеется, тем же путем. Когда дело сделано, помощник поднимает веревку, отвязывает ее от крюка, закрывает окно, защелкивает его изнутри, а сам уходит тем же способом, которым попал сюда. Как малозначимый факт нужно будет отметить, – продолжил Холмс, пробуя на ощупь веревку, – что наш одноногий друг, хоть и прекрасно лазает, не моряк. Руки у него не загрубевшие. Через линзу видно несколько пятнышек крови, особенно они заметны у конца веревки, из чего я делаю вывод, что он спускался по ней с такой скоростью, что даже содрал кожу на ладонях.

– Все это так, – сказал я. – Но это только запутывает дело. Что это за непонятный сообщник? Каким образом он проник в комнату?

– Ах да, сообщник, – задумчиво повторил Холмс. – Это личность примечательная. Он вносит в это дело неожиданную интригу. Я думаю, что сообщник этот открывает новую страницу в истории преступности в нашей стране… Хотя параллели можно проследить в некоторых преступлениях, совершенных в Индии и, если мне не изменяет память, в Сенегамбии[23].

– Так как же он проник внутрь? – повторил я свой вопрос. – Дверь заперта, до окна не добраться. Он что, через дымоход пролез?

– Камин слишком узок, – покачал головой мой друг. – Эту возможность я уже проверил.

– Тогда как же? – настаивал я.

– Вы просто не хотите применить мой метод, – с укоризной сказал Холмс. – Сколько раз я повторял вам, что если отбросить все невозможное, то, что остается, и есть правда, какой бы невероятной она ни казалась. Мы знаем, что он проник внутрь не через дверь, не через окно и не через дымоход. Также нам известно, что в комнате прятаться он не мог, поскольку здесь просто негде укрыться. Так как он проник в комнату?

– Через дыру в потолке! – воскликнул я.

– Ну разумеется. Через дыру в потолке. Если вы посветите мне лампой, мы продолжим осмотр наверху… В тайнике, где были найдены сокровища.

Холмс взобрался по лестнице и, ухватившись руками за балку, ввинтился в узкое отверстие. Оттуда, лежа на животе, свесил руку, взял у меня лампу и держал ее, пока я поднимался следом.

Помещение, в котором мы оказались, было около десяти футов в длину и около шести в ширину. Полом служили балки, дранка и штукатурка, так что ступать приходилось с бревна на бревно. Потолок сходился посередине двумя наклонными плоскостями и, очевидно, был внутренней стороной крыши дома. Никаких предметов мебели здесь не было, на полу толстым слоем лежала накопившаяся за годы пыль.

– Вот то, что мы ищем, – Холмс положил руку на покатую стену. – Это лаз на крышу. Если открыть люк, мы сможем выйти наружу, прямо на крышу, она достаточно покатая, чтобы по ней можно было пройти. Через этот люк преступник номер один и проник внутрь. Посмотрим, не оставил ли он следов.

Холмс опустил лампу низко к полу, и в этот миг я во второй раз за этот вечер увидел удивленное, даже немного растерянное выражение у него на лице. Когда я рассмотрел то, что так поразило моего друга, у меня у самого мурашки забегали по коже. Весь пол был покрыт отчетливыми отпечатками босых ног… Размер их был вполовину меньше следов обычного человека.

– Холмс, – выдавил из себя я. – Это страшное преступление совершил ребенок.

Мой друг уже пришел в себя.

– Я на секунду растерялся, – сказал он, – но это и неудивительно. Меня подвела память, иначе я должен был это предвидеть. Здесь мы больше ничего нового не узнаем. Давайте спускаться.


– Так что вы скажете про эти следы? – взволнованно спросил я, когда мы вновь оказались в комнате Бартоломью Шолто.

– Дорогой Ватсон, попробуйте сами немного поразмышлять, – несколько раздраженно ответил Холмс. – Вам мои методы известны. Воспользуйтесь ими, сравним наши выводы, это будет поучительно.

– Не могу придумать ничего такого, что объяснило бы все эти факты, – признался я.

– Не огорчайтесь, скоро вам все будет понятно, – нетерпеливо, словно желая от меня отделаться, обронил Холмс. – Вряд ли здесь можно найти еще что-нибудь важное, но я все же посмотрю. – Он вытащил из кармана лупу и рулетку и стал проворно лазить по комнате на четвереньках, измеряя, сравнивая, осматривая деревянный пол, едва не касаясь его своим длинным тонким носом. При этом маленькие темные, глубоко посаженные глаза Холмса блестели, как у настороженной хищной птицы. Его движения были стремительными, четко выверенными и бесшумными, что делало его похожим на хорошо натасканную гончую, разыскивающую след, и в ту минуту мне подумалось, каким страшным преступником он мог бы стать, если бы пустил свою энергию и ум против закона, а не на его защиту. Изучая кабинет, Холмс все время что-то приговаривал себе под нос, но потом неожиданно радостно вскрикнул.

– Нам определенно везет, – сказал он. – Теперь можно не сомневаться, что дело пойдет. Преступник номер один имел неосторожность вступить в креозот[24]. Вот, видите, в этой зловонной лужице отпечаток края его крошечной ноги? Вещество вытекло через трещину в бутылке.

– И что нам это дает? – спросил я.

– Теперь найти его будет очень просто, – удивился моей недогадливости Холмс. – У меня есть на примете одна ищейка, которая по такому следу дойдет хоть до края земли. Если обычная свора охотничьих собак может пройти по едва заметному запаху животного через все графство, как вы думаете, сколько будет идти специально натренированная собака-ищейка по такому резкому запаху, как этот? Для сравнения можно представить себе этот вопрос в виде пропорции. Ответ будет… О, а вот и официальные представители закона.

Внизу послышались тяжелые шаги и громкие голоса, с грохотом захлопнулась входная дверь.

– Пока они не пришли, – обратился ко мне Холмс, – попробуйте мышцы на руках и на ногах этого бедняги. Что скажете?

– Они твердые как камень, – ответил я.

– Вот именно. Они сведены сильнейшей судорогой. Намного более сильной, чем обычное rigor mortis[25]. А вместе с этим перекошенным лицом и гиппократовской улыбкой, или, как называют ее в старинных книгах, «risus sardonicus»[26], на какие мысли это вас наводит?

– Смерть от сильнодействующего растительного алкалоида, – сказал я. – Столбняк вызвало какое-нибудь вещество, похожее на стрихнин.

– Та же идея пришла в голову и мне, как только я увидел перекошенное лицо Бартоломью Шолто. Оказавшись в комнате, я первым делом постарался найти, каким способом яд попал в кровь. Вы сами видели, как я обнаружил шип, неглубоко засевший в кожу у него на голове и именно с той стороны, которая была повернута к отверстию в потолке, когда Шолто сидел прямо. Теперь посмотрите на шип.

Я очень осторожно взял шип и поднес к фонарю. Это была длинная острая черная колючка, на кончике которой поблескивал след какой-то густой жидкости. Тупой конец ее был подрезан ножом.

– Это похоже на английское растение? – спросил Холмс.

– Как будто нет.

– Имея в своем распоряжении столько фактов, вы просто обязаны сделать правильные выводы, Ватсон. Однако приближаются регулярные части. Вспомогательные силы теперь могут бить отбой.

Пока он говорил, в коридоре раздались гулкие шаги и в следующую секунду высокий дородный мужчина в сером костюме тяжело шагнул в комнату. У него было болезненно-красное лицо, над толстыми щеками из-под опухших век поблескивали внимательные глазки. Сразу за ним появились полицейский инспектор в форме и по-прежнему трясущийся Тадеуш Шолто.

– Это еще что такое?! – воскликнул толстяк хрипловатым голосом. – Кто это? Почему в доме людей, как кроликов в садке?

– Неужели вы меня не помните, мистер Этелни Джонс? – спокойно поинтересовался Холмс.

– Конечно же, помню! – просипел он. – Мистер Шерлок Холмс, господин теоретик. Как же вас не помнить. Разве забудешь, как вы всех нас поучали и наставляли в том деле о бишопгейтских драгоценностях! Да, это правда, после того разговора мы действительно вышли на верный след, но теперь-то вы уж должны признать, что произошло это скорее благодаря случайной удаче, чем вашим подсказкам.

– Это было очень простое дело.

– Что это вы скромничаете? Не надо относиться к своим успехам так пренебрежительно… А что у нас здесь? Ай-ай-ай, как скверно-то! Но будем полагаться на твердые факты… никаких теорий. Хорошо, что я по другому делу случайно оказался в Норвуде. Я как раз был в участке, когда туда сообщили о том, что здесь произошло. Отчего, по-вашему, умер этот человек?

– По-моему, это и так очевидно, – сухо обронил Холмс.

– Конечно, конечно. Нет, ну нельзя, разумеется, отрицать, что иногда вы попадаете в десятку. Но вы только посмотрите! Дверь, насколько я понимаю, заперта, а сокровищ на полмиллиона как не бывало. А что окно?

– Закрыто, но на подоконнике есть следы.

– Ну, если окно было закрыто, следы эти не могут иметь отношения к делу. Чтобы это понять, не надо быть семи пядей во лбу. Он мог умереть от удара… Хотя драгоценности-то пропали… Ха! У меня появилась версия. Знаете, порой у меня бывают озарения. Так, выйдите-ка на минуту, сержант. Вы тоже, мистер Шолто. Ваш друг может остаться… Что вы на это скажете, мистер Холмс? Вчера вечером Тадеуш Шолто, по его же признанию, был у своего брата. Брат умирает от сердечного приступа, и Тадеуш Шолто, воспользовавшись случаем, уходит, прихватив с собой сокровища. Ну как?

– А после этого труп поднимается и очень предусмотрительно закрывает изнутри дверь.

– Хм! Да, с этим пока не все ясно. Давайте рассуждать здраво. Этот Тадеуш действительно был с братом, между ними действительно произошла ссора. Это то, что нам доподлинно известно. Брат его умер, а драгоценности пропали, это мы тоже знаем. После того как Тадеуш ушел, брата его живым никто уже не видел. Кровать нетронута. Сам Тадеуш очень взволнован. Вид у него… прямо скажем, не самый опрятный. Как видите, я плету сеть вокруг Тадеуша и она затягивается.

– Вам известны еще не все факты, – сказал Холмс. – Вот этот шип, судя по всему отравленный, торчал у покойника за ухом, след от него до сих пор виден. На столе лежал этот клочок бумаги с надписью. Рядом находился сей любопытный каменный инструмент. Это как-то согласуется с вашей версией?

– Подтверждает ее во всех отношениях! – напыщенно воскликнул детектив. – Весь дом забит разными индийскими редкостями. Тадеуш принес сюда эту штуку и, если шип действительно отравлен, пустил его в ход, как обычный преступник. Бумажка – это какой-то его фокус… Для отвода глаз, скорее всего. Остается единственный вопрос: как он отсюда выбрался? Ах да, ведь есть еще дыра в потолке.

С удивительным для такого грузного человека проворством детектив вскарабкался вверх по лестнице и протиснулся в отверстие. Сразу после этого его восторженный крик сообщил нам, что он обнаружил лаз на крышу.

– Может быть, он что-то и найдет, – пожал плечами Холмс. – Изредка у него случаются озарения. «Il n’y a pas des sots si incommodes que ceux qui de l’esprit!»[27]

– Вот видите! – сказал Этелни Джонс, спускаясь по лестнице. – Голые факты лучше, чем какие-то там теории. Моя версия подтвердилась. Там есть люк, ведущий на крышу, и он приоткрыт.

– Это я его приоткрыл.

– В самом деле? Значит, вы его тоже видели! – Это, похоже, несколько огорчило детектива. – Ну да ладно, это ничего не меняет. Теперь мы знаем, как этот господин ушел. Инспектор!

– Да, сэр, – донеслось из коридора.

– Попросите мистера Шолто войти… Мистер Шолто, я должен поставить вас в известность, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Именем королевы я вас арестовываю по подозрению в убийстве вашего брата.

– Вот видите! Я же говорил! – запричитал несчастный человечек, страдальчески заламывая руки и переводя взгляд с Холмса на меня.

– Не беспокойтесь, мистер Шолто, – сказал Холмс. – Думаю, мне удастся снять с вас обвинение.

– Не надо слишком много обещать, мистер теоретик, не надо, – резко сказал детектив. – Сделать это может оказаться сложнее, чем вы думаете.

– Я не только сниму с него обвинение, но и, в качестве подарка, назову вам имя и приметы одного из двух преступников, которые вчера вечером побывали в этой комнате. У меня есть все основания полагать, что зовут его Джонатан Смолл. Это необразованный человек, небольшого роста, подвижный, вместо правой ноги у него деревянный протез, стертый с внутренней стороны. У его левого башмака подошва грубая, с тупым носком, каблук стянут железной скобой. Это мужчина средних лет, очень загорелый, бывший каторжник. На одной из его ладоней сильно содрана кожа. Эти данные могут вам пригодиться. Что касается его сообщника…

– Ах, еще и сообщник! – насмешливо протянул Этелни Джонс, хотя было видно, что точность и четкость описания произвели на него впечатление.

– Это довольно необычная личность, – сказал Холмс, поворачиваясь к двери. – Надеюсь, что очень скоро я смогу познакомить вас с этой парочкой. Ватсон, на два слова.

Пройдя по коридору до лестницы, мой друг сказал:

– Неожиданные обстоятельства заставили нас забыть о первоначальной цели нашего путешествия.

– Я как раз тоже об этом подумал, – ответил я. – Нехорошо оставлять мисс Морстен в этом злополучном доме.

– Да, вы должны отвезти ее домой. Она живет с миссис Сесил Форрестер в Лоуэр-Камберуэлле, это не очень далеко отсюда. Я буду ждать вас здесь, если вы вернетесь. Или, может быть, вы хотите отдохнуть?

– Что вы! Пока я не узнаю что-нибудь еще об этом удивительном деле, я, наверное, не смогу отдыхать. Я всякое видел, но сегодняшняя череда поразительных неожиданностей, признаюсь, меня просто ошеломила. Раз уж я зашел с вами так далеко, теперь мне хочется узнать, чем закончится это дело.

– Ваше присутствие будет очень кстати, – мы с вами проведем собственное расследование. Пусть этот Джонс сам разбирается в своих версиях. Когда отвезете мисс Морстен, отправляйтесь в Ламбет[28] на Пинчин-лейн, к дому номер три, он стоит прямо на берегу Темзы. В третьем доме по правой стороне живет таксидермист[29] Шерман. В его окне вы увидите ласку с зайчонком в когтях. Постучите, передайте старику Шерману от меня привет и скажите, что мне срочно нужен Тоби. Тоби вы привезете с собой в кебе.

– Это, надо полагать, собака?

– Да. Полукровка, но с необычайно развитым нюхом. Я предпочту иметь в помощниках Тоби, чем армию лондонских полицейских.

– Что ж, тогда я привезу его! – воскликнул я. – Сейчас час. Если удастся раздобыть свежую лошадь, я вернусь к трем.

– А я пока, – сказал Холмс, – попробую что-нибудь узнать у миссис Бернстоун и слуги-индуса, который, как сказал мне мистер Тадеуш, спит в соседней мансарде. Потом пойду к великому Джонсу перенимать опыт и слушать его грубоватые колкости. «Wir sind gewohnt dass die Menschen verhoehnen was sie nicht verstehen»[30]. Гете всегда краток и точен.

Глава седьмая Случай с бочкой

Полиция прибыла на место преступления в кебе, на нем я и повез мисс Морстен домой. Как и подобает истинной леди, пока рядом с ней находилось существо более слабое, чем она сама, которое нуждалось в ее поддержке, мисс Морстен держалась уверенно и невозмутимо. Когда я снова увидел ее, она старалась успокоить мирной беседой разволновавшуюся не на шутку экономку. Но, сев в кеб, мисс Морстен сразу же как-то обмякла, а потом разрыдалась. Я понял, как тяжело ей дались события этого вечера. Позже она говорила мне, что тогда я показался ей холодным и замкнутым. Она не догадывалась, какая борьба в ту минуту шла внутри меня, каких сил мне стоило сдерживать себя. Переполнявшие меня сочувствие и любовь рвались наружу, стремились к мисс Морстен, как моя рука к ее руке тогда в саду. Я чувствовал, что годы безмятежной жизни, проведенные рядом с ней, не помогли бы мне понять ее милое отважное сердце так, как это сделал сегодняшний тревожный вечер. Но две мысли удерживали меня от того, чтобы открыться ей. Во-первых, мисс Морстен была слаба и беспомощна, нервы ее были истощены. Признаться в любви в такую минуту значило воспользоваться ее положением. Но, что еще хуже, она была богата. Если поиски Холмса увенчаются успехом, она унаследует огромное состояние. Честно ли, благородно ли будет, если не очень успешный доктор, случайно оказавшись рядом с девушкой в трудную для нее минуту, воспользуется этим? А что, если мисс Морстен решит, будто я – заурядный охотник за богатыми невестами? Я не мог допустить такого. Эти сокровища Агры превратились в непреодолимую преграду между нами.

Было почти два часа ночи, когда мы добрались до дома миссис Сесил Форрестер. Слуги уже давно легли спать, но саму миссис Форрестер так заинтересовало письмо, полученное мисс Морстен, что она не ложилась, дожидаясь ее возвращения. Дверь открыла сама хозяйка, опрятная женщина средних лет, и для меня было настоящим удовольствием видеть, как нежно она обняла за талию мисс Морстен, и слышать, как по-матерински ласково миссис Форрестер приветствовала мою спутницу. К мисс Морстен в этом доме явно относились не как к слуге, а как к другу, которого ценят и любят. Я был представлен, и миссис Форрестер с искренним волнением пригласила меня зайти в дом и рассказать о наших приключениях. Однако мне пришлось отказаться, сославшись на важность своего поручения. Но я пообещал приезжать к ним и рассказывать о том, как продвигается расследование. Отъезжая в кебе, я оглянулся. До сих пор мне вспоминаются две изящные женские фигурки, стоящие рядышком на крыльце, полуоткрытая дверь, свет, льющийся из коридора через цветное стекло, барометр на стене и блестящие металлические прутья, удерживающие лестничный ковер на ступеньках. Как тепло сделалось у меня на сердце при виде этого мирного английского дома. Но, вспомнив, в какое страшное дело мы оказались втянуты, я снова встревожился.

Чем больше я размышлял над этим, тем ужаснее и загадочнее казалось преступление. Сидя в кебе, громыхающем по освещенным газовыми фонарями притихшим ночным улочкам, я восстановил в памяти последовательность невероятных событий. Все началось с исчезновения капитана Морстена, по крайней мере теперь это уже было понятно. Его смерть, посылки с жемчужинами, объявление в газете, письмо… Со всем этим мы разобрались. Однако это привело нас к куда более таинственной и трагичной загадке. Индийские сокровища, непонятный план, обнаруженный среди вещей Морстена, странное происшествие, смерть майора Шолто, вновь найденные сокровища и последующая смерть того, кто их отыскал, поразительные обстоятельства убийства, следы, экзотическое оружие, записка на столе с теми же знаками, которые были на карте капитана Морстена… Все это казалось настоящим лабиринтом, в котором человек менее одаренный, чем мой сосед по квартире, мог просто заблудиться, потеряв надежду когда-либо найти выход.

Пинчин-лейн оказалась рядом обтрепанных двухэтажных кирпичных домишек в нижней части Ламбета. Мне пришлось долго стучать в дверь третьего дома, прежде чем меня услышали. Наконец за занавеской загорелась свеча и из окна на втором этаже высунулось лицо.

– Убирайся прочь, пьяный бездельник! – закричало лицо. – Еще раз прикоснешься к двери, я открою клетки и спущу на тебя сорок три собаки.

– Мне хватит и одной, за этим я и пришел, – ответил я.

– Убирайся! – громыхнуло сверху. – Клянусь Господом Богом, у меня в мешке гадюка и я сброшу ее на твою пустую башку, если не прекратишь стучать.

– Но мне нужна собака, – крикнул я в ответ.

– Я не собираюсь спорить! – отрезал мистер Шерман. – Теперь стой на месте и не двигайся, потому что на счет «три» я сбрасываю гадюку.

– Но мистер Шерлок Холмс… – хотел объяснить я, но не успел, поскольку слова эти возымели на сварливого таксидермиста магическое действие. Окно тут же захлопнулось, и через какую-то минуту я услышал, как отъезжает в сторону засов.

Дверь открыл высокий худой старик с покатыми плечами и тонкой сухой шеей. На носу у него были очки с голубыми стеклами.

– Друг Шерлока Холмса всегда желанный гость в моем доме, – сказал мистер Шерман. – Входите, сэр. Только не подходите к барсуку, он кусается. Что, негодник, решил взглянуть на джентльмена? – Это было адресовано горностаю, который просунул головку между прутьями своей клетки и хищно поблескивал красными глазами. – Змеи не бойтесь, она совершенно безопасна. У нее вырваны ядовитые зубы, поэтому я выпускаю ее поползать по комнате, чтобы она ловила тараканов. Не принимайте близко к сердцу, что я вам немного нагрубил вначале. Спасения нет от местной ребятни, взяли, понимаете ли, моду стучать в дверь посреди ночи и убегать. Так чем я могу помочь мистеру Шерлоку Холмсу, сэр?

– Ему нужна одна из ваших собак.

– А, наверное, Тоби.

– Да, Тоби.

– Тоби живет в седьмом номере слева, вот сюда пожалуйте. – Он, держа в руке свечу, медленно пошел вдоль клеток с самыми разнообразными животными. Робкий мерцающий свет отражался в десятках глаз, наблюдающих за нами из каждого угла, из каждой щели. Даже у нас над головой, на балках, сонно переминались с ноги на ногу важные совы, потревоженные нашими голосами.

Тоби оказался уродливым длинношерстным созданием с болтающимися ушами, помесь спаниеля и ищейки, коричневой с проседью масти и вдобавок с кривыми неуклюжими лапами. После некоторого колебания пес принял из моих рук кусочек сахара, который дал мне старый натуралист, и, закрепив таким образом союз, посеменил за мной к кебу.

Всю дорогу Тоби вел себя вполне смирно. Было три часа, когда я вернулся в Пондичерри-лодж. Бывший боксер Мак-Мурдо, как оказалось, был арестован по подозрению в соучастии. И его, и мистера Шолто уже увели в участок. Узкую дверь в стене, окружающей поместье, охраняли два строгих констебля, но, когда я назвал имя детектива, меня вместе с собакой пропустили.

Холмс стоял на крыльце, засунув руки в карманы, и курил трубку.

– А, привезли! – воскликнул он. – Хороший пес, хороший. Этелни Джонс уже ушел. Когда вы уехали, он развил здесь бурную деятельность. Арестовал не только нашего друга Тадеуша, но и привратника, и слугу-индуса, и даже экономку. Во всем доме кроме нас находится теперь один сержант, он наверху. Оставьте собаку здесь, давайте поднимемся.

Мы привязали собаку к ножке стола в прихожей и пошли по уже знакомой лестнице наверх. В комнате все было так же, как до моего ухода, только труп накрыли простыней. Сонный сержант стоял в углу, прислонившись плечом к стене.

– Одолжите мне ваш фонарь, сержант, – обратился к нему мой друг. – Теперь завяжите этот кусок бечевки у меня на шее, чтобы он висел на груди. Благодарю вас. Теперь мне придется снять туфли и носки… Ватсон, будьте добры, захватите их с собой, когда пойдете вниз. Я собираюсь полазать по крыше. И обмакните мой носовой платок в креозот. Спасибо. А теперь поднимитесь на минуту со мной на чердак.

Мы по очереди пролезли в дыру. Холмс снова осветил следы на пыльном полу.

– Ватсон, посмотрите внимательно на эти отпечатки, – сказал он. – Не замечаете ничего необычного?

– Ну, они принадлежат ребенку или женщине небольшого роста, – сказал я.

– А кроме их размера?

– По-моему, они похожи на любые другие человеческие следы.

– Ан нет. Смотрите. Вот отпечаток правой ноги. Теперь я поставлю рядом с ним свою ногу. Какая разница бросается в глаза?

– У вас пальцы прижаты друг к другу, а тут пальцы растопырены.

– Именно. Это самое главное. Запомните это. А теперь не могли бы вы подойти к окну и понюхать низ рамы. У меня в руке платок, поэтому я останусь здесь.

Я сделал то, что он просил, и тут же уловил сильный запах дегтя.

– Туда он поставил ногу, когда выбирался из дома. Если даже вы учуяли его след, думаю, Тоби это будет и вовсе несложно. Теперь ступайте вниз, отвяжите собаку и смотрите выступление великого Блондина[31].

Когда я вышел из дома, Шерлок Холмс уже был на крыше и очень медленно полз по ее коньку, напоминая огромного светлячка. На какое-то время он скрылся из виду за трубами, но потом появился снова, после чего перебрался на другую сторону и я опять потерял его из виду. Когда я обошел вокруг здания, Холмс уже сидел на карнизе.

– Это вы, Ватсон? – крикнул он.

– Да.

– Это то самое место. Что это за черная штуковина подо мной?

– Бочка для воды.

– Крышка на ней?

– Да.

– Никакой лестницы рядом не видно?

– Нет.

– Черт бы побрал этого акробата! Тут запросто можно шею себе сломать. Мне придется спускаться там, где он поднимался. Водосточная труба выглядит довольно прочной. Ну, была не была.

Послышалось шарканье босых ног, и фонарь медленно пополз вниз по стене. Потом Холмс легко спрыгнул на бочку и с нее на землю.

– Идти по его следу было нетрудно, – сказал он, надевая носки и туфли. – Там, где он прошел, черепица была сдвинута с места. Преступник так спешил, что обронил вот это. Как принято говорить у вас, медиков, это подтверждает диагноз.

Мой друг протянул мне небольшую сумочку, сплетенную из разноцветных стеблей и украшенную несколькими дешевыми бусинками. По форме и размеру она немного напоминала портсигар. Внутри лежало полдюжины длинных темных шипов, острых с одной стороны и закругленных с другой, как две капли воды похожих на тот, который поразил Бартоломью Шолто.

– Это смертоносное оружие, – сказал Холмс. – Осторожно, не уколитесь. Я рад, что они попали ко мне, потому что это, скорее всего, весь его запас. Теперь можно не бояться, что одна из колючек в ближайшее время продырявит кожу вам или мне. Я бы предпочел пулю из винтовки «мартини»[32]. Ватсон, вы готовы совершить шестимильную пробежку?

– Конечно, – ответил я.

– А ваша нога такую нагрузку выдержит?

– Выдержит.

– Ну что, старина Тоби? Молодец, молодец. Нюхай, Тоби, нюхай. – Он сунул смоченный в креозоте платок под нос потешному существу со смешным хохолком на голове, и Тоби, широко расставив лапы, принюхался с видом истинного ценителя, наслаждающегося букетом лучшего марочного вина. Потом Холмс далеко отшвырнул платок, привязал к ошейнику прочную бечеву и подвел собаку к бочке с водой. Тоби тут же несколько раз громко и нетерпеливо тявкнул, уткнулся в землю носом и, высоко задрав хвост, бросился бежать по следу, увлекая нас за собой. Поводок натянулся, мы едва поспевали за проворным псом.

Небосклон на востоке уже начинал светлеть, и в холодном предрассветном полумраке мы могли различать окружающие нас предметы. Массивное квадратное здание с черными глазницами окон и высокими голыми стенами одиноко и мрачно возвышалось за нашими спинами. Наш путь лежал прямо через участок перед домом, через канавы и ямы, которые были здесь на каждом шагу. Все это место, покрытое бесчисленными кучами земли и чахлыми уродливыми кустами, имело вид тоскливый, зловещий, что как нельзя лучше сочеталось с происшедшей здесь трагедией.

Дойдя до стены, окружающей участок, Тоби устремился вдоль нее, возбужденно повизгивая, пока не остановился на углу рядом с молодым буком. Там, где соединялись две стены, несколько кирпичей раскрошились и на их месте остались выемки, вытертые и закругленные у наружного края, словно ими часто пользовались как ступеньками. Холмс, взобравшись на ограду, взял у меня собаку и бросил ее на землю с другой стороны.

– Здесь отпечаток руки одноногого, – сказал он, когда я поднялся к нему. – Вот, видите, небольшое пятнышко крови на белой штукатурке. Все-таки нам ужасно повезло, что со вчерашнего дня не было сильного дождя! Запах будет держаться на дороге, хоть и был оставлен двадцать четыре часа назад.

Честно сказать, у меня возникли некоторые сомнения на сей счет, когда я подумал о том, сколько за это время здесь прошло людей и проехало экипажей, но вскоре мои страхи развеялись. Тоби ни разу не замешкался и не сбился с пути, уверенно шел вперед, смешно перебирая лапами. Запах креозота явно был резче всех остальных запахов на дороге.

– Не подумайте, что я рассчитываю добиться успеха в этом деле, полагаясь только на случайную удачу с креозотом, – сказал Холмс. – Я собрал данные, которые позволят мне найти преступников и другими способами. Но тот, которым мы заняты сейчас, самый простой из них, и, поскольку фортуна сама дает нам его в руки, не воспользоваться им будет просто глупо. Кстати, благодаря этому обстоятельству норвудское дело вышло из разряда чисто логических задач, каким оно мне одно время представлялось. Если бы не столь очевидная улика, я мог бы получить признание за его раскрытие.

– Неужели вам не хватает признания?! – воскликнул я. – Уверяю вас, Холмс, сейчас я восхищаюсь вами даже больше, чем когда вы работали над делом Джефферсона Хоупа. Эта тайна кажется мне еще более загадочной и непостижимой. Как, например, вы смогли так точно описать человека на деревянной ноге?

– Ну что вы, дружище! Это было совсем нетрудно. И я не скромничаю. Все предельно просто. Два офицера тюремной охраны узнают тайну спрятанных сокровищ. Англичанин по имени Джонатан Смолл рисует им карту. Если помните, именно это имя было написано на плане, принадлежавшем капитану Морстену. От своего имени и от имени своих товарищей он его подписывает… «Знак четырех», такое громкое название он придумал. Воспользовавшись этим планом, офицеры находят сокровища, и один из них привозит их в Англию. Можно предположить, что он не выполнил при этом какого-то оговоренного заранее условия. Почему же Джонатан Смолл сам не завладел сокровищами? Ответ очевиден. На плане стоит дата, совпадающая с тем временем, когда Морстен близко общался с заключенными. Сокровище не попало в руки Джонатана Смолла, потому что и он сам, и его товарищи были каторжниками и не могли выйти из тюрьмы.

– Но это всего лишь догадки, – сказал я.

– Нет. Это единственно возможное предположение, объясняющее все факты. Давайте посмотрим, что произошло потом. Майор Шолто живет тихо и спокойно, несколько лет храня у себя сокровища. Потом он получает письмо из Индии, которое пугает его до полусмерти. Что могло быть в этом письме?

– Сообщение о том, что подельники, которых он обманул, вышли на волю.

– Или сбежали. Это более вероятно, потому что он наверняка знал срок их заключения и не удивился бы. Как же он поступает? Старается оградить себя от одноногого человека на деревянном протезе. Заметьте, от белого человека, потому что однажды он по ошибке принимает за него белого торговца и даже стреляет в него из пистолета. Итак, нам известно, что на плане стоит имя только одного белого. Остальные трое либо индусы, либо магометане. Поскольку среди них белый только один, мы можем с уверенностью утверждать, что человек на деревяшке и Джонатан Смолл – одно и то же лицо. У вас есть что возразить?

– Нет, все логично и понятно.

– Теперь давайте поставим себя на место Джонатана Смолла. Посмотрим на это дело его глазами. Он приезжает в Англию, имея перед собой две цели: вернуть то, что считает принадлежащим себе по праву, и отомстить человеку, который его предал. Он узнает, где живет Шолто, вполне вероятно, устанавливает связь с кем-то из слуг. Мы с вами не видели дворецкого, которого зовут Лал Рао. Миссис Бернстоун, кстати, дает ему далеко не самую лестную характеристику. Однако Смоллу не удается выяснить, где спрятано сокровище, поскольку это не было известно никому, кроме самого майора и его верного слуги, который умер. Неожиданно Смолл узнает, что майор при смерти. Опасаясь, что тайна сокровищ умрет вместе с ним, Смолл мчится к дому, проходит через охрану и пробирается к окну спальни умирающего. Проникнуть внутрь ему помешало только присутствие сыновей Шолто. Обезумев от ярости, Смолл той же ночью все-таки попадает внутрь и, в надежде найти хоть какой-нибудь документ, связанный с сокровищами, перерывает все бумаги, после чего оставляет напоминание о своем визите в виде «знака четырех» и уходит. Несомненно, Смолл и раньше думал о том, что, если ему удастся убить майора, он оставит на его теле этот знак как символ того, что это не обычное убийство, а некий акт правосудия с точки зрения четырех связанных общим делом товарищей. Самые необычные и причудливые примеры подобного поведения довольно часто встречаются в анналах криминалистики и обычно дают бесценную информацию о преступнике. Я понятно рассказываю?

– Да, вполне понятно.

– Итак, как же мог поступить Джонатан Смолл в этой ситуации? Ему оставалось только одно: тайно наблюдать за поисками сокровищ. Возможно, он уезжает из Англии и возвращается лишь изредка. Потом тайник на чердаке обнаруживают, о чем ему тут же становится известно. И снова у нас возникает подозрение, что здесь не обошлось без помощи кого-то из обитателей дома. Джонатан на своей деревяшке не в состоянии самостоятельно добраться до комнаты Бартоломью Шолто, поэтому он приводит с собой весьма примечательного помощника, который помогает ему преодолеть эту преграду, но при этом вступает босой ногой в креозот, в результате чего на сцену выходит Тоби, и один отставной военный хирург с простреленным пяточным сухожилием совершает утреннюю пробежку.

– Но преступление-то совершил не сам Джонатан, а его помощник.

– Совершенно верно. И, если судить по следам, которые он оставил в комнате, Джонатан был крайне недоволен тем, что это произошло. К Бартоломью Шолто он неприязни не испытывал и предпочел бы его просто связать и воткнуть ему в рот кляп. Смолл не хотел лезть в петлю. Но ничего изменить уже было нельзя, у его сообщника проснулись дикие инстинкты и яд сделал свое дело. Джонатан Смолл оставил уже знакомый нам «знак четырех», спустил сундучок с сокровищами на землю и по той же веревке слез сам. Такова, насколько я могу судить, была последовательность событий. Что касается его внешнего вида, то, разумеется, он должен быть мужчиной средних лет и, конечно же, раз Смолл отбывал наказание в таком жарком месте, как Андаманские острова, кожа у него должна быть очень смуглой. Его рост легко высчитать по длине шага, к тому же нам известно, что он носит бороду: его волосатость бросилась в глаза Тадеушу Шолто, когда он увидел Смолла в окне. По-моему, больше мне добавить нечего.

– А помощник?

– Ах да! С ним тоже все понятно, но скоро вы сами все узнаете. Как все-таки легко дышится утром! Видите вон то розовое облачко? Правда, оно похоже на перо какого-то гигантского фламинго? Красный краешек солнца уже показался над лондонской облачной грядой. Его свет сейчас видят тысячи добрых людей, но я готов поспорить, что никто из них в эту минуту не занят более странным делом, чем мы с вами. Какими ничтожными кажемся мы с нашими жалкими амбициями и желаниями по сравнению с силами, управляющими мирозданием! Вы закончили Жана-Поля[33]?

– Почти. Я снова взялся за него после Карлейля.

– Это все равно, что, идя вдоль ручья, дойти до озера, из которого он вытекает. Жан-Поль как-то очень тонко и глубоко заметил, что истинное величие человека заключается в понимании собственной ничтожности. Это подразумевает, что умение сравнивать и оценивать само по себе является доказательством внутреннего благородства. Рихтер дает богатую пищу для размышлений. Вы пистолет с собой не взяли?

– У меня трость.

– Что-нибудь в этом роде нам может понадобиться, когда мы доберемся до их логова. Джонатана я оставлю вам, но если его сообщник будет шалить, придется его пристрелить. – Говоря это, Холмс достал из кармана револьвер, зарядил в него два патрона и сунул обратно в правый карман пиджака.

К тому времени Тоби уже вывел нас в пригородные районы. Какое-то время мы бежали по шоссе, ведущем в Лондон, вдоль выстроившихся рядами вилл, но теперь снова оказались в черте города. Рабочие и докеры были уже на ногах, неряшливого вида женщины раскрывали ставни и подметали ступеньки у входа. В расположенных на углах улиц пабах уже начался трудовой день, оттуда то и дело выходили сурового вида мужчины, вытирая рукавами бороды после утреннего возлияния. Бродячие собаки потягивались и провожали нас удивленными взглядами, но наш несравненный Тоби не смотрел по сторонам. Он продолжал бежать, уткнувшись носом в землю, время от времени нетерпеливым тявканьем давая понять, что запах становится сильнее.

Мы пересекли районы Стрэтем, Брикстон, Камберуэлл и теперь, окольными путями пройдя на восток от Кеннингтонского стадиона, оказались на Кеннингтон-лейн. Люди, которых мы преследовали, шли довольно странным зигзагообразным маршрутом, очевидно, специально, чтобы запутать следы. Они никогда не выходили на широкую улицу, если параллельно с ней шла боковая. В начале Кеннингтон-лейн преступники свернули налево, пройдя через Бонд-стрит и Майлс-стрит. Там где последняя выходит на Найтс-плейс, Тоби неожиданно остановился и стал топтаться на месте, задрав одно ухо и опустив второе, выражая крайнюю степень собачьей нерешительности. Потом принялся бегать кругами, время от времени стыдливо поглядывая на нас, словно ища сочувствия.

– Что это с собакой? – нахмурился Холмс. – Они не могли сесть в кеб или улететь отсюда на воздушном шаре.

– Может быть, они на какое-то время здесь останавливались? – предположил я.

– О, слава Богу, он опять взял след! – с облегчением воскликнул мой друг.

И действительно, в очередной раз обнюхав все вокруг, пес вдруг бросился вперед, причем с такой скоростью, какой до сих пор еще не развивал. Похоже, запах теперь чувствовался намного сильнее, потому что Тоби даже не опускал нос к земле. Он изо всех сил мчался вперед, чуть ли не вырывая из рук поводок. По блеску в глазах Холмса я понял: он считает, что цель уже близка.

Теперь наш путь шел по Найн-Элмс. Миновав таверну «Белый орел», мы наткнулись на большой дровяной склад «Бродерик и Нельсон». Здесь до крайности возбужденный пес бросился через боковые ворота на территорию склада, где пильщики уже были заняты своим делом, пробежал по усыпанной стружками и опилками дорожке, свернул за угол, промчался между двумя поленницами и наконец с ликующим лаем запрыгнул на большую бочку, все еще стоявшую на ручной тележке, на которой ее сюда привезли. Высунув язык и моргая блестящими глазками, Тоби переводил взгляд с меня на Холмса, словно ожидая похвалы. Стенки бочки и колеса тележки были измазаны темной жидкостью и в воздухе стоял тяжелый запах креозота.

Мы с Холмсом удивленно переглянулись, а потом одновременно захохотали.

Глава восьмая Боевой отряд с Бейкер-стрит

– Что теперь? – отдышавшись, спросил я. – Тоби утратил свою непогрешимую репутацию.

– Он действовал в меру своего разумения, – сказал Холмс, снимая пса с бочки и выводя со двора. – Если принять во внимание, сколько креозота возят по Лондону в наши дни, неудивительно, что мы пошли по ложному следу. Сейчас, когда начали заготавливать древесину, его используют особенно много. Бедного Тоби нельзя винить.

– Наверное, теперь нам придется вернуться к главному с лед у.

– Да, и, к счастью, далеко возвращаться не нужно. Теперь понятно, что так озадачило собаку на углу Найтс-плейс. Просто запах там расходился в разные стороны. Мы выбрали неправильный путь. Теперь остается только один вариант.

Когда мы привели Тоби на то место, где он совершил ошибку, пес, описав большой круг, устремился в новом направлении.

– Главное, чтобы теперь он не привел нас туда, откуда приехала эта бочка с креозотом.

– Я об этом подумал. Но, видите, он не сходит с тротуара, а бочку должны были везти по дороге. Нет, теперь-то мы на верном пути.

Тоби вел нас в сторону реки, через Бельмонт-плейс и Принсис-стрит. В конце Броуд-стрит он устремился прямо к воде, где был маленький деревянный причал, запрыгнул на него и подбежал к самому краю. Там пес остановился и, скуля, посмотрел вниз на темную воду.

– Нам не повезло, – сказал Холмс. – Здесь они сели в лодку.

Неподалеку на берегу было несколько яликов и лодок, мы подвели Тоби к каждой из них. Он старательно все обнюхал, но следа, как видно, не почуял.

Рядом с грубой пристанью стоял небольшой кирпичный домик с деревянной вывеской у окна на втором этаже. Большими печатными буквами на ней было написано «Мордехай Смит», ниже была приписка: «Прокат лодок. Почасовой и на день». Еще одна надпись над дверью извещала о том, что в наличии имеется паровой катер. Большая куча кокса на берегу это подтверждала. Шерлок Холмс медленно огляделся по сторонам, и на лицо его наползла туча.

– Плохо дело, – мрачно сказал он. – Эти ребята оказались хитрее, чем я думал. Они обрубили след. Должно быть, все было продумано заранее.

Он направился к домику и уже почти подошел к двери, когда она раскрылась и из дома выбежал курчавый мальчонка лет шести. Следом за ним вышла полная краснолицая женщина с большой губкой в руке.

– А ну-ка вернись, Джек! – закричала она. – Живо иди мыться. Вернись сейчас же, паршивец. Если придет отец и увидит тебя в таком виде, он нам задаст.

– Какой милый мальчуган, – быстро сориентировался в ситуации Холмс. – А какие румяные щеки! Послушай, Джек, ты что-нибудь хочешь?

Маленький проказник на миг задумался.

– Хочу шиллинг, – сказал он.

– Может быть, ты хочешь что-нибудь получше, чем шиллинг?

– Два шиллинга, – подумав еще, ответило юное чудо.

– Ну что ж, хорошо. Лови! У вас чудесный сын, миссис Смит.

– Благослови вас Господь, сэр. Да, он хороший мальчик, хотя я едва с ним справляюсь. Особенно когда мужа по нескольку дней не бывает дома.

– Так его нет? – расстроенно сказал Холмс. – Как жаль. А я как раз хотел поговорить с мистером Смитом.

– Он ушел еще вчера утром, сэр. И я вам честно скажу, я уже начинаю волноваться. Но, если вы хотели взять напрокат лодку, может быть, я вам помогу?

– Я хотел взять паровой катер.

– Вот те на! Так он как раз на катере-то и уплыл. Поэтому, сэр, я и волнуюсь. Коксу-то в нем хватит только до Вулвича и обратно. Если б он поплыл на барже, это другое дело, я б тогда и не подумала волноваться. Он уж сколько раз по работе аж до самого Грейвсенда доплывал, даже и оставался там на несколько дней, если много дел было. Только что толку от катера, ежели он без коксу-то!

– Мистер Смит мог пополнить запас на любой другой пристани.

– Ясное дело, мог, только не стал бы. Я много раз слыхала, как он жаловался, что там три шкуры дерут. Да и этот одноногий мне не нравится. Видели б вы, какая страшная у него рожа, да и разговаривает он как-то не по-нашему. Чего он вообще тут околачивался, ума не приложу!

– Одноногий? – сделал удивленное лицо Холмс.

– Да, сэр. Такой загорелый, с обезьяньей мордой. Вместо ноги у него деревяшка. Он несколько раз приходил к моему мужу, и вчера явился спозаранку. И, что самое интересное, мой-то, похоже, ждал его, потому что катер был уже под парами. Прямо скажу вам, сэр, ох, не нравится мне все это!

– Ну что вы, дорогая миссис Смит, – пожал плечами Холмс. – Не нужно так волноваться. Может быть, это вовсе и не одноногий приходил ночью. Я не совсем понимаю, почему вы в этом так уверены.

– Голос, сэр. Я узнала его голос. Такой густой и тягучий. Он постучал в окно… Часа три было. «Хватит спать, приятель, – говорит. – Пора в караул». Ну, мой старик разбудил Джима, это мой старший, и они ушли вместе, не сказав мне ни слова. Я слышала, как деревяшка стучала по камням.

– А что, этот одноногий был один?

– Не могу точно сказать, сэр. Я никого другого не слышала.

– Прошу прощения, миссис Смит. Мне был нужен катер, и мне очень рекомендовали ваш… Как он называется?

– «Аврора», сэр.

– «Аврора»? Так это не старый зеленый катер с желтой полосой на борту, очень широкий в корме?

– Да нет. Он не шире остальных катеров на реке. Наш черный с двумя красными полосками, его еще недавно покрасили.

– Спасибо. Надеюсь, скоро мистер Смит вернется. Я поплыву вниз по реке и, если вдруг увижу «Аврору», передам вашему мужу, что вы волнуетесь. Так вы говорите, у катера черная труба?

– Нет, сэр. Черная с белой полоской.

– Ах да, конечно! Это борта черные. Всего доброго, миссис Смит… Ватсон, вон лодочник на ялике. Сейчас мы переправимся на другой берег.


– В общении с такими людьми, – сказал Холмс, когда мы расположились в ялике, – главное – чтобы они не подумали, что то, что они говорят, может иметь для вас хоть какое-то значение. В противном случае они захлопываются, как створки устрицы. Самый верный способ узнать то, что вам нужно, – это сделать вид, что их слова вам безразличны.

– Что ж, теперь мы знаем, что делать дальше, – сказал я.

– И что бы предприняли вы?

– Я бы нанял другой катер, спустился по реке и нашел «Аврору».

– Дорогой Ватсон, это неимоверно сложная задача. «Аврора» эта могла причалить к любой пристани на том и другом берегу до самого Гринвича. Ниже моста существует целый лабиринт причалов, который тянется на мили. Если вы возьметесь проверять их все, у вас на это уйдет несколько дней.

– Значит, нужно обратиться за помощью в полицию.

– Нет. К Этелни Джонсу я обращусь в самом крайнем случае. Он не такой уж плохой человек, и я не хочу ставить ему палки в колеса, но только это дело я намерен довести до конца самостоятельно, раз уж мы зашли так далеко.

– В таком случае можно дать объявление. Попытаться что-то узнать у владельцев пристаней.

– Это еще хуже. Наши молодчики узнают, что мы идем за ними по пятам, и уедут из страны. Думаю, они сделают это в любом случае, но пока будут уверены в том, что им ничего не грозит, торопиться не станут. Как раз здесь неукротимая энергия Джонса может быть нам на руку. Его версия наверняка уже обошла все газеты, и наши беглецы думают, что все пошли по ложному следу.

– Как же мы поступим? – спросил я, когда мы высадились на берег недалеко от Милбэнкской тюрьмы.

– Возьмем этот кеб, поедем домой, перекусим и поспим часок. Следующей ночью спать нам тоже, скорее всего, не придется. Кебмен, остановите у почты. Тоби мы пока оставим, он еще может пригодиться.

Мы подъехали к почтовому отделению на Грейт-Питер-стрит, откуда Холмс отправил телеграмму.

– Знаете, кому я сейчас телеграфировал? – спросил мой друг, когда мы продолжили путь.

– Даже не догадываюсь.

– Помните бейкерстритский сыскной отряд, который помогал мне в деле Джефферсона Хоупа?

– Разумеется, – рассмеялся я.

– Сейчас как раз такой случай, когда их помощь может оказаться бесценной. Если они не справятся, я использую другие ресурсы, но сначала мне бы хотелось попробовать этот вариант. Телеграмму я послал своему чумазому лейтенанту, Виггинсу. Надеюсь, он со своей ватагой явится к нам еще до того, как мы закончим завтракать.

Было уже около половины девятого утра, и я начинал ощущать последствия ночных волнений. Я с трудом держался на ногах, мысли в голове путались, все тело ныло от усталости. Меня не подбадривал азарт, который придавал сил моему другу, и дело это я не воспринимал как абстрактную логическую задачу. Что касается смерти Бартоломью Шолто, ничего хорошего о нем я не слышал, поэтому особой ненависти к его убийцам не питал. Другое дело сокровища. Они, или их часть, по праву принадлежали мисс Морстен. Пока оставалась хоть малейшая надежда вернуть сокровища, я готов был посвятить этому всю оставшуюся жизнь. Конечно же, если я разыщу их, мисс Морстен, скорее всего, станет недосягаемой для меня. Но грош цена любви, которую могут омрачить подобные мысли. Если Холмс хочет разыскать преступников, у меня есть во сто крат более веские причины найти похищенные сокровища.

Ванна на Бейкер-стрит и полная смена одежды прекрасно освежили меня. Когда я спустился в нашу комнату, завтрак уже был на столе, а Холмс разливал в чашки кофе.

– Вот, полюбуйтесь, – с улыбкой сказал он, указывая на раскрытую газету. – Неутомимый Джонс и вездесущие журналисты уже все разложили по полочкам. Но вы, наверное, и так сыты по горло этой историей. Давайте сначала примемся за яичницу с ветчиной.

Я взял газету и прочитал короткую заметку, озаглавленную «Загадочное происшествие в Аппер-Норвуде».

«Прошлой ночью, примерно в двенадцать часов, – писала „Стандард“, – в своем кабинете был найден мертвым мистер Бартоломью Шолто, проживавший в Пондичерри-лодж, Аппер-Норвуд. Обстоятельства указывают на то, что он стал жертвой убийства. По имеющимся у нас сведениям на теле мистера Шолто не найдено ран или других следов насилия, но ценная коллекция ювелирных украшений работы индийских мастеров, которую он унаследовал от отца и хранил у себя в кабинете, бесследно исчезла. Тело было найдено мистером Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном, которые прибыли в дом с мистером Тадеушем Шолто, братом покойного. По счастливому стечению обстоятельств мистер Этелни Джонс, известный инспектор Скотленд-Ярда, находился в это время в норвудском полицейском участке и уже через полчаса прибыл на место преступления. Опытный сыщик тут же взялся за поиск преступников. Благодаря его сноровке и энергии уже арестованы брат покойного, Тадеуш Шолто, экономка мисс Бернстоун, дворецкий-индус, которого зовут Лал Рао, и сторож-привратник, по фамилии Мак-Мурдо. Можно с уверенностью сказать, что вор или воры были хорошо знакомы с расположением комнат в доме, поскольку технические знания и умение подмечать мельчайшие детали, которыми знаменит мистер Джонс, помогли ему доподлинно установить, что злоумышленники не могли проникнуть в комнату мистера Бартоломью Шолто через дверь или окно. Преступники прошли по крыше и через слуховое окно влезли на чердак, сообщающийся с кабинетом, в котором было найдено тело. Сей факт служит подтверждением того, что это было не простое ограбление, воры не шли „на удачу“. Активные и своевременные действия блюстителей закона показывают, насколько в подобных случаях важно присутствие на месте преступления человека решительного, наделенного острым умом. Напрашивается мысль, что дело это послужит подтверждением правоты тех, кто считает, что наши полицейские силы должны быть более децентрализованными, что позволит сделать работу следователей более оперативной и эффективной».

– Великолепно, не правда ли? – полушутя сказал Холмс, поднося к губам чашку кофе. – А что вы на это скажете?

– То, что мы с вами сами чудом избежали ареста.

– Это точно. Я не поручусь за нашу безопасность, если у Джонса случится еще один приступ активности.

В этот миг громко звякнул колокольчик на входной двери, и тут же послышался протестующий и взволнованный крик нашей хозяйки миссис Хадсон.

– Господи, Холмс, – привстал я с кресла, – они и впрямь решили взяться за нас.

– Нет, нет. Не все так плохо. Это нерегулярные части. Боевой отряд с Бейкер-стрит.

На лестнице раздался быстрый топот босых ног, послышались звонкие голоса, и в следующую секунду в комнату беспорядочной толпой ворвалась дюжина юных уличных оборванцев. Несмотря на столь внезапное и сумбурное появление, в их поведении были заметны некие зачатки дисциплины. Они выстроились в ряд и замерли, выжидающе глядя на нас. Вперед вышел один из них, самый высокий. Он явно был немного старше, чем остальные. Нельзя было без смеха смотреть, с каким важным видом это маленькое чучело обратилось к Холмсу.

– Получил ваше послание, сэр, – отчеканил он. – Собрал всех. Три шиллинга и шесть пенсов за билеты.

– Держите. – Холмс протянул ему несколько серебряных монет. – В будущем они будут докладывать вам, Виггинс, а вы мне. Я не хочу, чтобы ваша орда еще раз вторглась в дом подобным образом. Но хорошо, что вы все услышите мои инструкции. Я хочу найти паровой катер, который называется «Аврора», он принадлежит Мордехаю Смиту. Это черный катер с двумя красными полосками на бортах, труба тоже черная, но с белой полоской. Находится катер где-то на реке. Один из вас должен дежурить возле причала Мордехая Смита, чтобы сообщить мне, если катер вернется. Остальные разделятся и прочешут оба берега. Как только что-то узнаете, сообщайте мне немедленно. Все ясно?

– Так точно, начальник, – сказал Виггинс.

– Оплата та же, плюс гинея тому, кто найдет катер. А это аванс на день вперед. Теперь за работу!

Холмс выдал каждому мальчику по шиллингу, они бросились вниз по лестнице, и через секунду я увидел в окно, как беспризорники высыпали на улицу.

– Если катер на воде, они его найдут, – сказал Холмс, раскуривая трубку. – Они пройдут куда угодно, все увидят и услышат. Думаю, до конца дня они его разыщут. Нам пока остается лишь ждать результатов. Мы не можем идти дальше по следу, пока не найдем либо «Аврору», либо Мордехая Смита.

– Думаю, Тоби доест эти остатки. Вы ляжете отдохнуть, Холмс?

– Нет. Я не устал. Видите ли, я устроен по-особенному, не так как все люди. Не помню, чтобы работа меня когда-либо утомляла, хотя безделье выматывает меня полностью. Я собираюсь покурить и обдумать это необычное дело. Предстоящая задача видится мне чрезвычайно простой. Людей на деревянной ноге не так уж много, а помощник одноногого – личность вообще уникальная.

– Опять этот помощник!

– Я не собираюсь держать в тайне то, что мне о нем известно… По крайней мере от вас. Но сначала вы должны сделать собственные выводы. Итак, вспомним факты, которые у нас имеются. Миниатюрные следы, пальцы, которые никогда не знали обуви, голые ступни, каменный топор с деревянной ручкой, необыкновенная ловкость, отравленные шипы. О чем это все говорит?

– Дикарь! – воскликнул я. – Может быть, это один из тех индусов, которые были в компании Джонатана Смолла?

– Вряд ли, – сказал Холмс. – Как только я увидел странное оружие, мне тоже пришла в голову эта мысль, но отпечатки ног заставили меня изменить мнение. На полуострове Индостан живут невысокие люди, но они не могли оставить такие следы. У индийцев длинные и узкие ступни. Магометане носят сандалии, и большие пальцы на ногах у них сильно отстают от остальных, потому что ремешок чаще всего проходит именно в этом месте. Такие шипы могут быть выпущены только одним способом – из трубки. Ну что, откуда родом наш дикарь?

– Южная Америка, – неуверенно сказал я.

Холмс подошел к книжной полке и достал увесистый том.

– Это первый том выходящего сейчас географического справочника. Его можно назвать самым достоверным источником сведений на сегодняшний день. Заглянем. «Андаманские острова. Расположены в Бенгальском заливе в 340 милях к северу от Суматры». Гм! Что еще? Климат влажный, коралловые рифы, акулы, Порт-Блэр, каторжные тюрьмы, остров Рутленд, тополь… Ага, вот: «Аборигенов Андаманских островов, вероятно, можно считать самой низкорослой расой на земле, хотя некоторые антропологи оспаривают эту точку зрения, называя самыми невысокими людьми африканских бушменов, американских индейцев-копателей или аборигенов архипелага Огненная Земля. Средний рост не достигает четырех футов, а часто и ниже того. По характеру это злобные, замкнутые и упрямые люди, хотя, если удастся завоевать их доверие, они становятся преданными друзьями». Обратите на это внимание, Ватсон. А вот еще послушайте: «Природа наделила их отталкивающей внешностью: большая, уродливой формы голова, маленькие злые глаза и искривленные черты лица. Ладони и ступни у них удивительно небольших размеров. Они до того непокорны и агрессивны, что все усилия британских властей, направленные на то, чтобы подчинить их, не принесли успеха. Моряки с кораблей, проходящих мимо Андаманских островов, больше всего боятся потерпеть там кораблекрушение, потому что аборигены не щадят спасшихся, убивают их дубинками с каменными наконечниками или отравленными стрелами. Часто эти убийства заканчиваются актами каннибализма». Надо же, какие милые, дружелюбные люди! Правда, Ватсон? Если бы этот коротышка мог действовать по своему усмотрению, все могло бы закончиться еще хуже. Думаю, что Джонатан Смолл и сам был не рад, что ему пришлось воспользоваться помощью этого дикаря.

– Но как Смолл заставил его помогать себе?

– Вот этого я не знаю. Хотя, поскольку нам известно, что Смолл приехал в Англию именно с Андаманских островов, не так уж удивительно, что он привез с собой тамошнего аборигена. Не сомневаюсь, что скоро нам все станет понятно. Послушайте, Ватсон, вы же чертовски устали. Ложитесь прямо здесь на диван. Посмотрим, удастся ли мне вас убаюкать.

Холмс достал из угла скрипку и, когда я растянулся на мягких подушках, начал играть какую-то тихую, медленную и очень красивую мелодию… Несомненно, собственного сочинения, поскольку у него был настоящий дар импровизатора. Я смутно помню, как, засыпая, смотрел на его худые руки, открытое лицо и плавно скользящий смычок. Потом меня подхватило спокойное море звуков и я перенесся в мир грез, где на меня смотрела мисс Мэри Морстен.

Глава девятая Разорванное звено

Проснулся я под вечер, свежий и полный сил. Шерлок Холмс сидел в той же позе, в которой я его видел до того, как мои глаза закрылись, только скрипку он отложил и теперь был поглощен чтением книги. Когда я пошевелился, он покосился в мою сторону и мне показалось, что лицо у него напряженное и хмурое.

– Спали вы крепко, – сказал Холмс. – Но я все равно боялся, что наш разговор вас разбудит.

– Я ничего не слышал, – ответил я. – Что, есть новости?

– К сожалению, нет. Должен признаться, я удивлен и разочарован. Я ожидал, что к этому времени буду знать что-то определенное. Виггинс только что приходил с докладом. Он сказал, что никаких следов катера найти не удается. Это очень скверно, потому что сейчас на счету каждый час.

– Я могу чем-то помочь? Я прекрасно отдохнул и готов не спать еще одну ночь.

– Нет, нам пока остается только ждать. Если мы уйдем, то можем пропустить сообщение, что опять вызовет задержку. Вы можете заниматься своими делами, а я буду на посту.

– Тогда съезжу-ка я в Камберуэлл к миссис Сесил Форрестер. Она вчера просила держать ее в курсе.

– К миссис Сесил Форрестер? – В глазах Холмса мелькнули веселые искорки.

– Ну и к мисс Морстен тоже, разумеется. Они очень хотели знать, как продвигается расследование.

– Я бы не стал рассказывать им все, – сказал Холмс. – Женщинам нельзя доверять… Даже лучшим из них.

Я не стал ввязываться в спор, хотя сия сентенция мне ужасно не понравилась.

– Я вернусь через пару часов, – обронил я, уходя.

– Хорошо. Удачи! Но, раз уж вы едете на другой берег Темзы, может, вернете Тоби? Вряд ли теперь он нам понадобится.

Я взял с собой собаку, заехал на Пинчин-лейн и вернул ее старику, добавив полсоверена за услугу. В Камберуэлле я нашел мисс Морстен несколько уставшей после ночных волнений, но ей не терпелось послушать мой рассказ. Миссис Форрестер тоже была полна любопытства. Я рассказал им все, что знал, смягчив, однако, некоторые самые страшные подробности трагедии. Так, повествуя о смерти мистера Шолто, я обошел вниманием способ, которым он был убит, и не упомянул об орудии убийства. Впрочем, несмотря на все недомолвки, рассказ мой все равно взволновал и удивил леди.

– Как романтично! – воскликнула миссис Форрестер. – Обойденная судьбой девушка, несметные сокровища, чернокожий каннибал и разбойник на деревянной ноге вместо традиционного дракона или коварного графа.

– И два странствующих рыцаря-спасителя, – добавила мисс Морстен, посмотрев на меня ясными глазами.

– Мэри, а ведь ваше будущее зависит от того, будут ли найдены эти сокровища. Что-то вы и не рады как будто. Только представьте, каково это – быть такой богатой и знать, что весь мир у твоих ног!

Сердце мое радостно забилось, когда я увидел, что подобная перспектива не привела мисс Морстен в восторг. Даже наоборот, она равнодушно тряхнула гордо поднятой головой, словно ей это было безразлично.

– Я беспокоюсь о мистере Тадеуше Шолто, – сказала она. – Все остальное неважно. Мне кажется, что он все время вел себя достойно и благородно. Наш долг – снять с него это ужасное и несправедливое обвинение.

Камберуэлл я покинул вечером. Было уже довольно темно, когда я добрался домой. Книга и трубка моего товарища лежали рядом с его креслом, но сам он исчез. Я поискал записку, но ничего не обнаружил.

– Мистер Шерлок Холмс, надо полагать, ушел? – обратился я к миссис Хадсон, когда она пришла опустить шторы.

– Нет, сэр. Он был у себя в комнате. Знаете, сэр, – понизив голос, прочувствованно сказала она, – меня очень волнует его здоровье.

– Почему же, миссис Хадсон?

– Ну, он как-то странно ведет себя, сэр. После того как вы ушли, мистер Холмс принялся ходить по комнате туда-сюда, туда-сюда, я даже устала слушать его шаги. Потом я услыхала, как он направился в свою комнату, что-то бормоча, и каждый раз, когда звонил дверной колокольчик, он выскакивал на лестницу и кричал: «Кто там, миссис Хадсон?» А теперь мистер Холмс закрылся у себя в комнате, но я все равно слышу его шаги. Надеюсь, он не заболеет, сэр. Я попробовала сказать ему что-то про успокаивающее лекарство, но он так на меня глянул, что я не помню, как из комнаты вылетела.

– Не думаю, что есть причины для волнения, миссис Хадсон, – сказал я. – Я видел его в таком состоянии и раньше. Просто сейчас у него в голове засело одно небольшое дело, которое его очень волнует.

Я постарался успокоить нашу достойную хозяйку. Но мне самому порой делалось тревожно, когда посреди долгой ночи до меня то и дело доносился приглушенный звук шагов Холмса, и я начинал думать, каким тяжким испытанием для его мозга были эти часы вынужденного бездействия.

К завтраку Холмс вышел уставший и измученный, с нездоровым румянцем на щеках.

– Что ж вы себя так изводите, старина? – спросил я. – Ночью я слышал, как вы ходили.

– Я не мог заснуть, – ответил он. – Это чертово дело не идет у меня из головы. Невыносимо осознавать, что теперь, когда нам все известно, дело застопорилось из-за такого пустякового обстоятельства. Я знаю, кто преступники, знаю, какой у них катер, знаю все, но не могу двигаться дальше. Я подключил к работе других агентов, использовал все доступные мне средства. Оба берега реки были осмотрены вдоль и поперек, но безрезультатно. Муж миссис Смит так и не вернулся. Напрашивается вывод, что преступники затопили судно, хотя все указывает на то, что они не стали бы этого делать.

– Или миссис Смит направила нас по ложному следу.

– Нет, думаю, эту версию можно отбросить. Я навел справки, катер с таким описанием действительно существует.

– Так, может, он просто уплыл из города?

– Я учел и эту возможность. Поисковая группа прочешет берега до самого Ричмонда. Если сегодня я не получу новостей, завтра сам возьмусь за дело, но тогда уже искать буду не катер, а людей. Но я уверен, сегодня мы обязательно что-нибудь узнаем.

Однако Холмс ошибся. Ни от Виггинса, ни от остальных агентов вестей не было. Почти все газеты написали о норвудской трагедии. И везде главным подозреваемым выставляли бедного Тадеуша Шолто. Ничего нового из этих статей мы не узнали, кроме того, что дознание было назначено на завтра.

Вечером я съездил в Камберуэлл, чтобы рассказать о наших неудачах двум леди. Вернувшись, я застал Холмса в подавленном, мрачном настроении. Он почти не отвечал на мои вопросы и чуть ли не весь вечер занимался каким-то таинственным химическим анализом, для которого требовалось греть реторты[34] и дистиллировать воду[35]. Закончилось это тем, что по комнате пошла такая вонь, что я уже готов был бежать на улицу. Далеко за полночь я все еще слышал, как он позвякивает пробирками, продолжая заниматься своим «пахучим» экспериментом.

Рано утром я, вздрогнув, проснулся и к своему удивлению увидел, что Холмс, наряженный в грязную матросскую робу и бушлат, стоит у моей кровати. На шее у него болтался грубый красный шарф.

– Я отправляюсь на реку, Ватсон, – сказал мой друг. – Я просчитал все и вижу только один выход. Уверенности в успехе нет, но попытаться стоит.

– Я пойду с вами! – воскликнул я.

– Нет, от вас будет больше пользы, если вы в качестве моего представителя останетесь здесь. Я сам иду с неохотой, потому что еще есть вероятность, что новости придут в течение дня, хотя Виггинс вчера совсем пал духом. Я хочу, чтобы вы вскрывали все письма и телеграммы. Если будут новости, действуйте согласно ситуации по своему усмотрению. Я могу на вас положиться?

– Конечно.

– Боюсь, что со мной связаться вы не сможете, потому что я пока сам не знаю, куда меня занесет. Но, если повезет, вернусь я скоро и не с пустыми руками.

До обеда вестей от Холмса не было. Однако, раскрыв «Стандард», я увидел, что дело получило развитие. «В отношении аппер-норвудской трагедии, – говорилось в заметке, – у нас появились причины считать, что дело это еще более запутанное и загадочное, чем показалось ранее. Вновь открывшиеся обстоятельства позволяют установить то, что мистер Тадеуш Шолто никоим образом не мог быть причастен к убийству. Он и экономка миссис Бернстоун вчера вечером были освобождены из-под стражи. Насколько нам известно, полиция получила в свое распоряжение новые улики, указывающие на истинных преступников, к розыску которых со всей присущей ему напористостью и проницательностью уже приступил мистер Этелни Джонс. В любой момент мы ожидаем новых арестов».

«И на том спасибо, – подумал я. – По крайней мере, добряк Шолто теперь вне опасности. Интересно, что это за новые улики? Хотя, скорее всего, полиция в такой форме признает свои ошибки».

Закрыв газету, я бросил ее на стол, но тут мое внимание привлекло одно объявление в рубрике «Разыскиваются». Привожу его дословно:

«Помогите найти. В прошлый вторник от пристани Смита около трех часов утра уплыли на паровом катере „Аврора“ (борта черные с двумя красными полосками, труба черная с белой полоской) и не вернулись Мордехай Смит и его сын Джим. Тому, кто сообщит миссис Смит на пристань Смита или по адресу Бейкер-стрит, 221-Б какую-либо информацию о местонахождении Мордехая Смита и катера „Аврора“, будет выплачена награда в размере 5 фунтов».

Объявление явно дал Холмс – об этом свидетельствовал адрес, указанный в нем. Мне это показалось весьма ловким ходом, поскольку, если объявление попадет на глаза преступникам, они решат, что таким образом миссис Смит пытается разыскать своего пропавшего мужа.

Это был длинный день. Всякий раз, когда раздавался стук в дверь или на улице слышались торопливые шаги, я думал, что это либо вернулся сам Холмс, либо кто-то пришел по его объявлению. Я пытался читать, но мои мысли возвращались к этой странной загадке и отвратительной злодейской парочке, которую мы разыскивали. А что, если в выводы моего друга вкралась ошибка, неточность, думал я. Может быть, он стал жертвой какого-то гигантского самообмана? Возможно ли, что его гибкий и дальновидный ум выстроил столь необыкновенную версию на основании ошибочных предпосылок? На моей памяти Холмс никогда не ошибался, но ведь и самый холодный разум может иногда допустить ошибку. Скорее всего, он просто перемудрил, предпочел странные, даже невероятные объяснения, хотя под рукой были более простые и банальные. Хотя, с другой стороны, я сам видел улики и слышал доводы, на основании которых выстроилась его версия. Восстановив в памяти всю длинную цепочку обстоятельств этого странного дела, многие из которых можно было бы назвать непримечательными, я вынужден был признать, что, даже если Холмс и ошибся, истинное объяснение должно быть не менее невероятным и даже фантастическим.

В три часа дня в прихожей раздался трезвон колокольчика, через секунду я услышал властный голос с официальными нотками, и, к моему величайшему удивлению, в комнату вошел не кто иной, как мистер Этелни Джонс. Однако теперь он мало походил на того бесцеремонного и нагловатого любителя поучать, каким был, когда так уверенно принялся за дело в Аппер-Норвуде. Джонс был подавлен, его лицо выражало смирение, взгляд был робкий, даже извиняющийся.

– Добрый день, сэр, добрый день, – сказал детектив. – Мистера Холмса, похоже, нет дома?

– Да, и, когда он будет, не знаю. Может быть, вы его подождете? Присаживайтесь. Хотите сигару?

– Спасибо, не откажусь, – сказал он, вытирая лицо большим красным платком с узором.

– Виски с содовой?

– Полстакана. Жарко что-то сейчас, да и волноваться приходится постоянно. Вы знаете мою версию этого норвудского дела?

– Да, помню, вы ее высказывали.

– Э-э… Пришлось ее пересмотреть. Я сплел такую сеть вокруг мистера Шолто, а он взял и выскользнул через дыру. Ему удалось предоставить железное алиби. С той минуты, когда он вышел из комнаты брата, его постоянно кто-то видел, и, выходит, это не он лазил по крышам и чердакам. Дело это очень темное, и на кон поставлена моя профессиональная честь. Небольшая помощь мне бы сейчас не повредила.

– Все мы порой нуждаемся в помощи, – заметил я.

– Знаете, сэр, ваш друг мистер Шерлок Холмс удивительный человек, – заговорил Джонс хриплым доверительным голосом. – Ему нет равных. Такой молодой и такой опытный. Я, честно говоря, ни разу не слышал, чтобы какое-то дело оказалось ему не по плечу. Конечно, методы у него своеобразные и слишком уж легко он сочиняет свои теории, но в целом, думаю, из него вышел бы отличный сыщик Скотленд-Ярда, что бы там ни говорили другие. Утром я получил от мистера Холмса телеграмму, и, как я понимаю, у него есть какие-то новости по этому делу. Вот она.

Детектив достал из кармана бланк и протянул его мне. Телеграмма была послана из Поплара в двенадцать часов. «Немедленно приезжайте на Бейкер-стрит, – говорилось в ней. – Если я к этому времени еще не вернусь – ждите. Иду по пятам убийц Шолто. Если хотите участвовать в завершении дела, вечером можете присоединиться к нам».

– Отлично! Значит, он снова взял след, – сказал я.

– Так он тоже ошибался! – тут же повеселел Джонс. – Что ни говори, а даже лучшим из нас случается сесть в лужу. Конечно, это может быть ложной тревогой, но я, как офицер полиции, обязан реагировать на все сигналы. Однако, по-моему, там кто-то пришел. Может, это он?

На лестнице послышались тяжелые шаги, сопровождавшиеся громким сопением и покряхтыванием, словно поднимавшемуся человеку было неимоверно трудно дышать. Пару раз он останавливался, должно быть, чтобы отдышаться, наконец добрался до двери и шагнул в комнату. Внешность его соответствовала издаваемым им звукам. Это был старик в моряцкой робе и старом бушлате, застегнутом под самое горло, с кривой спиной, трясущимися ногами и астматическим дыханием. Он стоял, опершись на толстую дубовую палку, и плечи его поднимались, когда он силился втянуть в легкие воздух. Шея и подбородок у него были обмотаны широким разноцветным шарфом, поэтому лица его я разглядеть не смог, видел только внимательные темные глаза под кустистыми белыми бровями да седые бакенбарды. В целом он производил впечатление бывалого моряка, которого вот-вот доконают годы и безденежье.

– Что вам, любезный? – спросил я.

Он обвел комнату медленным, по-стариковски суровым взглядом.

– Мне нужен мистер Шерлок Холмс, – сказал незнакомец.

– Его нет, но все, что вы хотели сказать ему, можете сообщить мне.

– Мне нужно переговорить с ним самим, – заупрямился он.

– Я же вам говорю, его сейчас нет, я за него. Вы по поводу катера Мордехая Смита?

– Да. Я знаю, где эта посудина. И знаю, где люди, которых он ищет. И где сокровища. Я все знаю.

– Так расскажите мне, я все передам.

– Мне нужно переговорить с ним самим, – с типичным для очень старых людей раздражением в голосе повторил моряк.

– Что ж, тогда вам придется его подождать.

– Еще чего! Чего это я буду тратить весь день на вашего мистера Холмса? Если его нету дома, пусть сам ищет то, что ему надо. И можете так на меня не смотреть, я вам ни слова не скажу.

Он повернулся к двери, но дорогу ему преградил Этелни Джонс.

– Одну минуту, папаша, – сказал детектив. – У вас есть важная информация, и просто так вы не уйдете. Хотите вы того или нет, но вам придется дождаться возвращения нашего друга.

Старик сунулся было в обход, но дюжий инспектор прислонился спиной к двери, и наш гость понял, что сопротивляться бесполезно.

– Хорошенькое у вас обращение! – вскипел он и стукнул палкой об пол. – Я пришел сюда, чтобы поговорить с джентльменом, а вместо этого вы двое набрасываетесь на меня, задерживаете. Да я вообще первый раз вас вижу!

– Мы ничего вам не сделаем, – попытался успокоить я его. – За потраченное время мы вас отблагодарим. Садитесь на диван, долго ждать не придется.

Старик с угрюмым видом проковылял к дивану и уселся, подперев голову руками. Мы с Джонсом вернулись к нашему разговору и сигарам. Но тут, совершенно неожиданно, в комнате раздался голос Холмса:

– Могли бы и мне сигару предложить.

Мы так и подскочили на своих стульях. Прямо рядом с нами с довольной улыбкой на лице сидел Холмс.

– Холмс! – поразился я. – Откуда вы взялись? А где старик?

– Здесь, – сказал он и показал на большой пучок седых волос. – Вот, пожалуйста, парик, бакенбарды, брови, все остальное. Я знал, что неплохо загримировался, но не думал, что сумею вас провести.

– Ну и ну! – восхищенно вскричал Джонс. – Да вы настоящий актер! Гений! Какой кашель натуральный! А какие трясущиеся ноги! Да такие ноги стоят десять фунтов в неделю! Хотя ваш блеск в глазах я все-таки заметил, заметил! А ведь вы от нас не ушли, верно?

– Я в таком виде работал весь день, – сказал Холмс, раскуривая сигару. – Дело в том, что меня уже слишком хорошо знают в криминальной среде и начинают узнавать в лицо… Особенно после того, как наш друг доктор Ватсон взялся выпускать обо мне рассказы. Так что на тропу войны я теперь могу выходить только в гриме. Вы получили мою телеграмму?

– Да, поэтому и пришел.

– Как продвигается ваше расследование?

– Зашло в тупик. Двух задержанных пришлось отпустить, а против двоих оставшихся нет улик.

– Не расстраивайтесь, вместо этих двоих мы дадим вам других. Только для этого вы должны выполнять мои указания. Всю официальную часть возьмете на себя, но действовать будете так, как скажу я. Согласны?

– Полностью, если это поможет мне взять преступников.

– Прекрасно. Тогда, во-первых, мне нужен хороший полицейский катер, паровой. В семь часов он должен ждать меня у Вестминстерской пристани.

– Это легко организовать. Там всегда дежурит один катер, но я еще на всякий случай протелефонирую, чтобы все было готово.

– Еще потребуются двое крепких мужчин, на случай сопротивления.

– Двоих-троих посадим в катер. Что еще?

– Когда поймаем молодчиков, у нас окажется и ларец с драгоценностями. Я думаю, мой друг будет счастлив отвезти его юной леди, которой по праву принадлежит половина этих сокровищ. Пусть она первая его откроет… А, Ватсон?

– Я сделаю это с огромным удовольствием.

– Вообще-то это нарушение норм, – с сомнением в голосе покачал головой Джонс. – Ну да ладно. Это дело и так одно сплошное нарушение норм, поэтому, думаю, можно будет закрыть на это глаза. Но потом сокровище необходимо будет сдать властям до окончания следственных действий.

– Разумеется. Это несложно. Еще одно. Я бы очень хотел услышать кое-какие объяснения по этому делу от самого Джонатана Смолла. Вы знаете, что я люблю выяснять все до конца. Не возражаете, если я поговорю с ним в неофициальной обстановке здесь, в нашей квартире, или в любом другом месте, когда он будет арестован?

– Что ж, вы – хозяин положения. У меня пока нет даже доказательств того, что этот Джонатан Смолл вообще существует. Но, если уж вы его поймаете, не вижу причин отказать вам.

– Понятно все?

– Совершенно. Еще указания будут?

– Да, я настаиваю, чтобы вы остались у нас на обед. Он будет готов через полчаса. У меня есть устрицы, несколько куропаток и небольшой выбор белых вин. Ватсон, вам еще не приходилось оценивать мои достоинства домашней хозяйки?

Глава десятая Конец островитянина

Обед прошел в веселой обстановке. Холмс, когда хотел, мог быть прекрасным рассказчиком. И в тот вечер он был в ударе. Я еще никогда не видел его таким возбужденным. Он сидел как на иголках и беспрестанно болтал на самые разные темы: миракли[36], средневековая керамика, скрипки Страдивари, цейлонский буддизм, военные корабли будущего. Причем рассуждал обо всем этом так, будто изучал каждую тему в отдельности. Искрометный юмор Холмса указывал на то, что тревога и уныние предшествующих дней наконец остались позади. Этелни Джонс, как оказалось, в минуты отдыха был весьма общительным и веселым человеком с замашками бонвивана[37]. Мне тоже передалась веселость Холмса, и сердце у меня радовалось при мысли о том, что скоро с этим делом будет покончено. Во время обеда никто ни разу не упомянул о причине, собравшей нас вместе.

Когда со стола убрали, Холмс посмотрел на часы и наполнил три бокала портвейном.

– За успех нашей маленькой экспедиции! – сказал он, и, осушив бокал, добавил: – Пора. Ватсон, у вас есть пистолет?

– Старый армейский револьвер в столе.

– Лучше возьмите его с собой. Надо быть готовым ко всему. Слышу, к двери подъехал кеб. Я вызывал на шесть тридцать.


Было начало восьмого, когда мы добрались до Вестминстерской пристани. Катер нас уже ждал. Холмс окинул его критическим взглядом.

– Что-нибудь указывает на то, что это полицейский катер?

– Да, вон та зеленая лампа на боку.

– Снимите.

Изменение было внесено, мы поднялись на борт, и катер отчалил. Джонс, Холмс и я заняли места на корме. Кроме нас на катере были еще четыре человека: один стоял у руля, один следил за топкой, еще двое крепких полицейских сидели на носу.

– Куда плывем?

– К Тауэру[38]. Скажите своим людям, чтобы остановили у Джейкобсонс-ярда.

Наш катер явно был очень быстроходным. Он обгонял длинные груженые баржи так легко, словно они стояли на месте. Когда мы без труда обошли речной пароход, Холмс довольно улыбнулся.

– С такой посудиной от нас на реке никому не уйти, – сказал он.

– Нет, не думаю. Есть катера более быстроходные, чем наш, но их немного.

– Нам придется потягаться в скорости с «Авророй», а она считается одним из самых быстрых катеров на Темзе. Ватсон, я пока расскажу вам, что к чему. Вы помните, как меня раздражало то, что столь незначительное обстоятельство застопорило все дело?

– Да.

– Так вот, я решил дать своему мозгу отдых и занялся химическими опытами. Один из наших великих политиков сказал как-то, что перемена занятия – это лучший отдых. И был прав. После того как мне наконец удалось разложить углеводород, я вернулся к делу Шолто и снова все обдумал. Мои мальчишки обыскали реку вдоль и поперек, но так ничего и не нашли. Катера ни на причалах, ни на верфях не было, и обратно он не вернулся. Но и затопить его, чтобы замести следы, преступники, скорее всего, не могли, хотя, если бы другие гипотезы не подтвердились, пришлось бы рассмотреть и этот вариант. Я знал, что этот человек, Смолл, достаточно хитер, но до преступного гения ему далеко: таковыми обычно становятся люди образованные. Потом я подумал: раз он довольно долго жил в Лондоне (у нас были доказательства того, что за Пондичерри-лодж велось постоянное наблюдение), вряд ли он сорвется с места немедленно, ему потребуется какое-то время, хотя бы день, на сборы. По крайней мере, это было вероятнее всего.

– Почему вы так решили? – спросил я. – Смолл ведь вполне мог уладить все свои дела заранее.

– Не думаю. Должно быть, ему очень важно иметь укромное место, где можно прятаться, и Смолл не станет его бросать, пока не будет полностью уверен, что оно ему больше не понадобится. Меня беспокоило другое. Джонатан Смолл, скорее всего, догадывался, что необычная внешность его спутника, как бы он его ни маскировал, может вызвать пересуды или даже указать на их связь с норвудским делом. Он достаточно умен, чтобы это понимать. Преступники покинули свою штаб-квартиру под покровом ночи, и вернуться Смолл, вероятнее всего, намеревался до того, как станет светло. По словам миссис Смит, катер они взяли не раньше трех часов ночи. В это время года светает около четырех, примерно в это же время люди начинают выходить на работу. Поэтому, решил я, далеко преступники уплыть не могли. Они хорошо заплатили Смиту, чтобы он помалкивал и держал катер наготове до их окончательного исчезновения, и поспешили в свое логово вместе с ларцом. Дня через два, узнав, что об их деле пишут в газетах, и убедившись, что никто не напал на их след, где-нибудь в Грейвсенде или в Даунсе они бы под покровом темноты сели на корабль, на который наверняка заранее купили билеты, и отправились бы в Америку или в колонии.

– А как же катер? Они же не могли прятать его у себя дома.

– Это верно. Я пришел к выводу, что катер, хоть и сделался невидимым, должен находиться где-то рядом. Тогда я поставил себя на место Смолла и взглянул на это глазами человека его уровня развития. Он, вероятно, посчитал бы, что отправить катер обратно или держать его у причала слишком опасно – вдруг полиция вышла на их след. Как же Смолл мог скрыть судно от посторонних глаз и в то же время всегда иметь его под рукой? Я задумался: а как поступил бы я? И в голову мне пришел только один способ. Я завел бы катер на какую-нибудь верфь или док и на скорую руку изменил бы что-нибудь в его внешнем виде. Потом катер можно было отогнать поближе к своему логову. Все! В новом обличье «Аврору» никто не узнает, и в то же время она всегда под рукой.

– Как просто!

– Беда в том, что как раз такие простые вещи легче всего упустить из виду. Как бы то ни было, я решил действовать, взяв за основу эту версию. Под видом безобидного старого моряка я сразу же приступил к поискам. Я обошел пятнадцать доков – и ничего. Но в шестнадцатом – доке Джейкобсона – узнал, что два дня назад одноногий человек привел к ним «Аврору» с просьбой проверить руль. «Все с ее рулем в порядке, – сказал мне мастер. – Да вон она, видите, с красными полосками». И именно в эту секунду, что бы вы думали, в мастерскую входит Мордехай Смит, пропавший хозяин катера. Он был сильно пьян. Я бы его, конечно, не узнал, но он громко выкрикнул свое имя и название катера. «Сегодня к восьми должна быть готова, – заплетающимся языком сказал он мастеру. – К восьми, запомни. Со мной будут два джентльмена, которые не станут ждать». Они ему явно хорошо заплатили, потому что у него были полные карманы денег. Перед тем как уйти, Смит всем рабочим дал по нескольку шиллингов.

Я незаметно шел за ним, пока он не свернул в паб. Тогда я решил вернуться в док. По дороге я случайно встретил одного из своих мальчишек и оставил его наблюдать за «Авророй». Он будет стоять на берегу и помашет нам платком, когда они заведут мотор. Мы же станем дожидаться их на воде, и я не знаю, что может помешать нам взять и преступников, и сокровища.

– Неизвестно, те ли это люди, которых мы ищем, или нет, но запланировали вы, конечно, все очень здорово, – сказал Джонс. – Если бы я командовал парадом, я бы просто послал полицейский наряд в Джейкобсонс-ярд и схватил голубчиков, как только они туда явятся.

– И напрасно бы потратили силы и время. Этот Смолл – парень не промах. Он наверняка сначала пошлет туда своего человека, и если что-то будет не так, заляжет на дно еще на неделю.

– А ведь вы могли проследить за Мордехаем Смитом и он привел бы вас прямо к ним, – сказал я.

– В этом случае я потерял бы день. Даю сто к одному, что Смит не знает, где они живут. Пока ему хорошо платят и есть чем промочить глотку, он не станет совать нос в чужие дела. Указания они посылают ему в записках. Нет, я обдумал все варианты, и этот самый лучший.

Пока продолжался этот разговор, наш катер несся под многочисленными мостами, перекинутыми через Темзу. Когда мы проплывали мимо Сити, последние лучи солнца скользили по кресту на куполе собора Святого Павла. Когда мы добрались до Тауэра, уже наступили сумерки.

– Это Джейкобсонс-ярд, – Холмс указал на лес мачт и снастей, покачивающихся у берега со стороны Суррея. – Медленно курсируйте вдоль этих лихтеров, они нас скроют. – Он вынул из кармана ночной морской бинокль и какое-то время всматривался в берег. – Мой часовой на посту, – заметил Холмс, – но платка пока не видно.

– А что, если отойти чуть дальше вниз по течению и устроить засаду там? – вошел в азарт Джонс. Мы к этому времени все уже были как на иголках, даже кочегар и полицейские, которые очень плохо представляли себе, что ждет нас впереди.

– Рисковать нельзя. Мы не знаем наверняка, как они себя поведут, – ответил Холмс. – Конечно, девяносто из ста, что они поплывут вниз по течению, но полной уверенности в этом нет. С этого места мы можем наблюдать вход в мастерскую, оставаясь невидимыми для них. Ночь будет не темная, здесь полно фонарей. Нужно оставаться здесь. Видите, вон сколько людей у того газового фонаря.

– Это рабочие из мастерской расходятся по домам.

– С виду – толпа грязных забулдыг, но мне кажется, что в каждом из них теплится маленькая искорка бессмертного огня. Глядя на них, этого не скажешь, но тем не менее это так. Странное все-таки существо человек!

– Кто-то назвал его «животным, наделенным душой»,[39] – заметил я.

– У Уинвуда Рида есть прекрасное высказывание на эту тему, – произнес Холмс. – Он сказал, что один человек – это неразрешимая загадка, а толпа – математическая достоверность. Например, невозможно предсказать, как поведет себя отдельно взятый человек, но когда собирается вместе определенное количество людей, можно с определенной долей уверенности спрогнозировать их действия. Люди, составляющие группу, могут меняться, но процент вероятности всегда остается тот же. Так говорит статистика. Но не платок ли это? Точно, там мелькает что-то белое.

– Да, это ваш мальчишка! – закричал я. – Я отчетливо его вижу.

– А вот и «Аврора»! – воскликнул Холмс. – И мчится, как дьявол! Эй, кочегар, полный вперед! Следуйте за тем катером с желтым фонарем. Черт побери, никогда себе не прощу, если они окажутся быстрее нас!

Катер незаметно выскользнул из дока и проплыл за двумя-тремя небольшими судами, поэтому успел набрать скорость до того, как мы его увидели. Теперь же он на огромной скорости буквально летел по воде, держась ближе к берегу. Джонс, глядя на «Аврору», мрачно покачал головой.

– Очень быстро идут, – сказал он. – Боюсь, нам их не догнать.

– Мы должны их догнать, – процедил Холмс. – Эй там, внизу! Подбросьте угля, покажите, на что способно ваше судно! Мы должны догнать их, хоть бы для этого нам пришлось сжечь свой катер.

Теперь мы шли прямо позади преступников. Топка гудела, мощный двигатель свистел и громыхал, как большое железное сердце. Заостренный нос разрезал воды реки, оставляя слева и справа две расходящиеся волны. С каждым усилием двигателя наш катер подскакивал и вздрагивал, словно живое существо. Единственный горевший у нас на носу желтый фонарь длинным мерцающим лучом освещал нам путь. Прямо впереди размытым пятном на воде темнела «Аврора», бурлящая следом за ней пена указывала на неимоверную скорость. Мы проносились мимо барж, торговых судов, словно ветер, обгоняли их то справа, то слева. Нам что-то кричали из темноты, но «Аврора» неслась все дальше и мы не отставали.

– Больше угля! Поднажми! – покрикивал Холмс, заглядывая в машинное отделение, при этом его взволнованное лицо с орлиным носом озарялось густым красным светом. – Еще пару, еще!

– Кажется, понемногу догоняем, – сказал Джонс, не сводя глаз с «Авроры».

– Точно, догоняем, – кивнул я. – Еще пара минут, и они будут у нас в руках.

Но именно в эту секунду, как на зло, между нами вклинился караван из трех соединенных вместе барж. Столкновения удалось избежать лишь благодаря тому, что наш рулевой резко сбавил скорость и круто повернул штурвал, и, пока мы огибали баржи и снова набирали скорость, «Аврора» отдалилась от нас уже на добрых двести ярдов. Однако ее все еще хорошо было видно. Густые туманные сумерки уже начинали превращаться в ясную звездную ночь. Котлы работали в полную силу, наше хрупкое суденышко дрожало и трещало под напором невероятной энергии, которую они вырабатывали. Мы, как выпущенная из ружья пуля, пронеслись мимо Пула[40], оставили позади Вест-Индиа-докс, проплыли нескончаемый Дептфор-рич и обогнули Собачий остров. Размытое пятно впереди теперь снова начало обретать изящные очертания «Авроры». Джонс направил на нее наш поисковый фонарь, так что мы даже смогли рассмотреть людей на ее палубе. Один человек сидел на корме, склонившись над каким-то черным предметом, зажатым между коленями. Рядом с ним лежал бесформенный темный ворох, больше всего похожий на свернувшегося ньюфаундленда. Румпель держал какой-то мальчик, и на фоне полыхающей топки я смог различить старого, обнаженного по пояс Смита, который яростно забрасывал в огонь уголь. Должно быть, сначала они еще сомневались, преследуем ли мы их, но когда увидели, что мы так долго не отстаем и повторяем все их зигзаги и повороты, им все стало понятно. У Гринвича мы отставали от них примерно на триста шагов. У Блэкуэлла расстояние между нами сократилось до двухсот пятидесяти шагов. В своей суматошной жизни я во многих странах преследовал самых разных животных, но никогда еще не испытывал такого всепоглощающего азарта, как во время этой сумасшедшей гонки по Темзе. Расстояние между нами сокращалось постепенно, ярд за ярдом. В ночной тиши нам было слышно даже, как натужно гудит и лязгает их машина. Человек на корме сидел на прежнем месте, что-то перебирая, и то и дело посматривал на нас, словно измерял расстояние. Мы были все ближе и ближе. Когда между нами оставалось не больше четырех корпусов, Джонс крикнул, чтобы они остановились. Оба катера неслись на бешеной скорости. Мы выплыли на широкий участок реки. С одной стороны растянулась низина Баркинглевел, с другой раскинулись тоскливые Пламстедские болота. Услышав крик Джонса, человек на корме вскочил и, изрыгая проклятия громким хриплым голосом, замахал над головой сжатыми кулаками. Это был высокий, могучего телосложения мужчина. Он стоял, широко расставив ноги, и я увидел, что, начиная от бедра, у него вместо правой ноги был деревянный протез. Во время его гневного крика непонятная груда, лежавшая на палубе рядом с ним, зашевелилась и вдруг превратилась в маленького чернокожего человечка с большой уродливой головой и копной спутанных взъерошенных волос.

Никогда еще я не видел таких крошечных людей. Холмс уже держал наготове свой револьвер, а теперь, при виде этого злобного создания, и я достал свой. Уродец был замотан во что-то похожее на темное пальто или одеяло, которое оставляло открытым только его лицо, но и одного этого лица было достаточно, чтобы лишить сна того, кто увидит его впервые. Больше всего оно походило на лик не знающего жалости жестокого хищного животного. Маленькие глазки горели недобрым огнем, между толстыми губами виднелись зубы, которыми уродец лязгал с неистовством зверя.

– Если он подымет руку – стреляйте, – тихо сказал Холмс.

К этому времени мы были от них уже на расстоянии одного корпуса. Казалось, что до тех, кого мы преследовали, можно дотянуться рукой. Белый человек стоял, широко расставив ноги, и продолжал осыпать нас ругательствами, а дикий карлик с ужасным лицом, освещенный нашим фонарем, скалил на нас крепкие желтые зубы.

Нам повезло, что мы так хорошо его видели, потому что он быстрым движением выдернул откуда-то короткую круглую деревянную палочку, чем-то напоминающую школьную линейку, и поднес ее к губам. Наши револьверы громыхнули одновременно. Человечек крутанулся на месте и с каким-то кашляющим звуком, раскинув руки, упал за борт. В разлетающейся белой пене я успел уловить последний взгляд этих злых, беспощадных глаз. В ту же секунду одноногий бросился к рулю и с силой крутанул его в сторону, так что судно, резко повернув, ушло к южному берегу, а мы пролетели мимо, каким-то чудом не зацепив его корму. Разошлись мы всего на несколько футов. Мы сразу же развернули и наш катер, но «Аврора» уже почти достигла берега.

Это было дикое болотистое место. Луна поблескивала в бесчисленных лужах со стоячей водой, из которых торчали чахлые кусты и стебли гниющих растений. Катер с глухим ударом вылетел на илистый берег, задрав нос и почти погрузив корму под воду. Беглец перемахнул через борт, но его деревянная нога тут же погрузилась в мягкую влажную грязь. Напрасно он изо всех сил старался вытащить ногу, вырваться и сделать хотя бы еще один шаг. В бессильной злобе он издал крик и стал свободной ногой бить в жижу, но от этого его протез только глубже уходил в вязкую землю. Когда к берегу подплыли мы, одноногий уже так крепко увяз, что вытащить его нам удалось только после того, как мы кинули ему конец веревки и подтянули к себе, как какую-нибудь гигантскую страшную рыбину. Оба Смита, отец и сын, сидели набычившись в своем катере, но, когда им скомандовали, послушно перебрались к нам на борт. «Аврору» мы стянули с берега и крепко привязали к корме. На ее палубе стоял тяжелый железный ларец индийской работы. Сомнений быть не могло, именно в нем хранились злополучные сокровища семьи Шолто. Ключа не было. Ларец был довольно тяжелым, и мы с трудом перенесли его в наш катер. Медленно двинувшись в обратном направлении вверх по реке, мы стали во все стороны водить фонарем над водой, но тела островитянина так и не нашли. Где-то в темной липкой тине на дне Темзы до сих пор покоятся кости этого странного существа, заброшенного судьбой на наши берега.

– Смотрите, – Холмс указал на люк. – Он все-таки оказался быстрее нас.

Прямо за тем местом, где мы стояли во время гонки, из деревянной обшивки люка торчала одна из тех коротких смертоносных стрел, которые мы так хорошо знали. Наверное, она пролетела между нами в ту секунду, когда мы выстрелили. Холмс, глядя на нее, улыбнулся и беззаботно пожал плечами, но мне, признаюсь, стало не по себе, когда я подумал об ужасной, мучительной смерти, которой нам чудом удалось избежать.

Глава одиннадцатая Сокровища Агры

Наш пленник сидел в каюте и смотрел на поставленный перед ним ларец, ради которого он потратил столько сил. Чтобы завладеть ларцом, ему пришлось ждать так долго. Это был загорелый мужчина с холодным взглядом, грубое смуглое лицо его было покрыто сеточкой морщин и складок, свидетельствующих о долгой работе под открытым небом. Сильно выступающая вперед, заросшая бородой нижняя челюсть выдавала в нем человека, который не привык отступаться от своего. Судя по тому, что его черные вьющиеся волосы были густо покрыты сединой, ему было лет пятьдесят или около того. Когда мужчина был спокоен, лицо его не казалось отталкивающим, но в минуты ярости, в чем я имел возможность недавно убедиться, густые брови и агрессивно торчащий подбородок делали его ужасным. Сейчас он сидел, уронив закованные в наручники руки на колени, и, низко опустив голову, время от времени бросал сосредоточенные взгляды на ларец – причину совершенных им злодеяний. В ту минуту его спокойный, суровый облик показался мне скорее печальным, чем злым. Один раз мужчина посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула веселая искорка.

– Что ж, Джонатан Смолл, – сказал Холмс, раскуривая сигару, – мне очень жаль, что все закончилось именно так.

– Мне тоже, сэр, – откровенно признался преступник. – Я понимаю, что мне теперь не отвертеться, но могу поклясться на Библии, что я не убивал мистера Шолто. Это чертов Тонга стрельнул в него одной из своих колючек, будь они неладны. Я к этому не причастен, сэр. Мне было так жалко мистера Шолто, словно он был мой родной брат.

За это я отходил маленького дьявола концом каната, но что поделать, исправить-то ничего было нельзя.

– Возьмите сигару, – предложил ему Холмс, – и хлебните из моей фляги, вы насквозь промокли. Как вы могли надеяться, что такой маленький и слабый человек, как это чернокожее создание, сможет побороть мистера Шолто и удерживать его, пока вы будете карабкаться вверх по веревке?

– Вам все так хорошо известно, сэр, будто вы все видели собственными глазами. На самом деле я думал, что в комнате никого нет. Я-то хорошо знал порядки, заведенные там. В это время мистер Шолто обычно спускался ужинать. Врать мне ни к чему. Теперь уж в моих интересах говорить только правду. Так вот, если бы это был старый майор, я сам с легким сердцем раздавил бы его как крысу. Перерезать ему горло мне было, что выкурить сигару. А теперь выходит, что меня будут судить за этого молодого Шолто, с которым я даже никогда не ссорился.

– Вы находитесь в руках мистера Этелни Джонса из Скотленд-Ярда. Сначала он отвезет вас ко мне. Там я попрошу вас рассказать мне все в подробностях. И советую вам говорить начистоту, потому что я надеюсь, что это поможет вам избежать виселицы. Я, пожалуй, смогу доказать, что яд действует так быстро, что Шолто умер еще до того, как вы проникли в его комнату.

– Так и было, сэр. Я сам до смерти перепугался, когда, влезая в окно, увидел его перекошенное лицо и эту жуткую улыбочку. И я не шучу, сэр. Я, наверное, разорвал бы за это Тонгу, если бы он не удрал от меня. Поэтому-то он и потерял дубинку и почти все свои колючки. Правда, об этом он рассказал мне потом. Думаю, именно они помогли вам напасть на наш след. Хотя, как вы нас нашли, я, честно сказать, не могу понять. Да и зла за это я на вас не держу. Но странная все-таки штука получается, – с горькой улыбкой добавил Смолл. – Мне по праву принадлежит полмиллиона, а я первую половину жизни строил волнорезы на Андаманских островах, а вторую, похоже, проведу, копая канавы в Дартмуре[41]. Будь проклят тот день, когда я встретился с купцом Ахметом и узнал о сокровищах Агры, которые не принесли своим хозяевам ничего, кроме зла! Купец поплатился за них жизнью, майор Шолто из-за них провел остаток жизни в страхе, мне же теперь до конца дней своих гнуть спину на каторге.

В этот миг в крошечную каюту просунулось широкое лицо и массивные плечи Этелни Джонса.

– У вас тут прямо семейный ужин, – сказал он. – Холмс, я, пожалуй, хлебну из фляги. По-моему, мы должны поздравить друг друга. Жаль, что второго не удалось взять живым, но выбора-то у нас не было. Признайтесь, Холмс, вы все же сильно рисковали. Нам повезло, что мы их все-таки догнали.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Холмс. – Но я и в самом деле не предполагал, что «Аврора» настолько быстроходна.

– Смит говорит, что его катер один из самых быстроходных на реке, и, если бы у них был кочегар, мы бы их ни за что не догнали. Он божится, что ничего не знает о норвудском деле.

– Он говорит правду! – воскликнул наш пленник. – «Аврору» я выбрал только потому, что слышал, что ей нет равных по скорости. В свои дела мы Смита не посвящали, но заплатили ему щедро и пообещали добавить еще, когда доберемся до Грейвсенда, где должны были сесть на «Эсмеральду». Если бы все прошло гладко, мы бы уплыли на ней в Бразилию и там бы нас никто не нашел.

– Что ж, если на Смите вины нет, бояться ему нечего. Ловим мы наших клиентов быстро, но судим по справедливости, – сказал Джонс. Любопытно было наблюдать, как он постепенно входит в роль героя дня, словно это благодаря ему преступник был схвачен. По мелькнувшей на лице Холмса улыбке я понял, что слова самоуверенного инспектора его рассмешили. – Мы подплываем к мосту Воксхолл, – сказал Джонс. – Там мы вас, доктор Ватсон, высадим с ларцом. Думаю, мне не стоит говорить, что, разрешая это, я принимаю на себя очень большую ответственность. Вообще-то так делать не положено, но, как говорится, уговор дороже денег. Однако, поскольку у вас в руках будет находиться такой ценный груз, я обязан послать с вами инспектора. Вы же не пойдете пешком, верно?

– Да, я возьму кеб.

– Жаль, что нет ключа. Можно было бы сначала составить опись. А так вам придется его взламывать. Где ключ, приятель?

– На дне реки, – коротко ответил Смолл.

– Гм! Зря вы это сделали. Можете поверить, если мы сумели вас поймать, то уж сундучок ваш как-нибудь вскроем. Однако, доктор, я думаю, вы сами понимаете, что лишняя осторожность не повредит. Привезете ларец на Бейкер-стрит, мы заедем туда по пути в участок.

Меня высадили рядом с Воксхоллом вместе с широколицым общительным полицейским в качестве сопровождающего. Мы остановили кеб, и уже через четверть часа я стоял с тяжелой железной коробкой в руках на пороге дома миссис Сесил Форрестер. Служанка, открывшая дверь, сильно удивилась столь позднему гостю. Миссис Форрестер сегодня уехала, объяснила она, и вернется, скорее всего, очень не скоро, но мисс Морстен дома, в гостиной. Итак, оставив послушного полицейского в кебе, я, с ларцом под мышкой, направился в гостиную.

Мисс Морстен сидела у открытого окна, одетая во что-то белое, воздушное, с чем-то алым у шеи и на талии. Мягкий приглушенный свет лампы падал на ее милое, но очень серьезное лицо, отражался холодными металлическими искорками от роскошных тяжелых локонов. Белая рука покоилась на ручке плетеного кресла, и вся поза и вид девушки говорили о том, что ею овладела грусть. Но, едва заслышав мои шаги, мисс Морстен вскочила с кресла, и быстрая вспышка удивления и радости разлилась румянцем по ее бледным щекам.

– Я слышала, что подъехал кеб, – сказала мисс Морстен, – но решила, что это вернулась миссис Форрестер. Я никак не ожидала, что это вы. Какие новости вы привезли?

– Я привез вам нечто лучшее, чем новости, – поставив на стол ларец, торжественно и радостно сказал я, хотя в этот миг на душе у меня скреблись кошки. – Я привез вам то, что стоит всех новостей в мире. Я привез вам огромное состояние.

Она посмотрела на железный ларец.

– Так это и есть сокровище? – довольно спокойным голосом спросила мисс Морстен.

– Да, это то самое сокровище Агры. Половина его принадлежит вам, половина – Тадеушу Шолто. У вас будет по несколько сот тысяч. Только подумайте! Это десять тысяч фунтов годового дохода! В Англии найдется мало девушек богаче вас. Разве это не восхитительно?

Думаю, я несколько перестарался, изображая радость. Мисс Морстен, должно быть, заметила фальшь, потому что брови ее слегка приподнялись и она как-то по-особенному посмотрела на меня.

– Своим богатством я буду обязана вам, – сказала она.

– Нет, нет! – возразил я. – Не мне, а моему другу Шерлоку Холмсу. Я, как бы ни старался, ни за что в жизни не смог бы разгадать эту загадку, которая на какое-то время поставила в тупик даже его аналитический гений. На самом деле в самый последний момент мы их чуть не упустили.

– Доктор Ватсон, умоляю, присядьте, расскажите мне все! – воскликнула мисс Морстен.

Я вкратце пересказал ей события, происшедшие с той минуты, когда я видел ее последний раз… Описал новый метод, примененный Холмсом для поиска, рассказал о том, как была найдена «Аврора», как к нам присоединился Этелни Джонс, о вечерней вылазке на реку и о безумной ночной погоне по Темзе. Мой вдохновенный пересказ мисс Морстен слушала, приоткрыв губы и сверкая широко распахнутыми глазами. Когда я дошел до стрелы, которая чуть было не погубила кого-то из нас, девушка ужасно побледнела, словно готова была лишиться чувств.

– Ничего, – сказала она, когда я вскочил, чтобы налить ей воды. – Уже все прошло. Просто я вдруг поняла, какой ужасной опасности подвергла своих друзей.

– Все уже в прошлом, – успокоил я ее. – Да и опасности-то особой не было. Все, я больше не буду рассказывать вам о плохом, давайте теперь поговорим о приятном. Сокровище ваше, что может быть лучше? Мне разрешили привезти ларец сюда, чтобы вы были первой, кто его откроет и увидит сокровища.

– О, это будет так интересно, – сказала мисс Морстен, но особого восторга в ее голосе я не услышал. Несомненно, она просто решила, что с ее стороны было бы бестактно остаться равнодушной к тому, что добыто такой ценой.

– Какая красивая коробочка, – произнесла она, наклоняясь к ларцу. – Наверное, индийская?

– Да, работа бенаресских мастеров[42].

– А какая тяжелая! – воскликнула мисс Морстен, пытаясь приподнять ларец. – Она, наверное, немало стоит. А где ключ?

– Смолл выбросил его в Темзу, – сказал я. – Придется позаимствовать у миссис Форрестер кочергу.

На передней стенке ларца была массивная широкая застежка в форме сидящего Будды. Я просунул под нее конец кочерги и с силой надавил как на рычаг. С громким щелчком застежка отлетела в сторону. Дрожащими руками я поднял крышку, и мы застыли от изумления. Ларец был пуст!

Неудивительно, что он был таким тяжелым. Железная отделка стенок, днища и крышки была толщиной две трети дюйма. Вся конструкция имела массивный, прочный и надежный вид. Ларец явно изначально предназначался для хранения драгоценностей, но сейчас внутри него не было ни золота, ни драгоценных камней. Он был совершенно пуст.

– Сокровище пропало, – спокойно сказала мисс Морстен. Когда я услышал эти слова и до меня дошел их смысл, мне вдруг показалось, что густая тьма, окутывавшая до сих пор мое сердце, вдруг исчезла. Только сейчас, когда сокровище пропало, я начал понимать, насколько оно тяготило меня. Конечно же, это было эгоистично, низко, неправильно, но в ту секунду я не мог думать ни о чем, кроме как о том, что золотой стены, разделявшей нас, больше не существует.

– Слава Богу! – вырвалось у меня из самого сердца.

Мисс Морстен, слегка улыбнувшись, бросила на меня быстрый взгляд.

– Почему вы так говорите? – спросила она.

– Потому что теперь я снова могу мечтать о вас, – сказал я, беря ее за руку. Она не отняла ее. – Потому что я люблю вас, Мэри, так, как еще ни один мужчина не любил женщину. Потому что сокровище это, эти драгоценности сковывали мои уста. Теперь, когда их нет, я могу признаться вам, как сильно я вас люблю. И поэтому я говорю: «Слава Богу!»

– Тогда и я скажу: «Слава Богу», – прошептала она, и я привлек ее к себе. Может быть, кто-то и потерял сокровище, но я уверен, что в ту ночь я нашел богатство, ценней которого нет на всем белом свете.

Глава двенадцатая Странная история Джонатана Смолла

Полицейский, оставшийся в кебе, оказался очень терпеливым человеком, потому что безропотно дожидался меня, хотя, когда я вышел из дома миссис Форрестер, было уже очень поздно. Когда я показал ему пустой ларец, лицо его омрачилось.

– О премии можно забыть, – мрачно сказал полицейский. – Раз сокровищ нет – платить не за что. За ночную работу нам с Сэмом Брауном могло перепасть по десять фунтов.

– Мистер Тадеуш Шолто – богатый человек, – сказал я. – Он наградит вас, хоть есть сокровище, хоть нет.

Но полицейский уныло покачал головой.

– Дело плохо, – сказал он. – То же вам скажет и мистер Этелни Джонс.

Его предсказание полностью исполнилось. Когда я добрался до Бейкер-стрит и показал детективу пустой ларец, он побледнел как смерть. Холмс, заключенный и инспектор только что приехали, поскольку по дороге изменили планы и решили сначала заехать в участок. Мой друг сидел в своем кресле с обычным непроницаемым выражением лица, а Смолл расположился напротив него, закинув протез на здоровую ногу. Когда я продемонстрировал пустой ящик, он откинулся на спинку и громко рассмеялся.

– Ваших рук дело, Смолл? – со злостью спросил Этелни Джонс.

– Да. Я их так припрятал, что вам теперь ни за что их не найти! – торжествующе воскликнул наш пленник. – Это сокровище мое, и если оно не достанется мне, то не достанется никому, я уж об этом позабочусь. Вот что я вам скажу: только четыре человека во всем мире имеют на него право.

Это трое каторжников, гниющих в бараках на Андаманских островах, и я. Но я-то знаю, что ни я сам, ни они не сможем им воспользоваться, так что я действовал и от их имени. Мы всегда были связаны «знаком четырех». И я не сомневаюсь, что они поступили бы так же, как я, – выбросили сокровище в Темзу, лишь бы оно не досталось родственничкам Шолто или Морстена. То, что мы сделали с Ахметом, было сделано не ради того, чтобы обогатить их. Сокровище там же, где и ключ, там же, где и малыш Тонга. Когда я понял, что ваш катер нас догонит, я спрятал добычу в надежное место. Вам не достанется ни рупии.

– Не нужно водить нас за нос, Смолл, – строго произнес Этелни Джонс. – Если бы вы хотели выбросить сокровища в Темзу, вы бы выбросили их вместе с ларцом, так ведь намного проще.

– Мне проще выбросить – вам проще найти, – сказал Смолл, хитро поглядывая на нас. – Человеку, которому хватило ума выследить меня, хватит ума и поднять железный сундучок со дна реки. Но когда драгоценности разбросаны на расстоянии пяти миль, сделать это будет не так-то просто. Сказать по правде, я чуть не плакал, когда швырял сокровища в воду, но вы нас настигали и я чуть не сошел с ума. Хотя чего о них жалеть? Всякого я повидал на своем веку, и хорошего, и плохого, и научился понимать, что лить слезы над тем, чего уж не вернешь – последнее дело.

– Все это очень серьезно, Смолл, – сказал детектив. – Если бы вы пошли навстречу правосудию, помогли восстановить справедливость, а не посмеялись над ним таким образом, на суде вы могли бы рассчитывать на снисхождение.

– Справедливость! – рассвирепел бывший каторжник. – Какая справедливость? Кому как не нам принадлежат эти драгоценности? Разве справедливо отдавать сокровища в руки людей, которые не имеют и никогда не имели на них прав? Вы хоть знаете, как они мне достались? Двадцать лет я провел в этом испаряющем лихорадку болоте, днем работая от зари до зари в джунглях, а по ночам сидя на цепи в грязном бараке, когда кругом тучами летают малярийные комары и каждый вонючий чернокожий надсмотрщик считает своим долгом унизить белого, смотрит на тебя как на грязь под ногами. Вот как я заработал эти сокровища! А вы говорите мне о справедливости. Я не хочу, чтобы другие наслаждались тем, что досталось мне такой ценой. Пусть лучше меня повесят десять раз, пусть лучше мне в шкуру воткнут одну из стрел Тонги, но я не хочу сидеть за решеткой, зная, что кто-то другой живет во дворце и купается в деньгах, которые должны принадлежать мне. – Смолл уже не пытался выглядеть благородно-сдержанным, и эта прочувствованная речь вылетела из его уст сплошным стремительным потоком. Глаза его неистово сверкали, а наручники бряцали, когда он в ярости сжимал кулаки. Видя гнев и неистовство этого человека, я начал понимать, почему смертельный ужас охватил майора Шолто, когда он узнал, что этот калека вышел на его след.

– Вы забываете, что нам об этом ничего не известно, – невозмутимо сказал Холмс. – Вашей истории мы не слышали и поэтому не знаем, как оценивать ваши поступки.

– Что ж, вы, сэр, разговариваете со мной по-хорошему. Хоть я и понимаю, что именно благодаря вам у меня на руках эти браслеты, на вас я не в обиде. Все было честно. Если вам хочется выслушать мою историю, пожалуйста, отмалчиваться я не собираюсь. Все, что я вам расскажу, – святая правда. Каждое слово. Спасибо, поставьте стакан вот сюда, поближе ко мне, чтобы я мог дотянуться, когда в горле пересохнет.

Сам я родом из Вустершира… родился недалеко от Першора. Если вы решите туда наведаться, думаю, Смоллы до сих пор там обитают. Мне часто хотелось вернуться, посмотреть, что там к чему теперь, да только для семьи моей я всегда был как бельмо в глазу, и не думаю, что они будут страшно рады меня видеть. Все мои родственники – тихие набожные люди, мелкие фермеры. В деревне их все знали и уважали, и только я один всегда был хулиганом. Но потом, когда мне исполнилось восемнадцать, я избавил их от своего присутствия, ввязался в скверную историю из-за девушки, и от тюрьмы меня спасло лишь то, что я записался в Королевский восточнокентский полк «Баффс», который как раз должен был отправиться в Индию.

Да только солдата из меня не вышло. Едва я научился ходить строевым шагом и управляться с ружьем, как черт меня дернул сходить искупаться в Ганге. Мне повезло, что мой сержант Джон Холдер оказался в ту минуту рядом – он считался у нас одним из лучших пловцов. Как только мы с ним отплыли от берега, на меня напал крокодил. Он отхватил мне правую ногу по самое колено, да так ровно, что иной хирург позавидовал бы. От боли и потери крови я лишился чувств и наверняка бы пошел на дно, если бы Холдер не поймал меня и не оттащил к берегу. После этого я пять месяцев провалялся в госпитале, и, когда наконец смог выйти оттуда с этой деревяшкой, выяснилось, что меня по инвалидности уволили из армии и ни к какому делу я теперь не пригоден.

Вы, конечно, понимаете, что творилось у меня в душе. Мне еще не было двадцати, а я уже превратился в никому не нужного калеку. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Человеку по фамилии Эйблуайт, хозяину плантаций индиго[43], нужен был надсмотрщик для его кули[44]. Оказалось, что плантатор этот дружит с нашим полковником, который после происшествия в Ганге с участием отнесся к моей судьбе. Короче говоря, полковник посоветовал своему другу взять меня, и поскольку почти все время нужно было проводить верхом на лошади, мое увечье не могло мне помешать. Своей культей я мог крепко держаться за седло. Мне нужно было объезжать плантацию, следить за работающими людьми и сообщать начальству о лентяях. Платили мне хорошо, я обзавелся собственным домиком и начал уже подумывать о том, чтобы остаток дней своих провести там, на плантации. Мистер Эйблуайт был человеком добрым, он частенько заглядывал в мою маленькую лачугу, чтобы выкурить со мной трубку. Понимаете, там, в Индии, между белыми людьми совсем другие отношения, намного душевнее, чем здесь, на родине.

Но и тут счастье мое было недолгим. В Индии началось восстание сипаев[45]. Только что все было тихо и мирно, ни дать ни взять какой-нибудь Суррей или Кент, и вдруг вся страна превратилась в ад кромешный, двести тысяч темнокожих дьяволов словно с цепи сорвались. Но я не сомневаюсь, джентльмены, что вы и так это все знаете… Намного лучше меня, потому что по части чтения я не большой мастак. Мне известно только то, что я видел своими собственными глазами. Наша плантация находилась недалеко от города Муттра у границы Северо-западных провинций. Каждую ночь на небе горело зарево от пылающих бунгало, каждый день через нашу усадьбу шли европейцы, небольшими группами или семьями, с женами и детьми. Направлялись они в Агру, где стояли наши войска. Мистер Эйблуайт был человеком упрямым. Он вбил себе в голову, что все, что творится, не так серьезно и скоро закончится так же внезапно, как и началось. Пока страна пылала в огне, он преспокойно сидел у себя на веранде, потягивал виски и курил сигары. Я и Доусон с женой, которые занимались счетами и управляли работой на плантации, конечно, остались с ним.

Но вот однажды грянул гром. Я тогда ездил на отдаленную плантацию, поэтому возвращался домой поздно. На дне пересохшего ручья я заметил какую-то бесформенную кучу. Мне стало интересно, что это, и я подъехал поближе. Сердце похолодело у меня в груди, когда я вдруг понял, что это жена Доусона, изрубленная на куски. Шакалы и дикие собаки уже успели приложиться к ее останкам. Чуть дальше по дороге я нашел и самого Доусона. Он лежал мертвый, уткнувшись лицом в землю, с пустым револьвером в руке, а рядом валялись четверо сипаев. Я остановил лошадь и стал думать, что теперь делать, но тут заметил густой дым, поднимающийся над бунгало Эйблуайта, и языки пламени, которые начали пробиваться через крышу. Мне стало понятно, что своему хозяину я уже ничем помочь не могу и только сам лишусь жизни, если сунусь туда. С того места, где я стоял, мне хорошо были видны сотни черных демонов в красных одеждах, которые как бешеные плясали и вопили вокруг полыхающего дома. Кто-то из них заметил меня, и тут же рядом со мной просвистело несколько пуль. Тогда я повернул лошадь, что было духу поскакал через рисовое поле и поздно ночью был уже в Агре.

Но, как оказалось, и там было небезопасно. Вся страна превратилась в гудящий пчелиный улей. Выживали только те англичане, которые собирались в группы и могли с оружием в руках защитить свою территорию, остальные превратились в беспомощных беженцев. Восставших были миллионы, а нас сотни, и самое ужасное то, что против нас воевали наши же наемники, пехота, конница, артиллерия, которых мы же сами обучили и которым дали в руки оружие. Они даже трубили в горны наши военные сигналы. В Агре укрылся Третий бенгальский стрелковый полк[46], немного сикхов[47], два конных отряда и артиллерийская батарея. Из служащих и торговцев был сформирован отряд добровольцев, в него записался и я со своей деревянной ногой. В начале июля мы выступили к Шахганджу и стали теснить повстанцев, но у нас закончился порох, поэтому пришлось возвращаться в Агру. Со всех сторон к нам приходили самые тревожные вести… Да это и неудивительно, потому что если вы посмотрите на карту, то увидите, что мы находились в самом сердце восстания.

До Лакхнау больше сотни миль на восток, до Канпура почти столько же на юг. Вокруг нас была смерть, пытки и насилие.

Агра – большой город, наполненный разного рода индусами-фанатиками и безумными идолопоклонниками, наши люди легко могли затеряться на его узких петляющих улочках. Поэтому наш командир приказал перейти через реку и занять старую агрскую крепость. Не знаю, слышал или читал кто-нибудь из вас, джентльмены, об этой крепости. Это очень необычное место… самое необычное из тех, где мне приходилось бывать, а уж я, можете мне поверить, повидал на своем веку всякого. Во-первых, эта крепость просто огромна. Думаю, ее площадь – несколько акров[48]. Она как бы разбита на две части, старую и новую. Наш гарнизон, вместе с женщинами, детьми, продуктами и всем остальным разместился в новой части, однако и после этого там еще оставалось полно свободного места. Но новая часть – ничто по сравнению с размерами старой части. Однако туда никто не ходил, и жили там одни скорпионы да сороконожки. В старой части было множество огромных заброшенных залов и целый лабиринт длинных извилистых коридоров и галерей, в которых можно запросто заблудиться. Поэтому редко кто отваживался сунуть туда нос, хотя время от времени те, кому было интересно, собирались в группки и ходили там с факелами в руках.

Фасад старого форта омывает река, поэтому с той стороны мы были защищены, но на остальных стенах было много дверей, и их тоже нужно было охранять, как и, разумеется, двери старого форта, в котором располагался наш отряд. Но нас оказалось слишком мало, людей хватало только на то, чтобы дежурить по углам и управляться с пушками. Поэтому приставить надежный караул к каждой из бесчисленных дверей не было никакой возможности. Вместо этого мы организовали хорошо охраняемый форт в центре крепости, а к каждому входу поставили всего по одному белому с двумя-тремя помощниками из туземцев. Я в определенные часы должен был охранять небольшую отдаленную от остальных дверь в юго-западной стене. Мне выделили двух сикхов-пехотинцев и велели, если что-нибудь произойдет, тут же стрелять из винтовки, тогда ко мне на помощь из центрального блока сразу будет послан отряд. Но от главных сил до нашего поста было шагов двести, и чтобы добраться до нас, подмоге нужно было пройти по целому лабиринту переходов и коридоров, поэтому я очень сомневался, что, если на нас на самом деле нападут, они подоспеют вовремя.

Но как бы то ни было, я был очень горд тем, что меня сделали командиром, хоть мой отряд и состоял всего из двух человек. Ведь я сам был желторотым новобранцем, да еще и одноногим. Две ночи я простоял на посту со своими пенджабцами[49]. Звали их Магомет Сингх и Абдулла Хан. Оба они были высокими, свирепыми с виду старыми вояками, которые еще участвовали в восстании против нас у Чилианвалла. Они неплохо знали английский, да только со мной предпочитали не разговаривать. По ночам пенджабцы держались подальше от меня и болтали на своем чудном сикхском наречии. Сам я выходил за ворота и смотрел на широкую извивающуюся реку и мерцающие огни большого города. Гром барабанов и бой тамтамов, крики и завывания повстанцев, обезумевших от опиума и возбуждения, всю ночь не давали нам забыть о том, какие опасные соседи расположились на противоположном берегу реки. Каждые два часа дежурный офицер обходил с проверкой все посты.

Третья ночь моего дежурства была темной и мрачной, шел проливной дождь. Стоять час за часом у ворот в такую погоду было ужасно неприятно. Я несколько раз пытался втянуть в разговор своих сикхов, но попусту. В два часа ночи пришел дозор, и у меня ненадолго поднялось настроение. Поняв, что со своими бойцами поговорить мне не удастся, я достал из кармана трубку и положил на землю винтовку, чтобы зажечь спичку. И в ту же секунду оба сикха бросились ко мне. Один из них схватил мою винтовку и направил мне в голову, второй приставил к моему горлу огромный нож и прошептал, что, если я пошевелюсь, он перережет мне глотку.

Первая моя мысль была о том, что они в сговоре с повстанцами и что сейчас начнется штурм. Если наша дверь окажется в руках сипаев, можно не сомневаться, что крепость падет и с нашими женщинами и детьми поступят так же, как в Канпуре. Может быть, вы, джентльмены, и подумаете, что я стараюсь выставить себя героем, но клянусь, что, хоть я и чувствовал у своего горла нож, я собирался закричать, чтобы поднять тревогу, несмотря на то что понимал: это будет мой последний крик. Но тот, кто угрожал мне ножом, похоже, прочитал мои мысли, потому что, когда я уже открыл рот, шепнул: «Не шумите, крепости ничего не угрожает. На этой стороне реки нет этих собак сипаев».

В его голосе я услышал искренность, к тому же я знал, что после первого же звука он меня порешит, это было видно по его темным глазам, поэтому смолчал и стал ждать, чтобы понять, чего они хотят от меня.

«Саиб, – обратился ко мне тот, что был выше ростом и имел более свирепый вид, Абдулла Хан, – вы или будете с нами заодно, или замолчите навсегда. Дело слишком важное, поэтому мы рисковать не можем. Либо вы поклянетесь на христианском кресте, что будете с нами сердцем и душой, либо этой же ночью мы выбросим ваше тело в канаву, а сами уйдем к нашим братьям в армию повстанцев. Третьего не дано. Что вы выбираете, смерть или жизнь? Даем вам три минуты на размышления, потому что время дорого и все нужно сделать до того, как вернется дозор». – «Как же мне решать? – проговорил я. – Вы же даже не рассказали, чего от меня хотите. Но только я могу сразу вам сказать, что, если вы что-то задумали против форта, лучше режьте меня сразу, и дело с концом». – «Форт тут ни при чем, – сказал Абдулла Хан. – Мы хотим предложить вам то, за чем ваши соотечественники пришли в нашу страну: богатство. Вы можете разбогатеть. Если этой ночью вы присоединитесь к нам, мы поклянемся вам на обнаженном кинжале и произнесем тройную клятву, которую ни один сикх еще не нарушал, что вы получите свою долю. Четверть сокровищ будет ваша. Все честно». – «Сокровище? – сказал я тогда. – Разбогатеть я хочу не меньше вашего, только расскажите, как это сделать». – «Так вы клянетесь могилой отца, честью матери и крестом вашей веры, что не поднимите на нас руки и не предадите нас ни сейчас, ни в будущем?» – спросил Абдулла Хан. – «Клянусь, – ответил я, – но только если форту ничего не угрожает». – «Тогда и мы клянемся, что вы получите четвертую часть сокровищ». – «Но нас же трое». – «Нет. Дост Акбар тоже должен получить свою долю. Пока будем ждать, я расскажу вам все. Магомет Сингх, встань у ворот; когда те, кого мы ждем, появятся, дашь нам знать. Я открою вам эту тайну, потому что знаю, что вы белый, а белые своих клятв не нарушают. Если бы вы были индусом, хоть бы вы и клялись всеми своими лживыми богами, ваша кровь сейчас была бы на этом кинжале, а тело – в реке. Но сикхи хорошо знают англичан, а англичане хорошо знают сикхов. Слушайте же, что я расскажу.

В северных провинциях живет раджа, он очень богат, хотя его земли невелики. Многое досталось ему от отца, но еще больше он скопил сам, потому что живет он тихо и больше любит копить золото, чем тратить. Когда началось восстание, раджа остался верен и льву, и тигру… Не пошел ни против сипаев, ни против англичан. Но вскоре он решил, что дни белых в Индии сочтены, потому что отовсюду до него доходили вести о том, что по всей стране англичан убивают и преследуют. Однако раджа был осторожным человеком, поэтому сделал так, чтобы при любом исходе хотя бы половина его богатств осталась у него. Золото и серебро он спрятал в подвалах своего дворца, а самые дорогие камни и лучшие жемчужины сложил в железный ларец и вручил верному слуге, чтобы тот под видом купца пронес их в Агру, где они должны были храниться до тех пор, пока в стране снова не наступит спокойствие. Так что, если бы победили повстанцы, раджа остался бы при своих деньгах, а если бы верх взяли англичане, у него сохранились бы драгоценности. Итак, разделив свои богатства, он примкнул к сипаям, потому что они тогда уже подошли к границам его земель. Заметьте, саиб, что все его состояние перешло в руки преданных ему людей.

Его прикидывающийся торговцем слуга, которого зовут Ахмет, сейчас находится в Агре, но он хочет попасть в форт. У него есть помощник, мой молочный брат Дост Акбар, который знает его тайну. Дост Акбар обещал Ахмету сегодня ночью показать путь к форту, и выведет он его к нашей двери. Скоро они придут сюда и мы с Магометом Сингхом их встретим. Место это уединенное, кроме нас никто не знает, что он должен сюда прийти. Мир больше не услышит о купце Ахмете, а сокровища раджи будут разделены между нами. Что вы на это скажете, саиб?»

В Вустершире жизнь человека считается священной и неприкосновенной, но когда вокруг тебя огонь и кровь и ты видишь смерть на каждом углу, все воспринимается по-другому. Мне было совершенно наплевать, будет ли Ахмет жить или умрет, но когда я понял, что могу разбогатеть, сердце мое взволнованно заколотилось. Я подумал о том, как заживу с такими богатствами в Англии и как удивятся мои родственнички, когда я вернусь домой с полными карманами золотых монет. В общем, я уже решил присоединиться к ним, но Аблулле Хану, должно быть, показалось, что я все еще сомневаюсь, поэтому он продолжал увещевать.

«Подумайте, саиб, – сказал он, – если об этом человеке узнает наш командир, его повесят или расстреляют, а сокровища пойдут правительству и никому из нас не достанется ни рупии. Но, раз он попадет к нам в руки, почему бы нам не оставить богатства себе? Драгоценностям будет у нас ничуть не хуже, чем в государственной казне. Все мы станем богачами и большими господами. О том, что здесь произойдет, никто и никогда не узнает, потому что здесь, кроме нас, никого нет. Глупо не воспользоваться такой удачей. Решайте же, саиб, с нами ли вы, или мы поступим с вами, как с врагом». – «Я весь ваш», – ответил я. – «Хорошо, – сказал тогда Абдулла Хан и вернул мне винтовку. – Видите, мы доверяем вам, потому что знаем, что вы, так же как и мы, не нарушите слова. Теперь нам остается только дождаться моего брата с купцом». – «Брат знает о вашем плане?» – спросил я. – «Он сам его придумал. А теперь пойдем к Магомету Сингху, будем ждать там».

Ливень не прекращался, потому что уже начался сезон дождей. Небо заволокло коричневыми тяжелыми тучами, было очень темно. Перед нашей дверью проходил глубокий полузатопленный ров, но вода в некоторых местах пересохла, поэтому его легко можно было перейти. Странное было ощущение – стоять бок о бок с двумя дикими пенджабцами под проливным дождем и дожидаться человека, который шел навстречу своей смерти.

Внезапно с другой стороны рва глаза мои уловили проблеск прикрытого фонаря. Потом свет затерялся между кочками, но через какое-то время показался снова. Он медленно приближался к нам.

«Это они!» – воскликнул я. – «Встретите его как положено, саиб, – прошептал Абдулла. – Он не должен ничего заподозрить. Пошлете нас проводить его внутрь, а сами останетесь здесь. Мы все сделаем сами. Фонарь держите наготове, чтобы мы точно знали, что это те, кого мы ждем».

Огонек иногда останавливался, но потом снова начинал приближаться, и вот наконец я смог разглядеть у противоположного края рва две темные фигуры. Я подождал, пока они спустятся вниз по крутому берегу, пройдут по жирной грязи и начнут подниматься к воротам, потом, как положено, строго крикнул: «Кто идет?» – «Друзья», – раздался ответ. Я открыл фонарь и направил на них луч. Первым шел здоровенный сикх с черной бородой почти до кушака. Таких высоких людей я до сих пор видел только в балагане. Второй был низеньким толстым человечком с большим животом и огромным желтым тюрбаном на голове. В руках он держал какой-то тяжелый предмет, завернутый в большой платок. Толстяк весь трясся от страха, руки его ходили ходуном, как у больного лихорадкой, к тому же он постоянно оборачивался то направо, то налево. Глазки у него поблескивали, как у мыши, которая выбралась из своей норки. При мысли о том, что его нужно будет убить, мне стало не по себе, но тут я подумал о сокровищах, и сердце у меня стало твердым как камень. Увидев мое белое лицо, толстяк радостно вскрикнул и подбежал ко мне.

«Защитите, саиб! – задыхаясь, взмолился он. – Защитите бедного купца Ахмета. Я прошел через всю Раджпутану[50], чтобы укрыться в крепости Агры. Меня грабили, избивали и унижали за то, что я был другом англичан. Будь благословенна эта ночь, когда я снова оказался в безопасности… Вместе со своими скромными пожитками». – «Что у вас в свертке?» – спросил я. – «Железная коробка, – ответил он, – в ней кое-какие семейные реликвии, которые особой цены не имеют, но дороги мне. Мне было бы жалко их потерять. Но я не беден и награжу вас, молодой саиб, и вашего начальника, если он согласится приютить меня в крепости».

Мне все трудней было разговаривать с этим человеком. Чем дольше я смотрел на его толстые трясущиеся щеки и полные страха глаза, тем больнее мне было думать о том, что сейчас мы хладнокровно убьем его. Нужно было кончать с этим как можно скорее.

«Отведите его на главный пост», – сказал я.

Мои сикхи встали по бокам, великан – сзади, и таким порядком они ушли в темноту коридора. Несчастный купец был обречен. Я остался стоять у ворот с фонарем в руках.

Мне было слышно, как они маршировали по пустому коридору, но вдруг шаги стихли, послышались голоса, шум драки, удары. В следующую секунду я к своему ужасу услышал топот бегущих ног и громкое дыхание. Кто-то мчался обратно в мою сторону. Я направил луч фонаря в глубину длинного прямого коридора и увидел толстяка с залитым кровью лицом. Он со всех ног бежал к выходу. Огромными прыжками, как тигр, за ним мчался чернобородый сикх-великан, в руке которого блестел нож. Никогда еще я не видел, чтобы человек бегал так быстро, как этот маленький торговец. Он далеко обогнал сикха, и я понимал, что, если ему удастся выскочить за дверь и пробежать мимо меня, он спасется. Мне тогда всей душой захотелось помочь ему, но снова мысль о сокровищах ожесточила мое сердце. Когда толстяк подбежал ко мне, я сунул ему под ноги свою винтовку. Он кубарем полетел на землю, перекувыркнувшись два раза, как подстреленный кролик. Не успел толстяк встать, как к нему подоспел сикх и два раза ударил его ножом в бок. Бедняга не издал ни звука и даже не дернулся, просто остался лежать там, куда упал. Думаю, он сломал себе шею, когда падал. Видите, джентльмены, я держу свое слово, рассказываю абсолютно все, ничего не скрывая.

Смолл замолчал и потянулся скованными руками к стакану виски с содовой, который поставил рядом с ним Холмс. Я, честно говоря, уже испытывал ужас перед этим человеком, и причиной этому было не столько его леденящее душу повествование, сколько то, как спокойно и обыденно рассказывал он об этих страшных событиях. Какое бы наказание ни ждало его, на мою жалость Смолл мог не рассчитывать. Шерлок Холмс и Джонс сидели, сложив руки на коленях, и с интересом внимали рассказу, на их лицах было написано отвращение. Смолл, должно быть, тоже это заметил, потому что когда он заговорил снова, в голосе его послышался вызов.

– Конечно, дело это скверное, – сказал он, – только хотел бы я знать, кто на моем месте поступил бы иначе, зная, что за твое благородство тебе же перережут глотку. К тому же после того, как толстяк вошел в форт, вопрос стоял так: или он, или я. Если бы ему удалось спастись, все дело вышло бы наружу, меня бы отдали под трибунал и расстреляли. В такие времена рассчитывать на снисходительность не приходится.

– Продолжайте рассказ, – коротко велел Холмс.

– Мы занесли его внутрь, Абдулла, Акбар и я. Хоть торговец и был очень маленького роста, мы его еле подняли. Магомет Сингх остался охранять дверь. Ахмета мы отнесли в то место, которое сикхи приготовили заранее, в глубине здания, там, где одна из галерей выходит в огромный пустой зал с разваливающимися кирпичными стенами. Земляной пол в одном углу там просел, и в эту могилу мы и опустили тело купца. Засыпав его сверху камнями, мы пошли назад к сокровищам.

Ларец все еще лежал в пустом коридоре, там, где на толстяка напали первый раз. Это был тот самый ларец, который сейчас стоит открытым на вашем столе. Ключ был привязан шелковым шнурком к резной ручке на крышке. Мы открыли ларец, и при свете фонаря увидели такие сокровища, о которых я читал и мечтал у себя в Першоре, когда был еще совсем маленьким. На драгоценные камни невозможно было смотреть – так ярко они сверкали. Когда глаза немного привыкли, мы высыпали сокровища из ларца и пересчитали. Там было сто сорок три алмаза чистейшей воды, в том числе и алмаз, который, если я не ошибаюсь, называется «Великий Могол»[51] и считается вторым по величине из всех существующих. Кроме того, там было девяносто семь прекрасных изумрудов и сто семьдесят рубинов, но среди них были и небольшие. Еще мы насчитали сорок карбункулов, двести десять сапфиров, шестьдесят один агат. Там была также целая куча бериллов, ониксов, кошачьего глаза, бирюзы и других камней, названий которых я в то время еще не знал. Сейчас-то о камнях я знаю побольше. Помимо этого там лежало почти три сотни очень неплохих жемчужин, двенадцать из них были вставлены в золотую диадему. Кстати, когда ларец снова попал мне в руки, ее там не оказалось.

Пересчитав все сокровища, мы сложили их обратно в сундучок и отнесли его к воротам, чтобы показать Магомету Сингху. Потом мы еще раз торжественно повторили клятву никогда не предавать друг друга и верно хранить свою тайну и решили до поры до времени спрятать сокровища в укромном месте, чтобы разделить их между собой, когда в стране станет поспокойнее. Уносить драгоценности сразу не было смысла, потому что, если бы кто-нибудь увидел у нас такие камушки, сразу возникли бы подозрения, да и прятать их в новом форте было просто негде. Поэтому мы отнесли ларец в тот же коридор, где похоронили тело, там, из стены, которая лучше всего сохранилась, вытащили несколько кирпичей, образовавшуюся нишу углубили, спрятали туда наши сокровища и снова заложили стену. Место мы хорошо запомнили, и на следующий день я нарисовал четыре одинаковых плана для каждого из нас. Внизу я пририсовал «знак четырех», потому что мы дали друг другу клятву, что будем всегда действовать сообща, чтобы ни у кого не было преимущества. Я и сейчас могу положить руку на сердце и поклясться, что сдержал данное тогда слово.

Что ж, джентльмены, думаю, мне незачем вам рассказывать, чем закончилось восстание сипаев. После того как Уилсон взял Дели, а сэр Колин освободил Лакхнау, хребет повстанческого движения был сломлен. В Индию вошли дополнительные войска, и Нана Сагиб дал деру из страны. Летучие отряды полковника Грейтхеда подошли к Агре и вышибли из нее мятежников. В стране снова воцарился мир, и мы уже начали подумывать, что пришло время делить добычу, но тут все наши надежды рухнули. Нас, всех четверых, арестовали за убийство Ахмета.

Все случилось так. Раджа доверил свои сокровища Ахмету, потому что знал, что это преданный человек. Но на востоке люди недоверчивы. Что бы вы думали? Раджа послал второго, еще более надежного человека, чтобы он следил за первым. Ему дано было указание не выпускать Ахмета из виду ни при каких обстоятельствах и тенью следовать за ним, куда бы он ни направился. Той ночью соглядатай, оказывается, тоже пришел следом за купцом к форту и, естественно, видел, как тот вошел в ворота. Понятное дело, он решил, что Ахмет благополучно укрылся в крепости, и на следующий день явился туда сам. Однако никаких следов своего подопечного он там не нашел. Это показалось ему настолько странным, что он рассказал об этом сержанту охраны, а тот донес обо всем начальнику. Тут же был организован поисковый отряд и тело торговца нашли. Получилось так, что как раз тогда, когда мы решили, что все закончилось благополучно, нас схватили и судили за убийство… Троих из нас за то, что мы тогда дежурили у той двери, а четвертого потому, что он пришел в крепость вместе с убитым. На суде о сокровищах не было произнесено ни слова, потому что раджа был свергнут и изгнан из страны и никому до его тайн не было дела. Но убийство есть убийство. Все понимали, что это сделали мы. Троих сикхов пожизненно отправили на каторгу, а я получил смертный приговор, который потом заменили на такой же, как у остальных.

Мы оказались в довольно странном положении. Все мы четверо обречены были гнить на каторге, не имея ни малейшей надежды когда-нибудь освободиться, но при этом нам была известна такая тайна, которая позволила бы всем нам жить во дворцах и купаться в роскоши, если бы только удалось ею воспользоваться. Было невыносимо каждый день терпеть издевательства надсмотрщиков, питаться рисом и водой, зная, что на воле тебя ждет несметное богатство, только руку протяни. Знаете, от этого легко можно было сойти с ума, но я всегда был упрямым парнем, поэтому решил, что не буду терять надежды до последнего.

И счастье улыбнулось мне. Из Агры меня перевели в Мадрас, а оттуда на Андаманские острова, в Порт-Блэр. Белых каторжников там очень мало. С самого начала я вел себя тихо и смирно и скоро оказался на особом положении. В Хоуптауне мне даже выделили отдельное жилье, хижину на склоне горы Харриет, так что у меня появилось время, когда я был предоставлен самому себе. Место это ужасное, зараженное лихорадкой, к тому же наше небольшое поселение со всех сторон окружали деревни диких местных обитателей-людоедов, которые при каждой встрече осыпали нас своими отравленными колючками. Без работы мы не сидели, приходилось копать землю, рыть канавы, сажать батат и выполнять еще уйму других дел, в общем, днем не отдыхал никто, но по вечерам у нас бывало свободное время. Среди прочего я научился готовить лекарства для нашего лекаря и даже перенял у него кое-какие знания. Все это время я ждал случая сбежать. Но от острова до ближайшей земли сотни миль и ветер в тех морях очень слабый или его вообще нет, поэтому шансов на спасение практически не было.

Хирург наш, доктор Сомертон, был веселым и общительным молодым человеком. Другие офицеры собирались у него по вечерам, чтобы поиграть в карты. Приемная доктора, в которой я готовил лекарства, находилась в его же доме рядом с гостиной. В стене между ними было небольшое окошко. Частенько, когда мне становилось совсем невмоготу, я тушил свет в приемной и смотрел, как они играют в соседней комнате, слушал их разговоры. Я сам люблю переброситься в картишки, так что наблюдать за игрой для меня было почти то же самое, что играть самому. Играли обычно майор Шолто, капитан Морстен, лейтенант Бромли Браун, который командовал отрядом туземцев-наемников, сам хирург и двое-трое человек из тюремного начальства, бывалые картежники, которые играли хитро и никогда не шли на риск. В общем, компания подобралась теплая.

Скоро я обратил внимание на то, что проигрывают всегда военные, а гражданские побеждают. Заметьте, я не говорю, что кто-то жульничал, просто эти тюремные крысы на Андаманах ничем другим не занимались, кроме как играли в карты, поэтому уже давно досконально выучили приемы друг друга. Остальные игроки за картами просто коротали время и ходили не думая. С каждой ночью военные проигрывали все больше, и чем меньше денег у них оставалось в карманах, тем сильнее им хотелось отыграться. Больше всего усердствовал майор Шолто. Сначала он платил банкнотами и золотом, потом стал писать долговые расписки, причем на немалые суммы. Иногда ему удавалось немного выиграть, и тогда он просто расцветал, но затем неизменно проигрывал и намного больше прежнего. После таких случаев он весь день ходил мрачнее тучи и не выпускал из рук бутылку.

Однажды вечером майор проигрался даже больше обычного. Я сидел у себя в хижине, когда на дороге услышал чьи-то голоса. Оказалось, что это Шолто вместе с капитаном Морстеном возвращались домой. Оба были порядком пьяны. Эти двое были близкими друзьями, не разлей вода, и всегда держались вместе. Майор сокрушался из-за своего проигрыша.

«Все кончено, Морстен, – говорил он, когда они проходили мимо моей хижины. – Мне придется подать в отставку. Я пропал». – «Да не бери в голову, старина! – сказал Морстен и хлопнул друга по плечу. – Я и сам продулся в пух и прах, но я же не…»

Это все, что я услышал, но этого было достаточно, чтобы я задумался.

Через пару дней, когда майор Шолто прогуливался по берегу, я подошел к нему.

«Я бы хотел спросить у вас совета, майор», – сказал я. – «В чем дело, Смолл?» – поинтересовался он, вынимая изо рта сигару. – «Хочу спросить вас, сэр, – сказал я, – кому следует отдать спрятанное сокровище. Мне известно, где лежат драгоценности на полмиллиона, но, поскольку сам я воспользоваться ими не могу, я тут подумал, что, может быть, будет лучше сдать их властям, вдруг мне за это укоротят срок». – «Полмиллиона?!» – воскликнул Шолто и с подозрением впился в меня взглядом. – «Да, сэр… В драгоценных камнях и жемчуге. И самое интересное то, что истинный владелец богатств объявлен вне закона и поэтому не может получить их обратно, так что первый, кто их найдет, имеет на них полное право». – «Нужно сдать их в государственную казну, – неуверенно, с запинкой произнес Шолто. – В казну».

Но по его лицу я понял, что он уже попался на крючок.

«Значит, вы думаете, сэр, что нужно все рассказать генерал-губернатору?» – с невинным видом поинтересовался я. – «Послушайте, Смолл, во-первых, вы не должны пороть горячку, чтобы потом не пожалеть. Будет лучше, если сначала вы все расскажете мне».

Я поведал ему свою историю, но с некоторыми изменениями, чтобы он не догадался, где все это происходило. Когда я закончил, майор какое-то время стоял неподвижно и молчал, только губы его немного подрагивали, должно быть, Шолто никак не мог решить, как же ему поступить.

«Это очень серьезное дело, Смолл, – наконец заговорил он. – Никому об этом ни слова. Скоро я сам к вам приду».

Через два дня посреди ночи он со своим приятелем капитаном Морстеном заявился ко мне в хижину. С собой у них был фонарь.

«Смолл, я хочу, чтобы капитан Морстен услышал вашу историю от вас», – сказал Шолто.

Я повторил рассказ слово в слово.

«По-моему, похоже на правду, – сказал Шолто своему другу. – Пожалуй, ему можно верить».

Капитан Морстен кивнул.

«Послушайте-ка, Смолл, – произнес тогда майор. – Мы с другом обсудили это дело и пришли к выводу, что тайна ваша все-таки не имеет государственного значения. Это ваше личное дело. Вы, конечно, можете поступать, как вам заблагорассудится. Вопрос стоит так: что вы хотите в обмен на информацию? Мы бы, по крайней мере, могли помочь вам придумать, как распорядиться этими сокровищами». – Он старался говорить спокойно и безразлично, да только глаза у него прямо светились от возбуждения и жадности. – «Ну что же, джентльмены, – ответил я, тоже стараясь не выдать волнения, которое охватило меня, – человек в моем положении может хотеть только одного. Я хочу, чтобы вы помогли выйти на свободу мне и трем моим друзьям. Мы возьмем вас в долю и пятую часть сокровищ отдадим вам». – «Хм! – задумался Шолто. – Пятая часть. Звучит не очень-то заманчиво». – «Каждому из вас достанется по пятьдесят тысяч», – сказал я. – «Но как же мы сможем освободить вас? Вы прекрасно знаете, что это невозможно». – «Вовсе нет, – ответил я. – Я продумал все до последней мелочи. Единственное, что мешает нам сбежать, это то, что у нас нет надежной лодки и провизии, которой хватило бы на такое долгое путешествие. Но в Калькутте или Мадрасе полно небольших яхт и яликов, которые отлично подходят для наших целей. Пригоните сюда яхту, мы найдем способ попасть на ее борт под покровом ночи, чтобы никто нас не заметил, и, когда вы высадите нас в любой точке индийского побережья, будем считать, что свою часть сделки вы выполнили». – «Если бы вы были один…» – сказал Шолто. – «Либо все, либо никто, – отрезал я. – Мы дали друг другу клятву всегда действовать вместе». – «Видите, Морстен, – сказал майор. – Смолл – человек слова. Друзей он не предает. По-моему, мы можем ему верить». – «Грязное это дело, – ответил на это капитан. – Хотя, как вы правильно говорите, имея такие деньги, нам не придется увольняться». – «Что ж, Смолл, – снова обратился ко мне майор, – думаю, стоит рискнуть. Но сначала, разумеется, мы должны будем убедиться, что все рассказанное вами – правда. Скажите, где спрятан ларец, я возьму увольнительную и на провиантском судне, которое приходит на остров каждый месяц, отправлюсь в Индию, чтобы все проверить». – «Не гоните лошадей. – Чем больше он распалялся, тем спокойнее становился я. – Мне нужно посоветоваться с друзьями. Я же вам говорил, что мы все решаем сообща». – «Бросьте! – воскликнул он. – Какое отношение имеют трое темнокожих к нашему соглашению?» – «Хоть темных, хоть светлых, хоть синих, – сказал я, – они мои друзья, и мы все решаем вчетвером».

Короче говоря, мы снова встретились, но на этот раз я был с Магометом Сингхом, Абдуллой Ханом и Достом Акбаром. Мы еще раз все обсудили и наконец пришли к соглашению. Мы должны были передать офицерам план агрской крепости и указать место в стене, где спрятаны сокровища. Майор Шолто должен был отправиться в Индию, чтобы проверить наш рассказ. Мы договорились, что если он найдет ларец, то оставит его на месте и пошлет на Ратленд яхту с провизией.

Мы уплывем на ней с острова, после чего он вернется на службу. Потом капитан Морстен возьмет увольнительную и встретится с нами в Агре. Там мы окончательно разделим сокровища, и он заберет с собой их общую долю. Договор наш был скреплен самыми священными клятвами, которые только можно себе представить. Всю ночь я просидел с бумагой и чернилами, и к утру были готовы две карты, подписанные «знаком четырех»… То есть Абдуллой, Акбаром, Магометом и мною.

Что ж, джентльмены, мой длинный рассказ вас уже утомил, а я знаю, как моему другу мистеру Джонсу не терпится упечь меня за решетку. Я постараюсь вас долго не задерживать. Этот негодяй Шолто уплыл в Индию, но на остров он так и не вернулся. Вскоре после этого капитан Морстен показывал мне список пассажиров одного почтового судна, в котором значилось его имя. У майора умер дядя, который оставил ему приличное состояние, поэтому он уволился из армии и уехал в Англию, предав и нас, и своего друга. Потом Морстен ездил в Агру, но, как мы и думали, сокровища исчезли из тайника. Этот подлец Шолто украл их, не выполнив ни одного из условий договора. С того дня у меня осталось лишь одно желание – отомстить. Я думал об этом днем и видел в снах по ночам. Месть для меня превратилась в непреодолимую всепоглощающую страсть. Мне было наплевать на закон, на то, что меня могут повесить. Сбежать с острова, выследить Шолто, вцепиться ему в глотку – вот все, о чем я думал. Даже сокровища Агры теперь волновали меня меньше, чем жажда мести.

Я много раз в жизни принимал решения, и все, что я задумывал, всегда сбывалось. Но миновали годы, прежде чем пришло мое время. Я уже упоминал, что научился кое-чему по медицинской части. Однажды, когда доктор Сомертон лежал с приступом малярии, группа каторжников подобрала в джунглях маленького больного островитянина. Он был очень слаб и ушел от своих, чтобы умереть в одиночестве. Хоть он и был злобный, как змееныш, я взялся за его лечение, и через пару месяцев он почти выздоровел и снова мог ходить. Туземец очень привязался ко мне, даже не захотел возвращаться в джунгли и все время вертелся у моей хижины. Я выучил несколько слов на его языке, и после этого он стал почитать меня еще больше.

Тонга – так его звали – был прекрасным лодочником, у него даже было собственное большое и вместительное каноэ. Осознав, что он предан мне всей душой и готов пойти на все, лишь бы услужить мне, я увидел в этом свой шанс на спасение. Мы с ним договорились, что ночью он приплывет на своем каноэ к старому причалу, которым давно не пользуются и который поэтому не охраняется, и там будет ждать меня. Я дал ему указания взять с собой несколько бутылей из высушенных тыкв с водой, побольше ямса, запастись бататом и кокосовыми орехами.

Бедный маленький Тонга, он был верным другом. В назначенную ночь он пригнал свою лодку к старому причалу. Но случилось так, что как раз в ту минуту там оказался один из надсмотрщиков, жестокий Паштан, который очень меня не любил и не упускал случая поиздеваться надо мной, унизить. Я давно хотел ему отомстить, и тут мне подвернулся удобный случай. Словно сама судьба свела нас, чтобы я мог покинуть этот остров налегке, расплатившись с долгами. Паштан стоял на берегу спиной ко мне, его карабин висел у него на плече. Я поискал под ногами камень, которым можно было бы вышибить ему мозги, но ничего подходящего не нашел. Потом мне в голову пришла неожиданная мысль. До меня вдруг дошло, что можно использовать в качестве оружия. Я сел и отстегнул свою деревянную ногу, потом встал и в три длинных прыжка подскочил к нему. Паштан, правда, успел сдернуть с плеча и вскинуть карабин, но я ударил первый. И сил не пожалел, так что вся передняя часть его черепа ушла вглубь. Вот, видите, на том месте, которым я его приложил, осталась трещина. Мы с ним вместе упали, потому что я не смог удержать равновесие, но когда я поднялся, он остался лежать неподвижно. Потом я залез в лодку, и через час мы с Тонгой были уже далеко от острова.

Тонга взял с собой не только еду, но и все свои пожитки, свое оружие и своих богов. Среди прочего у него было длинное бамбуковое копье и кое-какие циновки из листьев кокосовой пальмы, из них я соорудил что-то вроде мачты с парусом.

Десять дней море швыряло нашу лодку, как щепку, но мы держались и надеялись на удачу. На одиннадцатый день нас подобрало торговое судно, идущее из Сингапура в Джидду[52], на котором плыли малайские паломники. Это была разношерстная компания, но они обладали одним очень хорошим свойством: им не было ни до кого дела и никто не задавал нам вопросов. Поэтому мы с Тонгой смогли затеряться в толпе.

Если я начну рассказывать вам обо всех приключениях, которые пришлось пережить нам с Тонгой, спасибо вы мне не скажете, потому что просидите здесь до следующего вечера. Мы скитались по всему миру, но всегда что-то мешало нам попасть в Лондон. Только я ни на секунду не забывал о своей цели. Шолто снился мне по ночам. Сотни раз я убивал его во сне. Наконец, года три или четыре назад, мы попали в Англию. Узнать, где живет Шолто, было несложно, но мне нужно было выяснить, пустил ли он сокровища в оборот или все еще хранит их у себя. Я сдружился с одним человеком, который мог мне помочь… Имени его я называть не буду, потому что не хочу, чтобы еще кто-нибудь, кроме меня, отправился за решетку. Скоро я узнал, что драгоценности все еще у Шолто. Тогда я попытался добраться до него, но он оказался хитрой собакой. Его постоянно охраняли профессиональные боксеры, к тому же с ним рядом всегда были его сыновья и китматгар.

Но однажды я услышал, что он умирает. Я сразу же бросился к его дому, обезумев от мысли, что не смогу своими руками прикончить эту гадину. Пробравшись в сад, я заглянул в его окно и увидел, что Шолто лежит в кровати, а по бокам стоят его сыновья. Я уже готов был вломиться в комнату и попытаться справиться со всеми тремя, но как только он увидел меня, челюсть его отвисла, и я понял, что он умер.

Той же ночью я все-таки проник в комнату Шолто и перерыл все его бумаги, надеясь найти хоть какое-нибудь указание на то, где он спрятал наши сокровища, но ничего не обнаружил. Честно говоря, я тогда рассвирепел, но делать было нечего, нужно было уходить. И тут мне в голову пришла мысль, что если я когда-нибудь встречусь со своими друзьями-сикхами, им приятно будет узнать, что я оставил какой-то знак нашей ненависти. Поэтому я нарисовал наш «знак четырех», такой же, как на нашей карте, и приколол бумажку Шолто на грудь. Он и в могиле должен помнить о тех, кого обманул и ограбил.

Все это время я жил тем, что показывал бедного Тонгу на ярмарках, выдавая его за чернокожего каннибала. Он ел сырое мясо и танцевал свои воинственные пляски, так что к вечеру у нас собиралась полная шляпа монет. Я по-прежнему следил за тем, что творится в Пондичерри-лодж. Несколько лет там ничего интересного не происходило, кроме того, что сыновья Шолто продолжали искать сокровища. Но наконец случилось то, чего мы так долго ждали: они нашли ларец с драгоценностями. Он был спрятан под самой крышей здания, на чердаке над химической лабораторией мистера Бартоломью Шолто. Я тут же прибыл на место. Но как я на своей деревяшке мог забраться наверх? Однако я знал о люке на крыше и мне было известно, когда мистер Шолто ужинает. И тогда я подумал, что мне поможет Тонга. Я привел его с собой, обмотал длинной веревкой и отправил на крышу. Лазает он как кошка, поэтому ему ничего не стоило добраться до люка. Но, к сожалению, оказалось, что Бартоломью Шолто в тот день задержался у себя в лаборатории, что и стоило ему жизни. Тонга подумал, что, убив его, сделал что-то очень хорошее, потому что, когда я влез в окно, сидел гордый, как павлин. Ох и удивился он, когда я хлестнул его концом веревки и обозвал маленьким кровожадным дьяволом. Ларец я спустил на веревке вниз, потом по той же веревке соскользнул сам, не забыв оставить на столе «знак четырех», чтобы показать, что драгоценности вернулись к тем, кто, по крайней мере, имеет на них больше всего прав. Потом Тонга смотал веревку, закрыл окно и ушел из комнаты тем же путем, которым проник в нее.

Не знаю, что еще мне вам рассказать, джентльмены. Когда-то я случайно услышал, как один лодочник хвалил за быстроходность «Аврору», катер, принадлежащий Смиту, и решил, что такая посудина может нам пригодиться, когда мы будем сматывать удочки. Я познакомился со стариком Смитом и пообещал ему хорошо заплатить, если он вовремя доставит нас на наш корабль. Он, конечно, догадывался, что участвует в каком-то темном деле, но вопросов не задавал. Все, что я вам рассказал, – истинная правда, и уж поверьте, говорю я это не для того, чтобы вас развлечь. Просто я понимаю: в моем положении лучше всего играть в открытую, пусть все знают, как подло обошелся со мной майор Шолто и что в смерти его сына я не виноват.

– Очень занимательная история, – заметил Шерлок Холмс. – Достойное окончание этого интереснейшего дела. Из последней части вашего рассказа я не узнал ничего нового, кроме того, что вы принесли с собой собственную веревку. Этого я не знал. Кстати, я думал, что Тонга потерял все свои шипы, но на катере он все-таки в нас выстрелил.

– Он потерял все шипы, кроме того, который был в его трубке, сэр.

– Ах да, разумеется, – сказал Холмс. – Об этом я не подумал.

– Хотите еще что-нибудь спросить? – любезно поинтересовался пленник.

– Думаю, что нет. Спасибо, – ответил мой друг.

– Ну что же, Холмс, – сказал Этелни Джонс. – Я, конечно, обещал во всем слушаться вас, и все мы знаем, какой вы знаток по части преступлений, но долг есть долг. Я и так уже слишком далеко зашел, ублажая вас и вашего друга. Мне будет намного спокойней, когда наш любитель поговорить будет сидеть в камере под замком. Кеб все еще ждет, и внизу стоят двое полицейских. Я очень благодарен вам обоим за помощь. Конечно же, вы будете нужны на суде. Всего доброго.

– До свидания, джентльмены, – попрощался и Джонатан Смолл.

– Смолл, идите первым, – выходя из нашей комнаты, с опаской в голосе сказал Этелни Джонс. – Я не хочу, чтобы вы огрели меня своей деревяшкой по голове, как того господина на Андаманских островах.


– Что ж, вот и закончилось наше небольшое приключение, – сказал я, после того, как мы некоторое время молча курили. – Боюсь, что это может оказаться последним делом, в котором я имел возможность изучать ваши методы работы. Мисс Морстен оказала мне честь, согласившись стать моей женой.

Холмс издал тягостный стон.

– Этого я и боялся, – с болью в голосе сказал он. – Извините, но я не могу вас поздравить.

Это меня несколько задело.

– Вы не одобряете мой выбор? – настороженно спросил я.

– Нет, что вы? По-моему, мисс Морстен – очаровательная девушка, к тому же она оказала нам неоценимую услугу в работе над этим делом. У нее явный талант в этой области, вспомните, что из всех бумаг отца она обратила внимание именно на план крепости в Агре. Но любовь относится к области чувств, а все чувственное противостоит холодному разуму, который я ставлю превыше всего. Сам я, пока буду находиться в здравом уме, никогда не женюсь.

– А я надеюсь, – рассмеялся я, – что мой рассудок все же вынесет подобное испытание. Но вы выглядите уставшим.

– Да, предстоящее бездействие уже начинает сказываться на мне. Следующую неделю я буду как выжатый лимон.

– Странно, – сказал я, – как все признаки того, что у другого человека я бы назвал ленью, в вас сочетаются с периодами бурной деятельности и всплесками активности.

– Да, – ответил Холмс. – Во мне живут великий лентяй и неугомонный трудяга. Я часто вспоминаю строки старика Гете: «Schade dass die Natur nur EINEN Menschen aus Dir schuf, Denn zum würdigen Mann war und zum Schelmen der Stoff»[53]. Кстати, что касается этого норвудского дела. Как я и предполагал, у них действительно был сообщник в доме. Я не сомневаюсь, что это Лал Рао, дворецкий, так что в свой большой невод Джонс все-таки поймал одну рыбу.

– По-моему, это несправедливо, – заметил я. – Вы раскрыли преступление, проделали всю работу. В результате я получил жену, Джонс – славу. Что же остается вам?

– А мне, – сказал Шерлок Холмс, – остается кокаин.

И он протянул длинную худую руку к бутылочке на каминной полке.



Записки о Шерлоке Холмсе


Дело первое Серебряный

– Боюсь, Ватсон, мне придется уехать, – сказал однажды утром Шерлок Холмс, когда мы сели завтракать.

– Уехать? А куда вы собираетесь?

– В Дартмур, в Кингс-Пайленд.

Признаться, меня это вовсе не удивило, напротив, ведь до сих пор я терялся в догадках, почему это мой друг никоим образом не принимает участия в расследовании этого сенсационного дела, которое взбудоражило всю Англию. В последнее время он только то и делал, что расхаживал взад-вперед по нашей гостиной, с хмурым видом глядя в пол, и, выкурив очередную трубку, тут же снова заправлял ее самым крепким черным табаком. На любые мои вопросы или попытки втянуть его в разговор Холмс просто не обращал внимания, словно и не слышал их вовсе. Свежие номера газет, поставляемые нашим почтовым агентом, он лишь бегло просматривал, после чего бросал в угол. Впрочем, каким бы замкнутым и молчаливым он ни был, я прекрасно понимал, о чем мой друг так напряженно думает. В те дни у всех на устах было лишь одно дело, достойное применения его аналитических способностей, а именно: загадочное исчезновение лошади, считавшейся фаворитом Кубка Уэссекса, и жестокое убийство ее тренера. Так что когда Холмс объявил о своем намерении съездить туда, где развернулась эта драма, я был к этому не только готов, но даже, можно сказать, вздохнул с облегчением.

– Знаете, я бы с удовольствием составил вам компанию, если, конечно, это не помешает вашим намерениям, – сказал я.

– Дорогой Ватсон, вы окажете мне честь, если поедете со мной. К тому же, я думаю, ваше время не будет потрачено попусту, поскольку дело это представляется мне исключительно интересным, я бы даже сказал, единственным в своем роде. Мы, кажется, как раз успеваем в Паддингтон на нужный поезд. Едем, по дороге я подробнее расскажу вам о деле. Да, и захватите ваш полевой бинокль.

Вот так и получилось, что уже через час или около того мы с Шерлоком Холмсом сидели в вагоне первого класса поезда, который мчал нас в Эксетер. Мой друг углубился в изучение свежих газет, которые ему удалось раздобыть на вокзале Паддингтон, и мне почти не было видно сосредоточенного лица Холмса из-под козырька его дорожного картуза с отворотами. Мы уже давно миновали Рединг, когда Шерлок Холмс наконец отправил последнюю газету под сиденье и протянул мне портсигар.

– Хорошо едем, – заметил мой друг, поглядывая то на часы, то в окно. – Сейчас наша скорость пятьдесят три с половиной мили в час.

– А я не заметил ни одного дорожного указателя с расстоянием, – сказал я.

– Я тоже. Но мне известно, что на этом участке железной дороги между телеграфными столбами шестьдесят ярдов, так что подсчитать скорость – пара пустяков. Вы, очевидно, уже слышали об убийстве Джона Стрейкера и исчезновении Серебряного?

– Да, я читал об этом в «Телеграф» и «Кроникл».

– Это как раз одно из тех дел, при работе над которыми дедуктивный метод лучше применять для тщательного анализа уже известных фактов, чем для поиска новых. Случившаяся трагедия столь необычна, запутана и к тому же коснулась такого большого количества людей, что вызвала целую лавину гипотез, подозрений и предположений. Самое трудное теперь – вычленить реальные, неоспоримые факты из шелухи умозаключений и догадок полицейских и репортеров. Имея такую базу под ногами, мы обязаны понять, с какой стороны подходить к этому делу, каковы основные факты, вокруг которых крутится эта загадка. Во вторник вечером я получил две телеграммы, от полковника Росса, владельца лошади, и от инспектора Грегори, который ведет это дело. Оба они просят меня принять участие в расследовании.

– Во вторник вечером! – воскликнул я. – Но ведь сегодня уже утро четверга. Почему вы не поехали туда вчера?

– Потому что я совершил грубую ошибку, дорогой Ватсон… Боюсь, это случается со мной намного чаще, чем думают те, кто судит обо мне исключительно по вашим рассказам. Понимаете, я был уверен, что самого известного в Англии жеребца невозможно так долго скрывать, особенно в такой малонаселенной местности, как север Дартмура. Вчера весь день я прождал известий о том, что скакуна нашли и его похитителем оказался убийца Джона Стрейкера. Однако сегодня утром мне стало известно, что кроме ареста молодого Фицроя Симпсона ничего так и не было сделано, и я почувствовал, что настало время действовать. Но, знаете, мне все же кажется, что вчерашний день не прошел зря.

– У вас появилась версия?

– По крайней мере, я понял, какие факты в этом деле являются главными. Я перечислю их вам, потому что ничто так не способствует пониманию дела, как рассказ о нем другому человеку. К тому же вряд ли я могу рассчитывать на вашу помощь, не указав вам отправных точек, с которых начнется наше расследование.

Я откинулся на подушки и, попыхивая сигарой, стал слушать Холмса, который, подавшись вперед и водя длинным тонким указательным пальцем по левой ладони, в общих чертах набросал план событий, приведших к нашей поездке.

– Серебряный – потомок знаменитого Сомоми, – говорил он, – и ни в чем не уступает своему прославленному предку. Ему пять лет, и он уже несколько раз подряд приносил своему счастливому владельцу, полковнику Россу, главный приз на скачках. До того как случилась катастрофа, он считался главным претендентом на первое место Кубка Уэссекса при ставках три к одному в его пользу. Надо сказать, что Серебряный всегда был фаворитом и никогда не подводил своих почитателей, которые даже при наличии серьезных конкурентов ставили на него огромные суммы. В общем, вполне очевидно, что нашлось бы множество людей, которым было бы на руку, если бы в следующий вторник Серебряный не вышел на беговую дорожку.

Разумеется, об этом догадывались и в Кингс-Пайленде, где находится конюшня и тренировочная база полковника, поэтому фаворита охраняли очень тщательно. Тренер, Джон Стрейкер, – сам бывший жокей. Он выступал в форме цветов полковника Росса, пока не стал слишком тяжелым для седла. Стрейкер пять лет служил у Росса жокеем, семь лет тренером и проявил себя как преданный и честный слуга. Поскольку конюшня маленькая, всего-то четыре лошади, под началом Стрейкера работали лишь три человека. Один из этих троих обязательно оставался на ночь при лошадях, остальные двое спали наверху на сеновале. Все – хорошие работники, жалоб на них не было. Джон Стрейкер был женат и жил в двухстах ярдах от конюшни на небольшой вилле. Детей у него не было; он держал служанку. Рабочий день Стрейкера заканчивался рано, в общем, можно сказать, что жилось ему там неплохо. Местность вокруг конюшни очень пустынная, но около полумили к северу есть несколько вилл, построенных каким-то подрядчиком из Тавистока для инвалидов и тех, кто приезжает подышать чистым дартмурским воздухом. Сам Тависток находится где-то в двух милях к западу от Кингс-Пайленда, кроме того, за болотами, на расстоянии тоже около двух миль расположена другая конюшня, побольше, которая принадлежит лорду Бэкуотеру. Тамошнего управляющего зовут Сайлес Браун. В остальном же вся округа – совершенно пустынное место, там обитает лишь кучка кочующих цыган. Вот что представляло из себя до прошлого понедельника, когда случилась беда, то место, в которое мы направляемся.

В тот вечер с лошадьми, как обычно, провели тренировку, потом помыли и в девять вечера заперли в конюшне[54]. Двое работников отправились в дом тренера, где они всегда ужинали, а третий, Нэд Хантер, остался при лошадях. В начале десятого Эдит Бакстер, служанка, принесла ему ужин, кусок баранины в карри. Никакого питья она не брала, поскольку в конюшне имеется кран с питьевой водой и ничего другого дежурному пить не полагается. Служанка несла с собой фонарь, потому что дорога от виллы тренера до конюшни проходит по открытому торфянику, да и было уже довольно темно.

Эдит Бакстер оставалось пройти до конюшни каких-нибудь тридцать ярдов, когда из темноты появился и окликнул ее какой-то мужчина. Когда он вступил в круг света, отбрасываемый ее фонарем, служанка увидела, что это степенный господин в сером твидовом костюме и матерчатой шапочке. На ногах у него были гетры, в руке – увесистая трость с большим набалдашником. Однако больше всего ее поразили его необычная бледность и озабоченное выражение лица. По словам служанки, ему, скорее всего, за тридцать.

«Скажите, где я нахожусь? – спросил мужчина. – Хорошо, что я увидел ваш фонарь, а то я уж думал, что мне придется спать прямо на земле». – «Вы подошли к тренировочной конюшне Кингс-Пайленд», – ответила служанка. – «В самом деле? Какая удача! – воскликнул он. – Должно быть, там по ночам дежурит кто-нибудь из конюхов, и вы, наверное, несете ему ужин. Послушайте, а вы не хотите заработать себе на новое платье? – Он достал из кармана жилета сложенный лист бумаги. – Передайте это конюху, и у вас будет самое лучшее платье, какое только можно купить за деньги».

Эдит Бакстер напугал серьезный вид этого мужчины, поэтому она, обойдя его стороной, побежала к окошку, через которое обычно передавала ужин. Оно уже было открыто, и Хантер сидел внутри за небольшим столом. Служанка начала рассказывать ему, что только что произошло, и тут незнакомец появился снова.

«Добрый вечер, – сказал он, заглянув в окошко. – Я хотел с вами побеседовать». – Девушка клянется, что, когда он говорил, в руке у него она заметила маленький бумажный пакетик.

«Что вам надо?» – спросил его конюх. – «Хочу предложить вам немного заработать, – ответил мужчина. – На Кубок Уэссекса вы выставляете двух лошадей, Серебряного и Баярда. Скажите мне, кто из них, по-вашему, в лучшей форме, и не пожалеете. Правда ли, что при равном весе жокеев Баярд может за пять фарлонгов[55] обойти Серебряного на сто ярдов и что вы сами поставили на него?» – «А, так вы пришли сюда шпионить! – закричал конюх. – Я покажу вам, как у нас поступают с такими, как вы!» – Он вскочил из-за стола и бросился в другой конец конюшни за собакой. Девушка побежала к двери, но по дороге оглянулась и увидела, что незнакомец просунул голову в окошко. Однако через минуту, когда Хантер выбежал с собакой, человека этого там уже не было. Конюх несколько раз обошел здание, но никаких следов его так и не нашел.

– Минутку, – перебил я Холмса. – Конюх, выбегая из конюшни, не запер за собой дверь?

– Отлично, Ватсон, просто отлично! – кивнул мой друг. – Эта деталь мне тоже показалась настолько важной, что я специально вчера телеграфировал в Дартмур, чтобы это выяснить. Конюх запер дверь. К тому же могу добавить, что окошко слишком мало, человек через него не пролезет.

Хантер дождался возвращения остальных конюхов, после чего рассказал тренеру, что случилось. Стрейкера очень взволновало это происшествие, хотя он, похоже, так и не понял его истинного значения. После этого он не находил себе места, и миссис Стрейкер, проснувшись в час ночи, увидела, что ее муж одевается и собирается уходить. На ее вопрос он ответил, что не может заснуть, потому что волнуется за лошадей и хочет сходить на конюшню, проверить, все ли там в порядке. Миссис Стрейкер стала просить его остаться дома, тем более, что пошел дождь, но Стрейкер, несмотря на ее мольбы, надел большой макинтош и ушел.

Проснувшись в семь часов, миссис Стрейкер обнаружила, что муж все еще не вернулся. Она кое-как оделась, позвала служанку, и они вдвоем пошли на конюшню. Дверь была открыта, внутри, сжавшись в комок, сидел на стуле Хантер, загон фаворита был пуст, и никаких следов тренера видно не было.

Тут же разбудили двух конюхов, которые спали на сеновале, расположенном над помещением для хранения сбруи. Они сказали, что всю ночь спали крепко и ничего не слышали. Хантер явно находился под воздействием какого-то сильного наркотика, поэтому, поскольку от него все равно не было никакой пользы, его оставили внутри, а двое мужчин и две женщины выбежали на улицу, чтобы попытаться найти пропавших. У них еще оставалась надежда, что тренер по каким-то причинам решил в столь ранний час вывести лошадь на тренировку, но, поднявшись на холм, с которого видно всю окружающую местность, они не только не обнаружили следов исчезнувшего фаворита, но и заметили нечто такое, что натолкнуло их на мысль о том, что случилась беда.

Примерно в четверти мили от конюшни на кусте дрока висел макинтош Джона Стрейкера. Сразу за кустом находится небольшое чашеобразное углубление, и вот на его дне и лежало тело несчастного тренера. Голова Стрейкера была размозжена сильнейшим ударом какого-то очень тяжелого предмета, на бедре была рана – длинный ровный порез, нанесенный, очевидно, чрезвычайно острым инструментом. Все указывало на то, что Стрейкер изо всех сил боролся с нападавшими, поскольку в его правой руке был зажат небольшой нож, лезвие которого было по самую рукоятку в крови. В левой руке тренер держал красно-черный шелковый галстук, который служанка видела на шее незнакомца, приходившего на конюшню прошлым вечером. Хантер, придя в себя, подтвердил, что видел этот галстук на том мужчине. К тому же он клянется, что незнакомец сумел подсыпать через окошко что-то в его баранину, в результате чего конюшня осталась без сторожа. Что же касается пропавшего фаворита, в грязи на дне роковой впадины осталось множество следов, указывающих на то, что в момент совершения убийства лошадь была рядом со своим тренером, однако с тех пор ее больше никто не видел. За любые сведения о лошади предложено большое вознаграждение, всех цыган в Дартмуре допросили и дали указание смотреть в оба, но несмотря на все это фаворит как в воду канул. Наконец, исследования остатков ужина Хантера выявили содержание большого количества порошкообразного опиума, хотя в тот вечер люди в доме ели то же самое блюдо и без каких-либо последствий.

Вот какие факты мы имеем на руках, если отбросить всяческие домыслы и предположения. Теперь я расскажу, какие шаги были предприняты полицией.

Инспектор Грегори, которому поручено это дело, – очень толковый офицер. Если бы природа одарила его еще и воображением, он мог бы достичь больших высот в своем деле. Прибыв на место происшествия, он первым делом разыскал и арестовал человека, на которого, естественно, пало подозрение. Сделать это было несложно, поскольку живет подозреваемый на одной из тех вилл, о которых я упоминал. Оказалось, что зовут его Фицрой Симпсон, он из приличной семьи, имеет хорошее образование, но проиграл все свое состояние на скачках и зарабатывал на жизнь, делая небольшие ставки в букмекерских конторах Лондона. Исследование его записей показало, что Симпсон сделал несколько ставок против фаворита, на общую сумму пять тысяч фунтов. После ареста Симпсон подтвердил, что приходил в Дартмур, чтобы разузнать что-нибудь про лошадей в Кингс-Пайленде и Мейплтоне, где Сайлес Браун держит второго фаворита, Десборо. Подозреваемый не стал отрицать, что вечером накануне убийства вел себя именно так, как рассказывали Эдит Бакстер и Хантер, но утверждал, что ничего плохого делать не собирался, хотел лишь раздобыть из первых рук какую-нибудь информацию о лошадях. Когда Симпсону предъявили галстук, он сильно побледнел и не смог дать вразумительного ответа на вопрос, как галстук оказался в руке убитого тренера. Мокрая одежда указывала на то, что во время ночного ливня Симпсон находился на улице, и его увесистая трость со свинцовой вставкой вполне могла быть тем оружием, которым были нанесены удары, раздробившие череп Стрейкера. С другой стороны, на нем самом не было ни царапины, хотя кровь на ноже Стрейкера указывает на то, что как минимум один раз он ранил нападавшего. Вот, пожалуй, и все, Ватсон. Если у вас появились какие-нибудь идеи, скажите, я буду вам бесконечно признателен.

Рассказ Холмса, как всегда, четкий и ясный, я выслушал очень внимательно. Хоть большинство фактов мне уже и так были известны, я все еще не совсем понимал, как сопоставить их друг с другом и каким образом их взаимосвязь можно применить для раскрытия преступления.

– А возможно ли, – предположил я, – что Стрейкер сам нанес себе рану во время конвульсий, которыми сопровождается любая травма головного мозга?

– Не только возможно, но и вероятно, – сказал Холмс. – И это лишает подозреваемого одного из главных аргументов в его защиту.

– Но все равно мне непонятно, какой версии придерживается полиция, – сказал я.

– Боюсь, что никакая версия пока не может считаться достоверной, – вздохнул мой друг. – Полиция, насколько я понимаю, придерживается мнения, что этот Фицрой Симпсон каким-то образом получил дубликат ключа от конюшни и, подсыпав наркотик конюху, увел лошадь из стойла, очевидно, намереваясь потребовать за нее выкуп. Уздечка Серебряного тоже пропала, так что Симпсон скорее всего надел ее на голову жеребца, вывел его из конюшни и, не закрыв за собой дверь, повел через поле, где его либо встретил, либо догнал тренер. Естественно, произошла стычка. Симпсон несколько раз ударил Стрейкера по голове тяжелой тростью, тот пытался защищаться маленьким ножом, но безуспешно. После этого похититель спрятал лошадь в каком-то укромном месте. Можно также предположить, что во время драки Серебряный испугался и ускакал, и теперь бродит где-то в поле. Так полиция представляет себе это дело. Хоть это и выглядит весьма неправдоподобно, любые другие объяснения представляются еще более маловероятными. Но уже скоро, когда мы прибудем на место, я смогу сделать собственные выводы. До тех пор я не представляю, каким образом мы могли бы продвинуться дальше.

Уже начало темнеть, когда мы прибыли в Тависток, небольшой городок, одиноко стоящий прямо посреди огромной круглой дартмурской равнины. На станции нас встречали двое мужчин: один высокий, голубоглазый, с копной светлых волос, бородой и цепким взглядом, второй – небольшого роста, поджарый, в щеголеватом сюртуке и гетрах, на щеках его красовались коротко стриженные бакенбарды, в глаз был вставлен монокль. Первый был инспектором Грегори, который считался самым многообещающим сыщиком Англии, второй – полковником Россом, известным спортсменом, владельцем конюшни Кингс-Пайленд.

– Я очень рад, что вы приехали, мистер Холмс, – сказал полковник, окинув нас внимательным взглядом. – Инспектор уже выбился из сил, пытаясь разобраться в этом деле, но я не остановлюсь ни перед чем, чтобы отомстить за смерть бедного Стрейкера и разыскать свою лошадь.

– Есть новости? – обратился Холмс к инспектору.

– К сожалению, мы пока не сдвинулись с мертвой точки, – развел руками блондин. – Нас ждет коляска, так что можно поговорить по дороге, ведь вы же наверняка захотите увидеть все сами, до того как стемнеет.

Уже через минуту мы вчетвером уселись на удобные сиденья ландо[56], и коляска с грохотом покатилась по затейливым мощеным улочкам старинного девонского города. Было видно, что инспектор Грегори полностью поглощен этим делом. Сыщик принялся с жаром рассказывать, как продвигается расследование, Холмс слушал его довольно внимательно, лишь изредка перебивая уточняющими вопросами. Полковник Росс надвинул на глаза шляпу и откинулся на спинку сиденья, сложив на груди руки, я же с интересом прислушивался к разговору двух профессионалов. Грегори как раз излагал свою версию событий, которая почти в точности совпадала с предсказанной Холмсом в поезде.

– Кольцо вокруг Фицроя Симпсона почти замкнулось, – подытожил Грегори. – Я практически уверен, что он – именно тот, кто нам нужен. Хотя, конечно, я понимаю, что прямых доказательств у нас нет и какие-нибудь вновь открывшиеся обстоятельства могут полностью разрушить эту версию.

– Что вы думаете по поводу ножа Стрейкера?

– Мы пришли к выводу, что тренер сам, падая, поранил себя.

– Мой друг доктор Ватсон тоже это предположил, когда мы обсуждали дело в поезде. Если все было именно так, это говорит не в пользу Симпсона.

– Несомненно. Ножа при нем не нашли, сам Симпсон не ранен. Вообще масса улик указывает на его виновность. Во-первых, исчезновение фаворита ему очень выгодно, во-вторых, его подозревают в отравлении конюха, в-третьих, не вызывает никакого сомнения, что ту ночь, когда шел дождь, Симпсон провел на улице. К тому же можно упомянуть его тяжелую трость и галстук, найденный в руке убитого. По-моему, этого вполне достаточно, чтобы Симпсон предстал перед судом.

Холмс покачал головой.

– Умный адвокат не оставит от ваших обвинений камня на камне, – сказал он. – Зачем Симпсону было выводить лошадь из стойла? Если он хотел ранить ее, это вполне можно было сделать прямо на месте. У него нашли дубликат ключа? Какой фармацевт продал ему опиум? И самое главное: вряд ли этот человек так уж хорошо ориентировался в не знакомой ему местности. И где он мог спрятать лошадь, тем более такую? Что Симпсон сказал по поводу бумажки, которую хотел передать конюху?

– Он утверждает, что это была десятифунтовая банкнота. В его бумажнике действительно нашли такую банкноту. Однако ваши возражения легко опровергнуть. Это место не было для него незнакомым. Летом Симпсон дважды снимал жилье в Тавистоке. Опиум, вероятно, он привез из Лондона. Ключ Симпсон потом мог просто выбросить по дороге, зачем ему хранить лишнюю улику? Лошадь же, скорее всего, лежит на дне какой-нибудь ямы или старой шахты.

– А что подозреваемый говорит про галстук?

– Он признает, что это его галстук, но утверждает, что потерял его. Однако мы выяснили нечто такое, что может объяснить, зачем он вывел лошадь из конюшни.

Холмс насторожился.

– Мы нашли следы, указывающие на то, что в миле от того места, где произошло убийство, в понедельник вечером останавливались цыгане. Во вторник они ушли дальше. Если предположить, что между Симпсоном и этими цыганами существовал некий сговор, разве не мог он вести лошадь к ним, когда его настиг Стрейкер? Может быть, Серебряный до сих пор находится у них.

– Конечно, такая вероятность существует.

– Мы прочесали все поле в поисках этих цыган. К тому же я лично осмотрел все конюшни и хозяйственные постройки в радиусе десяти миль и в Тавистоке.

– Тут ведь недалеко есть еще одна конюшня?

– Да, и эту деталь ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. Поскольку их Десборо считается вторым претендентом на главный приз Кубка Уэссекса, они очень заинтересованы в исчезновении Серебряного. Известно, что Сайлес Браун, тренер Десборо, уже сделал большие ставки на предстоящий забег, да и с несчастным Стрейкером они были не в ладах. Впрочем, мы обыскали конюшню Брауна, но не нашли ничего, что могло бы указать на его причастность к преступлению.

– И нет никаких доказательств того, что этот Симпсон действовал в интересах конюшни Мейплтон?

– Ни единого.

Холмс откинулся на спинку сиденья, и разговор прекратился. Через несколько минут коляска остановилась возле стоящей у самой дороги небольшой чистенькой виллы, с широким, выступающим над стенами из красного кирпича карнизом. Чуть дальше от дороги, за небольшим загоном, серела длинная черепичная крыша служебного помещения. Со всех сторон виллу окружало утыканное невысокими холмами поле, желтое от начавших увядать папоротников, которое растянулось до самого горизонта. Вдалеке виднелись лишь колокольни Тавистока, да несколько небольших зданий на западе указывали на местоположение конюшни Мейплтон. Мы выпрыгнули из коляски, лишь Холмс остался на своем месте. Он сидел, всматриваясь в небо, и был погружен в свои мысли. Только когда я коснулся его руки, он вздрогнул и порывисто шагнул на землю.

– Простите меня, – сказал он полковнику Россу, который недоуменно взирал на него. – Я немного замечтался.

В глазах своего друга я заметил огонек, а в голосе – скрытое возбуждение, явный признак того, что он нащупал верную нить, хотя я и представить себе не мог, что натолкнуло его на это.

– Может быть, вы хотели бы сразу отправиться на место преступления, мистер Холмс? – предложил Грегори.

– Я, пожалуй, немного задержусь здесь, хочу кое-что уточнить. Тело Стрейкера, очевидно, принесли сюда?

– Да, он лежит наверху. Коронер завтра его осмотрит.

– Стрейкер несколько лет прослужил у вас, полковник Росс?

– Да, и я всегда считал его прекрасным работником.

– Надеюсь, вы осмотрели его карманы, инспектор?

– Все вещи, которые были найдены у него в карманах, сейчас находятся в гостиной. Если хотите, можете на них взглянуть.

– Конечно.

Мы вошли в здание и расселись вокруг стола в небольшой гостиной. Инспектор раскрыл жестяную коробку и высыпал перед нами небольшую кучку предметов. Мы увидели коробок восковых спичек, огарок сальной свечи длиной два дюйма, вересковую курительную трубку с инициалами «A. D. P.», пол-унции[57] нарезанного длинными кусками кавендиша[58] в кисете из тюленьей кожи, серебряные часы на золотой цепочке, пять золотых соверенов, алюминиевый пенал для карандашей, несколько бумажек и нож с рукояткой из слоновой кости, с очень тонким негнущимся лезвием, на котором стоял штамп «Weiss & Co., London».

– Очень интересный нож, – Холмс поднес его к глазам и стал внимательнейшим образом рассматривать. – Пятна крови на лезвии говорят о том, что это именно тот нож, который был найден в руке убитого. Ватсон, если не ошибаюсь, этот нож по вашей части?

– Да, это так называемый катарактальный нож[59].

– Я так и думал. Очень тонкое лезвие, предназначенное для очень тонкой работы. Довольно странно, что человек, собираясь ночью идти на конюшню и не зная, что его там ждет, решил захватить эту вещицу с собой, тем более что нож мог прорезать его карман и выпасть.

– Кончик лезвия был защищен пробковой насадкой, которую мы нашли рядом с телом, – пояснил инспектор. – Жена Стрейкера говорит, что нож этот лежал на туалетном столике и он прихватил его с собой, когда выходил из комнаты. Как оружие он никуда не годится, но, вероятно, лучшего у тренера в ту минуту просто не оказалось под рукой.

– Очень может быть. А что это за бумаги?

– Эти три листка – оплаченные счета от торговцев сеном. Это – записка с указаниями от полковника Росса. А вот это – счет на тридцать семь фунтов пятнадцать шиллингов, выписанный модисткой мадам Лезурье с Бонд-стрит на имя Вильяма Дербишира. Миссис Стрейкер рассказала, что этот Дербишир был другом ее мужа и его письма иногда приходили на их адрес.

– У мадам Дербишир довольно изысканный вкус, – заметил Холмс, просматривая счет. – Двадцать две гинеи за платье, ничего себе! Однако здесь мы больше ничего нового не увидим, теперь можно и на место преступления сходить.

Когда мы вышли из гостиной, из глубины коридора нам навстречу ступила женщина и положила ладонь на руку инспектора. На ее изможденном бледном лице застыло выражение недавно пережитого ужаса.

– Вы нашли их? Поймали? – быстро заговорила она с придыханием.

– Нет, миссис Стрейкер. Но из Лондона нам на помощь приехал мистер Холмс и мы делаем все возможное.

– А ведь я недавно видел вас на одном приеме в Плимуте[60], миссис Стрейкер! – неожиданно обратился к ней Холмс.

– Нет, сэр. Вы ошибаетесь.

– Не может быть! Я уверен, что это были вы. На вас еще было серо-голубое шелковое платье, украшенное страусовыми перьями.

– У меня никогда не было такого платья, сэр, – покачала головой леди.

– Ну что ж, должно быть, я и впрямь ошибся, – сказал Холмс и, извинившись, вышел из дома вслед за инспектором.

Пройдя немного по полю, мы оказались у впадины, на дне которой был обнаружен труп. На самом ее краю рос куст дрока, тот самый, на котором висел макинтош.

– В ту ночь ветра ведь не было, правильно?

– Да, но лило как из ведра.

– В таком случае выходит, что макинтош не снесло ветром на этот куст, он был туда повешен.

– Верно, он был наброшен на ветки.

– Чрезвычайно интересно. Если я правильно понимаю, земля здесь хорошо утоптана. Несомненно, с понедельника здесь прошло множество людей.

– Вон там, с краю, мы постелили половик и ходили только по нему.

– Превосходно!

– В этом мешке у меня ботинок Стрейкера и ботинок Фицроя Симпсона, которые были на них в ту ночь. К тому же я прихватил старую подкову Серебряного.

– Дорогой инспектор, вы превзошли самого себя! – Холмс взял мешок и, спустившись в яму, придвинул половик ближе к середине. После этого улегся на живот и, подперев голову руками, принялся изучать истоптанную грязь. – Ага! – неожиданно воскликнул он. – Что это у нас? – Холмс аккуратно поднял наполовину сгоревшую восковую спичку, которая была до того грязной, что ее легко можно было принять за маленькую щепку.

– Не понимаю, как я мог не увидеть ее, – озадаченно пробормотал инспектор.

– Она была совершенно незаметна. Я сам разглядел ее только потому, что знал, что искать.

– Как! Вы знали, что найдете здесь спичку?

– Я не отрицал такой возможности.

Холмс извлек из мешка ботинки и стал сравнивать их подошвы с отпечатками на земле, после чего взобрался на край ямы и принялся ползать между кустами.

– Боюсь, вы больше ничего здесь не найдете, – крикнул ему инспектор. – Я сам очень внимательно осмотрел всю землю в радиусе ста ярдов.

– Что ж, – сказал Холмс, поднимаясь, – раз так, наверное, действительно не имеет смысла проделывать это еще раз. Но я бы хотел немного прогуляться по долине, пока не стемнело, чтобы иметь представление о том, с чем мне придется столкнуться завтра. А подкову эту я, пожалуй, положу себе в карман на удачу.

Полковник Росс, который до этого молча наблюдал за спокойной и методичной работой моего друга, нетерпеливо посмотрел на часы.

– Инспектор, я бы хотел, чтобы вы вернулись со мной в дом, – сказал он. – Мне необходим ваш совет по некоторым вопросам. В первую очередь меня интересует, должны ли мы оповестить публику о том, что случилось, и вычеркнуть имя нашей лошади из списка участников скачки.

– Ни в коем случае! – решительно воскликнул Холмс. – Я бы не стал этого делать.

Полковник слегка поклонился.

– Рад был услышать ваше мнение, сэр, – сказал он. – Когда закончите прогулку, приходите к дому несчастного Стрейкера, мы будем там. Можно будет вместе поехать в Тависток.

Полковник и инспектор удалились, а мы с Холмсом не спеша побрели по полю. Солнце уже коснулось крыш Мейплтона, и длинная, идущая чуть под уклон равнина впереди нас окрасилась в золотистые цвета с красновато-коричневыми вкраплениями в тех местах, где от зарослей пожухлых папоротников и ежевики отражались лучи заката. Однако мой друг не видел этой красоты, поскольку с головой ушел в раздумья.

– Вот что, Ватсон, – после долгого молчания наконец заговорил Холмс. – Давайте пока не будем ломать голову над тем, кто убил Джона Стрейкера, а попытаемся понять, что произошло с лошадью. Итак, если предположить, что животное испугалось и убежало во время или после совершения убийства, куда оно могло податься? Лошади не могут жить вдали от человека, поэтому, если бы Серебряный оказался на воле, инстинкт подсказал бы ему либо вернуться в Кингс-Пайленд, либо скакать к Мейплтону. Он не стал бы носиться по полю, к тому же его бы уже давно увидели. Могли его похитить цыгане? Если где-нибудь случается беда, эти люди стараются как можно быстрее убраться оттуда, чтобы лишний раз не иметь дела с полицией. Цыгане не могли не понимать, что им не удастся продать такую лошадь. Похищение Серебряного не принесло бы им ничего кроме неприятностей. Это не вызывает сомнений.

– Так где же тогда лошадь?

– Я уже сказал: либо в Кингс-Пайленде, либо в Мейплтоне. В Кингс-Пайленде ее нет, следовательно, она в Мейплтоне. Давайте примем это за рабочую гипотезу и посмотрим, к чему это нас приведет. Земля в этой части поля, как заметил инспектор, сухая и очень твердая, но поле идет под уклон по направлению к Мейплтону Видите длинную лощину вон там? В ночь с понедельника на вторник там должно было быть очень сыро. Если наше предположение верно, лошадь прошла как раз по этому месту, так что можно попытаться найти там ее следы.

Разговаривая, мы довольно быстро продвигались вперед и уже через пару минут вышли к лощине. По просьбе Холмса я пошел по правому краю, а сам он двинулся по левому, однако не успел я пройти и пятидесяти шагов, как услышал его крик и увидел, что Шерлок Холмс машет мне рукой. Прямо у его ног на размягченной земле был отчетливо виден след лошади. И подкова, которую он вытащил из кармана, в точности совпала с отпечатком.

– Видите, насколько важно сыщику иметь развитое воображение, – усмехнулся Холмс. – Это то единственное качество, которого не хватает Грегори. Мы представили, как могли развиваться события, начали действовать на основании предположения и обнаружили подтверждение своей догадки. Пойдемте дальше.

Мы пересекли покрытое вязкой грязью дно лощины и около четверти мили шли по сухому твердому дерну, пока земля снова не пошла под уклон и мы снова не увидели отпечатки копыт. Потом следы в очередной раз потерялись, но уже через полмили, недалеко от Мейплтона мы опять их увидели. Первым заметил следы Холмс. Он с торжествующим выражением указал на землю, где рядом с отпечатком подков виднелись следы человека.

– До этого лошадь бежала одна! – недоуменно воскликнул я.

– Совершенно верно. Она бежала одна. Постойте-ка, а это что такое?

Две цепочки следов круто поворачивали в сторону Кингс-Пайленда. Холмс удивленно присвистнул, и мы двинулись вдоль следов. Мой друг не сводил глаз с отпечатков, но я совершенно случайно ненадолго отвел взгляд в сторону и, к своему удивлению, увидел те же самые следы, но ведущие в обратном направлении.

– Очко в вашу пользу, Ватсон, – сказал Холмс, когда я указал ему на них. – Если бы не ваша внимательность, мы могли бы еще долго гулять по полю и в конце концов вернуться на это же самое место. Давайте идти по обратному следу.

Однако далеко мы не ушли. Следы обрывались у асфальтированной дорожки, ведущей к воротам конюшни Мейплтон. Как только мы подошли к воротам, нам навстречу выбежал конюх.

– Нечего тут шататься, проходите, проходите! – прикрикнул он на нас.

– Я просто хочу спросить, – сказал Холмс, многозначительно опустив в карман жилетки указательный и большой пальцы. – Если я зайду завтра в пять часов утра, я смогу поговорить с вашим хозяином, мистером Сайлесом Брауном, или это слишком рано?

– Какое там рано, сэр, он спозаранку уж на ногах. Да вот он сам, сэр, лучше у него спросите. Нет-нет, сэр, не надо мне ваших денег; если он увидит, что я беру у вас деньги, я тут же лишусь места. Позже, если уж так хотите.

Не успел Шерлок Холмс сунуть обратно в карман полкроны[61], как из ворот стремительной походкой вышел немолодой мужчина. В руке он держал охотничью плетку.

– В чем дело, Доусон? – рявкнул он на конюха. – Никаких разговоров с посторонними! Идите займитесь делом. А вы какого черта тут околачиваетесь? Что вам здесь нужно?

– Дорогой сэр, не могли бы вы уделить нам каких-нибудь десять минут? Мы хотели бы с вами поговорить, – промолвил Холмс сахарным голосом.

– Нет у меня времени болтать с каждым бездельником. Нечего вам тут делать, убирайтесь, или я спущу собаку.

Холмс немного подался вперед и шепнул что-то на ухо тренеру. Мужчина побагровел, его прямо-таки затрясло от гнева.

– Ложь! – загремел он. – Наглая ложь!

– Прекрасно. Поговорим об этом здесь, чтобы все слышали, или же все-таки зайдем в дом?

– Ладно, входите.

Холмс улыбнулся.

– Ватсон, я на пару минут вас покину, – сказал он мне и снова повернулся к тренеру. – Итак, мистер Браун, я полностью в вашем распоряжении.

Прошло двадцать минут, вечернее небо из красного сделалось серым, когда Холмс с тренером снова вышли из ворот. Никогда еще я не видел, чтобы за столь короткое время человек менялся так, как изменился Сайлес Браун. Лицо его стало пепельно-серым, на лбу блестели капельки пота, плетка в трясущихся руках ходила ходуном, как ветка на ветру. От былой напористости не осталось и следа, он семенил за моим другом, как преданная собака за хозяином.

– Сделаю! Все сделаю, как вы сказали, – говорил Браун, заискивающе заглядывая Холмсу в глаза.

– Ошибки быть не должно, – сказал Холмс и строго посмотрел на тренера. Тот от такого взгляда боязливо втянул голову в плечи.

– Нет-нет, как можно! Я буду на месте. Все пока оставить как есть?

Холмс ненадолго задумался и вдруг рассмеялся.

– Да, оставьте. Я пришлю вам указания. И смотрите, без фокусов, а не то…

– Что вы! Поверьте, я все сделаю.

– Да, думаю, сделаете. Ну что ж, завтра я с вами свяжусь. – Не заметив робко протянутой руки, Холмс повернулся, и мы пошли обратно в Кингс-Пайленд.

– Редко мне приходилось встречать людей, у которых наглость, трусость и подлость сочетались бы в такой же идеальной пропорции, как у этого Сайлеса Брауна, – заметил Холмс, когда мы шли по полю.

– Значит, лошадь у него?

– Сначала он пытался отвертеться, но когда я в точности описал ему его действия в то утро, он решил, что я видел все собственными глазами. Вы, конечно же, обратили внимание на необычные квадратные носки у тех следов, что мы видели, и заметили, что его ботинки в точности им соответствуют. Да и никто из слуг просто не решился бы на такой поступок. Я описал Сайлесу, как в то утро, встав по своему обыкновению раньше других, он заметил странную лошадь, бесцельно разгуливавшую по полю. Как он вышел к ней, как изумился, когда понял по белому пятну у нее на лбу, которое и дало имя фавориту, что в его руки попала единственная лошадь, способная обогнать ту, на которую он поставил. Затем я рассказал тренеру, что его первым желанием было отвести лошадь обратно в Кингс-Пайленд, но потом, не совладав с дьявольским искушением, он решил придержать ее до окончания Кубка, повел обратно и спрятал в Мейплтоне. После такого детального рассказа Сайлес думал уже только о том, как спасти свою шкуру.

– Но ведь его конюшню обыскивали.

– У человека, который столько лет имеет дело с лошадьми, на такой случай наверняка есть свои приемы.

– А вы не боитесь оставлять здесь лошадь? Он же может с ней что-нибудь сделать.

– Что вы, дружище, теперь он будет беречь ее как зеницу ока. Браун прекрасно понимает, что надеяться на прощение он может лишь в том случае, если вернет лошадь в целости и сохранности.

– Полковник Росс не производит впечатление человека, способного прощать.

– Не в полковнике дело. Я ведь лицо неофициальное, поэтому сам решу, что ему рассказывать, а что нет. Не знаю, заметили ли вы, Ватсон, но полковник разговаривал со мной несколько надменно. Теперь я хочу немного позабавиться. Ничего не говорите ему о лошади.

– Хорошо, буду держать рот на замке.

– Конечно же, все это ерунда по сравнению с главным вопросом: кто убил Джона Стрейкера?

– И теперь вы возьметесь за него.

– Наоборот. Мы с вами возвращаемся в Лондон вечерним поездом.

Слова моего друга поразили меня как гром среди ясного неба. Мы пробыли в Девоншире всего несколько часов, и вдруг он решает прекратить столь успешно начатое дело! Я был так удивлен, что не проронил больше ни слова до самого дома Стрейкера. Полковник и инспектор дожидались нас в гостиной.

– Мы с доктором Ватсоном возвращаемся в столицу сегодня вечерним экспрессом, – с порога заявил Холмс. – У вас здесь в Дартмуре удивительно чистый воздух.

От удивления глаза инспектора округлились, но полковник лишь презрительно скривил губы.

– Выходит, вы поняли, что найти убийцу несчастного Стрейкера вам не удастся.

Холмс неопределенно пожал плечами.

– В этом деле есть кое-какие сложности, – сказал он. – Но я все же склонен думать, что во вторник ваша лошадь выйдет на ипподром. Пусть ваш жокей будет готов. У вас есть фотография мистера Джона Стрейкера?

Инспектор вытащил из конверта карточку и передал ее Холмс у.

– Дорогой Грегори, вы прямо-таки предугадываете мои желания. Если позволите, я оставлю вас на минуту, мне нужно задать один вопрос служанке.

– Должен сказать, я очень разочарован в нашем лондонском помощнике, – резко сказал полковник Росс, проводив взглядом Холмса. – По-моему, с его приездом мы не продвинулись ни на йоту.

– По крайней мере, он считает, что ваша лошадь будет участвовать в забеге, – заметил я.

– Да, он так считает, – пожал плечами полковник. – Только мне было бы спокойнее, если бы моя лошадь стояла у меня в конюшне.

Я уже хотел вступиться за своего друга, когда Холмс снова вошел в комнату.

– Итак, джентльмены, – бодро воскликнул он, – теперь я готов ехать в Тависток!

Мы вышли на улицу и направились к коляске, один из работников конюшни открыл для нас дверцу. Когда Холмс уселся на мягкое сиденье, ему в голову, очевидно, пришла какая-то мысль, потому что он наклонился вперед и коснулся рукава конюха.

– У вас в загоне несколько овец, – сказал он. – Кто за ними ухаживает?

– Я, сэр.

– В последнее время с ними не происходило ничего странного?

– Ничего особенного, сэр. Разве что трое начали хромать.

Я прекрасно знаю Холмса, поэтому от меня не укрылось, что этот ответ привел его в настоящий восторг. Мой друг счастливо улыбнулся и потер руки.

– Удивительно, Ватсон, удача сама идет к нам в руки! – подтолкнув меня локтем, шепнул он. – Грегори, советую вам обратить внимание на эту необычную эпидемию. Поехали!

Выражение лица полковника Росса сделалось еще более скептическим, но по глазам инспектора я понял, что совет моего друга его очень заинтересовал.

– Вы считаете, это важно? – спросил Грегори.

– Чрезвычайно важно.

– Может быть, вы хотели бы обратить мое внимание еще на что-нибудь?

– На странное поведение собаки в ночь преступления.

– Но собака вела себя как обычно.

– В этом и заключается странность, – заметил Шерлок Холмс.


Через четыре дня мы с Холмсом снова отправились в Винчестер, чтобы посмотреть скачки на Кубок Уэссекса. Как и было договорено заранее, полковник Росс встретил нас у вокзала. Он усадил нас в свой экипаж и повез на загородный ипподром. Всю дорогу полковник сидел с каменным лицом и держался очень холодно.

– О моей лошади до сих пор нет никаких известий, – через какое-то время заговорил он.

– Скажите, а вы бы узнали Серебряного, если бы увидели?

– Я уже двадцать лет занимаюсь лошадьми, но первый раз слышу подобный вопрос, – процедил полковник, едва сдерживая ярость. – Даже ребенок узнает его по белому лбу и темному пятну на передней правой ноге.

– Хорошо, а какие ставки?

– Творится что-то неладное. Вчера еще было пятнадцать к одному, но потом ставки стали падать, теперь, может быть, уже и трех к одному не будет.

– Хм, – Холмс почесал подбородок. – Кому-то что-то известно, это очевидно.

Когда экипаж подъехал к ограждению большой трибуны, я посмотрел на доску, на которой был вывешен список участников скачки. Вот что я увидел:

«Кубок Уэссекса.

Главный приз 1000 соверенов плюс 50 соверенов за каждые доп. 100 футов. Второй приз 300 фунтов. Третий приз 200 фунтов. Дистанция одна миля пять фарлонгов. Участвуют жеребцы четырех и пяти лет. Участники:

Негр. Владелец – мистер Хит Ньютон. Жокей – красный шлем, коричневый камзол.

Боксер. Владелец – полковник Уордлоу. Жокей – розовый шлем, сине-черный камзол.

Десборо. Владелец – лорд Бэкуотер. Жокей – желтый шлем, желтые рукава.

Серебряный. Владелец – полковник Росс. Жокей – черный шлем, красный камзол.

Ирис. Владелец – герцог Балморал. Жокей – желтые и черные полосы.

Упрямец. Владелец – лорд Синглфорд. Жокей – фиолетовый шлем, черные рукава».

– Мы понадеялись на ваше слово и не стали выставлять другую лошадь, – сказал полковник и вдруг насторожился. – Подождите, что это? Серебряный – фаворит?

– Пять к четырем на Серебряного! – неслось с трибун. – Пять к четырем на Серебряного! Пять к пятнадцати на Десборо! Пять к четырем на поле!

– Подняли номера! – воскликнул я. – Все шесть лошадей на старте.

– Все шесть? Так что же, моя лошадь участвует? – заволновался полковник. – Но я не вижу Серебряного. Мои цвета еще не проходили.

– Пока прошли только пятеро. Наверное, это он.

Как только я произнес эти слова, за ограждением мимо нас проскакал мощный гнедой жеребец, неся на себе жокея, одетого в красное и черное, знаменитые цвета полковника.

– Это не моя лошадь! – вскричал хозяин скакуна. – На этом животном нет ни одной белой шерстинки. Что это вы затеяли, мистер Холмс?

– Не волнуйтесь, давайте лучше понаблюдаем за скачкой, – не моргнув глазом сказал мой друг. Несколько минут он смотрел в мой бинокль. – Превосходно! Отличный старт! – неожиданно выкрикнул он. – Сейчас они покажутся!

С нашего места в экипаже прекрасно было видно приближающихся лошадей. Все шесть скакунов шли буквально ноздря в ноздрю, но примерно с середины дистанции вперед вырвался желтый цвет Мейплтона. Однако почти сразу Десборо стремительным броском обошел жеребец полковника. Он первым достиг финиша, обогнав главного противника на добрых шесть корпусов. Ирис герцога Балморала с большим отрывом пришел третьим.

– Главный приз мой, – задохнулся полковник и ошалело провел рукой по лицу. – Признаться, я ничего не понимаю. Мистер Холмс, не пора ли вам объяснить, что происходит?

– Разумеется, полковник, скоро вы все узнаете. Давайте все вместе сходим посмотрим на победителя.

– Вот и он, – сказал Холмс, когда мы зашли в падок[62], где имеют право находиться только владельцы лошадей и их друзья. – Протрите ему морду и правую переднюю ногу винным спиртом и убедитесь, что перед вами Серебряный.

– Господи Боже!

– Я нашел его в руках у вора и позволил себе выпустить лошадь на ипподром в том виде, в каком ее сюда доставили.

– Дорогой сэр, вы просто волшебник! Лошадь выглядит совершенно здоровой, еще никогда в жизни она так не бегала, как сегодня. Примите мои извинения за то, что я сомневался в ваших способностях. Разыскав лошадь, вы оказали мне неоценимую услугу. Я буду благодарен вам еще больше, если вы сумеете найти и убийцу Джона Стрейкера.

– Я это уже сделал, – как ни в чем не бывало заявил Холмс.

Мы с полковником изумленно уставились на него.

– Вы нашли убийцу? И где же он?

– Он здесь.

– Здесь! Где?

– Стоит прямо передо мной.

Щеки полковника гневно вспыхнули.

– Я, конечно, понимаю, что очень обязан вам, мистер Холмс, – сказал он. – Но только то, что вы сейчас говорите, я воспринимаю либо как очень плохую шутку, либо как оскорбление.

Шерлок Холмс рассмеялся.

– Уверяю вас, полковник, я никоим образом не считаю вас причастным к преступлению, – сказал он. – Настоящий убийца стоит как раз за вашей спиной.

Он сделал шаг вперед и положил руку на лоснящуюся шею чистокровного жеребца.

– Лошадь! – в один голос воскликнули мы с полковником.

– Да, убийца – лошадь. Но ее вину смягчает то обстоятельство, что убийство было совершено в целях самозащиты, а Джон Стрейкер был человеком, совершенно не заслуживающим вашего доверия. Однако я слышу, что начинается второй забег. Я сделал на него кое-какие ставки и надеюсь немного выиграть, поэтому давайте отложим объяснения до более подходящего момента.

Тем же вечером мы втроем отправились в Лондон. Удобно устроившись в одном из купе пульмановского вагона[63], мы принялись слушать рассказ Шерлока Холмса о том, что произошло в Дартмуре в ночь с понедельника на вторник возле тренировочных конюшен и каким образом ему удалось распутать это дело. И надо сказать, что и полковнику Россу, и мне путешествие показалось удивительно коротким.

– Должен признаться, – начал Холмс, – что общее представление об этом деле, которое сформировалось у меня на основании газетных статей, оказалось абсолютно неверным. И в этом полностью моя вина, поскольку я не сумел собрать воедино крупицы действительно значимых фактов, скрывавшихся под ворохом ненужных подробностей, которыми изобиловали репортажи. Я отправился в Девоншир с твердой верой в то, что преступником был Фицрой Симпсон, хотя, конечно же, понимал, что прямых доказательств его вины нет. Только когда мы подъезжали в коляске к дому тренера, я вдруг понял, какое большое значение имеет баранина в карри. Возможно, вы помните, каким рассеянным я тогда был и как остался в экипаже, когда вы все вышли. В ту минуту я задумался над тем, как мне удалось упустить столь очевидную улику.

– Боюсь, даже сейчас я не понимаю, как это могло помочь, – сказал полковник.

– Это было первое звено логической цепочки, которая начала складываться у меня в голове. Порошок опиума не безвкусен. Легкий, но все же ощутимый вкус у него есть, поэтому, если добавить его в обычную еду, человек почувствует это и, вполне вероятно, не станет доедать. Карри – как раз та приправа, которая может скрыть привкус опиума. Невозможно себе представить, чтобы Фицрой Симпсон, человек совершенно посторонний, каким-то образом сумел подстроить так, чтобы в тот вечер в семье тренера подавали блюдо с карри. Ну, а о том, что он по какому-то чудовищному совпадению явился на конюшню с порошком опиума именно в тот вечер, когда там подавали как раз то блюдо, в котором его вкус не чувствуется, не может быть и речи. Таким образом Симпсон выпадает из круга подозреваемых и наше внимание переключается на Стрейкера и его жену, единственных людей, которые могли сделать так, чтобы в тот вечер на ужин на тарелках конюхов оказалась баранина, приправленная карри. Опиум был добавлен не в общий котел, а в тарелку, предназначенную для того, кто остался дежурить в конюшне, поскольку все остальные ели то же самое и с ними ровным счетом ничего не случилось. Кто же имел доступ к этой тарелке до того момента, когда ее взяла в руки служанка?

Еще до того, как ответ на этот вопрос был найден, я задумался над тем, почему в тот вечер собака вела себя совершенно спокойно. Эти два обстоятельства имеют теснейшую связь. Благодаря происшествию с Симпсоном мне было известно, что в конюшне держали собаку, которая, когда из стойла выводили лошадь, даже ни разу не гавкнула (конюхи, спавшие наверху на сеновале, услышали бы ее). Почему? Совершенно очевидно, что конокрадом был человек, которого собака хорошо знала.

Я был уже уверен – или почти уверен – что это Джон Стрейкер пришел той ночью в конюшню и увел Серебряного. Но с какой целью? Явно с преступной, иначе зачем ему было подсыпать опиум собственному конюху? И все же я не понимал, что именно задумал Стрейкер. Известны случаи, когда тренеры зарабатывали большие деньги, делая через доверенных лиц ставки против своих же лошадей и тем или иным способом не давая им победить. Можно уговорить жокея придержать лошадь, а можно прибегнуть и к более верному и не такому рискованному методу. Что было на уме у Стрейкера? Я надеялся, что понять это мне поможет содержимое его карманов.

Так и вышло. Вы наверняка помните необычный нож, который был зажат в руке покойника, когда его обнаружили. Ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову защищаться таким ножом. Нож этот, как рассказал нам доктор Ватсон, используют в хирургии для тончайших операций. И той ночью его тоже должны были использовать по назначению. При вашем знании лошадей, полковник, вам должно быть известно, что достаточно сделать небольшие подкожные надрезы сухожилий на бедрах лошади, совершенно незаметные, чтобы животное начало слегка прихрамывать. Все посчитали бы это следствием растяжения, полученного во время тренировок, или начинающимся ревматизмом. Никому не пришло бы в голову заподозрить в этом злой умысел.

– Каков негодяй! Подлец! – не сдержался полковник.

– Итак, у нас есть объяснение, зачем Джону Стрейкеру понадобилось выводить лошадь ночью в поле. Такой горячий жеребец, как Серебряный, наверняка разбудил бы любого соню, если бы почувствовал укол ножа. Поэтому необходимо было отвести его подальше от конюшни.

– Как я сразу этого не понял! – взялся за голову полковник. – Ну конечно же, вот зачем Стрейкеру нужна была свечка и спички.

– Именно. Однако, исследуя содержимое карманов Стрейкера я, по счастливой случайности, смог не только определить способ, которым он хотел совершить преступление, но и понять мотивы. Как светский человек вы, полковник, понимаете, что люди не носят у себя в карманах чужих счетов. Большинству из нас хватает и своих забот подобного рода. Я тут же сделал вывод, что Стрейкер вел двойную жизнь. Счет указывал на то, что в деле замешана женщина, причем женщина, которая привыкла жить на широкую ногу. Как бы прекрасно ни относились вы к своим слугам, вряд ли они могут позволить себе покупать любовницам платья для прогулок за двадцать гиней. Я незаметно для самой миссис Стрейкер расспросил ее об этом платье и, убедившись, что к ней оно не попадало, запомнил адрес модистки. У меня не было сомнений, что если я наведаюсь к ней с фотографией Стрейкера, про загадочного Дербишира можно будет забыть.

В тот день мне стало понятно все. Стрейкер завел лошадь в овраг, чтобы никто не заметил света его свечи. По дороге он нашел и подобрал галстук, который потерял Симпсон, спасавшийся бегством от норовистого конюха с собакой. Вероятно, Стрейкер хотел связать галстуком ноги жеребца. На дне оврага тренер встал сзади лошади и зажег спичку. Известно, что животные каким-то образом чувствуют приближение опасности. Возможно, Серебряного просто испугала неожиданная вспышка. Как бы то ни было, жеребец рванулся с места и его заднее копыто с железной подковой угодило Стрейкеру прямо в лоб. До этого, несмотря на дождь, тренер снял с себя макинтош, который сковывал движения и мог помешать произвести тонкую операцию, поэтому в момент падения Стрейкер полоснул себя ножом и на бедре остался длинный порез. Теперь вам все понятно?

– Изумительно! – воскликнул полковник. – Просто изумительно! Такое чувство, что вы сами были там и все видели.

– Признаюсь, моя последняя ставка оказалась выигрышной совершенно случайно. Мне вдруг пришло в голову, что такой хитрый человек, как Стрейкер, перед тем, как произвести столь тонкую операцию на сухожилиях, захотел бы немного попрактиковаться. Но на ком? Я увидел овец, задал вопрос и, к своему удивлению, услышал ответ, подтверждающий мое предположение. Вернувшись в Лондон, я нанес визит модистке. Она узнала в Стрейкере своего постоянного порядочного клиента по фамилии Дербишир, жена которого обожает модные туалеты. Я не сомневаюсь, что эта женщина и втянула Стрейкера в долги, тем самым подтолкнув его к такому постыдному поступку.

– Вы объяснили все кроме одного, – сказал полковник. – Где все это время была лошадь?

– А лошадь убежала. Ее нашел один из ваших соседей. Все это время он держал ее у себя, но, я думаю, мы можем простить ему это небольшое прегрешение. Если я не ошибаюсь, подъезжаем к Клапамскому узлу[64]. Еще десять минут, и мы будем на вокзале Виктория. Полковник, а не выкурить ли нам с вами по сигаре? Едем к нам, если у вас остались вопросы, я с удовольствием на них отвечу.

Дело второе Желтое лицо

(Публикуя эти короткие очерки, в основу которых легли те многочисленные случаи, когда благодаря исключительным способностям моего друга мы с ним становились свидетелями, а иногда и непосредственными участниками странных, порой даже драматических событий, я, естественно, стремился останавливаться чаще на его успехах, чем на поражениях. И дело не в том, что я не хочу наносить вред репутации Шерлока Холмса (поскольку именно в тех случаях, когда он заходил в тупик, энергия и разносторонность его дарования достигали наивысшей точки), просто, когда он в чем-то терпел неудачу, почти всегда оказывалось, что и никто другой также не в состоянии преуспеть в этом деле и оно навсегда списывалось в разряд неподдающихся разгадке. Однако иногда случалось и такое, что Холмс ошибался, а правда все же всплывала на поверхность. В моем архиве хранятся записи о пяти-шести подобных случаях. Наибольший интерес среди них, как мне кажется, представляют дело о втором пятне и история, которую я сейчас собираюсь рассказать.)


Шерлок Холмс редко занимался физическими упражнениями просто так, ради тренировки. Мало кто мог тягаться с ним в силе мышц, и он был, несомненно, одним из лучших боксеров в своем весе, которых мне приходилось видеть, но не имеющее определенной цели напряжение для него было лишь пустой тратой энергии, и он редко проявлял какую-либо активность, когда этого не требовало дело. Однако с уверенностью могу сказать, что более неутомимого человека, чем мой друг, мне встречать не приходилось. Удивительно, что при этом ему удавалось держать себя в такой прекрасной форме, поскольку питался Холмс умеренно и жил скромно, если не сказать по-спартански. Кроме употребления кокаина, дурных привычек за ним не водилось, впрочем и это случалось довольно редко, когда серьезных дел не попадалось, в газетах не было ничего интересного и ему нужно было забыться от скуки.

Однажды ранней весной, в один из таких периодов вынужденного безделья, мы с Холмсом отправились на прогулку в парк. Вязы едва начинали покрываться первой робкой зеленью, а липкие почки каштана только-только стали превращаться в пятиперстные листики. Два часа мы бродили по дорожкам парка, почти не разговаривая, как и подобает двум мужчинам, превосходно знающим друг друга. Было уже почти пять, когда мы вернулись на Бейкер-стрит.

– Прошу прощения, сэр, – сказал лакей, открывая нам дверь. – К вам приходил джентльмен.

Холмс укоризненно посмотрел в мою сторону.

– Вот вам и прогулки по саду, – с досадой обронил он. – Этот джентльмен уже ушел?

– Да, сэр.

– А вы не предложили ему подождать?

– Да, сэр, и он ждал вас.

– Как долго?

– Полчаса, сэр. Только этот джентльмен был каким-то нервным. Зайдя в дом, он ни разу не присел, все расхаживал из угла в угол, топал ногами. Я стоял у двери, сэр, поэтому слышал. Потом он вышел в коридор и как закричит: «Этот господин вообще собирается когда-нибудь возвращаться?» Так и сказал, сэр. «Подождите еще немного, он скоро будет», – говорю я ему. А он: «Тогда я лучше подожду на свежем воздухе, а то я уже почти сварился тут у вас. Я скоро вернусь». После этого он ушел, и как я его ни уговаривал, ждать он больше не захотел.

– Ну что ж, вы сделали все, что могли, – сказал Холмс, и мы направились в нашу гостиную. – Вот ведь не повезло, Ватсон. Мне как раз нужно заняться каким-нибудь делом, а у этого человека, судя по его поведению, дело серьезное. Но что я вижу! Это ведь не ваша трубка на столе. Должно быть, это он ее забыл. Отличный старый бриар[65] с хорошим длинным мундштуком, сделанным из материала, который в табачных магазинах называют янтарем. Интересно, сколько всего в Лондоне мундштуков из настоящего янтаря? Некоторые полагают, что если в янтаре есть муха, он настоящий, но на самом деле засунуть муху в фальшивый янтарь проще простого. Что ж, должно быть, наш гость очень волновался, раз забыл у нас трубку, которой явно очень дорожит.

– Откуда вам известно, что он ею так уж дорожит? – поинтересовался я.

– Для начала могу сказать, что такая трубка новая стоит семь с половиной шиллингов. Видите, ее дважды чинили, один раз деревянную чашку, второй раз мундштук. В обоих случаях были наложены серебряные стяжки. Каждая из таких починок стоит больше, чем сама трубка. Раз человек решает отдать трубку в ремонт вместо того, чтобы купить за те же деньги новую, значит, он ею очень дорожит.

– Вы можете еще что-нибудь добавить? – спросил я, так как Холмс продолжал вертеть трубку в руках, задумчиво рассматривая ее.

Он поднял трубку и постучал по ней длинным худым указательным пальцем, как профессор, демонстрирующий студентам-медикам кость.

– Среди трубок порой попадаются весьма любопытные экземпляры, – сказал Холмс. – Ничто не может рассказать о человеке больше, чем его трубка. Разве что часы и шнурки. Но на этой нет каких-то ярко выраженных или интересных отметин. Ее хозяин – человек крепкого телосложения, левша, имеет прекрасные зубы, несколько небрежен и не беден.

Мой друг выдал мне эту информацию как бы между прочим, но я заметил, как он покосился на меня, чтобы убедиться, что я слежу за его рассуждениями.

– Вы считаете, что если человек курит трубку за семь шиллингов, это говорит о том, что он богат? – спросил я.

– Вот это – смесь под названием «гросвенор» по восемь пенсов за унцию, – сказал Холмс, высыпав себе на ладонь немного содержимого трубки. – Можно найти отличный табак, который стоит в два раза дешевле, следовательно, экономить ему не приходится.

– А как вы догадались об остальном?

– Он имеет обыкновение прикуривать трубку от ламп и газовых рожков. Как видите, трубка сильно обожжена с одной стороны. Спички такого следа явно не могли оставить. Никто, прикуривая, не подносит зажженную спичку к боку трубки. Если же прикуривать от лампы, на боку чаши непременно останется обожженный след. Здесь этот след на правой стороне трубки, из чего я заключаю, что курильщик – левша. Попробуйте сами прикурить от лампы, вы увидите, как естественно будет вам, правше, подносить трубку левой стороной к огню. Конечно, вы могли бы сделать и наоборот, но раз-два, не больше, потому что вам это будет просто неудобно. Здесь же это делали постоянно. Далее мы видим, что он прокусил мундштук. Только сильный, энергичный человек с крепкими зубами способен на такое. Но если я не ошибаюсь, это его шаги на лестнице. Сейчас мы увидим объект более интересный для изучения, чем трубка.

В следующую секунду дверь распахнулась и в комнату вошел высокий молодой человек. Одет он был хорошо, но без щегольства. На нем был темно-серый костюм, в руке он держал коричневую широкополую фетровую шляпу с низкой тульей. Я бы дал ему лет тридцать, но на самом деле он был немного старше.

– Прошу прощения, – несколько смутился он. – Наверное, мне нужно было постучать. Конечно же, мне нужно было постучать, просто, понимаете, я немного расстроен, так что извините.

Он резко провел рукой по лбу, как человек на грани нервного срыва, и сел на стул. Хотя лучше было бы сказать «рухнул».

– Я вижу, вы уже несколько суток не спали, – сочувственно сказал Холмс. – Это выматывает нервы больше, чем работа, и даже больше, чем удовольствия. Чем я могу вам помочь?

– Мне необходим совет, сэр. Я не знаю, что делать, моя жизнь разрушена.

– Вы хотите нанять меня как сыщика-консультанта?

– Не только. Вы – рассудительный человек, и меня интересует ваше мнение… Мнение человека, знающего жизнь. Я хочу знать, как мне быть. И очень надеюсь, что вы мне поможете.

Говорил он короткими и отрывистыми предложениями, и мне показалось, что ему вообще больно разговаривать и делает он это через силу.

– Понимаете, это очень личное дело, – сказал наш посетитель. – Не так уж приятно рассказывать о своих домашних делах посторонним людям. Когда приходится с двумя мужчинами, которых видишь первый раз в жизни, обсуждать поведение своей жены, это просто ужасно. Но я больше не могу молчать, мне необходимо с кем-то посоветоваться.

– Дорогой мистер Грант Мунро… – начал Холмс. Наш посетитель вскочил со стула.

– Как! Вы знаете, как меня зовут?! – вскричал он.

– Если вы хотите сохранять инкогнито, – улыбнулся Холмс, – советую вам отказаться от привычки писать свое имя на подкладке шляпы, или, по крайней мере, не показывать ее тому, с кем разговариваете. Я хотел сказать, что мы с моим другом выслушали немало тайн в этой комнате и многим сумели помочь восстановить душевное равновесие. Уверен, мы и вам поможем. Я вижу, ваше дело не терпит отлагательств, поэтому, может быть, вы сразу приступите к изложению фактов?

Наш посетитель снова провел рукой по лбу, словно перед ним стояла тяжелая задача. И каждое его движение, и выражение лица выдавали в нем человека замкнутого, необщительного, наделенного чувством собственного достоинства, человека, который привык скорее скрывать свои раны, чем выставлять их напоказ. Он неожиданно махнул рукой, словно отбросил последние сомнения, и приступил к рассказу.

– Вот факты, – сказал он. – Я женат. Уже три года. Все это время мы с женой жили счастливо и любили друг друга так сильно, как только могут любить друг друга мужчина и женщина. За все это время мы с ней даже ни разу не поспорили, у нас во всем царила гармония, – в мыслях, в словах, в делах. Но теперь, начиная с прошлого понедельника, между нами как будто выросла стена. Мне начинает казаться, что в жизни моей жены и в ее мыслях появилось что-то не известное мне. Мистер Холмс, она стала превращаться в другую, совершенно незнакомую мне женщину. Мы отдаляемся друг от друга, и я хочу знать почему. Прежде чем продолжить, я хочу, чтобы вы знали: Эффи любит меня. В этом нет никаких сомнений. Любит всем сердцем, так, как никогда раньше не любила. Я это знаю. Чувствую. Об этом я даже не хочу спорить. Мужчина всегда чувствует, когда женщина любит его по-настоящему. Но эта ее тайна… Пока все не разрешится, у меня на сердце будет лежать камень.

– Пожалуйста, ближе к делу, мистер Мунро, – несколько нетерпеливо сказал Холмс.

– Я расскажу вам все, что знаю про Эффи. Когда я ее впервые встретил, она была вдовой, хоть и молодой…

Ей было всего двадцать пять. Тогда ее звали миссис Хэброн. В ранней юности она уехала в Америку и жила в городе Атланта. Там она вышла замуж за этого Хэброна, адвоката с хорошей практикой. У них родился сын, но эпидемия желтой лихорадки, прокатившаяся по городу, унесла жизнь и ребенка, и мужа. Я видел свидетельство о его смерти. После этого оставаться в Америке Эффи не могла, поэтому вернулась в Англию и поселилась у своей тети, старой девы, которая жила в Пиннере, это в Мидлсексе. Может быть, следует упомянуть, что муж оставил Эффи приличное состояние, что-то около четырех с половиной тысяч фунтов, которые к тому же были им очень удачно вложены и приносили в среднем семь процентов. Когда я познакомился с ней, она прожила в Пиннере всего полгода. Мы полюбили друг друга и уже через несколько недель поженились.

Сам я торгую хмелем, и при моем доходе в семьсот-восемьсот фунтов денег нам хватает. Поэтому за восемьдесят фунтов в год мы сняли хорошую виллу в Норбери. Знаете, она очень похожа на маленький уютный сельский домик, хотя и находится совсем рядом с городом. Чуть выше расположен постоялый двор и два дома; за полем, которое подходит прямо к нашей вилле, стоит коттедж. Вот и все наши соседи. На полпути к вокзалу можно увидеть еще чьи-то дома. По делам мне иногда приходится надолго уезжать в город, но летом у меня меньше работы, так что я все свое время провожу с женой в нашем сельском домике и каждая минута доставляет и мне, и Эффи настоящее счастье. Поверьте, я не преувеличиваю, когда говорю, что у нас были идеальные отношения до тех пор, пока все это не началось.

Мне нужно еще кое-что вам сообщить, прежде чем я стану рассказывать дальше. Когда мы поженились, жена переписала все свое имущество на мое имя… Хоть я был против, потому что понимал, что и мне, и ей это будет неудобно, если вдруг дела у меня не заладятся.

«Джек, – сказала она, – когда ты принимал мои деньги, ты сказал, что если они когда-нибудь мне понадобятся, я могу взять любую сумму». – «Ну конечно, – сказал я. – Это ведь твои деньги». – «Что ж, – произнесла тогда Эффи. – Мне нужно сто фунтов».

Признаться, я тогда немного опешил. Ведь я-то думал, она хочет купить себе новое платье или что-нибудь в этом роде.

«Господи, зачем тебе такая сумма?» – спросил я. – «Ах, – как бы в шутку сказала Эффи, – ты же говорил, что будешь моим банкиром, а банкиры ведь не должны расспрашивать своих клиентов, правда?» – «Если ты это серьезно, конечно же, ты получишь деньги», – сказал я. – «Ну да, я говорю серьезно». – «И зачем они тебе понадобились, не расскажешь?» – «Когда-нибудь, может, и расскажу, но только не сейчас, Джек».

Мне пришлось удовлетвориться таким ответом, хоть это было впервые, когда между нами появились секреты. Я выписал и отдал Эффи чек и больше не вспоминал об этом деле. Может быть, это не имеет никакого отношения к тому, что случилось позже, но я подумал, что об этом стоит упомянуть.

Я уже говорил, что недалеко от нашего дома стоит коттедж. Нас разделяет поле, но, чтобы добраться до него, нужно сначала пойти по дороге, потом свернуть к проселку. За коттеджем есть небольшой сосновый бор. Я люблю гулять по лесу, поэтому частенько бываю там. Сам коттедж последние восемь месяцев пустовал, и очень жаль, потому что это красивое двухэтажное здание с крыльцом, оформленным в старинном стиле, вокруг которого все поросло жимолостью. Я много раз останавливался возле него и думал, как было бы здорово жить в таком живописном месте.

В прошлый понедельник я опять решил прогуляться к бору, когда на проселке мне встретился пустой фургон. Дойдя до коттеджа, я увидел, что рядом с крыльцом на траве разложены вещи, ковры, разные свертки. В общем, я решил, что коттедж наконец кому-то сдали. Я пошел дальше своей дорогой, думая, что за люди будут жить рядом с нами. Случайно подняв голову, в одном из верхних окон я заметил лицо.

Не могу сказать, что было не так с этим лицом, мистер Холмс, но при его виде у меня по спине пробежал холодок. С такого расстояния я не мог разобрать черты этого лица, но только оно показалось мне каким-то неестественным, нечеловеческим. Я решил подойти поближе, чтобы лучше рассмотреть того, кто за мной наблюдал, но едва я сделал пару шагов, как лицо вдруг исчезло. Причем исчезло моментально, как будто растворилось в темноте. Минут пять я простоял на месте, пытаясь понять, что бы это значило и почему лик этот произвел на меня такое впечатление. Я не понял, кто это был, мужчина или женщина, потому что находился слишком далеко, но больше всего меня поразил цвет лица. Оно было совершенно белым и каким-то застывшим, мертвым. Меня это так взволновало, что я решил внимательнее рассмотреть новых обитателей коттеджа. Я подошел к дому и постучал. Дверь сразу же открыла высокая очень худая женщина со строгим неприветливым лицом.

«Что вам нужно?» – спросила женщина, судя по произношению, северянка. – «Я ваш сосед, – сказал я и кивнул в сторону своего дома. – Увидел, что вы только что приехали, и решил, что если вам нужна моя помощь…» – «Если вы нам понадобитесь, мы вас позовем», – сказала она и захлопнула дверь у меня перед носом.

Естественно, после такого ответа всякое настроение гулять у меня пропало, я повернулся и пошел домой.

Весь вечер, как ни старался я думать о чем-нибудь другом, мои мысли возвращались к видению в окне и к странной грубости женщины. Я решил ничего не рассказывать жене, потому что Эффи очень эмоциональная и впечатлительная женщина, и я не хотел, чтобы у нее заранее сложилось плохое мнение о наших соседях. О том, что в коттедже поселились жильцы, я рассказал ей перед сном. Я ожидал, что жена что-нибудь скажет, но она промолчала.

Обычно я сплю как убитый. В моей семье даже шутили, что ночью можно хоть из пушек палить, я все равно не проснусь. Но в ту ночь (не знаю, то ли это необычное происшествие на меня так подействовало, то ли что-нибудь другое) я спал не так крепко, как всегда. Сквозь сон я ощутил какое-то движение в комнате. Постепенно я понял, что это моя жена, полностью одетая и в шляпке, набрасывает на себя плащ. Хоть я еще не совсем проснулся, меня удивили такие ранние сборы, поэтому, не поднимая головы, я уже открыл рот, чтобы что-то ей сказать или остановить, но тут сквозь полуопущенные веки я увидел ее лицо, освещенное свечой, и от удивления онемел. У нее было такое выражение, которого я никогда раньше не видел… Я даже не мог предположить, что лицо Эффи может быть таким. Она была бледна как смерть, быстро дышала и, застегивая плащ, украдкой поглядывала на кровать, проверяя, не проснулся ли я. Решив, что я все еще сплю, Эффи бесшумно выскользнула из комнаты, и через секунду я услышал скрип: так могли скрипеть только петли входной двери. Я приподнялся в кровати и несколько раз ударил кулаком по ее железному краю, чтобы убедиться, что не сплю. Потом я достал из-под подушки часы. Было три часа ночи. Что моя жена могла делать в три часа ночи на проселочной дороге?

Двадцать минут я просидел на кровати, пытаясь что-нибудь понять или придумать хоть какое-то объяснение увиденному. Но чем больше я об этом размышлял, тем более странным и необъяснимым казалось мне поведение жены. Я все еще терялся в догадках, когда снова скрипнула дверь и на лестнице раздались шаги.

«Где ты была, Эффи?» – спросил я, когда в комнату вошла жена.

Услышав мой голос, она встрепенулась и как-то приглушенно вскрикнула. Этот крик и ее испуг взволновали меня куда сильнее, чем все остальное, потому что в них чувствовалась вина. Эффи всегда была женщиной искренней, открытой, поэтому, когда я увидел, что она, как преступник, крадучись заходит в свою же спальню и кричит от испуга, когда к ней обращается собственный муж, мне стало не по себе.

«Джек, ты не спишь! – воскликнула она с нервным смешком. – А я думала, тебя из пушки не разбудишь». – «Где ты была?» – уже строже спросил я. – «Я понимаю, ты удивлен», – сказала Эффи и стала расстегивать плащ. Я увидел, как дрожат ее пальцы. – «Со мной такое первый раз. Я вдруг почувствовала, что начинаю задыхаться, и мне ужасно захотелось выйти на свежий воздух. Знаешь, мне бы сделалось дурно, если бы я не вышла. Я постояла пару минут у двери, и мне стало лучше».

Говоря это, она ни разу не посмотрела в мою сторону. И голос у нее был какой-то странный. Я догадался, что она говорит неправду. Не став больше ничего спрашивать, я положил голову на подушку и отвернулся к стене. Сердце у меня ныло, в голове носились тысячи самых скверных сомнений и подозрений. Что может скрывать от меня жена? Куда она на самом деле ходила? Я понял, что, пока не узнаю всей правды, покоя мне не будет. Но, однажды услышав ложь, заставить себя спрашивать еще раз я не мог. До самого утра я не мог заснуть, ворочался с боку на бок, придумывая самые невероятные объяснения подобного поведения Эффи.

В тот день мне нужно было в город, но я был так возбужден, что не мог заставить себя думать о делах. Жена, похоже, волновалась не меньше моего. По тем быстрым взглядам, которые она украдкой бросала на меня, было видно, что она понимает, что я не поверил ей, и теперь изо всех сил пытается сообразить, как себя вести. За завтраком мы почти не разговаривали. Потом я вышел прогуляться, чтобы обдумать случившееся на свежем утреннем воздухе.

Я дошел до самого Хрустального дворца[66], погулял там часок и вернулся в Норбери к часу дня. По дороге домой, проходя мимо соседского коттеджа, я на секунду остановился, чтобы посмотреть, не мелькнет ли в окне тот странный лик, который я видел вчера. Представьте себе мое удивление, мистер Холмс, когда дверь дома вдруг открылась и оттуда вышла моя жена.

Увидев ее, я остолбенел, но мои чувства не шли ни в какое сравнение с тем, что было написано на ее лице, когда наши глаза встретились. В первое мгновение Эффи немного подалась назад, как будто хотела заскочить обратно в дом, но, поняв, что это бесполезно, все равно я ее уже увидел, она направилась ко мне. Эффи выдавила из себя улыбку, но при этом была бледнее смерти, а ее глаза расширились от страха.

«Джек, это ты! – воскликнула она. – А я как раз зашла к новым соседям спросить, не нужна ли им помощь. Почему ты на меня так смотришь? Джек, ты что, злишься?» – «Так, – сказал я, – вот, значит, куда ты ходила ночью». – «Что ты говоришь!» – вскричала Эффи. – «Ты приходила сюда. Я в этом уверен. Кто эти люди? Почему ты ходишь к ним по ночам?» – «Я никогда раньше не была здесь». – «Как ты можешь говорить заведомую ложь! – закричал я. – Ведь по голосу слышно, что ты меня обманываешь. Скажи, я когда-нибудь от тебя что-то скрывал? Сейчас я войду туда и выясню, что происходит». – «Нет, нет, Джек, ради Бога! – Она прямо задохнулась от волнения, и когда я направился к двери, схватила меня за рукав и с удивительной для нее силой оттащила назад. – Умоляю тебя, Джек, не делай этого! – кричала она. Когда я попытался отдернуть руку, Эффи вцепилась в меня еще сильнее и глаза ее наполнились слезами. – Поверь мне, Джек! – продолжала молить она. – Поверь один-единственный раз, ты никогда не пожалеешь об этом. Ты же знаешь, если я решила скрыть что-то от тебя, я делаю это ради тебя же. От этого зависит наша жизнь, твоя и моя. Если мы сейчас вместе уйдем отсюда, все будет хорошо. Если ты войдешь в этот дом – между нами все кончено».

Говорила Эффи так искренне и в ее голосе было столько отчаяния, что я замер перед дверью в нерешительности.

«Я поверю тебе, но только при одном условии, – наконец сказал я. – Я хочу, чтобы с этой минуты все это прекратилось. Если хочешь, можешь ничего мне не рассказывать, но ты должна пообещать мне, что твои ночные прогулки прекратятся, ты не станешь больше делать ничего такого, что нужно будет от меня скрывать. Я прощу тебя, если ты дашь слово, что этого больше не случится». – «Я знала, что ты поверишь мне! – с огромным облегчением воскликнула Эффи. – Все будет так, как ты захочешь. Идем… Идем домой».

Не отпуская моего рукава, она повела меня прочь от этого коттеджа. Когда мы немного отошли, я оглянулся. Из верхнего окна на нас смотрело застывшее лицо. Что может быть общего между моей женой и этим существом? И что связывает Эффи с той неприятной, грубой женщиной? Для меня это неразрешимая загадка, но сердце мое не будет знать покоя, пока я не найду ответа.

Следующие два дня я никуда не ездил, и жена, похоже, выполняла условия нашего договора: насколько мне известно, она вообще не выходила из дому. Но на третий день я получил явное доказательство того, что даже клятвенное обещание не заставило Эффи позабыть о силе, которая тянула ее прочь от мужа и домашних обязанностей.

В тот день я поехал в город, но вернулся не своим обычным поездом в три тридцать шесть, а немного раньше, в два сорок. Зайдя в дом, я наткнулся на служанку, которая при виде меня остановилась как вкопанная.

«Где хозяйка?» – спросил я. – «По-моему, ушла гулять», – дрожащим голосом сказала она.

Меня тут же охватило подозрение. Я кинулся наверх, чтобы убедиться, что Эффи нет дома. Там, бросив случайный взгляд в окно, я увидел, что служанка, с которой я только что разговаривал, бежит прямиком через поле к коттеджу. Разумеется, мне все сразу стало ясно: жена снова ушла в тот дом и попросила служанку сообщить ей, если я вдруг вернусь. Кипя от гнева, я сломя голову бросился вниз и побежал вслед за служанкой, намереваясь раз и навсегда покончить с этим делом. Я встретил жену и служанку, которые торопливо шли по проселку, но даже не остановился, чтобы поговорить с ними. В коттедже скрывалась тайна, которая омрачала мое существование. Ничто не могло остановить меня в ту секунду. Подбежав к коттеджу, я даже не постучал. Рванув на себя дверь, я вломился в коридор.

На первом этаже все было тихо. На кухне на огне стоял чайник, в корзине, свернувшись калачиком, лежал большой черный кот. Неприветливой женщины нигде не было видно. Я забежал в другую комнату, но и там никого не было. Тогда я бросился наверх, но и здесь, заглянув в обе комнаты, никого не нашел. Дом был пуст. Мебель и картины на стенах произвели на меня неприятное впечатление своей грубоватой простотой, только одна комната, та, в окне которой я видел странное лицо, была обставлена со вкусом. В ней мои подозрения вспыхнули с новой силой, поскольку на каминной полке я увидел фотографию своей жены, на которой она была изображена в полный рост. Этот снимок был сделан всего три месяца назад по моей просьбе, и это, очевидно, была копия.

Я не вышел из коттеджа до тех пор, пока не убедился, что там действительно никого нет. Домой я пошел с тяжелым сердцем. Никогда еще мне не было так горько. Жена ждала меня в холле, но я был слишком зол, чтобы разговаривать с ней, поэтому молча прошел мимо и направился в кабинет. Эффи успела зайти за мной, прежде чем я закрыл дверь.

«Джек, извини, что я нарушила обещание, – сказала она. – Но, если бы ты знал все обстоятельства, я уверена, ты бы простил меня». – «Так расскажи мне все», – сказал тогда я. – «Не могу, Джек! Не могу», – простонала она. – «Пока ты не расскажешь, кто живет в этом доме и кому ты подарила свою фотографию, я не смогу тебе доверять», – резко сказал я и ушел из дому.

Это произошло вчера, мистер Холмс, с тех пор я ее не видел и ничего нового об этом странном деле не узнал. Впервые со дня нашего знакомства между нами пробежала черная кошка. Я так потрясен, что просто не знаю, что мне делать дальше. Сегодня утром мне вдруг пришло в голову, что вы – как раз тот человек, который может помочь мне советом, поэтому я и поспешил к вам. Я полностью вам доверяю. Если я что-то упустил или недостаточно понятно рассказал, задавайте любые вопросы. Только умоляю, скажите, что мне делать. Я этого долго не вынесу!

Мы с Холмсом с огромным интересом выслушали этот удивительный рассказ, изложенный сбивчиво, с надрывом, человеком, который до крайности взволнован. Холмс какое-то время сидел молча, задумчиво взявшись за подбородок.

– Скажите, – наконец заговорил он, – вы уверены, что в окне видели именно человеческое лицо?

– Оба раза я видел его с приличного расстояния, поэтому не могу сказать наверняка.

– Однако оно произвело на вас большое впечатление.

– Меня поразил его неестественный цвет и странное, как бы застывшее выражение. Как только я подходил, лицо тут же исчезало.

– Сколько времени прошло с того дня, когда ваша жена попросила у вас сто фунтов?

– Около двух месяцев.

– Вы когда-нибудь видели фотографию ее первого мужа?

– Нет. Вскоре после его смерти в Атланте случился большой пожар и все бумаги жены сгорели.

– Но свидетельство о смерти осталось, вы упоминали, что видели его.

– Да, но это был дубликат, который она сделала уже после пожара.

– Вы встречались с кем-нибудь, кто был знаком с ней в Америке?

– Нет.

– А она когда-либо предлагала съездить туда еще раз?

– Нет.

– И писем оттуда не получала?

– Ни одного.

– Благодарю вас. Теперь я бы хотел немного подумать. Если обитатели коттеджа съехали, у нас могут возникнуть трудности. Но, с другой стороны, и это кажется мне более вероятным, если вчера они ушли оттуда, потому что были предупреждены о вашем приближении, то еще могут вернуться, и мы легко разберемся, что к чему. Что ж, мой совет таков: возвращайтесь в Норбери и еще раз присмотритесь к окнам коттеджа. Если что-нибудь укажет вам на то, что его обитатели вернулись, не пытайтесь проникнуть внутрь, а пошлите нам телеграмму. Мы с моим другом приедем к вам в течение часа и разберемся в этом деле.

– А если там по-прежнему никого нет?

– В этом случае я приеду завтра, и мы с вами обсудим дальнейшие действия. Всего доброго, и главное: не стоит волноваться, пока вы не уверены, что на то есть причины.


– Боюсь, дело плохо, Ватсон, – вздохнул мой друг, закрыв дверь за мистером Грантом Мунро. – Каковы ваши соображения?

– Крайне неприятная история, – сказал я.

– Да. Либо это шантаж, либо я жестоко ошибаюсь.

– А кто, по-вашему, шантажист?

– Скорее всего то существо, которое обитает в единственной приличной комнате и держит на каминной полке фотографию миссис Мунро. Честное слово, Ватсон, меня очень заинтересовало это призрачное лицо! Я должен разобраться в этом деле!

– У вас уже есть гипотеза?

– Да, предварительная. Но я буду очень удивлен, если она не подтвердится. В коттедже живет первый муж миссис Мунро.

– Почему вы так думаете?

– Как еще объяснить ее страстное нежелание пускать туда нынешнего супруга? По моему мнению, дело обстоит приблизительно так. В Америке эта женщина вышла замуж. Потом в ее муже произошли какие-то неприятные, отталкивающие перемены, скажем, он заразился какой-нибудь страшной болезнью, проказой, например, или потерял рассудок и превратился в идиота, не знаю. Наконец она решает бежать от него, возвращается в Англию, изменяет фамилию и, как ей кажется, начинает новую жизнь. Подсунув второму мужу свидетельство о смерти какого-то постороннего мужчины, женщина три года счастливо живет в браке и считает, что ей не о чем беспокоиться. Потом ее адрес каким-то образом становится известен ее первому мужу или какой-нибудь бессовестной женщине, которая хочет использовать несчастного инвалида в своих целях, такое тоже можно предположить. Кто-то из них (или они вместе) пишет жене Гранта Мунро письмо с угрозой раскрыть ее тайну. Она просит у мужа сто фунтов, чтобы попытаться откупиться от шантажистов. Однако они все равно приезжают, и, когда муж вскользь упоминает, что в соседнем коттедже поселились новые обитатели, она понимает, что это они. Дождавшись, когда супруг заснет, миссис Мунро выскальзывает из дому и мчится в коттедж, чтобы уговорить шантажистов оставить ее в покое. Ничего не добившись, женщина возвращается туда утром и, выходя из коттеджа, встречается с мужем, как мы знаем из его рассказа. Она обещает ему не ходить больше туда, но желание отделаться от страшных соседей не дает ей покоя и уже через два дня она совершает новую попытку. Возможно, по требованию шантажистов она берет с собой фотографию. Разговор в коттедже прерывает неожиданно появившаяся служанка. Она сообщает, что муж вернулся домой. Миссис Мунро, понимая, что с минуты на минуту явится и он сам, поспешно выводит обитателей дома через заднюю дверь и, возможно, прячет их в сосновом бору, который, судя по рассказу, находится неподалеку. Вот почему мистер Мунро никого там не нашел. Впрочем, я сильно удивлюсь, если сегодня вечером он выяснит, что дом по-прежнему пуст. Как вам моя версия?

– Все это лишь предположения.

– Но, по крайней мере, все факты получили объяснение. Если всплывут какие-нибудь новые детали, которые не укладываются в эту версию, у нас будет время пересмотреть ее. Сейчас же нам остается только дожидаться вестей из Норбери от нашего друга.

Ждать пришлось недолго. Телеграмму доставили, как только мы допили чай. «Коттедж снова обитаем, – сообщалось в ней. – Опять видел в окне лицо. Буду встречать семичасовой поезд. До вашего приезда ничего не предпринимаю».


Наш клиент ждал нас на платформе. Как только мы вышли из вагона, он бросился к нам, и в свете станционных ламп мы увидели, что он очень бледен и крайне взволнован.

– Они все еще там, мистер Холмс. – Грант Мунро схватил моего друга за рукав. – По дороге сюда я видел свет в окнах. Нужно разобраться во всем раз и навсегда.

– Вы уже решили, что делать? – спросил Холмс, когда мы вышли на темную, обсаженную высокими деревьями проселочную дорогу.

– Я ворвусь в дом и выясню, кто там прячется. И я бы хотел, чтобы вы при этом присутствовали как свидетели.

– И вы готовы сделать это, несмотря на уверения жены, что для вас же будет лучше не раскрывать ее тайну?

– Да, готов.

– Ну что ж, по-моему, вы имеете на это право. Правда, какой бы она ни была, всегда лучше, чем неопределенность и сомнения. Сразу же идите наверх. Конечно, наши действия идут вразрез с законом, но, думаю, игра стоит свеч.

Вечер выдался темным. Моросил дождь. С главной дороги мы свернули на узкую, изрезанную глубокими колеями проселочную дорожку, обсаженную с обеих сторон густыми кустами. Мистер Грант Мунро уверенно шагал вперед, и нам не оставалось ничего другого, кроме как молча следовать за ним, стараясь не отставать.

– Это мой дом, – прошептал он, показав на огонек, поблескивающий между ветвями деревьев. – А вот это коттедж, в который я собираюсь войти.

Проселочная дорога, сделав крюк, вывела нас к зданию. Желтый луч, скользящий по черной земле, указывал на то, что дверь коттеджа приоткрыта. Одно из окон на верхнем этаже было ярко освещено. Вдруг по занавеске, закрывавшей окно, промелькнуло темное пятно.

– Вот это существо! – воскликнул Грант Мунро. – Видите, там кто-то есть! Идите за мной, сейчас все узнаем.

Мы подошли к двери, но в эту секунду откуда-то сбоку из тени вышла женщина и ступила на светящуюся золотую дорожку. В темноте я не мог разобрать ее лица, но увидел, как она молитвенно сложила руки.

– Ради всего святого, не делай этого, Джек! – вскричала она. – Я чувствовала, что ты придешь сюда этой ночью. Подумай еще раз, дорогой! Доверься мне, и тебе никогда не придется жалеть об этом.

– Я слишком долго тебе верил, Эффи! – взвился Грант Мунро. – Отойди от меня! Я должен пройти! Я с моими друзьями собираюсь покончить с этим раз и навсегда!

Сильным движением руки он отодвинул жену в сторону и устремился к дому, мы последовали за ним. Когда Грант Мунро рывком открыл дверь, навстречу ему выбежала другая женщина и попыталась загородить собою проход, но он оттолкнул ее, и в следующую секунду мы уже бежали вверх по лестнице. Грант Мунро ворвался в освещенную комнату на втором этаже, а следом за ним и мы.

Это было небольшое, но уютное, со вкусом обставленное помещение. Его освещали две зажженные свечи на столе и две на камине. В углу, склонившись над письменным столом, сидела маленькая девочка. Лица ее рассмотреть мы не могли, потому что, когда мы влетели в комнату, оно было направлено в другую сторону, зато мы увидели, что на ней красное платье и длинные, по самые рукава белые перчатки. Когда девочка быстро обернулась на шум, от удивления и страха я вскрикнул. Лицо ее было жуткого мертвенно-бледного цвета и казалось застывшим, словно вылепленным из глины. Но в следующую секунду загадка разрешилась. Мы услышали смех Холмса. Он шагнул к девочке, провел рукой у нее за ухом, маска соскочила, и нашим взглядам открылось черное как уголь лицо маленькой негритянки. Она, приоткрыв рот, в котором сверкали белоснежные зубки, удивленно взирала на наши перекошенные от изумления физиономии. Видя невинное выражение ее лица, я тоже рассмеялся, но Грант Мунро стоял неподвижно, вцепившись рукой в горло.

– Боже мой! – вскричал он. – Что это значит?

– Я объясню, что это значит. – В комнату решительно вошла его жена. Губы ее были плотно сжаты, голова гордо поднята. – Как ни пыталась я отговорить тебя, ты все же поступил по-своему, и теперь нам двоим предстоит решить, что делать дальше. Мой муж умер в Атланте. Но ребенок выжил.

– Твой ребенок?

Она взяла в руку большой серебряный медальон, висевший у нее на шее.

– Я никогда не открывала его при тебе.

– Я не знал, что он открывается.

Миссис Мунро нажала на пружинку, и крышка медальона отскочила в сторону. Внутри оказалась фотография удивительно красивого, интеллигентного вида мужчины, черты лица которого безошибочно выдавали в нем потомка выходцев с черного континента.

– Это Джон Хэброн из Атланты, – сказала леди. – И более достойного мужчины эта земля еще не видела. Я отказалась от своей расы, чтобы выйти за него замуж, и, пока он был жив, ни разу не пожалела о своем поступке. Нам не повезло, что в нашем ребенке взяли верх признаки его расы, а не моей, но такое часто случается. Маленькая Люси намного темнее, чем был ее отец. Но, какой бы она ни была, хоть темной, хоть светлой, это моя доченька, моя кровинка.

При этих словах девчушка подбежала к женщине и уткнулась личиком в ее платье.

– Я оставила ее в Америке лишь потому, – продолжила миссис Мунро, – что у нее было слабое здоровье и перемена климата могла повредить ей. Я доверила Люси преданной служанке-шотландке. Никогда, ни на секунду у меня и в мыслях не было отказаться от ребенка. Но когда мы с тобой встретились, Джек, и я поняла, что люблю тебя, я побоялась рассказать тебе о Люси. Да простит меня Бог, я боялась потерять тебя, и у меня не хватило смелости во всем признаться. Мне пришлось выбирать между тобой и ею, и по своей слабости я отвернулась от моей девочки. Три года я скрывала от тебя ее существование, но поддерживала связь с няней и знала, что с Люси все в порядке. В конце концов мне так захотелось увидеть дочь снова, что я не выдержала. Понимая, что это опасно, я все же решилась привезти ее сюда, хоть на пару недель. Я выслала няне сто фунтов и дала ей указание снять коттедж, чтобы, когда они приедут, все выглядело так, будто я не имею к новым соседям никакого отношения. Из осторожности я даже велела ей днем не выпускать ребенка на улицу и закрывать личико и ручки Люси, чтобы по округе не пошли слухи о том, что здесь поселился чернокожий ребенок. Может быть, было бы лучше, если бы я не так осторожничала, но от страха, что ты узнаешь правду, я потеряла голову.

Ты первый сказал мне, что в коттедже кто-то поселился. Мне стоило дождаться утра, но от волнения я не могла заснуть, поэтому ночью, зная, как крепко ты спишь, поднялась и тихонько вышла из дому. Но ты заметил, что я выходила, и это стало началом моих бед. На следующий день моя тайна оказалась в твоих руках, но ты проявил благородство и не стал допытываться. Через три дня няня с ребенком едва успели выскочить через заднюю дверь, когда ты вломился в дом. Теперь ты знаешь все, и я спрашиваю тебя, что будет с нами, с ребенком и со мной?

Сцепив руки, миссис Мунро замерла в ожидании ответа.

Прошло долгих десять минут, прежде чем Грант Мунро нарушил молчание, и мне до сих пор доставляет удовольствие вспоминать его ответ. Он поднял девочку, поцеловал и, держа ее одной рукой, вторую протянул жене.

– Давай поговорим об этом дома, там ведь намного уютнее, – сказал он и повернулся к двери. – Я не идеальный человек, Эффи, но и не подлец.

Пока мы всей компанией шли по дороге, Холмс взял меня за рукав.

– По-моему, – шепнул он, – мы нужнее в Лондоне, чем в Норбери.

Больше об этом деле он не обмолвился ни словом до самого позднего вечера.

– Ватсон, – повернулся Холмс ко мне, когда с зажженной свечой в руке открывал дверь своей спальни, – если вы когда-нибудь заметите, что я начинаю задирать нос или уделяю какому-либо случаю меньше внимания, чем он того заслуживает, просто шепните мне: «Норбери». Я буду вам бесконечно благодарен.

Дело третье Биржевой маклер

Вскоре после женитьбы я приобрел практику в Паддингтоне. Старому доктору Фаркару, у которого я ее купил, она когда-то приносила весьма неплохой доход, но возраст и приступы пляски святого Витта[67], которыми он страдал, значительно уменьшили количество его клиентов. Люди обычно считают (и их можно понять), что тот, кто врачует других, сам не имеет права болеть, и скептически относятся к доктору, лекарства которого не могут исцелить его самого. Так что мой предшественник слабел, а с ним слабела и его практика. К тому моменту, когда я ее купил, доход постепенно снизился с двенадцати до трех с небольшим сотен в год. Но я тогда был молод, уверен в себе и полон сил, поэтому считал, что в течение пары лет сумею вновь сделать паддингтонскую практику такой же прибыльной, какой она была в лучшие годы.

Взяв дело в свои руки, я на три месяца с головой ушел в работу и почти не встречался со своим другом Шерлоком Холмсом. У меня просто не было времени навещать его на Бейкер-стрит, а сам он редко выходил из дому, если это не было связано с его работой. Поэтому я был несколько удивлен, когда одним июньским утром, сев после завтрака почитать «Британский медицинский журнал»[68], я услышал, как звякнул дверной колокольчик и раздался высокий, немного скрипучий голос моего старого друга.

– Ватсон, дружище, – сказал Холмс, шагнув в комнату. – Как я рад вас видеть! Надеюсь, миссис Ватсон уже пришла в себя после нашего небольшого приключения в деле о «Знаке четырех»?

– Спасибо, мы с ней прекрасно себя чувствуем, – сказал я, горячо пожимая его руку.

– И надеюсь, – продолжил он, усаживаясь в кресло-качалку, – с вашей новой практикой вы не утратили интереса к загадкам.

– Наоборот! – воскликнул я. – Вот только вчера вечером я пересматривал свои старые записи и систематизировал некоторые из наших прошлых дел.

– То есть вы не против пополнить свою коллекцию.

– Конечно же нет. Я бы с радостью поучаствовал в каком-нибудь интересном деле.

– А что, если я предложу вам сделать это прямо сегодня?

– Да хоть бы и сегодня.

– Даже если для этого потребуется ехать в Бирмингем?

– Разумеется, если вам это нужно.

– А как же ваша практика?

– Я иногда подменяю соседа, когда ему нужно куда-нибудь уехать. Он будет рад отработать долг.

– Ха! Просто замечательно! – довольно воскликнул Холмс, откинулся на спинку кресла и через полуопущенные веки стал внимательно меня оглядывать. – Вижу, вам недавно нездоровилось. Простуда, да еще летом, всегда изматывает.

– Да, я на прошлой неделе три дня провалялся дома с температурой. Однако я думал, что никаких следов болезни не осталось.

– Так и есть, вы выглядите совершенно здоровым и полным сил.

– Как же вы догадались?

– Дружище, вам же прекрасно известны мои методы.

– Логическая цепочка?

– Именно.

– И с чего же вы начали?

– С ваших тапок.

Я недоуменно посмотрел на новые тапки из лакированной кожи, которые были у меня на ногах.

– Но как вам удалось… – хотел спросить я, но Холмс ответил на вопрос, не дожидаясь его окончания.

– Тапки новые, – сказал он. – Скорее всего вы купили их пару недель назад. Подошвы, которые вы выставили напоказ, слегка обожжены. Сначала я решил, что тапки побывали в воде и подгорели в сушилке, но потом заметил на одной подошве круглый бумажный ярлычок с каракулями продавца. От влаги ярлычок, конечно же, отклеился бы. Следовательно, вы сидели у камина, вытянув ноги к самому огню, а здоровый человек летом, даже таким дождливым, как в этом году, никогда не стал бы такого делать.

Как всегда, после объяснений цепь последовательных выводов, проделанных Холмсом в считанные секунды, показалась удивительно простой. Поняв по выражению лица мою мысль, Холмс тяжко вздохнул.

– Нужно мне отделаться от привычки все объяснять, – сказал он. – Голые выводы без объяснений производят куда большее впечатление. Так что, вы готовы ехать в Бирмингем?

– Конечно. Расскажите о деле.

– Все узнаете в поезде. Мой клиент ждет меня на улице в экипаже. Можете ехать прямо сейчас?

– Одну секунду. – Я черкнул записку соседу, сбегал наверх объяснить жене, что случилось, и настиг Холмса у выхода.

– Ваш сосед тоже доктор, – кивнул он на медную дощечку на двери.

– Да, он, как и я, купил здесь практику.

– Старую?

– Такую же, как моя. Врачи здесь практикуют с тех пор, как были построены эти дома.

– Значит, вам досталась лучшая.

– Я на это надеюсь. А почему вы так решили?

– Ступеньки, друг мой. Ступеньки, ведущие к вашей двери, стерты на три дюйма глубже… Джентльмен в кебе – мой клиент, мистер Холл Пикрофт. Позвольте вас представить. Кучер, гоните на вокзал, мы как раз успеваем на поезд.

Человек, напротив которого я уселся, оказался здорового вида, хорошо сложенным юношей с открытым честным лицом и тонкими жесткими светлыми усиками. На нем красовался начищенный до блеска цилиндр и элегантный костюм строгого черного цвета. Костюм выдавал в мистере Пикрофте обитателя района Сити, представителя той группы молодых людей, которые получили несколько пренебрежительное прозвище «кокни»[69], хотя именно ими чаще всего пополняются добровольческие полки и именно они являются лучшими атлетами и спортсменами на наших родных островах. Круглое румяное лицо дышало энергией и юношеским задором, только уголки рта, как мне показалось, были как будто нарочно немного опущены. О том, что привело мистера Пикрофта к Шерлоку Холмсу, я узнал лишь тогда, когда поезд, в котором мы заняли купе первого класса, тронулся и стал набирать скорость.

– Нам ехать семьдесят минут, – заметил Холмс. – Я хочу, чтобы вы, мистер Холл Пикрофт, повторили для моего друга крайне любопытную историю, происшедшую с вами, в тех же словах, в которых рассказывали ее мне. Еще лучше, если вы вспомните дополнительные подробности. Мне будет полезно еще раз послушать, в какой последовательности развивались события. Ватсон, я пока не могу сказать, украсит ли это дело вашу коллекцию, или наоборот, окажется, что оно яйца выеденного не стоит. Но, по крайней мере, в нем есть необычные, даже шокирующие обстоятельства, которые вы, как и я, так любите. Прошу вас, мистер Пикрофт, начинайте, больше я вас прерывать не буду.

Наш юный попутчик посмотрел на меня горящими глазами.

– Самое плохое в этой истории то, – начал он, – что я выставил себя круглым дураком. Конечно, может быть, все еще образуется, все равно ведь по-другому я поступить не мог, но, если я лишусь кормушки и ничего не получу взамен, вот тогда я пойму, каким ослом был. Я плохой рассказчик, доктор Ватсон, но попытаюсь рассказать все как было.

Служил я в конторе «Коксон-энд-Вудхаус» в Дрейперс-гарденс, но весной этого года, когда лопнул венесуэльский заем (вы наверняка слышали об этом), фирма вылетела в трубу. Проработал я там пять лет. Старик Коксон выписал мне просто-таки потрясающую рекомендацию, когда дело накрылось, но, естественно, нам, маклерам, помахали ручкой и уволили. Всех двадцать семь человек. Я потыкался по разным конторам, но сейчас безработных маклеров хоть пруд пруди, поэтому мест свободных просто не было. У Коксона я зарабатывал три фунта в неделю и на черный день отложил себе семьдесят фунтов, но скоро деньги эти закончились, мне даже не за что было марки и конверты купить, чтобы писать по объявлениям. Я стоптал последние башмаки, обивая пороги разных контор, но так ничего и не нашел.

Наконец я узнал, что есть свободное место в «Моусон-энд-Виллиамс», большой фондовой бирже на Ломбард-стрит. Не думаю, что вы хорошо разбираетесь в деловой жизни Лондона, но поверьте, это одно из самых богатых заведений подобного рода во всем городе. В объявлении было сказано, что будут рассматриваться только заявления, посланные по почте. Ну я и послал им свою рекомендацию вместе с анкетой, хотя даже не надеялся получить ответ. Однако ответ пришел, в нем было сказано, что если я явлюсь в следующий понедельник, то смогу в тот же день приступить к исполнению своих новых обязанностей, при условии, что их устроит мой внешний вид. Никто ведь не знает, как решаются кадровые вопросы. Кое-кто говорит, что управляющий просто достает из кучи анкет одну наугад. В общем, на этот раз мне повезло и я был на седьмом небе от счастья. В неделю я бы получал даже на фунт больше, чем у Коксона, а обязанности были почти такие же.

Теперь начинается самое странное. Обитаю я в квартирке на Поттерс-террас, это около Хампстеда. В общем, в тот вечер, когда я получил это письмо, сижу я, курю, и тут приходит квартирная хозяйка с карточкой, на которой написано: «Артур Пиннер. Финансовый агент». Человека с таким именем я не знал, и что ему от меня было нужно, предположить не мог, но все равно попросил хозяйку провести его ко мне. Это оказался темноволосый темноглазый мужчина среднего роста с черной бородой и гладким блестящим носом. Он был весь такой суетливый, разговаривал быстро, как человек, знающий цену времени.

«Мистер Холл Пикрофт?» – спросил он. – «Да, сэр», – сказал я и придвинул ему стул. – «Предыдущее место работы – „Коксон-энд-Вудхаус“?» – «Да, сэр». – «А теперь числитесь в штате Моусона». – «Верно». – «Что ж, – сказал он. – Дело в том, что до меня дошли просто поразительные рассказы о ваших талантах. Вы помните Паркера, бывшего управляющего Коксона? Он постоянно вас вспоминает».

Само собой, такое мне приятно было слышать. В конторе меня ценили, но я и не подозревал, что по городу обо мне ходят разговоры.

«У вас хорошая память?» – спросил Пиннер. – «Вообще-то так себе», – скромно ответил я. – «После увольнения вы занимались финансовой деятельностью?» – продолжал спрашивать он. – «Я каждое утро читал сводки с фондовых бирж». – «Сразу видно настоящего маклера! – воскликнул он. – Вот так люди и добиваются процветания! Вы не против, если я устрою вам небольшую проверку? Так-с. Курс эйрширских акций?» – «Сто шесть с четвертью – сто пять и семь восьмых». – «А новозеландские объединенные?» – «Сто четыре». – «Британские Брокен-хиллс?» – «Семь – семь и шесть десятых». – «Поразительно! – закричал Артур Пиннер, всплеснув руками. – Все так, как мне и рассказывали. Мальчик мой, мальчик мой, вы слишком хороши, чтобы работать простым маклером у Моусона!»

Я только рот раскрыл.

«Знаете, – пролепетал я, – по-моему, у других мнение обо мне не такое высокое, как у вас, мистер Пиннер. Я потратил много сил, чтобы подыскать себе место, и мне не хотелось бы от него отказываться». – «Дружище, да с вашими-то способностями и заниматься такой ерундой! Это все равно что палить из пушки по воробьям. Послушайте, что я вам скажу: такому специалисту, как вы, мое предложение, конечно же, может показаться весьма скромным. Но если сравнить его с тем, что вы будете иметь у Моусона, это небо и земля. Так когда вам назначено?» – «В понедельник». – «Ха, ха! Рискну предсказать, что вы туда не пойдете». – «Не пойду в „Моусон-энд-Виллиамс“?» – «Да, сэр. К тому времени вы уже будете занимать должность коммерческого директора Франко-мидландской компании скобяных изделий, имеющей сто тридцать четыре отделения в городах и селах Франции, не считая филиалов в Брюсселе и Сан-Ремо».

От его слов у меня дыхание перехватило.

«Никогда о такой не слышал», – сказал я. – «И неудивительно. Компания не кричит о своих успехах на каждом углу, потому что уставной капитал ее был сформирован целиком из частных вкладов, и теперь она приносит слишком хороший доход, чтобы допускать к ней посторонних. Мой брат, Гарри Пиннер, – один из ее учредителей, в совете директоров он получил место исполнительного директора. Зная, что я собираюсь возвращаться в Лондон, он попросил подыскать хорошего недорогого специалиста. Для начала мы можем предложить вам всего лишь пятьсот фунтов, но, уверяю вас, это только начало».

Я не поверил своим ушам.

«Пятьсот фунтов в год!» – «Пока да, но дополнительно вы будете иметь один процент с каждой сделки, заключенной вашими агентами, а это, можете мне поверить, выливается в сумму куда больше названной». – «Но я же ничего не смыслю в скобяных изделиях».

Он уже, похоже, начинал терять терпение.

«Какая разница, ведь вы – прекрасный финансист».

У меня голова пошла кругом, я уже с трудом сохранял спокойствие, но тут засомневался.

«Буду с вами откровенен, – сказал я. – У Моусона мне обещали всего двести фунтов. Но „Моусон-энд-Вилльямс“ – заведение известное и с хорошей репутацией, а о вашей организации я знаю так мало, что…» – «Молодец! Ай да молодец! – закричал Артур Пиннер и чуть ли не полез обниматься. – Вы – именно тот человек, который нам нужен! Сразу видно деловую хватку. Вот сто фунтов, и если мы договорились, забирайте их себе в качестве аванса». – «Прекрасно, – сказал я. – Когда мне приступать к работе?» – «Завтра в час будьте в Бирмингеме, – сказал он. – Вот вам записка, отдадите ее моему брату. Найдете его по адресу Корпорейшн-стрит, 126-Б, там компания временно снимает рабочее помещение. Естественно, он еще должен будет одобрить вас, но, между нами, можете не переживать». – «Мистер Пиннер, у меня нет слов, чтобы выразить свою признательность», – сказал я. – «Не стоит, мальчик мой. Поверьте, вы этого заслуживаете. Нам с вами осталось уладить еще пару пустяков, простая формальность. Вижу, у вас на столе лежит лист бумаги, будьте добры, напишите „Согласен исполнять обязанности коммерческого директора компании с ограниченной ответственностью „Франко-мидландские скобяные изделия“ при минимальной зарплате 500 фунтов стерлингов в год“».

Я сделал то, что просил мистер Пиннер, и он спрятал бумагу себе в карман.

«И еще кое-что, – сказал он. – Как вы поступите с Моусоном?»

От радости я совершенно забыл о Моусоне.

«Пришлю им письменный отказ», – ответил я. – «Как раз этого делать не следует. Знаете, у меня из-за вас вышел спор с их менеджером. Когда я начал расспрашивать его о вас, он повел себя очень грубо, обвинил меня в том, что я хочу переманить у них специалиста и все такое. В конце концов я тоже слегка вспылил. „Хотите иметь хороших специалистов, платите им достойную зарплату!“ – сказал я ему. „Он скорее согласится на нашу маленькую зарплату, чем на вашу большую“, – заявил он мне в ответ. „Ставлю пять фунтов, – сказал тогда я, – что, когда он узнает о моем предложении, вы от него больше слова не услышите“. „Принято, – сказал он. – Мы вытащили его из канавы, поэтому просто так он от нас не откажется“. Именно так и выразился». – «Какой мерзавец, а! – закричал я. – Да я его в жизни не видел. С чего это вдруг мне с ним считаться? Не буду я им ничего писать, если вы так советуете». – «Значит, обещаете не писать? Прекрасно! – сказал Артур Пиннер, вставая со стула. – Я очень рад, что мне удалось подыскать для брата такого человека. Вот ваш аванс, и вот записка для брата. Запомните адрес: Корпорейшн-стрит, 126-Б и не забудьте, вам назначено на завтра на час дня. Всего доброго, удачи вам».

Вот и весь разговор, насколько я помню. Можете себе представить, доктор Ватсон, как я обрадовался такому везению. Я так разволновался, что полночи не спал и на следующий день первым же поездом отправился в Бирмингем. Свои вещи я оставил в гостинице на Нью-стрит и пошел по указанному адресу.

Явился я туда за четверть часа до назначенного времени, но подумал, что хуже от этого не будет. Дом 126-Би был зажат между двумя большими магазинами. Когда я туда вошел, я увидел каменную винтовую лестницу и множество квартир, сдаваемых под конторы и кабинеты. Внизу на стене висел список всех, кто снимает там помещения, но названия «Франко-мидландская компания скобяных изделий» среди них не было. У меня сердце ушло в пятки. Я несколько минут простоял на одном месте, думая, неужели меня надули, но потом ко мне подошел человек. Он был очень похож на того мужчину, с которым я разговаривал вчера, та же фигура, такой же голос, только он был чисто выбрит и волосы у него были немного светлее.

«Вы мистер Холл Пикрофт?» – обратился он ко мне. – «Да», – ответил я. – «О, вас-то я и жду, но вы приехали немного раньше назначенного времени. Сегодня утром я получил от брата письмо, он прямо-таки дифирамбы вам поет». – «А я как раз искал ваш кабинет, когда вы подошли». – «Нашего названия пока нет в списке, потому что мы только на прошлой неделе сняли здесь помещение. Пойдемте со мной, все обсудим наверху».

Мы взобрались по длиннющей лестнице под самую крышу. Там было несколько совершенно пустых маленьких комнаток, пыльных, без ковров и занавесок. Я-то представлял себе большой зал с блестящими столами и целой кучей служащих, а там из мебели были два обычных стула, маленький столик да мусорная корзина. На столе лежали счеты. Я, признаться, несколько растерялся, когда увидел все это.

«Не удивляйтесь, мистер Пикрофт, – сказал мой новый знакомый, видя, как у меня отвисла челюсть. – Рим строился не один день. Денег у нашей компании достаточно, но мы предпочитаем не тратить их на содержание роскошных кабинетов. Прошу, садитесь. Записка от брата при вас?»

Я вручил ему записку, он очень внимательно ее прочитал.

«Вы, похоже, просто поразили Артура, – произнес Гарри Пиннер. – А он, надо сказать, судья довольно строгий. Брат, правда, оценивает людей по своим лондонским меркам, а я – по бирмингемским, но на этот раз, я, пожалуй, прислушаюсь к его совету. Считайте, что вы приняты на работу». – «Что входит в мои обязанности?» – спросил я. – «Вы возглавите новое большое отделение в Париже, которое наводнит английской посудой магазины наших ста тридцати четырех агентов во Франции. Договор будет подписан в течение недели. Вы пока оставайтесь в Бирмингеме, займетесь делом». – «Каким?»

Он достал из ящика стола большую книгу в красной обложке.

«Это справочная книга по Парижу, – сказал он. – Здесь возле фамилий указан род занятий. Берите справочник домой и выпишите имена и адреса всех торговцев скобяными изделиями. Для меня это чрезвычайно полезная информация». – «Но ведь наверняка существуют специализированные справочники. Может, стоит поискать один из них?» – предложил я. – «Все они недостаточно надежны. Французская система отличается от нашей. Сделайте то, о чем я прошу. Результаты предоставьте мне в понедельник, к полудню. Всего доброго, мистер Пикрофт. Если вы и дальше будете проявлять такое же рвение и сноровку, вас ждет большое будущее в нашей компании».

Я вернулся в гостиницу с книгой под мышкой и большим сомнением в душе. С одной стороны, я был нанят на работу, в кармане у меня лежало сто фунтов, но с другой стороны, отсутствие названия в списке и другие детали, удивительные для делового человека, произвели на меня нехорошее впечатление о моих работодателях. Но я решил: будь что будет, ведь, в конце концов, деньги-то у меня, и взялся за работу. Все воскресенье я возился со справочником, но к понедельнику дошел только до буквы «Эйч». Я пошел к своему новому начальнику (он сидел все в той же голой комнате) и получил указание продолжать работу до среды, потом явиться снова. К среде я не уложился и получил отсрочку до пятницы, то есть до вчерашнего дня. В пятницу я сдал мистеру Гарри Пиннеру работу в готовом виде.

«Большое спасибо, – сказал он. – Я, кажется, немного недооценил сложность задания. Этот список будет мне очень полезен». – «Да, с ним пришлось повозиться», – сказал я. – «Теперь я хочу, чтобы вы составили список мебельных магазинов. В них торгуют посудой». – «Хорошо». – «И зайдите ко мне завтра вечером, расскажете, как продвигается дело. Только не переусердствуйте. Поработаете сегодня, а вечерком сходите в мюзик-холл».

Он усмехнулся, и, к своему ужасу, я заметил, что на втором зубе слева у него стоит большая золотая пломба.

Шерлок Холмс довольно потер руки, а я удивленно уставился на нашего клиента.

– Понимаете, доктор Ватсон, – пояснил он, – когда мы разговаривали с тем типом в Лондоне, его так обрадовало мое решение не писать Моусону, что он рассмеялся, и у него во рту я увидел точно такую же золотую пломбу на том же самом зубе. Я бы ее и не заметил, если бы золото не блеснуло. Эти двое отличались друг от друга лишь тем, что легко можно подделать с помощью бритвы или парика, а фигура и голос у них и вовсе одинаковые, поэтому-то я понял, что это один и тот же человек. Конечно, братья должны быть похожи, но не до такой же степени, чтобы на зубах у них были одинаковые пломбы. Потом Гарри Пиннер выпроводил меня из комнаты, и я вышел на улицу в полной растерянности.

Я вернулся в гостиницу, сунул голову под холодную воду и попытался понять, что происходит. Зачем он отправил меня из Лондона в Бирмингем? Зачем приехал туда раньше, чем я? Для чего ему понадобилось писать письмо самому себе? Бессмыслица какая-то! Он совершенно сбил меня с толку. Но потом меня вдруг осенило, что загадка, которая не по плечу мне, для мистера Шерлока Холмса – пара пустяков. Вечером я сел на поезд, утром приехал в Лондон и теперь вместе с вами, джентльмены, возвращаюсь в Бирмингем.

Когда маклер закончил свою удивительную историю, в купе ненадолго воцарилось молчание. Потом Шерлок Холмс откинулся на мягкую спинку сиденья и с довольным, но несколько скептическим выражением, как ценитель, сделавший первый глоток марочного вина, покосился в мою сторону.

– Довольно любопытно, правда, Ватсон? – сказал он. – Некоторые подробности меня просто радуют. Думаю, вы согласитесь, что небольшой разговор с мистером Артуром Гарри Пиннером во временной конторе компании «Франко-мидландские скобяные изделия» будет интересен нам обоим.

– Но как нам это устроить?

– Очень просто, – вмешался в разговор Холл Пикрофт. – Вы – мои друзья и ищете работу. Будет вполне естественно, если я приведу вас к исполнительному директору.

– Согласен, – кивнул Холмс. – Мне бы очень хотелось лично взглянуть на этого господина и попытаться разобраться, какую игру он затеял. Друг мой, скажите, чем вы могли привлечь к себе его внимание? Или возможно такое, что… – Но тут он замолчал и всю оставшуюся дорогу просидел, грызя ногти с отсутствующим видом и глядя в окно. Мы снова услышали его голос только на Нью-стрит.

Вечером в семь часов мы втроем подходили к зданию на Корпорейшн-стрит, в котором размещалась контора компании.

– Нам нет смысла подниматься раньше времени, – сказал наш клиент. – Он явно приходит туда, только чтобы встретиться со мной. До той поры мы никого там не застанем.

– Хм, интересно, – заметил Холмс.

– О, смотрите! – воскликнул тут маклер. – Вон он идет.

Пикрофт показал на приземистого темноволосого мужчину в добротном костюме, который шагал по противоположной стороне улицы. Мужчина, заметив мальчика, продающего последний выпуск вечерней газеты, перебежал через улицу, ловко маневрируя между кебами и автобусами, купил газету и скрылся в дверях.

– Что я вам говорил! – просиял наш клиент. – В доме, в который он вошел, как раз и располагается контора. Идите за мной, я все сделаю как надо.

Следуя за ним, мы поднялись на пятый этаж и остановились у приоткрытой двери. Пикрофт постучал. Изнутри послышалось разрешение войти, и мы перешагнули порог пустой комнаты, точно такой, как описывал наш клиент. За единственным столом сидел мужчина, за которым мы наблюдали на улице. Перед ним была разложена газета. Когда он поднял на нас взгляд, я увидел глаза, наполненные прямо-таки неземной печалью и… ужасом. Ужасом таким отчаянным, словно для него настала роковая минута. Лоб мужчины блестел от пота, щеки были белы как мел, а округлившиеся глаза безумно бегали из стороны в сторону. Он посмотрел на своего работника так, словно видел его первый раз в жизни, и по вытянувшемуся от изумления лицу нашего провожатого я понял, что для его работодателя такое поведение отнюдь не является обычным.

– Что с вами, мистер Пиннер? – вскричал Холл Пикрофт. – Вам нездоровится?

– Да, что-то мне нехорошо. – Мужчина облизнул пересохшие губы. Ему явно с большим трудом удалось взять себя в руки. – Что это за господа с вами?

– Это мистер Харрис из Бэрмендси, а это мистер Прайс, он местный, из Бирмингема. Они мои друзья, опытные специалисты, но не так давно остались без работы и надеются, что, может быть, у вас отыщется вакантное место.

– Очень может быть, очень может быть. – По лицу мистера Пиннера скользнула недобрая улыбка. – Думаю, мы сможем вам помочь. Чем вы занимаетесь, мистер Харрис?

– Я – бухгалтер, – сказал Холмс.

– Неплохо, нам как раз нужны толковые бухгалтеры. А вы, мистер Прайс?

– Я – маклер.

– Что ж, не сомневаюсь, что мы сможем устроить вас в нашей компании. Как только мы примем решение, я вас тут же извещу. А теперь, прошу вас, оставьте меня. Черт возьми, уходите!

Он так неожиданно перешел на крик, словно волнение, которое до этой секунды ему удавалось сдерживать, вдруг высвободилось и поглотило остатки его воли. Мы с Холмсом обменялись красноречивыми взглядами, а Холл Пикрофт шагнул к столу.

– Мистер Пиннер, вы забыли, что сегодня должны были выдать мне новое задание, – сказал он.

– Да, да, разумеется. – Мужчина заговорил прежним спокойным голосом. – Задержитесь на минуту. Ваши друзья тоже могут пока подождать здесь. Через три минуты я буду к вашим услугам. Надеюсь, вы сможете подождать. – Он встал, вежливо поклонился и вышел через дверь в дальнем конце комнаты, аккуратно прикрыв ее за собой.

– Что теперь? – зашептал Холмс. – Он сбежит?

– Это невозможно.

– Почему?

– Дверь ведет во внутреннее помещение.

– В нем нет выхода?

– Нет.

– Там есть мебель?

– Вчера не было.

– Хм, что же он там делает? Его поведение мне непонятно. Вы видели, как он напуган? Интересно, что это его так поразило?

– Может, он подумал, что мы из полиции? – предположил я.

– Точно! – воскликнул Пикрофт. – Он решил, что вы – полицейские ищейки.

Но Холмс покачал головой.

– Он уже был бледнее смерти, когда мы вошли, – сказал мой друг. – Мне кажется, что…

Его слова были прерваны резким стуком, раздавшимся со стороны двери во внутреннее помещение.

– Какого черта он стучит в собственную дверь? – удивился маклер.

Через секунду звук повторился, но на этот раз намного громче. В ожидании и волнении мы замерли, уставившись на закрытую дверь. Бросив взгляд на Холмса, я увидел, что лицо его сделалось неподвижным, хотя он напряженно подался вперед. В эту секунду из-за двери раздался какой-то булькающий звук, как будто кто-то полоскал горло, и что-то быстро застучало по дереву. Холмс сорвался с места и в мгновение ока оказался у противоположной стены. Он толкнул дверь, но она не поддалась, – очевидно, была заперта с другой стороны. Вслед за Холмсом мы подбежали к двери и уже все втроем навалились на нее. Одна из петель хрустнула, в следующую секунду дверь с грохотом полетела на пол, и мы ворвались в комнату. Там никого не было.

Но растерянность наша продлилась лишь мгновение. В одном углу, расположенном ближе всего к той комнате, из которой мы только что вышли, была еще одна дверь. Холмс одним прыжком подскочил к ней и распахнул. Прямо на полу лежали пиджак и жилет, на крючке, вбитом в стену рядом с дверью, обхватив горло руками, висел сам исполнительный директор «Франко-мидландской компании скобяных изделий». Голова его жутко склонилась набок, а согнутые в коленях ноги дергались. Звук, прервавший наш разговор, очевидно, издавали его каблуки, которые барабанили в закрытую дверь. Не мешкая ни секунды, я обхватил его за талию и приподнял, а Холмс с Пикрофтом развязали затянутую на шее веревку, которая скрылась под складками побагровевшей кожи. Потом мы перенесли Пиннера в другую комнату и положили на пол. Лицо его было совершенно белым. Натужно дыша, он то втягивал, то выпячивал сиреневые губы. Перед нами было жалкое подобие того здорового, полного сил человека, с которым мы разговаривали всего пять минут назад.

– Что вы скажете, Ватсон? – спросил меня Холмс.

Наклонившись, я стал осматривать Пиннера, нащупал пульс, – он был слабым и прерывистым, но дыхание выравнивалось, в узких щелках под мелко дрожащими веками поблескивали белки глаз.

– Мы успели как раз вовремя, – сказал я. – Еще секунда, и он бы задохнулся. Теперь он выживет. Откройте окно и подайте графин с водой. – Я расстегнул воротник Пиннера, брызнул холодной водой на лицо и принялся поднимать и опускать его руки, до тех пор пока он не задышал ровно и глубоко. – Нужно просто подождать, – добавил я, повернувшись к друзьям.

Холмс стоял у стола, глубоко засунув руки в карманы брюк и низко склонив голову.

– Думаю, настало время вызвать полицию, – проговорил он. – Хотя, честно говоря, я бы предпочел разобраться в этом деле до конца, прежде чем встречаться с ними.

– Для меня все, что происходит – полнейшая загадка, – почесал макушку Пикрофт. – Какого черта им понадобилось тащить меня в этот город, а потом…

– Как раз это-то понятно, – нетерпеливо перебил его Холмс. – Но вот этот неожиданный поворот…

– Вы хотите сказать, что во всем, что случилось до этого, вы разобрались?

– Это было совсем несложно. Ватсон, а вы что скажете?

Я пожал плечами.

– Должен признаться, все это выше моего понимания.

– Если проследить ход событий и внимательно проанализировать факты, вывод напрашивается сам собой.

– И какой же?

– Что ж, в этом деле есть две отправные точки. Первое – то, что Пикрофта заставили подписать документ, связывающий его с этой «процветающей» компанией. Вы понимаете значение этого факта?

– Боюсь, не очень.

– Зачем им это понадобилось? Явно не для соблюдения формальностей. Такие вопросы обычно решаются устно, и в данном случае не было какой-то крайней необходимости отступать от общепринятого правила. Разве вам не понятно, мой юный друг, что им понадобился образец вашего почерка, и другого способа получить его у них не было?

– Но зачем?

– Вот именно. Зачем? Когда мы найдем ответ на этот вопрос, возможно, нам удастся распутать клубок. Итак, зачем? Мне на ум приходит только один ответ. Кто-то хотел научиться подделывать вашу руку, а для этого нужен образец. Теперь, если мы перейдем ко второму пункту, станет понятно, как тесно они связаны. Речь идет о том, как настойчиво просил вас Пиннер не посылать письменного отказа в контору компании «Моусон-энд-Вилльямс», другими словами, он хотел, чтобы менеджер этой крупной серьезной организации был уверен, что мистер Холл Пикрофт, которого он никогда не видел, в понедельник утром явится к нему в кабинет.

– Боже мой! – вскричал наш клиент. – Как же я сам не догадался?

– Теперь вы понимаете, зачем им понадобился образец вашего почерка? Если представить себе, что кто-нибудь захотел бы сравнить почерк человека, явившегося вместо вас, с почерком, которым была заполнена анкета, обман, конечно же, раскрылся бы. Выиграв время, мошенник научился писать так, как вы, и теперь ему можно было не бояться, что обман всплывет наружу, разумеется, при условии, что никто в конторе вас никогда не видел.

– Нет, никто меня там не видел, – простонал Холл Пикрофт.

– Очень хорошо. Конечно же, им было очень важно сделать так, чтобы у вас не было возможности обдумать свое положение и встретиться с кем-нибудь, кто мог бы рассказать вам, что в конторе Моусона приступил к работе ваш двойник. Именно поэтому они выдали вам в качестве аванса сто фунтов и отправили подальше от Лондона, где загрузили работой, чтобы вы, не дай бог, не решили съездить домой и не раскрыли махинацию. Довольно простая схема.

– Но зачем этому человеку понадобилось изображать собственного брата?

– Это тоже понятно. В деле, очевидно, замешаны лишь два человека. Один изображает вас в конторе. Второй должен был явиться к вам с предложением о работе, но понял, что для роли работодателя придется привлекать к делу кого-то третьего. Этого ему очень не хотелось. Он, как мог, изменил внешность и понадеялся, что сумеет обвести вас вокруг пальца, выдав себя за собственного брата. Если бы не случайно замеченная пломба, вполне может быть, что его план сработал бы.

Холл Пикрофт всплеснул руками.

– Боже правый! – вскричал он. – И чем же занимался в «Моусон» этот второй Холл Пикрофт, пока меня тут обрабатывали? Что же теперь делать? Мистер Холмс, скажите, что мне делать?

– Необходимо телеграфировать в «Моусон».

– По субботам они закрываются в двенадцать.

– Ничего, там наверняка есть какой-нибудь привратник или кто-то из обслуживающего персонала.

– Ах да, точно! Там постоянно дежурит охранник, у них же хранятся ценные бумаги. Помню, я слышал разговоры об этом, когда работал в Лондоне.

– Замечательно. У него мы узнаем, все ли там в порядке и работает ли у них маклер с вашим именем. С этим разобрались. Осталось понять, почему, увидев нас, один из мошенников вышел в другую комнату и повесился.

– Газета, – раздался за нашими спинами хриплый голос. Мужчина уже пришел в себя и теперь сидел на полу, бледный и страшный, растирая багровую полосу на горле.

– Газета! Ну конечно же! – возбужденно закричал Холмс. – Какой же я идиот! Мне даже в голову не пришло, что всему виной не наш визит, а газета! Ведь ясно как божий день, что ответ нужно искать в газете. – Он разложил на столе газету и восторженно вскрикнул. – Смотрите, Ватсон, – подозвал меня Холмс. – Это лондонская газета. Первый сегодняшний выпуск «Ивнинг стандарт». Ага, вот и то, что нам нужно. Обратите внимание на заголовки. «Дерзкое преступление. Убийство на фондовой бирже „Моусон-энд-Вилльямс“. Неудавшееся ограбление века. Преступник пойман». Ватсон, нам всем очень хочется узнать, что там пишут. Будьте добры, прочитайте вслух.

Судя по аршинным буквам, которыми были набраны заголовки, в «Ивнинг стандарт» это происшествие считали чрезвычайно важным. Вот что сообщалось в статье:

«Сегодня в Сити была совершена дерзкая попытка ограбления, закончившаяся смертью охранника и поимкой злоумышленника. Несколько дней назад знаменитый финансовый дом „Моусон-энд-Виллиамс“ получил на хранение ценные бумаги общей стоимостью более одного миллиона фунтов стерлингов. Управляющий финансовым заведением, понимая, какая гигантская ответственность ложится на его плечи, распорядился установить в своих хранилищах сейфы новейшей системы, кроме того день и ночь в здании дежурил вооруженный охранник. По пока еще не уточненным данным на прошлой неделе на работу в финансовый дом на должность маклера был принят некто Холл Пикрофт. Оказалось, что под этим именем скрывался не кто иной, как знаменитый Беддингтон, тот самый мошенник и взломщик, который недавно вместе со своим братом вышел на волю после пяти лет каторги. Каким-то образом, пока не установленным, преступнику, прикрывшемуся чужим именем, удалось устроиться на работу в головную контору „Моусон-энд-Вилльямс“. Там он сумел заполучить слепки с замков, узнать точное расположение помещения для хранения ценностей и сейфов.

По заведенному в „Моусон“ порядку по субботам маклеры покидают свои рабочие места в полдень. Поэтому сержант Тусон из районного отделения полиции был удивлен, увидев, как из здания финансовой компании в двадцать минут второго выходит мужчина с саквояжем в руках. Странный господин вызвал у стража порядка подозрение, поэтому сержант решил последовать за ним и через некоторое время с помощью констебля Поллака сумел арестовать преступника, оказавшего отчаянное сопротивление. Практически сразу стало понятно, что было совершено дерзкое и беспрецедентное по своим масштабам преступление. В саквояже задержанного господина были обнаружены облигации компании „Американ-реилуэй“ общей стоимостью почти сто тысяч фунтов стерлингов и большое количество акций угольных и других компаний. При осмотре здания обнаружено тело несчастного охранника. Труп был спрятан внутри самого большого из сейфов, где и пролежал бы до утра понедельника, если бы не расторопность сержанта Тусона. Затылочная часть черепа охранника была практически снесена сильнейшим ударом кочерги. Не вызывает сомнения, что Беддингтон проник в помещение, сделав вид, что забыл что-то на своем рабочем месте, убил охранника, в спешке обчистил большой сейф и, уложив добычу в саквояж, бросился из здания. Брат закоренелого преступника, который обычно работает с ним в паре, судя по имеющимся на данный момент сведениям, в этом деле не участвовал, но полиция делает все возможное для установления его местонахождения».

– Что ж, Ватсон, мы можем немного упростить задачу полиции, – сказал Холмс, посмотрев на жалкую фигуру, скрючившуюся у окна. – Как говорится, чужая душа – потемки. Оказывается, даже безжалостного убийцу можно любить, раз его брат решил покончить с собой, узнав, что ему грозит виселица. Однако выбора у нас нет. Мы с доктором побудем пока с мистером Беддингтоном, а вы, мой юный друг, спуститесь, пожалуйста, вниз и вызовите полицию.

Дело четвертое «Глория Скотт»

– Ватсон, я держу в руках бумаги, на которые, мне кажется, вам стоит взглянуть, – произнес мой друг Шерлок Холмс однажды зимним вечером, когда мы с ним удобно устроились в креслах перед пылающим камином. – Это документы по удивительному делу «Глории Скотт». Прочитав вот это письмо, например, мировой судья Тревор от ужаса получил сердечный удар и умер, не приходя в сознание.

Выдвинув ящик стола, Холмс достал свернутое в трубочку письмо, развязал стягивающую его ленточку и передал письмо мне. Это была короткая записка, нацарапанная на небольшом истрепанном, пожелтевшем от времени листке.

«Игра удалась. Партия закончена, – говорилось в ней. – Старый гусь Хадсон получил указания, рассказал про улов все. От лис спасайте фазанов и свою не забудьте жизнь».

Прочитав сие загадочное послание, я поднял глаза на Холмса и увидел, что он тихо посмеивается, наблюдая за мной.

– Кажется, вы несколько удивлены, – сказал он.

– Не понимаю. Такая записка, по-моему, могла бы скорее рассмешить, чем испугать.

– Вполне вероятно. Однако факт остается фактом. Полный сил, крепкий пожилой мужчина, прочитав ее, рухнул как подкошенный.

– Довольно интересно, – сказал я. – Но почему вы решили, что мне именно сейчас стоит обратить внимание на это дело?

– Потому что это было мое первое дело.

Прежде я много раз пытался выведать у своего друга, что именно заставило его задуматься о карьере частного сыщика, но мне все никак не удавалось вызвать его на откровенность. Холмс поудобнее устроился в кресле, разложил на коленях документы, потом закурил трубку и какое-то время молча перелистывал бумаги.

– Я никогда не рассказывал вам про Виктора Тревора? – наконец заговорил он. – Это единственный друг, которым я обзавелся за два года учебы в университете. Я, знаете ли, никогда не был компанейским человеком и всегда предпочитал проводить время у себя в комнате, тренируя мозг. Со своими сверстниками я почти не общался. Помимо фехтования и бокса, спорт меня не привлекал, исследования, которыми я занимался, никого другого не интересовали, поэтому у нас просто не было точек соприкосновения. Тревор был единственным человеком, с которым я свел знакомство, и то исключительно благодаря случайности: как-то раз, когда я шел в церковь, его бультерьер вцепился мне в лодыжку.

Конечно, это не лучший способ заводить друзей, но весьма действенный. После этого я десять дней провалялся в постели, а Тревор навещал меня в больнице. Первый раз, когда он пришел, мы разговаривали не больше минуты, но постепенно его визиты стали продолжительнее, и к концу семестра мы были уже настоящими друзьями. Это был общительный молодой человек, полный сил и энергии, можно сказать, моя противоположность. Однако было у нас и много общего и спустя какое-то время я выяснил, что у Тревора, как и у меня, совсем нет друзей. Летом он пригласил меня погостить в доме своего отца, который жил в Норфолке, в городке Донниторп. Я решил, что вполне могу позволить себе потратить месяц каникул, и принял предложение.

Тревор-старший, землевладелец, мировой судья, был, очевидно, человеком состоятельным и уважаемым. Донниторп – это даже не городок, а скорее небольшая деревушка, расположенная к северу от Лангмера в местности под названием Бродз. Дом Тревора оказался большим старомодным зданием, с широкими пристройками, кирпичным, но с дубовыми балками. К нему вела красивая аллея. Вокруг Донниторпа полно озер, поэтому там прекрасная охота на уток и рыбалка. Можно еще упомянуть небольшую, но с умом подобранную библиотеку, скорее всего оставшуюся в наследство от предыдущего хозяина дома, и вполне сносную еду. В общем, отдых в таком дивном месте не доставил бы истинного наслаждения лишь очень привередливому человеку.

Тревор-старший был вдовцом, а мой друг – его единственным сыном. Я слышал, у судьи была и дочь, но она умерла от дифтерии во время поездки в Бирмингем. Отец Виктора весьма заинтересовал меня. Это был человек малообразованный, но обладал удивительной, я бы даже сказал, грубой силой и недюжинным интеллектом. Книг он почти не читал, зато объездил полсвета и много повидал на своем веку. К тому же у него была отменная память. С виду это был дородный, крепкий пожилой мужчина с копной седеющих волос, сильно загорелым обветренным лицом и пронзительными голубыми глазами. Но жители деревни знали судью как доброго, отзывчивого человека, к тому же он был известен тем, что всегда выносил самые мягкие приговоры.

Однажды вечером вскоре после моего приезда мы, поужинав, засиделись за портвейном, когда Тревор-младший заговорил о моей привычке наблюдать и делать выводы, которую я к тому времени уже оформил в определенную систему, хотя еще не догадывался, какую роль она сыграет в моей жизни. Старик явно решил, что его сын сильно преувеличивал, когда описывал мои способности.

«Ну-ка, мистер Холмс, – добродушно посмеиваясь, обратился ко мне судья. – Попробуйте что-нибудь рассказать обо мне, я ведь идеальный объект для ваших наблюдений». – «Боюсь, мне не удастся поразить вас, – ответил я ему. – Пожалуй, я могу сказать, что в течение последних двенадцати месяцев вы опасались нападения».

Улыбка сошла с губ старика, он недоуменно уставился на меня.

«Да, это правда, – сказал он. – Знаешь, Виктор, – он повернулся к сыну, – когда мы засадили ту банду грабителей, они поклялись перерезать нас всех. На сэра Эдварда Холли и в самом деле напали. С тех пор я действительно веду себя осторожно, хотя понятия не имею, каким образом вы об этом догадались». – «У вас замечательная трость, – взялся объяснять я. – По надписи на ней я понял, что она у вас не больше года. Однако вы просверлили в ней отверстие и залили его свинцом, чтобы превратить трость в грозное оружие. Сомневаюсь, что вы стали бы это делать, если бы не опасались серьезно за свою жизнь». – «Что-нибудь еще?» – Тревор-старший снова заулыбался. – «В молодости вы много занимались боксом». – «Тоже верно. Как вы узнали? У меня что, нос криво сидит?» – «Нет, – сказал я. – Об этом мне рассказали ваши уши, а точнее особые уплотнения и другие деформации, характерные для боксеров». – «Что-нибудь еще?» – «Мозоли у вас на руках указывают на то, что вы часто держали в руках лопату». – «Все свое состояние я заработал на золотых приисках». – «Вы бывали в Новой Зеландии». – «Опять в точку». – «И в Японии». – «Совершенно верно». – «Когда-то вас связывали тесные отношения с человеком, инициалы которого Д. А., но потом вы постарались полностью вычеркнуть его из своей памяти».

Мистер Тревор медленно поднялся, как-то дико глядя на меня большими голубыми глазами, и вдруг повалился на стол лицом прямо в ореховую скорлупу, разбросанную по скатерти.

Можете себе представить, Ватсон, наше с Виктором изумление. Слава Богу, без сознания судья пробыл недолго. Когда мы расстегнули его рубашку, побрызгали на лицо водой, старик пару раз глубоко вдохнул и пришел в себя.

«Ну, ребята, – сказал он, пытаясь улыбнуться, – надеюсь, я не сильно вас напугал. С виду-то я еще ничего, крепкий, но сердчишко у меня, знаете, пошаливает. Не понимаю, мистер Холмс, как вы проделали этот фокус, но теперь я вижу, что любые полицейские ищейки по сравнению с вами просто сосунки. У вас настоящий дар, уж поверьте человеку, который кое-что повидал в своей жизни».

Вот эти-то слова, вместе с несколько преувеличенной оценкой моих качеств, которой он закончил свою речь, поверите ли, Ватсон, и заставили меня в первый раз задуматься над тем, что мое безобидное хобби может стать способом зарабатывать на жизнь. Тогда, правда, я был слишком взволнован внезапным приступом хозяина дома, чтобы о чем-то таком задумываться.

«Надеюсь, это не мои слова так подействовали на вас?» – сказал я. – «Ну, вообще-то вы затронули довольно больную для меня тему. Могу я узнать, как вы об этом догадались и что еще вам обо мне известно?» – Говорил мистер Тревор как бы шутя, но было видно, что где-то в глубине его глаз затаился страх. – «Да тут нет ничего особенного, – сказал я. – Просто, когда мы рыбачили, вы закатили рукава, снимая рыбу с крючка, я и заметил у вас у сгиба локтя татуировку „Д. А.“ Буквы были плохо видны, но все же их можно было различить. Пятно на коже вокруг них говорило о том, что когда-то вы хотели выжечь эти знаки. Естественно, напрашивался вывод, что в свое время эти инициалы были вам очень дороги, но потом вы сделали все, чтобы забыть о них». – «Ну и глаза у вас! – воскликнул судья с облегчением. – Все правильно. Но давайте больше не будем об этом. Из всех призраков прошлого призраки бывших возлюбленных самые неприятные. Идем в биллиардную. Выкурим по сигаре».

С того дня мистер Тревор стал относиться ко мне с некоторой опаской. На это обратил внимание даже его сын. «Ты так ошарашил старика, – говорил Виктор, – что теперь он уж и не знает, какие еще его секреты тебе известны». Я уверен, что судья не хотел показывать этого, но моя осведомленность не давала ему покоя. Наконец, не желая больше причинять неудобства гостеприимным хозяевам, я решил уехать. Но за день до моего отъезда произошло одно событие, как впоследствии выяснилось, довольно важное.

Мы втроем сидели в шезлонгах на лужайке перед домом, наслаждаясь вечерним солнцем и прекрасным видом на озера, когда подошла служанка и сообщила, что к мистеру Тревору пришел человек.

«Как его зовут?» – спросил судья. – «Он не назвал своего имени, сэр». – «Что же ему нужно?» – «Он сказал, что вы его знаете и он хочет переброситься с вами парой слов». – «Ведите его прямо сюда».

Через минуту показался маленький сухонький человечек с заискивающим взглядом и шаркающей походкой направился к нам. У него было худое лицо, грубое, покрытое въевшимся намертво загаром; словно приклеенная улыбка обнажала ряд кривых желтых зубов; морщинистые руки он держал полусжатыми, что характерно для моряков. Его куртка была распахнута, на рукаве красовалось пятно смолы. Общую картину дополняли рубашка в красно-черную клетку, штаны из грубой хлопчатобумажной ткани и изношенные чуть ли не до дыр башмаки.

Увидев его, мистер Тревор издал звук, похожий на икоту, вскочил из шезлонга и бросился в дом. Но через секунду вышел, и, когда он проходил мимо меня, я почувствовал сильный запах бренди.

«Итак, любезный, – сказал судья, – чем я могу вам помочь?»

Моряк какое-то время смотрел на него, прищурившись и продолжая улыбаться, потом сказал: «Не узнаете меня?» – «Черт меня побери! Хадсон!» – удивленно воскликнул мистер Тревор. – «Он самый, – кивнул моряк. – Прошло уж тридцать лет, как мы последний раз виделись. Теперь у вас большой дом, а я все еще питаюсь солониной из бочки». – «О, так вы узнаете, что я не забыл былые времена! – вскричал мистер Тревор, подошел к гостю и что-то шепнул ему на ухо. – Идите на кухню, – громко сказал он. – Вас накормят и напоят. Не сомневаюсь, что я смогу устроить вас у себя». – «Благодарю вас, сэр, – сказал мужчина и по-морскому отдал честь. – Я только недавно на берегу, два года болтался в море на трампе[70]. Пора и отдохнуть. Сначала я думал наведаться к мистеру Беддосу, потом вспомнил о вас». – «Как! – воскликнул Тревор. – Вы знаете, где живет мистер Беддос?» – «Уж поверьте, сэр, я знаю, где живут все мои старые друзья», – зловеще улыбнулся моряк и, ссутулившись, пошел следом за служанкой на кухню.

Мистер Тревор пробормотал что-то невразумительное насчет того, что когда-то, направляясь на прииски, познакомился с этим типом на корабле, и ушел в дом.

Через час, войдя в столовую, мы увидели, что судья лежит мертвецки пьяный на диване. Все это произвело на меня крайне неприятное впечатление, поэтому я был рад, что решил побыстрее уехать из Донниторпа. К тому же мне показалось, что моему другу было стыдно за отца, который так странно себя ведет.

Все это произошло в течение первого месяца каникул. Я вернулся в Лондон и семь недель не выходил из дому, занимаясь опытами по органической химии. Когда на дворе уже стояла глубокая осень, я получил телеграмму от своего друга, в которой он просил меня приехать в Донниторп, потому что ему очень нужна была моя помощь и совет. Разумеется, я тут же отложил все свои дела и снова отправился на север.

Виктор встретил меня на станции в пролетке, и я с первого взгляда определил, что последние два месяца ему было нелегко. Он похудел, вид у него был измученный, от былой беззаботности и веселости не осталось и следа.

«Старик умирает», – вместо приветствия сказал он. – «Не может быть! – воскликнул я. – Что случилось?» – «Апоплексический удар[71]. Нервное потрясение. Он на волосок от смерти. Не знаю, застанем ли мы его живым».

Вы понимаете, Ватсон, как потрясен я был этим неожиданным известием.

«Что было причиной удара?» – «В этом-то все и дело. Садитесь, поговорим по дороге. Помните человека, который явился к нам перед вашим отъездом?» – «Конечно».

– «Знаете, кого мы в тот день пустили к себе в дом?» – «Понятия не имею». – «Самого дьявола, Холмс!» – воскликнул Виктор.

Я с недоумением уставился на него.

«Да. Это сущий дьявол. С того дня у нас не было ни одной спокойной минуты. Отец не поднимал головы. И теперь жизнь его разбита, сердце вот-вот не выдержит, и все это из-за проклятого Хадсона». – «Что их связывает?» – «Вот это-то я и хотел бы узнать. Милый, добродушный старик… Что общего может быть у него с этим чудовищем? Но я так рад, что вы приехали, Холмс. Я верю в вашу рассудительность и благоразумие и надеюсь на ваш совет».

Мы ехали по гладкой белой проселочной дорожке, впереди широко раскинулись знаменитые озера Бродз, поблескивающие в бардовых лучах заходящего солнца. По левую руку от нас уже показались высокие трубы и флагшток дома сквайра.

«Отец назначил Хадсона садовником, – сказал Виктор. – Но через какое-то время это перестало удовлетворять нашего гостя и он сделался дворецким. Потом Хадсон стал вести себя так, словно весь дом принадлежит ему: ходил куда вздумается, делал все, что хотел. Не было и дня, чтобы служанки не пожаловались на его пьяные выходки или грубую речь. Папа увеличил прислуге жалованье, чтобы хоть как-то компенсировать неудобства. Этот тип брал лодку, лучшее ружье отца и отправлялся на охоту. И все это с таким довольным, хитрым и наглым выражением лица, что я бы давно уже показал ему, где раки зимуют, если бы не его возраст. Говорю вам, Холмс, все это время я еле сдерживал себя, но сейчас уже думаю, что было бы намного лучше, если бы я хоть раз не сдержался».

В общем, дела у нас шли все хуже и хуже. Это животное, Хадсон, наглел с каждой минутой, но однажды, когда он нагрубил отцу в моем присутствии, я взял наглеца за плечо и попросил выйти из комнаты. Хадсон ушел, но при этом смерил меня таким кровожадным взглядом, что его мысли стали понятны без слов. Не знаю, что потом произошло между ним и отцом, но на следующий день мой бедный отец подошел ко мне и попросил извиниться перед Хадсоном. Я, как вы понимаете, отказался и спросил, почему он позволяет этому ничтожеству так нагло вести себя с ним и со слугами.

«Ох, мальчик мой, – сказал отец, – тебе легко так говорить, но если бы ты знал, в каком положении я нахожусь… Ты все узнаешь, Виктор. Будь что будет, когда-нибудь я тебе все расскажу. Но пока ты же не хочешь, чтобы твоему отцу стало хуже, верно?»

Он тогда очень расчувствовался, заперся на весь день у себя в кабинете, и в окно я видел, что он все время что-то торопливо пишет.

В тот вечер произошло событие, которое меня очень обрадовало. Хадсон сказал, что собирается покинуть нас. Мы засиделись в столовой после ужина. Он вошел и хриплым пьяным голосом заявил о своем намерении.

«Ваш Норфолк мне уже осточертел, – сказал Хадсон. – Поеду теперь в Хэмпшир к мистеру Беддосу Бьюсь об заклад, он будет так же рад меня видеть, как и вы». – «Надеюсь, Хадсон, вам у нас понравилось?» – сказал мой отец таким заискивающим тоном, что кровь закипела у меня в жилах. – «Извинений я так и не получил». – Хадсон мрачно посмотрел в мою сторону. – «Виктор, – тут же повернулся ко мне отец. – Признай, что ты обошелся с этим достойным господином очень невежливо». – «Ну уж нет, – сказал я. – Наоборот, я считаю, что мы и так слишком долго терпели выходки этого господина». – «Вот как, значит, – прорычал Хадсон. – Что ж, прекрасно. Мы еще к этому вернемся».

Втянув голову в плечи, он вышел из комнаты и через полчаса уехал, отец же после этого весь вечер не находил себе места. Эта нервозность не прошла у него и на следующий день, и после. По вечерам, подходя к его кабинету, я слышал, как он нервно ходит там из угла в угол. Но, когда отец наконец стал успокаиваться, его хватил удар.

«Как же это произошло?» – взволнованно спросил я. – «Случилось что-то странное. Вчера вечером отец получил письмо. На конверте стояла печать Фордингема. Прочитав его, отец схватился за голову и начал бегать по комнате кругами, как сумасшедший. Когда я наконец усадил его на диван, глаза у него закатились, рот перекосился, в общем, у него случился удар. Сразу же приехал доктор Фордем. Вместе мы перенесли отца в кровать, но ему становилось все хуже. Он уже не приходил в сознание. Вот в каком состоянии я его оставил. Боюсь, что мы можем не застать его в живых». – «Тревор, вы меня пугаете! – вскричал я. – Что же в этом письме могло так поразить его?» – «Ничего. Это и есть самое странное. В конверте была самая обычная, но какая-то странная записка. О Боже! Этого я и боялся!»

Пока Виктор рассказывал, мы свернули на аллею и увидели, что все шторы в доме задернуты. Лицо моего друга страдальчески перекосилось. Мы бросились к двери. Навстречу нам вышел человек в черном костюме.

«Когда это произошло, доктор?» – спросил Тревор. – «Почти сразу после того, как вы уехали». – «Он пришел в сознание?» – «На какую-то секунду, перед самым концом». – «Мне он что-нибудь передал?» – «Сказал только, что бумаги в потайном отделении японского шкафчика».

Мой друг пошел наверх, к смертному одру отца, я же остался в кабинете, снова и снова обдумывая все происшедшее. Никогда в жизни я не был так подавлен. Какие тайны скрывало прошлое судьи Тревора, боксера, путешественника, старателя? Каким образом он оказался во власти этого моряка с недобрым лицом? Почему при упоминании о полустертой татуировке на руке он лишился чувств, а прочитав письмо из Фордингема, умер от ужаса? Потом я вспомнил, что Фордингем находится в Хэмпшире, а этот мистер Беддос, о котором несколько раз упоминалось в разговорах и к которому направился моряк (возможно, чтобы шантажировать), тоже живет в Хэмпшире. Получалось, что роковое письмо могло быть послано либо Хадсоном, моряком (может быть, в этом письме он сообщал Тревору, что раскрыл какую-то его неблаговидную тайну, которая, судя по всему, существовала и была причиной волнения старого судьи), либо мистером Беддосом, предупреждавшим бывшего сообщника об опасности. С этим все понятно. Но письмо… Как письмо может быть одновременно обычным и странным, как описал его сын Тревора? Наверное, Виктор просто неправильно понял его содержание. Если это так, то вполне возможно, что послание представляло собой один из тех хитрых шифров, когда написано одно, а подразумевается что-то совершенно другое. Нужно было взглянуть на письмо. Я не сомневался, что, если в нем содержится некий скрытый смысл, я сумею его расшифровать. Еще час я в полутемном кабинете обдумывал эту загадку, пока мои размышления не прервало появление заплаканной служанки с лампой. За ней появился и мой друг, Тревор-младший, бледный, но собранный. В руках он сжимал вот эти самые бумаги, которые сейчас лежат у меня на коленях. Он уселся напротив меня, отодвинул лампу на край стола и положил передо мной короткое послание, написанное, как вы видите, на листе серой бумаги. «Игра удалась. Партия закончена. Старый гусь Хадсон получил указания, рассказал про улов все. От лис спасайте фазанов и свою не забудьте жизнь».

Полагаю, когда я первый раз прочитал послание, вид у меня был такой же удивленный, как у вас пару минут назад. Потом я еще раз перечитал письмо, но уже внимательнее. Для меня было очевидно, что я не ошибся. Наверняка в этой странной комбинации слов скрывался некий смысл. Или, может быть, значение имели лишь отдельные слова, например, «игра» или «фазаны»? Значение таким словам может быть приписано любое, поэтому выяснить его невозможно.

Но все-таки я больше склонялся к первому варианту. Присутствие слова «Хадсон» указывало на то, что я не ошибся в своем предположении относительно темы письма и его автором был скорее Беддос, чем моряк. Я попробовал прочитать письмо в обратном порядке, но получившееся «жизнь забудьте не свою» не внесло ясности. Тогда я попробовал читать через слово, но комбинации слов «игра партия» или «старый Хадсон указания про» явно не имели смысла.

И тут до меня дошло. Читать нужно не каждое второе, а каждое третье слово. Если начинать с первого, получается осмысленное предложение, которое вполне могло послужить причиной удара.

Это было краткое и совершенно четкое послание. Предостережение. Получившиеся предложения я сразу же прочитал своему другу вслух. «Игра закончена. Хадсон рассказал все. Спасайте свою жизнь».

Виктор Тревор закрыл лицо дрожащими руками.

«Ну вот и все, – сказал он. – Это даже хуже, чем смерть. Это бесчестие. Но что означают все эти „уловы“ и „фазаны“?» – «К содержанию послания они не имеют никакого отношения, зато могут здорово помочь нам выяснить, кто является автором этой записки. Видите, он начал с того, что написал „Игра… закончена… Хадсон… рассказал“ и так далее. Потом ему осталось лишь добавить посторонние слова в промежутки. Вполне естественно, что он вставил первые слова, которые пришли в голову, а поскольку среди них оказалось столько слов, имеющих отношение к охоте, можно почти с уверенностью сказать, что он либо заядлый охотник, либо занимается разведением животных. Вы что-нибудь знаете об этом Беддосе?» – «Теперь, когда вы об этом заговорили, я кое-что вспомнил, – ответил Виктор. – Беддос каждую осень приглашал моего бедного отца к себе поохотиться». – «Значит, можно не сомневаться, что письмо написал он, – сказал я. – Теперь осталось выяснить, что за тайна связывает с моряком Хадсоном двух состоятельных и уважаемых джентльменов». – «Увы, Холмс, боюсь, что их связывает общий грех и позор! – воскликнул мой друг. – Но от вас у меня секретов нет. Вот записи отца, он сделал их, когда понял, что Хадсон предаст его. Я нашел их в японском шкафчике, как он и сказал врачу. Прошу вас, прочитайте их сами, у меня для этого не осталось ни сил, ни мужества».

Ватсон, перед вами именно те бумаги, которые после этих слов вручил мне Виктор. Я прочитаю их вам вслух так же, как той ночью прочитал их Виктору Тревору в старом кабинете. Как видите, на первой странице стоит название: «Некоторые подробности плавания барка „Глория Скотт“, вышедшего из Фалмута 8 октября 1855 года и потерпевшего крушение 6 ноября под 15° 20 мин. северной широты и 25° 14 мин. западной долготы». Документ составлен в форме письма, вот что в нем говорится:

«Дорогой сынок, сейчас, когда на старости лет надо мной начинают сгущаться тучи бесчестия и позора, я честно и откровенно могу написать, что сердце мое гложет не возможное суровое наказание, не страх потерять свое положение в обществе или пасть в глазах всех тех, кто меня знает… Для меня страшнее всего то, что тебе будет стыдно за меня. Ведь ты, сынок, всегда любил и, надеюсь, уважал своего отца. Однако если беда, которой я так опасаюсь, все-таки постучится в наши двери, я хочу, чтобы ты от меня узнал, как глубока моя вина. Но если все образуется и гром не грянет (да будет на то воля Божья), то, если каким-то образом случится так, что бумаги эти не будут уничтожены и попадут тебе в руки, заклинаю тебя всем святым, памятью твоей матери и нашей взаимной любовью, брось их в огонь и не вспоминай о них больше никогда.

Если же ты решил прочитать следующие строки, значит, правосудие все же настигло твоего отца и меня больше нет рядом с тобой, или, что более вероятно (тебе ведь известно, какое слабое у меня сердце), уста мои навеки запечатала смерть. В любом случае, время таиться прошло, каждое написанное здесь слово – истинная правда, в этом я клянусь.

Мальчик мой, знай, что фамилия моя не Тревор. Раньше меня звали Джеймс Армитедж, и теперь ты понимаешь, почему несколько недель назад меня так поразили слова твоего университетского друга, ведь мне показалось, что он каким-то образом проник в мою тайну. Меня звали Армитедж, когда я устроился на работу в один лондонский банк, и под этой фамилией меня судили и приговорили к ссылке. Не думай обо мне слишком плохо, сынок. Просто у меня был, что называется, долг чести, и, чтобы его погасить, я решил воспользоваться чужими деньгами, так как точно знал, что в скором времени, до того, как пропажу кто-либо заметит, я смогу вернуть их. Но мне ужасно не повезло. Деньги, которыми я рассчитывал покрыть недостачу, так и не попали ко мне в руки, а в банк скоро нагрянула неожиданная проверка. Конечно, это не такое уж страшное преступление, но в Англии тридцать лет назад судьи были намного строже, чем сейчас. Поэтому свой двадцать третий день рождения я встречал, сидя на цепи вместе с тридцатью семью такими же каторжниками, на борту двухпалубного барка „Глория Скотт“, державшего курс на Австралию.

В 1855 году Крымская война[72] была в разгаре, поэтому старые каторжные суда часто использовали на Черном море, а заключенных правительство вынуждено было перевозить на кораблях поменьше и не приспособленных для подобных целей. На „Глории Скотт“ когда-то возили чай из Китая, это было старое неповоротливое судно водоизмещением пятьсот тонн, с широкой кормой, и по скорости оно не могло сравниться с современными быстроходными клиперами. Кроме тридцати восьми заключенных на нем плыли двадцать шесть членов экипажа, восемнадцать солдат, капитан, три помощника капитана, доктор, капеллан[73] и четверо надзирателей. Почти сто душ находилось на борту „Глории Скотт“, когда она подняла паруса в Фалмуте[74].

Перегородки между помещениями, в которых содержались заключенные, были не толстые дубовые, как обычно на каторжных судах, а тонкие и непрочные. Меня посадили рядом с кормой. Соседом моим оказался один человек, которого я приметил, когда нас вели по причалу. Это был молодой парень, еще безусый, с длинным тонким носом и квадратной челюстью. Держался он развязно, заходил на каторжное судно так, словно отправлялся в морской круиз, но, самое главное, он был необычайно высокого роста. Не думаю, что кто-то из нас доставал ему до плеча. Наверняка он был не ниже шести с половиной футов. Среди унылых, изможденных физиономий странно было видеть его энергичное лицо и уверенный взгляд. Для меня это было все равно что разглядеть далекий свет в окнах дома во время пурги. Поэтому-то я так обрадовался, когда оказалось, что нас поместили рядом. Еще больше я обрадовался, когда однажды ночью услышал его голос и понял, что он сумел проделать отверстие в перегородке, которая разделяла нас.

– Здорово, приятель! – прошептал он. – Тебя как зовут, ты за что здесь?

Я ответил и в свою очередь спросил, кто он.

– Меня зовут Джек Прендергаст, – сказал он. – И, Богом клянусь, ты не пожалеешь, что познакомился со мной.

Я вспомнил его имя, потому что незадолго до моего ареста дело Прендергаста гремело по всей Англии. Этот очень одаренный молодой человек из приличной семьи был удивительно порочен, все таланты свои он направлял на изобретение разнообразных схем мошенничества и афер. Ему удавалось обманным путем залазить в кошельки самых богатых лондонских купцов.

– Ха! Ты наверняка обо мне слышал, – гордо сказал он.

– Да уж, о твоем деле много говорили.

– Тогда, может быть, ты помнишь, из-за чего разгорелся сыр-бор?

– Из-за чего?

– Всего я умыкнул почти четверть миллиона, да?

– Да, так писали в газетах.

– Но денег так и не нашли, помнишь?

– Да.

– Хорошо, и, как ты думаешь, где сейчас эти денежки?

– Понятия не имею, – сказал я.

– У меня! – Он чуть не сорвался на крик. – Господи боже, да у меня больше фунтов, чем у тебя волос на голове. А если у тебя есть деньги, сынок, и ты умеешь с ними обращаться, ты можешь добиться всего, чего пожелаешь. А как ты думаешь, такой человек, как я, станет сидеть сложа руки в этом вонючем, изъеденном жуками, полном крыс старом китайском гробу? Нет, дружище, такой человек в состоянии позаботиться и о себе, и о своих друзьях. Уж можешь не сомневаться. Держись за него, приятель, и он тебя вытащит.

Такая у него была манера выражаться. Сначала я подумал, что эти слова не значат ничего конкретного, но потом Прендергаст, всячески проверив меня и заставив дать клятву молчать, рассказал, что у него действительно есть план подкупить команду. Двенадцать заключенных договорились об этом еще на суше. Прендергаст был вожаком, именно его деньги должны были решить все.

– Есть у меня один друг, – сказал он, – превосходный парень, надежный как кольт. Он сейчас на судне. Как ты думаешь, кто это? Это капеллан! Он явился на корабль в черной сутане, все документы у него в полном порядке, а денег при нем столько, что можно купить все это корыто с потрохами. Весь экипаж уже его. Он купил всю команду оптом еще до того, как они нанялись на эту посудину. Кроме того он заплатил двум надзирателям и Мееру, второму помощнику капитана. Он бы и самого капитана купил в придачу, если бы посчитал, что в этом есть необходимость.

– И что нам нужно будет делать? – спросил я.

– А ты не понимаешь? – сказал Прендергаст. – Пустим кровь солдатам.

– Но они же вооружены!

– Мы тоже, сынок. У нас для каждого найдется по паре пистолетов, так что, если, имея на своей стороне команду, мы не сможем захватить это суденышко, всем нам место не на каторге, а в пансионате для девочек. Сегодня поговори с соседом с левой стороны, узнай, можно ли ему доверять.

Я сделал то, что он просил, и выяснил, что мой второй сосед – парень, так же, как и я, попавшийся на подлоге. Звали его Эванс. Потом он, правда, тоже сменил имя, и сейчас это очень богатый человек, живет на юге Англии. Долго уговаривать его присоединиться к заговору не пришлось, потому что, как ни крути, это был наш единственный шанс на спасение. Еще до того, как мы пересекли залив, из тридцати восьми заключенных остались только двое, кто не был посвящен в тайну. Один оказался слабоумным, поэтому мы решили, что лучше с ним не связываться, второй болел желтухой, поэтому для наших целей был непригоден.

С самого начала стало ясно, что ничто не сможет помешать нам завладеть судном. Команда состояла из отъявленных головорезов, специально подобранных для этой работенки. Мнимый капеллан, который не расставался с большой черной сумкой, якобы набитой богословскими книжками, так часто наведывался к заключенным, что уже на третий день у каждого под койкой имелись напильник, фунт пороху, пара пистолетов и двадцать зарядов к ним. Двое охранников были в сговоре с Прендергастом, второй помощник капитана был его правой рукой. Таким образом, капитан, двое его помощников, два надзирателя, лейтенант Мартин, восемнадцать солдат и доктор – вот и все, кто нам противостоял. Даже несмотря на то, что силы были явно не равны, мы все же решили не пренебрегать осторожностью и начать бунт ночью. Однако все произошло раньше, чем мы ожидали, и вот как это было.

Однажды вечером, на третью неделю плавания, доктор спустился к камерам, чтобы осмотреть одного заключенного. Случайно положив руку на его койку, доктор нащупал пистолеты. Если бы он повел себя тихо и не подал вида, что что-то заметил, весь наш план мог сорваться. Но доктор был нервным парнем. Он вскрикнул и так побледнел, что заключенный сразу понял, что происходит, вскочил, повалил его на койку, связал и сунул в рот кляп. Потом он открыл дверь на палубу и все мы разом побежали наверх. Двое охранников были застрелены, капрал, прибежавший на шум, тоже. У каюты стояли двое солдат, но их мушкеты, похоже, не были заряжены, потому что стрелять по нам они даже не пытались. Их тоже застрелили, пока они прилаживали штыки. Потом мы бросились к каюте капитана, но, как только подбежали к двери, внутри раздался выстрел. Выломав дверь, мы увидели капитана. Он лежал на столе, и мозги его были разбрызганы по карте Атлантики. Рядом, держа дымящийся пистолет на локте, стоял капеллан. Обоих помощников капитана захватила команда. Похоже, дело было сделано.

Каюта капитана находилась рядом с кают-компанией, мы набились туда, стали рассаживаться на диваны. Стоял страшный шум, потому что все возбужденно кричали, упиваясь ощущением свободы. Вдоль стен стояли рундуки[75]. Вилсон, лжекапеллан, вытащил один из них на середину и раскрыл.

Оказалось, что внутри хранятся бутылки с хересом. Мы стали отбивать бутылкам горлышки, выливать их содержимое в кружки и отправлять его в рот, как вдруг, совершенно неожиданно, прямо у нас над головами громыхнул мушкетный залп. В комнате стало так дымно, что никто ничего не мог разглядеть. Когда дым рассеялся, я увидел, что Вилсон и еще восемь человек лежат вповалку на полу. Стол был весь залит кровью вперемешку с хересом. Даже сейчас, когда я вспоминаю эту картину, мне становится дурно. При виде того, что сталось с нашими друзьями, нас охватила такая паника, что, как мне кажется, все уже готовы были сдаться, если бы не Прендергаст. Он заревел как бык и бросился к двери, остатки его отряда устремились за ним. Мы выбежали на палубу. На корме стояли десять солдат во главе с лейтенантом. Люки в кают-компанию были приоткрыты, через них они и выстрелили в нас. Прежде чем солдаты успели перезарядить свои мушкеты, мы набросились на них. Отбивались они отчаянно, но у нас было численное превосходство, и уже через пять минут все было кончено. Боже мой! Видело ли море когда-нибудь такую бойню?! Прендергаст, как разъяренный демон, подымал солдат словно маленьких детей и швырял за борт, не обращая внимания на то, жив человек или уже убит. Был там один сержант, который, несмотря на страшную рану держался на воде удивительно долго, пока кто-то из жалости не прострелил ему голову. Когда драка была закончена, на борту из наших врагов оставались только надзиратели, помощники капитана и доктор.

Ссора началась из-за них. Среди нас было много таких, кто рад был вновь обрести свободу, но был против резни. Одно дело драться с солдатами, которые противостоят тебе с мушкетами в руках, и совсем другое – стоять и наблюдать, как на твоих глазах хладнокровно убивают безоружных людей. Восемь из нас, пять заключенных и трое моряков, отказались в этом участвовать, но Прендергаста и тех, кто был с ним, это не заставило передумать. Он говорил, что наш единственный шанс на спасение – довести дело до конца. Свидетелей оставлять в живых он не собирался. Дошло до того, что мы чуть было не разделили судьбу пленных. Но наконец он сказал, что все, кто хочет, могут брать лодку и убираться. Мы с радостью приняли его предложение, потому что не могли больше смотреть на эту кровавую вакханалию. Нам выдали матросские робы, бочку воды и два бочонка поменьше – один с солониной, второй с печеньем – и компас. Прендергаст швырнул в лодку карту и сказал, что тому, кто нас подберет, нужно будет сказать, что мы – матросы с судна, которое пошло ко дну на 15° северной широты и 25° западной долготы. Потом он перерезал фалинь[76] и оттолкнул лодку.

Теперь, мой дорогой сын, я подхожу к самой удивительной части своего рассказа. Матросы еще на рассвете свернули фок, но после того, как мы отплыли, парус снова развернули. С северо-востока дул легкий ветер, поэтому корабль начал медленно отдаляться от нас. Наша лодка качалась на длинных гладких волнах, мы с Эвансом, как самые образованные среди нашей команды, возились с картой, пытаясь вычислить наше положение и понять, к какому берегу нам лучше плыть. Принять решение было нелегко, потому что острова Зеленого Мыса находились от нас примерно в пятистах милях на север, а побережье Африки – примерно в семистах на восток. Поскольку ветер дул северный, мы решили плыть к Сьерра-Леоне[77]. „Глория Скотт“ к тому времени уже отплыла так далеко, что лишь ее мачты были видны у нас по правому борту. Мы молча провожали ее взглядом, как вдруг огромное облако черного дыма взвилось над судном, словно на горизонте в одно мгновение выросло гигантское дерево. Через несколько секунд нас накрыло оглушительным грохотом. Когда облако рассеялось, от „Глории Скотт“ не осталось и следа. Мы тут же развернули лодку и налегли на весла, чтобы как можно скорее добраться до того места, где над водой все еще клубилась голубоватая дымка, указывающая на место страшной катастрофы.

Плыть пришлось довольно долго. Сначала нам показалось, что мы опоздали и спасать уже некого. Лишь по покачивающимся на волнах бесчисленным ящикам, обломкам мачт да кускам деревянного корпуса можно было определить, где затонуло судно. Потеряв надежду найти выживших, мы развернули лодку, но тут до наших ушей долетел крик. Вдалеке, распластавшись на каком-то обломке, лежал человек и взывал о помощи. Подняв его, мы узнали в нем молодого матроса по фамилии Хадсон, но он был так обожжен и измучен, что рассказать о том, что произошло с судном, смог только утром следующего дня.

Из его рассказа мы поняли, что Прендергаст со своей бандой отправил на тот свет пятерых оставшихся пленных. Двоих надзирателей застрелили и выбросили за борт, такая же участь постигла и третьего помощника капитана. Потом Прендергаст спустился в межпалубный отсек и собственными руками перерезал горло несчастному доктору. Остался только первый помощник капитана. Этот человек оказался не робкого десятка. Увидев приближающегося каторжника с окровавленным ножом в руке, он сбросил путы, которые ему удалось каким-то образом ослабить, побежал по палубе и закрылся в заднем трюме. Дюжина заключенных с пистолетами наготове кинулась за ним вдогонку, но, взломав дверь, они увидели, что помощник капитана сидит за открытой пороховой бочкой, которых на судне были десятки, со спичечным коробком в руках. Помощник капитана крикнул им, что, если они сделают еще хоть шаг, он взорвет весь корабль, и в следующую секунду прогремел взрыв. Сам Хадсон считал, что порох взорвался не от спички, а от неточного выстрела кого-то из каторжников.

Какова бы ни была причина, это был конец „Глории Скотт“ и банды головорезов, которые захватили ее.

Вот, мальчик мой, короткий пересказ той страшной истории, участником которой мне пришлось стать. На следующий день нас подобрал бриг „Отчаянный“, направляющийся в Австралию. Капитан брига легко поверил в нашу историю о том, что мы спаслись с затонувшего пассажирского корабля. Адмиралтейство внесло транспортное судно „Глория Скотт“ в реестр пропавших без вести кораблей, и никто не узнал, какая судьба постигла его на самом деле. Мы без проблем доплыли на „Отчаянном“ до Австралии, капитан высадил нас в Сиднее. Там мы с Эвансом сменили имена, отправились на прииски и легко затерялись среди разношерстной компании старателей, которые съезжались туда со всего мира. Нет нужды по дробно описывать нашу последующую жизнь. Мы разбогатели, путешествовали и вернулись в Англию богатыми колонистами. Купили себе землю. Более двадцати лет мы жили спокойной, полезной для общества жизнью и надеялись, что прошлое забыто навсегда. Представь, что почувствовал я, узнав в явившемся к нам моряке того самого человека, которого мы спасли после взрыва на „Глории Скотт“. Каким-то образом он выследил нас и решил, что, боясь огласки, мы обеспечим ему безбедную жизнь. Теперь ты знаешь, почему я не хотел с ним ссориться и, надеюсь, понимаешь причины страха, терзающего меня теперь, когда Хадсон отправился шантажировать вторую жертву».

Внизу очень неразборчивым почерком было приписано:

«В шифрованном послании Беддос сообщает, что Х. все рассказал. Господь милосердный, смилуйся над нами!»


Вот какой рассказ прочитал я в ту ночь Тревору-младшему, и мне кажется, Ватсон, что, учитывая обстоятельства, история эта произвела на него огромное впечатление. Бедняга был так потрясен открывшейся ему правдой, что вскоре уехал в Северную Индию на чайную плантацию и там, как я слышал, преуспевает. Что же касается моряка и Беддоса, с того дня, когда было написано роковое письмо с предупреждением, о них ничего не было слышно. Оба исчезли, как сквозь землю провалились. В полицию никаких заявлений не поступало, следовательно, Беддос принял угрозу за свершившийся факт. В полиции посчитали, что Хадсон, получив от Беддоса то, что ему было нужно, пустился в бега, но лично я считаю, что на самом деле все произошло с точностью наоборот. Наиболее вероятным мне кажется то, что это Беддос, доведенный до отчаяния и уверенный, что старый моряк уже донес обо всем в полицию, отомстил ему и бежал из страны, прихватив с собой все деньги, которые у него были под рукой. Вот такая история, доктор. Если вы считаете, что факты эти могут пригодиться для вашей коллекции, я с радостью предоставляю их в ваше распоряжение.

Дело пятое Обряд Масгрейвов

В моем друге Шерлоке Холмсе меня часто поражало то, что во всем, что касается мыслительных процессов, не сыскать более методичного и склонного к точности человека, но, даже при определенной склонности к строгости, если не сказать чопорности, в одежде, в повседневной жизни это был неряшливейший из людей, которые своими привычками когда-либо отравляли жизнь соседям по квартире. Я не хочу сказать, что сам в этом отношении безупречен. Служба в Афганистане в далеко не идеальных условиях наложилась на мою врожденную склонность к богемному образу жизни, превратив меня в несколько более неаккуратного человека, чем можно было бы ожидать от медика. Но всему есть предел, поэтому, когда я вижу человека, который хранит сигары в ведерке для угля, табак держит в персидской туфле[78], а неотвеченные письма просто прикалывает перочинным ножом прямо посередине деревянной каминной полки, моя самооценка значительно возрастает. Кроме того, мне всегда казалось, что упражнения в стрельбе должны проводиться исключительно под открытым небом, поэтому, когда Холмс, пребывая в трудноопределимом расположении духа, которое находило на него довольно часто, усаживался в кресло с револьвером и сотней патронов фирмы «Боксер» и начинал палить в противоположную стену, украшая ее патриотическим «V. R.»[79], у меня возникало ощущение, что вряд ли это может улучшить воздух или внешний вид нашей комнаты.

Наши апартаменты были битком набиты химикатами и всевозможными вещами, найденными на месте преступления, причем они имели обыкновение расползаться по всей квартире и порой их можно было обнаружить в самых непредсказуемых местах, например, в сахарнице, а то и в еще менее приспособленном для этого месте. Однако моей главной головной болью были бумаги Холмса. Он панически боялся уничтожать документы, особенно имеющие отношение к делам, в которых ему самому приходилось когда-то участвовать. И при этом лишь раз в год или даже в два он находил в себе силы разгрести и упорядочить их.

Как я уже упоминал где-то в этих беспорядочных записках, всплески необузданной энергии, сопровождавшие расследования, с которыми больше всего ассоциируется имя Шерлока Холмса, чередовались с периодами вялости и полнейшей бездеятельности, когда мой друг просто лежал на диване с книжками или скрипкой, почти не шевелясь, и двигался лишь для того, чтобы подойти к обеденному столу и вернуться обратно. И так месяц за месяцем бумаги его накапливались, кипы рукописей в углах вырастали до потолка, но сжечь их нельзя было ни при каких условиях и никто не имел права перекладывать их, кроме самого хозяина.

Однажды зимним вечером, когда мы сидели у камина, я, видя, что Холмс отложил в сторону тетрадь, в которую выписывал цитаты из прочитанных книг, предложил ему потратить следующие два часа на то, чтобы сделать нашу комнату несколько более уютной. Отрицать, что это давно уже пора было сделать, он не мог, поэтому с довольно кислой физиономией направился в свою спальню, откуда через какое-то время вернулся, волоча за собой большой жестяной ящик. Холмс поставил его посреди комнаты, уселся перед ним на табурет и откинул крышку. Я увидел, что ящик уже на треть заполнен бумагами, перевязанными красными ленточками в отдельные стопки.

– Здесь полно записей, Ватсон! – сказал мой друг, хитро поглядывая на меня. – Мне кажется, если бы вы знали, какие интересные дела здесь хранятся, вы бы попросили меня не складывать сюда новые, а наоборот, вытащить кое-что из старого.

– Неужели это записи о ваших ранних делах? – спросил я. – А я-то думал, что никаких документов с тех времен не сохранилось.

– Да, да, дружище, все это дела, которыми я занимался еще до того, как у меня появился личный биограф. – Он любовно доставал и рассматривал пачки бумаг. – Не все они закончились успехом, Ватсон, – сказал Холмс, – но есть среди них весьма и весьма любопытные. Вот это записи о тарлтонских убийствах, это – о Вамберри, виноторговце, это вот – дело русской старухи, это – чрезвычайно интересное дело об алюминиевом костыле, а это – полный отчет о расследовании дела косолапого Риколетти и его ужасной жены. А вот это… о, это кое-что действительно интересное.

Холмс запустил руку на самое дно ящика и вытащил оттуда маленькую деревянную коробочку со сдвижной крышкой, наподобие той, в которой дети хранят игрушки. Он открыл ее и показал мне ее содержимое. В коробочке лежала измятая бумажка, старинный медный ключ, деревянный колышек с намотанной на него бечевкой и три ржавых железных кружочка.

– Ну, дружище, что вы на это скажете? – видя мое удивление, улыбнулся Холмс.

– Любопытный набор.

– Очень любопытный, но история, которая объединяет эти предметы, покажется вам еще более интересной.

– Так значит, они имеют историю?

– Более того, они сами являются историей.

– Что вы хотите этим сказать?

Шерлок Холмс выложил непонятные предметы один за другим на краешек стола. Потом пересел в кресло и с довольным видом стал их рассматривать.

– Эти предметы, – сказал он, – все, что осталось у меня от дела об обряде Масгрейвов.

Он не раз упоминал это дело раньше, но вскользь, не вдаваясь в подробности.

– Я был бы вам очень признателен, если бы вы рассказали мне об этом деле.

– А как же уборка?! – насмешливо воскликнул мой друг. – Ватсон, вы с вашей страстью к чистоте этого не перенесете. Но я буду рад, если история эта попадет в ваши анналы, поскольку есть в ней определенные детали, которые выделяют ее среди криминальных дел Англии, да, пожалуй, что и любой другой страны. Рассказ о моих скромных достижениях будет не полон, если не упомянуть об этом исключительном деле.

Возможно, вы помните историю о «Глории Скотт» и о бедном судье, разговор с которым впервые заставил меня задуматься о карьере сыщика. Сейчас же я достаточно известен, и простые люди и официальные лица обращаются именно ко мне, когда заходят в тупик. Даже тогда, когда мы с вами только познакомились, во времена, которые вы описали в своем «Этюде в багровых тонах», мое положение было уже достаточно прочным, хотя и не очень-то прибыльным. Но вы представить себе не можете, как тяжело мне было поначалу и как долго пришлось ждать признания.

Когда я только приехал в Лондон, я снимал комнаты на Монтегю-стрит, прямо за углом Британского музея, и там проводил свое свободное время, – а его у меня было хоть отбавляй, – изучая научные дисциплины, которые могли пригодиться в моей работе. Время от времени мне в руки попадали дела; в основном ко мне обращались по рекомендации моих старых товарищей по университету, ведь в последние годы учебы я и мои методы сделались главным предметом разговоров среди студентов. И вот третьим из этих дел и было дело об обряде семейства Масгрейвов. Интерес, вызванный этой историей, а также последствия, которые она имела, и привели меня к тому положению, которое я занимаю сейчас.

Мы с Реджинальдом Масгрейвом учились в одном университете и даже были немного знакомы. Студенты старших курсов его недолюбливали, но мне кажется, что то, что казалось высокомерием, на самом деле являлось лишь попыткой скрыть врожденную робость. По виду это был стопроцентный аристократ: нос с горбинкой, большие глаза, худоба, вальяжные, но изысканные манеры. Он был потомком одного из древнейших родов королевства, хоть и младшей его ветви. Где-то в шестнадцатом веке она отделилась от Масгрейвов, живущих на севере, и обосновалась в Западном Сассексе, в поместье Херлстоун, которое, возможно, является самым старым обитаемым замком графства. Моему знакомому передалось что-то от этого старинного здания. Каждый раз, когда я видел бледное напряженное лицо Реджинальда Масгрейва и его горделивую осанку, мне в голову приходили мысли о серых аркадах[80], стрельчатых окнах со стойками и благородных средневековых развалинах. Пару раз нам случалось беседовать, и, насколько я помню, Масгрейва очень интересовали мои методы наблюдения и построения умозаключений.

Четыре года я о нем ничего не слышал, пока однажды утром он не вошел в мою комнату на Монтегю-стрит. Масгрейв мало изменился, на нем был модный костюм (он всегда одевался, как денди), и вел себя Реджинальд по обыкновению сдержанно и благородно.

«Как ваши дела, Масгрейв?» – спросил я после того, как мы сердечно пожали друг другу руки. – «Вы, возможно, слышали о смерти моего бедного отца, – вздохнул Масгрейв. – Он скончался два года назад, и управление поместьем Херлстоун, естественно, легло на мои плечи. К тому же я депутат от своего округа, так что жизнь у меня довольно напряженная. А вы, Холмс, я вижу, нашли применение своим способностям, которые так удивляли меня еще в университете». – «Да, – сказал я. – Я зарабатываю на жизнь головой». – «Рад слышать это, поскольку именно сейчас мне очень нужна ваша помощь. В Херлстоуне произошли весьма странные события, и полиция не в силах разобраться, что к чему. Все это действительно загадка».

Можете представить себе мое состояние, когда я услышал это, Ватсон. Ведь это был тот самый шанс применить свои аналитические способности, которого я ждал все эти месяцы вынужденного бездействия. В глубине души я верил в то, что смогу добиться успеха там, где другие потерпели неудачу. Теперь у меня появлялась возможность проверить свои силы.

«Расскажите же скорее, что произошло!» – вскричал я.

Реджинальд Масгрейв сел напротив меня и закурил предложенную мною сигарету.

«Хочу вам сказать, – начал он, – что, хоть я и холостяк, в Херлстоуне мне приходится держать большой штат слуг, потому что здание это старое и в приличном виде поддерживать его нелегко. К тому же у меня есть заповедник, и в сезон охоты на фазанов ко мне съезжается много людей, им тоже нужны слуги. Всего в доме живут восемь горничных, повар, дворецкий, два лакея и мальчик-слуга. Для сада и конюшен, разумеется, я держу отдельный штат.

Из всех слуг дольше всех в доме живет Брантон, дворецкий. Когда мой отец взял его к себе на работу, Брантон был молодым безработным школьным учителем. Он оказался человеком энергичным и волевым, поэтому вскоре сделался незаменимым в нашем доме. Это рослый, привлекательный мужчина с красивым лбом. Хоть он служит у нас уже двадцать лет, вряд ли ему больше сорока. При его способностях и удивительных талантах (Брантон знает несколько иностранных языков и умеет играть чуть ли не на всех существующих музыкальных инструментах) даже как-то удивительно, что он так долго довольствуется таким скромным местом. Думаю, просто у нас ему хорошо живется и он слишком ленив, чтобы что-то менять. На нашего дворецкого обращают внимание все наши гости.

Однако при всех достоинствах есть у Брантона один недостаток. Он падок на женщин, и, как вы понимаете, в нашей провинции играть роль донжуана такому мужчине нетрудно. Пока он был женат, все было хорошо, но с тех пор, как его жена умерла, неприятностям нашим нет конца. Несколько месяцев назад у нас появилась надежда, что дворецкий наконец остепенится, потому что он обручился с Рейчел Хоуллс, нашей второй горничной. Да только очень скоро он ее бросил и стал встречаться с Джанет Трегеллис, дочерью старшего егеря. Надо сказать, что Рейчел девушка замечательная, только, как все валлийцы, очень уж впечатлительная. У нее случилась нервная лихорадка, и теперь она ходит по дому (по крайней мере, ходила до вчерашнего дня) как в воду опущенная, на нее больно смотреть. Это первая неприятность, происшедшая в Херлстоуне, но следующая неприятность заставила нас забыть об этом, тем более что ей предшествовал отвратительный скандал и увольнение дворецкого Брантона.

Вот как все было. Я уже упоминал, что Брантон очень умен, ум его и погубил. Дело в том, что у него появилась привычка совать нос в дела, которые не имеют к нему ни малейшего отношения. Я ни о чем таком даже не догадывался, и лишь чистая случайность открыла мне глаза на то, как далеко завела его эта пагубная страсть.

Как я уже говорил, наш дом очень старый. На прошлой неделе, если точнее, в четверг вечером, я по глупости решил после ужина выпить чашечку крепкого черного кофе и в результате всю ночь не мог заснуть. Я ворочался в постели до двух часов утра. Потом, поняв, что заснуть все равно не удастся, встал и зажег свечу, думая продолжить чтение одного интересного романа, за который взялся не так давно. Но книга лежала в биллиардной, поэтому я накинул халат и вышел из комнаты.

Чтобы попасть в биллиардную, нужно спуститься по лестнице и пересечь коридор, ведущий к библиотеке и комнате, где хранятся охотничьи ружья. Представьте себе мое удивление, когда я, выйдя в коридор, заметил свет, идущий из-за приоткрытой двери в библиотеку. Я сам потушил там лампу и закрыл дверь, перед тем как ложиться спать. Естественно, первым делом я подумал о грабителях. У нас в Херлстоуне на стенах в коридорах висит много старинного оружия. Я снял со стены боевой топор, поставил на пол свечку, бесшумно подкрался к двери в библиотеку и осторожно заглянул внутрь.

В библиотеке был дворецкий Брантон. Он сидел в кресле с какой-то напоминающей карту бумагой на коленях, в глубокой задумчивости подперев голову рукой. Меня это так удивило, что какое-то время я просто стоял у двери и молча смотрел на него. В мерцающем неярком свете горящей на краешке стола тонкой свечки я увидел, что он полностью одет. Неожиданно дворецкий встал и подошел к бюро у стены, открыл его и выдвинул один из ящиков. Достал оттуда какую-то бумагу, вернулся с ней на свое место, положил на стол рядом со свечкой и принялся внимательнейшим образом изучать. Меня так возмутило это самоуверенное спокойствие, с которым он исследовал наши семейные бумаги, что я не выдержал и сделал шаг вперед. Брантон оторвался от бумаги и поднял глаза. Увидев, что я стою у двери, он вскочил и сунул за пазуху похожую на карту бумагу, которую рассматривал вначале. Лицо его от страха сделалось белым как мел.

– Итак, Брантон, – сказал я тогда. – Вот, значит как вы отвечаете на оказанное вам доверие. С завтрашнего дня вы уволены.

С видом человека, жизнь которого рухнула в одну секунду, дворецкий поклонился и молча прошел мимо меня в коридор. На столе все еще горела свечка, и я подошел посмотреть, что за бумагу взял Брантон из бюро. К своему удивлению я увидел, что это не какой-нибудь важный документ, а обычное описание ритуала, именуемого „Обряд Масгрейвов“. Вернее даже, только список вопросов и ответов. Это наша старинная семейная традиция, которая соблюдается на протяжении веков. Каждый Масгрейв, достигнув совершеннолетия, должен выполнить этот церемониал. Полагаю, что все это интересно только для членов семьи… ну, может быть, еще для историков, знаете, как наш герб или девиз. Никакого практического применения все это не имеет».

«Потом нужно будет все-таки вернуться к этому документу», – сказал я. – «Если вы считаете, что это так уж необходимо… – пожал плечами Масгрейв. – Пока я дорасскажу. Брантон, уходя, оставил на столе ключ, которым открывал бюро. Я взял ключ, направился к бюро, снова запер его и повернулся, собираясь уходить, но с удивлением снова увидел дворецкого, который стоял у двери.

– Мистер Масгрейв, – взмолился он хриплым от волнения голосом. – Я не вынесу позора. Я всегда гордился местом, которое занимаю. Бесчестье убьет меня. Если вы доведете меня до отчаяния, моя смерть будет на вашей совести, сэр… Я не шучу… Если после того, что случилось, вы не можете оставить меня в доме, умоляю, позвольте мне хотя бы уйти достойно. Дайте мне месяц, чтобы я мог сделать вид, будто увольняюсь по собственной воле. Я бы об этом не просил, мистер Масгрейв, но мне стыдно перед людьми, которых я знаю.

– Вы не заслуживаете снисхождения, Брантон, – сказал я на это. – Поведение ваше просто возмутительно. Только потому, что вы так долго жили с нашей семьей под одной крышей, я не стану выгонять вас с позором. Но месяца я вам не дам. У вас есть неделя, и говорите своим знакомым что хотите.

– Всего одна неделя, сэр?! – в отчаянии вскричал он. – Дайте хотя бы две!

– Неделя, – строго повторил я. – И считайте, что еще хорошо отделались.

Он повернулся и совершенно раздавленный, низко опустив голову, медленно побрел прочь. Я же задул свечку и вернулся в свою комнату.

Следующие два дня Брантон самым прилежным образом выполнял свои обязанности. Я никому ничего не рассказывал о том, что произошло, мне даже было немного интересно узнать, как он объяснит свое неожиданное увольнение. Но на третий день утром он не явился ко мне за указаниями. Выходя из столовой, я встретился с Рейчел Хоуллс, горничной. Я уже говорил, что она только недавно оправилась от удара и выглядела такой бледной и изможденной, что я даже сделал ей замечание за то, что она взялась за работу.

– Вам еще рано вставать, – сказал я ей. – Возвращайтесь в постель. Приступите к работе, когда наберетесь сил.

Она посмотрела на меня таким взглядом, что у меня появилось подозрение, что болезнь все-таки затронула ее мозг.

– У меня достаточно сил, мистер Масгрейв, – сказала Рейчел.

– Это может сказать только доктор, – возразил я. – Я пока освобождаю вас от работы. Когда спуститесь вниз, передайте, что я хочу видеть Брантона.

– Дворецкого нет, – сказала она.

– Что значит нет? Куда он ушел?

– Его просто нет. Ни в его комнате, нигде. Никто не видел его! Нет его! Нет!

Она прислонилась к стене и стала истерично хохотать, я же, напуганный этим внезапным приступом, бросился к колокольчику, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Когда девушку уводили в ее комнату, она продолжала то смеяться, то плакать. Я расспросил других слуг о Брантоне и выяснил, что его действительно никто не видел. Он как сквозь землю провалился. Никто не видел дворецкого после того, как вчера вечером он ушел в свою комнату. Постель его была нетронута. Трудно понять, как ему удалось выйти из дома, поскольку все окна и двери утром были заперты изнутри. Вся одежда, часы и даже деньги остались в его комнате. Не хватало только черного костюма, в котором Брантон обычно выходил на работу, и тапок. Ботинки были на месте. Куда мог дворецкий Брантон отправиться на ночь глядя, что с ним случилось?

Разумеется, мы обыскали весь дом, от подвала до чердака. Брантона нигде не было. Как я уже говорил, дом наш очень старый и местами напоминает настоящий лабиринт, особенно в старом крыле, где сейчас никто не живет, но мы осмотрели все, каждую комнату и подвальное помещение, и не обнаружили ни единого следа дворецкого. Мне казалось просто невероятным, что он мог уйти, оставив все свое имущество, но куда же он делся? Я обратился в местное отделение полиции, но и они не смогли мне помочь. За день до этого у нас прошел дождь, мы осмотрели всю землю и все дороги вокруг дома – зря старались! Вот так обстояли дела, когда от этой загадки нас отвлекло еще одно происшествие.

Два дня приступ болезни не отпускал Рейчел Хоуллс. Она то бредила, то металась по кровати и страшно кричала, пришлось даже нанять сиделку, которая следила бы за ней по ночам. Вечером третьего дня после исчезновения Брантона сиделка, видя, что ее пациентка мирно спит, и сама решила вздремнуть в кресле. Проснувшись рано утром, она увидела, что кровать пуста, окно в комнате распахнуто и больной нигде не видно. Меня тут же разбудили, и я с двумя лакеями взялся за поиски пропавшей девушки. Установить, куда она направилась, было несложно. Прямо под окном на земле были отчетливо видны ее следы. Они вели к пруду, где обрывались рядом с посыпанной гравием дорожкой к воротам. Пруд у нас глубокий, до дна футов восемь, так что можете себе представить наши чувства, когда мы увидели, что следы бедной обезумевшей девушки обрываются на его берегу.

Естественно, мы тут же взялись за багры и стали обшаривать дно, думая обнаружить тело Рейчел. Трупа мы не нашли, но сделали другую неожиданную находку. Со дна мы подняли холщовый мешок с какими-то старыми, ржавыми, потерявшими цвет железками и несколькими тусклыми осколками не то гальки, не то стекла. Больше на дне пруда нам ничего найти не удалось. Несмотря на то что весь вчерашний день мы продолжали заниматься поисками, никаких следов ни Рейчел Хоуллс, ни Ричарда Брантона так и не удалось обнаружить и нам по-прежнему ничего не известно об их судьбе. Вся полиция графства уже сбилась с ног, последняя надежда на вас».

Думаю, вы представляете себе, Ватсон, как жадно я вслушивался в его рассказ, пытаясь в уме сопоставить эти удивительные события и найти некую нить, которая соединила бы их в последовательную цепочку. Исчез дворецкий. Исчезла горничная. Горничная сначала любила дворецкого, потом возненавидела. Она – валлийка, следовательно, обладает характером вспыльчивым и страстным. Девушка выбросила в пруд мешок с непонятным содержимым. Все эти факты необходимо было принять во внимание, хотя ни один из них не мог объяснить главного. Где находится отправная точка этих последовательных событий? Ответ на этот вопрос нужно было искать в первую очередь.

«Масгрейв, мне необходимо увидеть документ, – сказал я, – который настолько заинтересовал вашего дворецкого, что он решил во что бы то ни стало изучить его, даже несмотря на риск потерять место». – «Знаете, этот наш семейный ритуал – полная бессмыслица, – заявил Масгрейв. – Его помнят только потому, что он такой старый. У меня с собой копия этого документа. Если уж вам так хочется, пожалуйста, читайте».

И он вручил мне вот эту бумагу, которую вы сейчас видите перед собой, Ватсон. Здесь записаны вопросы и ответы, которые обязан был произнести каждый достигший совершеннолетия мужчина из рода Масгрейвов. Я зачитаю вам эти странные вопросы и ответы в том порядке, в котором они указаны:

«– Чьим это было?

– Того, кого уж нет.

– Чьим это будет?

– Того, кто придет.

– Где было солнце?

– Над дубом.

– Где была тень?

– Под вязом.

– Сколько до него шагов?

– Десять и десять на север, пять и пять на восток, два и два на юг, один и один на запад, потом вниз.

– Что отдадим мы за это?

– Все, что наше.

– За что мы отдадим это?

– За веру».

«Подлинник документа не датирован, но судя по тому, как написаны слова, это середина семнадцатого века, – заметил Масгрейв. – Боюсь только, что вам это не поможет раскрыть тайну». – «По крайней мере, – сказал я, – у нас появляется еще одна загадка, и она поинтереснее, чем первая. Вполне может быть, что, разгадав одну из них, мы получим ответ и на вторую. Надеюсь, вы не обидитесь на меня, Масгрейв, если я скажу, что дворецкий ваш, похоже, человек необыкновенно умный, более того, он оказался догадливее десяти поколений своих хозяев». – «Я не совсем вас понимаю, – удивился Масгрейв. – Ведь эта бумажка не имеет совершенно никакого смысла». – «А я наоборот считаю, что смысл ее очевиден. Брантон, похоже, придерживался того же мнения. Скорее всего, он уже не первый раз держал ее в руках, когда вы застали его в библиотеке». – «Может быть. Мы ведь особо ее и не прятали». – «Я считаю, что той ночью он просто решил освежить в памяти ее содержание. Если я правильно понял, у Брантона была какая-то карта, которую он сунул за пазуху при вашем появлении». – «Да, верно. Но какое это имеет отношение к этой старинной белиберде и к нашим семейным традициям?» – «Не думаю, что выяснить это будет так уж сложно, – сказал я. – Если вы не против, мы ближайшим поездом отправимся в Сассекс и приступим к более тщательному изучению этого дела на месте».

Вечер еще не наступил, а мы уже оказались в Херлстоуне. Вам, может быть, приходилось видеть изображение или читать описание этого знаменитого старинного замка, поэтому я ограничусь лишь тем, что скажу, что здание построено в форме буквы «L». Короткое крыло – это старая часть, к которой постепенно пристраивали все новые и новые помещения, образовавшие впоследствии второе, более длинное крыло. В самой середине старого крыла имеется низкая дверь с тяжелой притолокой. Прямо над ней высечена дата «1607», но ученые сходятся на том, что балки и каменная кладка на самом деле значительно старше. Эта часть здания имеет такие толстые стены и настолько узкие окна, что в прошлом веке владельцы поместья решили наконец достроить новое крыло и переселиться туда. С тех пор старое крыло если и используют, то исключительно как место хранения хозяйственных принадлежностей и погреб. Здание окружено изумительным парком с красивыми старыми деревьями. Пруд, о котором упоминал мой клиент, находится рядом с аллеей, ярдах в двухстах от здания.

Я был твердо убежден, Ватсон, что имею дело не с тремя, а с одной загадкой и что, если мне удастся понять смысл обряда Масгрейвов, я получу ключ к тайне исчезновения дворецкого Брантона и горничной Хоуллс. На это я и направил все свои силы. Почему дворецкому не давал покоя этот старинный документ? Очевидно, Брантон увидел в нем что-то такое, что просмотрели все эти поколения сквайров, и собирался извлечь из него какую-то выгоду для себя. Что же это было? И как это повлияло на его судьбу?

У меня не вызывало сомнений, что цифры в документе указывают на определенное место, о нем же говорится и в остальной части этого манускрипта. Так что если найти это место, мы, возможно, узнаем и о том, что за тайну Масгрейвы посчитали необходимым сохранить для потомков таким удивительным способом. Для начала нам были указаны две отправные точки: дуб и вяз. С дубом все было понятно: прямо перед домом, слева от аллеи, там растет огромный старинный дуб, одно из самых величественных деревьев, которые мне когда-либо приходилось видеть.

«Наверняка этот дуб уже рос здесь, когда записывался ваш ритуал», – сказал я, когда мы проезжали мимо дерева. – «Очень может быть, что он стоял здесь еще во времена Нормандского завоевания[81], – ответил Масгрейв. – У него двадцать три фута в обхвате». – «А старые вязы у вас есть?» – спросил я. – «Вон там когда-то рос один, но десять лет назад в него ударила молния и мы его спилили». – «Место, где он раньше стоял, еще видно?» – «Разумеется». – «А другие вязы у вас есть?» – «Нет, но зато много буков». – «Я бы хотел осмотреть место, где рос вяз».

Ехали мы в двуколке, и мой клиент, не доезжая до дома, свернул и подвез меня к проплешине на лужайке, где раньше стоял вяз. Она находилась почти точно посередине между дубом и домом. Похоже, мое расследование шло по верному пути.

«Высоту этого вяза, я полагаю, установить не удастся?» – спросил я. – «Я могу вам назвать ее хоть сейчас. Шестьдесят четыре фута». – «Откуда вы знаете?» – удивился я.

– «Мой домашний учитель считал, что изучение тригонометрии сводится исключительно к измерениям высоты. Я с детства знаю высоту всех деревьев и зданий на территории поместья».

Какая неожиданная удача! Необходимая информация шла мне в руки быстрее, чем я мог надеяться.

«Скажите, – спросил тогда я его, – а ваш дворецкий когда-нибудь задавал вам такой же вопрос?»

Реджинальд Масгрейв удивленно взглянул на меня.

«Когда вы спросили, я вспомнил, что действительно задавал, – ответил он. – Несколько месяцев назад Брантон спросил меня, какой высоты было это дерево. Он сказал, что они поспорили об этом с конюхом, и просил рассудить их».

Это была отличная новость, Ватсон, потому что она подтвердила, что я нахожусь на верном пути. Я посмотрел на солнце – оно уже клонилось к закату. Я высчитал, что менее чем через час оно будет находиться точно над кроной старого дуба. Одно из условий обряда будет выполнено. Тень от вяза, очевидно, служила продолжением тени от дуба, иначе ориентиром служил бы ствол. Таким образом, мне оставалось узнать, куда падала тень от верхушки вяза, когда солнце находилось точно над дубом.

– Холмс, наверное, это было трудно установить, раз вяза уже не было.

– По крайней мере я считал, что раз это смог сделать Брантон, я тоже с этим справлюсь. К тому же на самом деле это оказалось не так уж сложно. Я сходил с Масгрейвом в его кабинет, выстругал этот колышек и прикрепил к нему длинную бечевку с узлом на каждом ярде. Потом я взял два трехфутовых удилища и вернулся вместе со своим клиентом к тому месту, где раньше рос вяз. Солнце как раз коснулось верхушки дуба. Я связал вместе удилища, получив примерно шесть футов, измерил длину их тени (получилось девять футов) и отметил ее направление.

Расчеты были несложные. Если палка длиной шесть футов давала тень длиной девять футов, то дерево высотой шестьдесят четыре фута дало бы тень длиной девяносто шесть футов. Направление тени, естественно, совпадало. Я отмерил получившееся расстояние и почти уперся в стену дома. На этом месте я вогнал в землю колышек. Восторгу моему не было предела, Ватсон, когда в двух дюймах от моей отметки я увидел коническое углубление в земле. Я понял, что это был знак, сделанный до меня Брантоном, значит, пока что наши с ним догадки совпадали.

С этой точки я начал отсчет шагов, сверяя направление движения со своим карманным компасом. Десять шагов каждой ногой провели меня параллельно стене. Это место я тоже отметил колышком. Потом, внимательно наблюдая за стрелкой компаса, я сделал пять шагов на восток, потом два шага на юг и оказался прямо перед старой дверью. Теперь нужно было сделать два шага на запад, а это означало, что мне придется войти в облицованный каменными плитами коридор. Это и было место, указанное в документе.

Никогда еще я не испытывал столь горького разочарования, Ватсон. Мне даже показалось, что я вообще неправильно истолковал смысл обряда. Лучи солнца проникали в коридор через открытую дверь, поэтому мне прекрасно было видно, что старые, истершиеся серые каменные плиты на полу были плотно пригнаны друг к другу и намертво зацементированы. Их явно никто не сдвигал с места со времени постройки здания. Никаких следов работы Брантона видно не было. Я постучал по плитам, но звук был такой же, как и в любом другом месте коридора. Никаких углублений или пустот под ними не было. Но, к счастью, Масгрейв, который начал понимать смысл моих действий и теперь находился в таком же возбуждении, как и я, вынул из кармана документ, чтобы проверить мои расчеты.

«„Потом вниз“! – закричал он. – Вы забыли про „потом вниз“».

Я-то думал, что нужно будет копать, но, конечно же, сразу понял, что ошибался.

«Здесь внизу есть подвал?» – спросил я. – «Да, такой же старый, как и само здание. Вот эта дверь ведет туда».

Мы спустились по винтовой лестнице, мой спутник чиркнул спичкой и зажег фонарь, стоявший на бочке в углу. Нам сразу же стало понятно, что это именно то место и что до нас здесь недавно уже кто-то побывал.

Подвал использовали для хранения дров, но поленья, которыми раньше, похоже, был завален весь пол, теперь были разложены по углам, и в самой середине подвала открывалось свободное пространство. В этом месте к одной из больших тяжелых каменных плит посередине было приделано ржавое железное кольцо. К нему кто-то привязал шерстяной шарф в мелкую черно-белую клетку.

«Смотрите! – вскричал мой клиент. – Это шарф Брантона. Точно, это он, я сам видел его на дворецком. Что этот негодяй тут делал?»

По моему предложению из местного участка привели двух полицейских. Только после этого я взялся за шарф и попытался поднять каменную плиту, но смог лишь немного сдвинуть ее. Пришлось прибегнуть к помощи одного из констеблей, чтобы приподнять и перенести плиту в сторону. Под ней открылась темная дыра. Все мы сгрудились над ней, а Масгрейв, присев, опустил внутрь фонарь.

Под нами была небольшая квадратная камера размером четыре на четыре фута и глубиной футов семь. У одной из стен стоял низкий и широкий, окованный медью деревянный сундук. Крышка его была откинута в сторону, в замочной скважине торчал этот замечательный старинный ключ. На сундуке лежал толстый слой пыли, стенки его изъели черви, а внутри была сизая плесень. На дне сундука мы обнаружили несколько вот таких железных кружочков, старинных монет. Больше в нем ничего не было.

Однако в тот миг мы не обратили внимания на сундук, потому что наши взгляды были прикованы к тому, что находилось рядом с ним. Это было тело мужчины в черном костюме. Мужчина сидел на корточках, свесив голову через стенку сундука и раскинув руки, как бы обнимая его. Из-за позы, в которой он сидел, лицо его налилось кровью, распухло и посинело до такой степени, что никто не мог понять, кто это. Только после того как мужчину приподняли, по росту, одежде и волосам мой клиент смог с уверенностью сказать, что это пропавший дворецкий. Умер он несколько дней назад, но на теле не было ни ран, ни кровоподтеков, которые смогли бы объяснить причину его страшной смерти. Когда тело вынесли из подвала, мы поняли, что почти не приблизились к решению главной задачи.

Признаюсь, Ватсон, в ту минуту я был несколько разочарован ходом своего расследования. Я ведь рассчитывал, что все станет понятно, когда я обнаружу место, на которое указывал обряд. Но даже когда я сделал это, для меня по-прежнему оставалось загадкой, какую тайну предки моего клиента оберегали с такой тщательностью. Да, благодаря мне выяснилась судьба Брантона, но теперь предстояло разобраться, каким образом постигла его эта участь и какую роль сыграла в этом пропавшая девушка. Я уселся на стоявший в углу бочонок и еще раз все обдумал.

Вы знаете, что я делаю в подобных случаях, Ватсон. Я ставлю себя на место этого человека, пытаюсь понять уровень его умственного развития и представляю себе, как я сам поступил бы в подобных обстоятельствах. В данном случае дело упрощалось тем, что Брантон обладал незаурядным умом, поэтому мне не было надобности, выражаясь языком науки, высчитывать погрешности. Он знал, что где-то спрятано нечто имеющее ценность. Вычислил место. Обнаружил, что камень, закрывающий проход, слишком тяжел и его не удастся сдвинуть без посторонней помощи. Каким должен быть его следующий шаг? Пригласить кого-то со стороны он не мог, это было слишком опасно. Если у него и имелся на примете человек, которому он доверял, чтобы провести его в дом, нужно было открыть наружные двери, а это могли заметить. Было бы намного проще подыскать помощника в доме. Но к кому обратиться? С Рейчел Хоуллс его связывали доверительные отношения. Мужчины редко осознают, что если относиться к женщине пренебрежительно, в конце концов можно потерять ее любовь навсегда. Брантон попытался бы помириться с Хоуллс, чтобы воспользоваться ее помощью. Вместе они пришли бы ночью в подвал, и их сил хватило бы, чтобы сдвинуть каменную плиту. Пока я совершенно четко представлял, как должны были развиваться события.

Однако даже если их было двое, все равно поднять тяжелую плиту им было сложно. Для нас с дюжим констеблем это оказалось непростым делом. Как же они облегчили себе задачу? Возможно, так же, как это сделал бы я сам. Я встал и начал внимательно осматривать валяющиеся кругом поленья. Почти сразу я увидел то, что искал. Одно из поленьев, примерно три фута в длину, на конце имело четкий след. Рядом с ним лежало еще несколько расплющенных кусков бревен. Несомненно, дворецкий и горничная, приподнимая каменную плиту, засовывали в образовавшуюся щель поленья, пока наконец щель не стала достаточно широкой, чтобы в нее мог протиснуться человек. Потом они закрепили плиту в этом положении, вставив одно полено вертикально. Глубокая вмятина должна была остаться на нижней стороне полена, поскольку камень всем своим весом навалился на него и прижал к плите. Пока все указывало на то, что мои предположения верны.

Теперь мне предстояло понять, как развивались трагические события той ночи. Было очевидно, что в щель мог протиснуться только один человек, и это наверняка был Брантон. Девушка, скорее всего, осталась ждать наверху. Брантон открыл сундук, передал то, что нашел внутри, наверх (такой вывод напрашивался, поскольку сундук был пуст), а потом… что же произошло потом?

Быть может, жажда мести, тлеющая огоньком в душе этой страстной наследницы кельтов, вдруг вспыхнула ярким пламенем, когда девушка увидела, что мужчина, который, возможно, причинил ей намного больше горя, чем мы догадываемся, находится в ее руках? Или полено, удерживавшее камень приподнятым, случайно соскользнуло, из-за чего плита захлопнулась, похоронив Брантона в этом каменном мешке? Можно ли винить девушку в том, что она никому не рассказала о судьбе дворецкого? Или же подпорка была выбита быстрым ударом и ловушка с грохотом захлопнулась? Как бы там ни было, я очень живо представлял себе такую картину: девушка, прижимая к груди сокровища, стремительно поднимается по винтовой лестнице, из подвала, возможно, доносятся приглушенные крики ее неверного жениха, который был обречен на смерть от удушья в каменном склепе, и его отчаянные удары о каменную плиту над головой.

Вполне вероятно, что именно этим объясняется удивительная бледность Рейчел на следующее утро, нервозность и приступы истерического смеха. Но что же было в сундуке? Что она с этим сделала? Разумеется, это были старые железки и камешки, которые мой друг выудил со дна пруда. Рейчел при первой же возможности избавилась от последней улики, указывающей на ее участие в преступлении (а точнее, просто выбросила в воду).

Я двадцать минут просидел неподвижно, обдумывая положение вещей. Все еще бледный как полотно Масгрейв все это время стоял рядом со мной с фонарем в руках и заглядывал в черное отверстие.

«Это монеты эпохи Карла Первого[82]. – Он протянул мне несколько железных кружочков, найденных в сундуке. – Видите, мы совершенно верно высчитали время, когда был придуман обряд». – «А ведь, пожалуй, мы обнаружим еще кое-что, связанное с именем Карла Первого! – радостно воскликнул я, поскольку мне в голову вдруг пришло вероятное истолкование первых двух вопросов обряда. – Позвольте взглянуть на содержимое мешка, который вы вытащили из пруда».

Мы поднялись наверх в кабинет Масгрейва, и он разложил передо мной железки и камешки. Я мог понять, почему они не показались ему чем-то ценным, поскольку металл почернел, а камни потускнели и потеряли цвет. Я потер один из этих камешков о рукав, и он засиял как искра у меня на ладони. Металлические предметы имели вид двойного кольца, но были погнуты и перекручены.

«Вы, конечно, помните, что роялисты оставались в Англии даже после смерти короля, – сказал я. – Когда им все-таки пришлось бежать из страны, они, наверное, оставили какую-то часть накопленных богатств здесь, чтобы, когда настанут более спокойные времена, вернуться и воспользоваться ими». – «Мой предок, сэр Ральф Масгрейв, сам был видным кавалером[83] и правой рукой Карла Второго[84] во время его странствий». – «В самом деле?! – воскликнул я. – Что ж, это дает нам последнее, недостающее звено. Должен вас поздравить, вы (правда, при несколько трагических обстоятельствах) стали обладателем весьма ценных фамильных реликвий. Впрочем, с исторической точки зрения они имеют даже большее значение». – «О чем вы?» – изумленно уставился на меня Масгрейв. – «Этот предмет – ни больше ни меньше, старинная корона королей Англии». – «Корона!» – «Именно. Вспомните, что говорится в обряде: „Чьим это было?“ – „Того, кого уж нет“. Имеется в виду казнь Карла Первого. „Чьим это будет?“ – „Того, кто придет“. Эти слова относятся уже к Карлу Второму, чье возвращение в Англию ожидалось. Думаю, что этот погнутый и бесформенный венец когда-то украшал головы английских королей династии Стюартов». – «Как же он попал в мой пруд?» – «А вот чтобы ответить на этот вопрос, мне понадобится время». – И я принялся пересказывать ему длинную цепочку догадок, предположений и доказательств, которые привели меня к истине. Сгустились сумерки, и луна уже ярко светила в небе, когда мой рассказ был закончен.

«Почему же корона не попала к Карлу, когда он вернулся в Англию?» – спросил Масгрейв, пряча реликвии обратно в холщовый мешок. – «А это вопрос, на который мы, возможно, никогда не получим ответа. Может быть, Масгрейв, который хранил эту тайну, к тому времени умер, успев передать своему сыну ключ, но по какому-то недоразумению не разъяснив его значение. С того дня ключ этот передавался от отца к сыну, пока наконец не попал в руки человека, который сумел разгадать его тайну и поплатился за это жизнью».

Такова история обряда Масгрейвов, Ватсон. Корону они по-прежнему хранят у себя в Херлстоуне… Хотя Масгрейвам пришлось долго отстаивать на это право и заплатить немалые деньги, прежде чем им это разрешили. Думаю, если вам когда-нибудь захочется взглянуть на корону и вы сошлетесь на меня, они ее вам с радостью покажут. Судьба девушки неизвестна. Скорее всего, она покинула Англию и увезла воспоминания о совершенном преступлении с собой в заморские края.

Дело шестое Райгитская загадка

Случилось это еще до того, как пошатнувшееся здоровье моего друга Шерлока Холмса пошло на поправку после отнявшей все его силы невероятно напряженной работы, выпавшей на его долю весной тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года. Дело о Нидерландско-Суматрской компании и грандиозной афере барона Мопертюи все еще на слуху у публики, и кроме того, слишком тесно связано с политикой и финансами, чтобы включать рассказ о нем в этот сборник. Однако именно оно, хоть и опосредованно, послужило причиной, по которой мой друг оказался втянут в единственное в своем роде и исключительно сложное дело. Это дело позволило ему показать, насколько важно порой бывает использовать новые методы в деле борьбы с преступностью, которому он посвятил всю свою жизнь.

Заглянув в свои записи, я могу сказать, что четырнадцатого апреля я получил телеграмму из Лиона, в которой сообщалось, что Холмс болен и находится в отеле «Дюлонж». Не прошло и суток, как я уже стоял рядом с его постелью. К своему огромному облегчению я увидел, что, судя по симптомам, ничего серьезного моему другу не грозит. Однако даже его поистине стальное тело не вынесло более двух месяцев непрерывного физического и умственного напряжения, когда он работал по пятнадцать часов в сутки, и порой, как уверял сам Холмс, ему приходилось обходиться без отдыха и по пять суток подряд. Даже блестящая победа, увенчавшая его труды, не спасла его от последствий подобного нечеловеческого напряжения, и, когда вся Европа превозносила его имя, а номер был буквально завален поздравительными телеграммами, я нашел его в совершенно подавленном состоянии. Даже слава, доставшаяся Холмсу благодаря делу, которое оказалось не по зубам полиции трех стран, даже осознание того, что ему удалось разоблачить самого коварного и осторожного мошенника в Европе, не могли вывести моего друга из прострации.

Через три дня мы вместе вернулись на Бейкер-стрит, но было очевидно, что Холмсу просто необходимо на время сменить обстановку, да и мне, признаться, перспектива этой весенней порой провести недельку-другую вдали от городской суеты представлялась весьма заманчивой. Мой старый знакомый, полковник Хэйтер, который был моим пациентом в Афганистане, теперь жил в графстве Суррей, в городке Райгит. Он частенько приглашал меня погостить. Когда я в последний раз приезжал к нему, полковник как-то заметил, что был бы не прочь видеть у себя в гостях и моего знаменитого друга. Уговорить Холмса на эту поездку было делом непростым и требовало определенного дипломатического подхода, но, когда мой друг понял, что полковник холостяк и что нам будет предоставлена полная свобода, Холмс принял приглашение, и вот, спустя неделю после возвращения из Лиона мы оказались в Райгите. Полковник Хэйтер был из породы старых вояк, которые повидали свет и прекрасно знают жизнь во всех ее проявлениях, так что, как я и предполагал, вскоре выяснилось, что они с Холмсом имеют много общего.

В день нашего прибытия, когда мы после ужина отдыхали в оружейной комнате полковника, Холмс растянулся на диване, а я рассматривал коллекцию восточного оружия, полковник вдруг сказал:

– Кстати, я, пожалуй, возьму с собой на ночь один из этих пистолетов. На всякий случай.

– На всякий случай? – удивился я.

– Да, у нас тут в последнее время неспокойно. Недавно в дом к старому Актону, это один из самых богатых людей нашего графства, проникли воры. Много они не унесли, но их по-прежнему не нашли.

– И никаких зацепок? – покосился на полковника Холмс.

– Пока никаких. Да дело это скромное, оно не заслуживает вашего внимания, мистер Холмс, тем более после столь громкого международного успеха.

Холмс лишь небрежно махнул рукой, но по его улыбке было видно, что такое открытое восхищение ему по душе.

– Может быть, есть что-нибудь примечательное?

– Насколько мне известно, нет. Грабители проникли в библиотеку, перерыли там все, но почти ничего не взяли. Все было перевернуто вверх дном. Представьте: ящики столов взломаны, книги выброшены из шкафов и валяются на полу. И при этом пропал лишь какой-то том поуповских переводов Гомера[85], два позолоченных подсвечника, пресс-папье из слоновой кости, маленький дубовый барометр да клубок шпагата.

– Странный выбор! – воскликнул я.

– Скорее всего, эти ребята просто прихватили все, что могли унести.

Со стороны дивана раздалось недовольное покашливание.

– Как же это могло не насторожить полицию графства? – сказал Холмс. – Ведь совершенно очевидно, что…

Однако я не дал ему закончить, строго подняв палец.

– Друг мой, вы приехали сюда отдыхать. Ради бога, не ввязывайтесь в новое дело, пока ваша нервная система не пришла в норму.

Холмс с покорным видом пожал плечами, многозначительно посмотрев на полковника, и разговор перешел на менее опасные темы.

Увы, старания мои оказались напрасными, ибо судьбе угодно было сделать так, чтобы на следующее утро упомянутое дело вновь вторглось в нашу жизнь, причем таким образом, что остаться в стороне мы уже не могли. Наше пребывание в деревне приняло такой характер, которого никто из нас не мог предположить. Мы завтракали, когда в столовую вбежал дворецкий. От его степенности не осталось и следа.

– Вы слышали, сэр? – взволнованно закричал он с порога. – У Каннингемов, сэр!

– Что, опять кража? – ахнул полковник, чуть не выронив чашечку с кофе.

– Убийство!

Полковник присвистнул.

– Вот это да! – сказал он. – Кого же убили, судью или его сына?

– Ни того, ни другого, сэр. Вильяма, кучера. Застрелили прямо в сердце, он умер на месте.

– Кто это сделал?

– Грабитель, сэр. Сразу после этого он скрылся. Никто его не видел. Он влез в дом через окно в буфетной, но там оказался Вильям. Бедный кучер поплатился жизнью, защищая собственность своего хозяина.

– Когда это случилось?

– Ночью, часов в двенадцать.

– А, ну тогда заглянем к ним попозже, – сказал полковник, снова принимаясь за завтрак. – Прескверное дело, – вновь заговорил он, когда дворецкий удалился. – Каннингем-старший – наш предводитель, к тому же очень хороший человек. Для него это будет настоящим ударом. Вильям много лет работал у него и был прекрасным слугой. Наверняка это дело рук тех же негодяев, которые вломились к Актону.

– И похитили все эти вещи, – задумчиво добавил Холмс.

– Вот именно.

– Хм! Дело это может оказаться заурядной кражей, но, согласитесь, выглядит все довольно необычно. Если в графстве орудует банда грабителей, логично было бы предположить, что для своего следующего преступления они выберут другое место и не станут лезть в одну и ту же кормушку второй раз за несколько дней. Когда вчера вы прихватили с собой пистолет, помню, мне подумалось, что это последнее место во всей Англии, куда осмелились бы наведаться воры, или вор… Это доказывает, что мне надо еще многому научиться.

– Думаю, это кто-то из местных, – предположил полковник. – Если это так, понятно, почему он выбрал дома Актона и Каннингема, они ведь самые большие в округе.

– И самые богатые?

– Ну, вообще-то до недавнего времени так и было, но эти джентльмены несколько лет судились друг с другом, так что, думается мне, сейчас дела у них обстоят не так хорошо, как раньше. Представляете, старый Актон хотел отсудить у Каннингема половину его земли. Да, задали они задачу адвокатам…

– Если это местный вор, найти его будет несложно, – зевнул Холмс. – Ладно, ладно, Ватсон, не смотрите на меня так, я не собираюсь вмешиваться.

– Инспектор Форрестер, сэр, – объявил неожиданно возникший в дверях дворецкий.

В комнату энергичным шагом вошел подтянутый молодой человек с проницательным взглядом.

– Доброе утро, полковник, – сказал он. – Простите за беспокойство, но мы тут узнали, что у вас гостит мистер Холмс с Бейкер-стрит.

Полковник жестом указал на моего друга, и инспектор приветствовал его поклоном.

– Мистер Холмс, мы надеялись, что, возможно, вы не откажетесь помочь нам.

– Судьба против вас, Ватсон, – рассмеялся Холмс. – Мы как раз обсуждали это дело, когда вы вошли, инспектор. Может быть, вы посвятите нас в подробности?

Холмс откинулся на спинку кресла, и по знакомому выражению лица я понял, что в эту секунду все мои усилия пошли прахом.

– По делу Актона у нас нет никаких зацепок, зато здесь их полно, и мы точно знаем, что оба случая – одних и тех же рук дело. Грабителя видели.

– Вот как!

– Да, сэр. Когда раздался выстрел, сразивший наповал бедного Вильяма Кервана, мистер Каннингем выглянул в окно и успел увидеть убегающего человека. Тот мчался быстрее ветра. К тому же с черной лестницы его заметил и мистер Алек Каннингем. Шум поднялся без четверти двенадцать. Мистер Каннингем-старший только лег спать, а мистер Алек курил у себя в туалетной комнате. Они оба услышали крики кучера Вильяма, который звал на помощь, и мистер Алек бросился вниз, чтобы посмотреть, что случилось. Задняя дверь была распахнута, он подошел к ней и увидел двух борющихся на улице мужчин. Один из них выстрелил, второй упал, убийца в ту же секунду кинулся бежать через сад, перепрыгнул через кусты и был таков. Мистер Каннингем, который в эту секунду выглянул в окно, увидел бегущего по дороге человека, но почти сразу потерял его из виду. Мистер Алек бросился к умирающему, поэтому бандиту удалось уйти. Об убийце нам известно лишь то, что это мужчина невысокого роста, и в момент совершения преступления он был в темной одежде. Все наши силы были направлены на его поиски. Если он не местный, мы его быстро найдем.

– А что там делал этот Вильям? Он что-нибудь сказал перед смертью?

– Ни слова. Он жил в сторожке со своей матерью и был очень преданным слугой, поэтому мы решили, что он просто пошел проверить, все ли в порядке в доме. Понимаете, кража у Актона наделала у нас много шума, люди волнуются. Наверное, грабитель успел открыть дверь (замок, кстати, был взломан), когда его увидел Вильям.

– А матери Вильям ничего не сказал, когда уходил?

– Она очень стара и почти ничего не слышит. Мы не смогли от нее ничего добиться. Узнав о смерти сына, она вообще перестала что-либо соображать. Хотя я подозреваю, что она и прежде не блистала умом. Однако у меня есть кое-что поинтереснее. Вот, взгляните.

Инспектор извлек из своей записной книжки помятый кусочек бумаги и разгладил его у себя на колене.

– Это было найдено в руке убитого. Похоже на обрывок какого-то большого листа. Тут упоминается время, когда погиб несчастный кучер. То ли убийца вырвал у него остальную часть документа, то ли Вильям сумел вырвать этот кусочек из рук убийцы, непонятно. По содержанию это что-то вроде приглашения на встречу.

Холмс взял клочок бумаги, факсимиле которого я привожу:

«в одиннадцать часов сорок пять минут

узнать кое-что

возможно»

– Если предположить, что это действительно приглашение, – продолжил инспектор, – напрашивается вывод, что этот Вильям Керван, хоть и считался честным человеком, мог состоять в сговоре с вором. Возможно, он встретился с преступником и даже помог ему взломать дверь, потом они что-то не поделили и сцепились между собой.

– Этот клочок рукописи чрезвычайно любопытен, – сказал Холмс после того, как самым внимательным образом изучил его. – Дело намного сложнее, чем я предполагал.

Он задумчиво погладил подбородок. Видя, в какое замешательство привело это дело знаменитого лондонского сыщика, инспектор улыбнулся.

– Ваше последнее замечание, – наконец сказал Холмс, – насчет возможной связи между грабителем и слугой и догадка о том, что в письме, возможно, содержалось приглашение на встречу, представляются мне очень здравыми и не совсем лишенными оснований. Но этот обрывок указывает на то, что… – Он снова взялся за подбородок и на несколько минут погрузился в глубочайшую задумчивость. Когда Холмс опять ожил, я с удивлением заметил, что щеки его порозовели, а глаза ярко горят, как до болезни. Он вскочил на ноги с прежней энергией.

– Знаете что, – воскликнул он, – я хочу заняться этим делом! Чем-то оно меня притягивает. Если позволите, полковник, я оставлю вас с Ватсоном, а сам прогуляюсь с инспектором, чтобы проверить кое-какие свои соображения. Через полчаса обещаю вернуться.

Примерно через полтора часа вернулся инспектор. Один.

– Мистер Холмс ходит туда-сюда по двору и просит, чтобы мы все вчетвером отправились к дому.

– К дому мистера Каннингема?

– Да, сэр.

– Зачем?

Инспектор пожал плечами.

– Точно не знаю. Между нами говоря, мне кажется, мистер Холмс еще не совсем выздоровел. Он ведет себя как-то странно и очень возбужден.

– Не волнуйтесь, – успокоил я его. – Его странности всегда очень методичны, я давно это понял.

– Я бы скорее сказал, что у него весьма странные методы, – пробормотал инспектор. – Но мистеру Холмсу уже не терпится начать. Полковник, давайте лучше сразу спустимся, если вы готовы.

Когда мы увидели Холмса, он нервно расхаживал по двору, низко наклонив голову и засунув руки в карманы брюк.

– Дело становится все интереснее! – воскликнул он. – Ватсон, ваша поездка на природу определенно мне помогла. Я чудесно провел утро.

– Вы уже побывали на месте преступления, насколько я понимаю, – сказал полковник.

– Да, мы с инспектором провели небольшую рекогносцировку.

– Что-нибудь нашли?

– Как вам сказать. Мы видели некоторые весьма интересные вещи. Пойдемте, я все расскажу вам по дороге. Во-первых, мы осмотрели тело бедняги. Он действительно умер от огнестрельной раны, как и сообщалось. В него выстрелили из револьвера.

– А вы что же, сомневались в этом?

– Знаете, никогда не помешает лишний раз проверить. Инспектор тоже не терял времени даром. Мы потом побеседовали с мистером Каннингемом и его сыном, они указали нам точное место, где преступник перебрался через живую изгородь. Это было очень любопытно.

– Разумеется.

– После этого мы повидались с матерью убитого. Правда, от нее мы ничего нового не узнали, потому что она слишком стара и немощна.

– И что же, расследование ваше дало результаты?

– Да. Теперь я твердо уверен, что преступление это очень необычное. Возможно, наше присутствие поможет сделать его несколько менее запутанным. Думаю, вы согласитесь со мной, инспектор: зажатый в руке убитого клочок бумаги с точным указанием времени, когда произошло убийство, – деталь в высшей степени важная.

– Это может дать ключ к разгадке, мистер Холмс.

– Не может, а дает! Именно автор этой записки вытащил из постели Вильяма Кервана в такой поздний час. Вот только где остальная часть бумаги?

– Я осмотрел всё вокруг дома, но ничего не нашел, – сказал инспектор.

– Ее вырвали из рук убитого. Почему она кому-то так понадобилась? Потому что в ней содержалось что-то, указывавшее на убийцу. И как он должен был поступить с бумагой? Скорее всего, сунул в карман, не подумав, что небольшой клочок мог остаться в руке жертвы. Можно не сомневаться, что, если в наших руках окажется эта бумага, мы будем в двух шагах от раскрытия всего дела.

– Да, но как нам залезть в карман преступника, не поймав самого преступника?

– Хороший вопрос, над ним стоит подумать. У нас есть еще одна отправная точка: Вильям получил письмо. Вряд ли тот, кто его писал, сам же и доставил письмо, ведь, если он встречался с Вильямом, ему было бы проще передать свое послание на словах. Кто же принес кучеру эту записку? Или она пришла по почте?

– Я навел справки, – вставил инспектор. – Вильям получил письмо вчера с дневной почтой. Конверт он уничтожил.

– Превосходно! – воскликнул Холмс и хлопнул инспектора по спине. – Значит, вы встречались с почтальоном. С вами приятно работать. Ага, вот и сторожка. Пойдемте, полковник. Если не возражаете, я покажу вам место преступления.

Мы миновали небольшой ухоженный коттедж, в котором жил кучер, и вышли на дубовую аллею. Дорога вела к красивому старинному зданию времен королевы Анны.

Над парадной дверью была высечена дата битвы при Мальплаке[86]. Однако в эту дверь мы не вошли. Холмс с инспектором повели нас вокруг здания к боковому входу, который был отделен садом от живой изгороди, тянущейся вдоль дороги. У двери в кухню дежурил констебль.

– Офицер, откройте дверь, пожалуйста, – попросил его Холмс. – Вот на этих ступеньках стоял мистер Каннингем и смотрел на борющихся внизу (как раз на этом месте, где мы сейчас стоим) мужчин. Мистер Каннингем-старший был вон у того окна (второе слева), он видел, как убийца пробежал слева от этого куста. Потом мистер Алек сбежал по лестнице и наклонился над раненым. Земля здесь, как видите, очень твердая, поэтому следов не осталось.

Пока он говорил, из-за угла дома показались двое мужчин и направились к нам по садовой дорожке. Один из них выглядел старше, у него было волевое, изрезанное глубокими морщинами лицо, густые брови были плотно сжаты над тяжелыми веками. Второй был эффектного вида молодым человеком, чье радостное выражение лица и броская одежда никак не соответствовали тому делу, которое привело нас сюда.

– Еще не нашли убийцу? – обратился он к Холмсу. – Я думал, для вас, лондонцев, не существует загадок. Но, похоже, вы не так уж и проворны, а?

– О, дайте нам еще немного времени, – весело ответил Холмс.

– Вам оно наверняка понадобится, – сказал Алек Каннингем. – Как я посмотрю, у вас пока даже нет версий.

– Одна есть, – ответил инспектор. – Мы считаем, что, если удастся найти… Боже правый, мистер Холмс! Что с вами?

Внезапно лицо моего бедного друга ужасно исказилось. Глаза его закатились, губы свела судорога, с натужным стоном он повалился лицом на землю. Мы были так напуганы этим стремительным и сильным приступом, что тут же бросились к Холмсу, подняли его, отнесли на кухню и усадили в большое кресло. Несколько минут он сидел, бессильно откинув голову на спинку и тяжело дыша. Потом, смущенно извинившись за свою слабость, Холмс поднялся.

– Ватсон подтвердит, что я только недавно оправился от сильной болезни, – пробормотал он. – Но эти нервные приступы до сих пор меня преследуют.

– Давайте я отвезу вас домой в своей двуколке, – предложил Каннингем-старший.

– Знаете, раз уж я оказался тут, я бы хотел кое в чем убедиться. Это совсем не сложно.

– О чем вы?

– Видите ли, мне кажется, что Вильям появился на сцене не до, а после того, как грабитель проник в дом. Несмотря на то что дверь была взломана, вы посчитали, что вор не успел побывать внутри.

– По-моему, это вполне очевидно, – хмуро сказал мистер Каннингем. – Мой сын Алек тогда еще не лег спать, он бы наверняка услышал, если бы по дому кто-нибудь ходил.

– Где он находился?

– Я курил у себя в туалетной.

– Это которое окно?

– Последнее с левой стороны, рядом с окном отца.

– И у вас в комнатах, несомненно, горел свет.

– Разумеется.

– В этом и заключается странность, – улыбнулся Холмс. – Вам не кажется удивительным тот факт, что вор – причем вор опытный – пробирается в дом, видя, что в двух комнатах горит свет и, следовательно, как минимум двое из членов семьи не спят?

– Должно быть, он отчаянный малый.

– Если бы дело не было странным, нам бы не пришлось обращаться за помощью к вам, мистер Холмс, – сказал мистер Алек. – Что касается вашего предположения о том, что вор успел побывать в доме до того, как его встретил Вильям… Мне кажется, это полная чушь. Если бы это было так, мы бы заметили, что в вещах кто-то рылся. Ничего ведь не пропало.

– Как знать, – качнул головой Холмс. – Мы же с вами знаем, что наш вор – личность примечательная и ведет себя не так, как обычный домушник. Вспомните, к примеру, что он взял у Актона… что там было… клубок шпагата, пресс-папье и еще какая-то ерунда.

– Что ж, мистер Холмс, – сказал Каннингем-старший. – Мы полностью к вашим услугам. Все, что вы или инспектор велите, будет сделано.

– Во-первых, – сказал Холмс, – я хочу, чтобы вы назначили вознаграждение… Лично от себя, потому что у полиции уйдет какое-то время на то, чтобы определиться с суммой, а времени терять нельзя. Я тут набросал примерное содержание объявления, можете подписать. Думаю, пятидесяти фунтов будет вполне достаточно.

– Я бы с радостью отдал пятьсот, – проворчал Каннингем-старший, принимая из рук Холмса лист бумаги и перо. – Но позвольте, сюда вкралась неточность! – воскликнул он, пробежав глазами документ.

– Я несколько торопился, когда писал.

– Вы пишете: «В ночь с понедельника на вторник примерно в двенадцать часов сорок пять минут была совершена попытка…» и так далее. На самом деле это произошло в одиннадцать часов сорок пять минут.

Ошибка Холмса меня очень взволновала, ведь я знал, как болезненно он относится к своим промахам подобного рода. Что ни говори, а точность в деталях для его профессии вещь основополагающая. Недавняя болезнь не прошла для моего друга бесследно, это небольшое недоразумение показало мне, что до полного выздоровления еще очень далеко. Холмс явно смутился. Инспектор удивленно повел бровью, а Алек Каннингем громко рассмеялся. Судья же исправил ошибку и вернул бумагу Холмсу.

– Пусть это напечатают как можно скорее, – сказал он. – По-моему, это очень неплохая идея.

Холмс бережно уложил листок между страницами своей записной книжки.

– А теперь, – сказал он, – мне кажется, нам стоит обойти весь дом и убедиться, что этот странный вор действительно ничего не унес.

Для начала Холмс обследовал взломанную дверь. Было видно, что в замочную скважину просунули кончик ножа или долото и с его помощью отвели назад язычок замка. На деревянной двери рядом с тем местом, куда просовывали острие, остались заметные следы.

– Двери на засов вы не запираете? – спросил Холмс.

– В этом никогда не было необходимости.

– Собаку держите?

– Держим, но она сидит на цепи с другой стороны дома.

– Когда ваши слуги ложатся спать?

– Около десяти.

– Насколько я понимаю, Вильям тоже ложился спать в это время.

– Да.

– Чрезвычайно важно, что в ту ночь он в это время не спал. Теперь я был бы очень рад, если бы вы, мистер Каннингем, провели нас по дому.

Выложенный каменными плитами коридор, ведущий в кухню, заканчивался деревянной лестницей на второй этаж здания. Она вела на площадку второй, более изящной лестницы, которая шла от парадной двери. На эту же площадку выходили двери гостиной и нескольких спален, включая спальни мистера Каннингема и его сына. Холмс шел по лестнице медленно, внимательно осматривая расположение комнат, лестниц и окон. По выражению его лица было видно, что он, что называется, идет по горячему следу, но я, хоть убей, не понимал, в каком направлении развиваются его мысли.

– Сэр, – несколько нетерпеливо сказал мистер Каннингем. – Я, конечно, знаю, что это необходимо. Но посмотрите. Это моя комната. Это комната сына. Неужели вы считаете, что мы бы не заметили, если бы вор поднялся сюда?

– Вот-вот, может, попробуете придумать другую версию? – поддержал отца мистер Алек и насмешливо посмотрел на Холмса.

– Я бы все же хотел, чтобы вы провели меня дальше. Мне еще нужно, например, посмотреть, куда выходят окна спален. Это, очевидно, комната вашего сына. – Холмс толкнул дверь. – А вон там, наверное, та самая туалетная, в которой он курил, когда поднялась тревога. В ней должно быть окно. Куда оно выходит? – Он прошел по спальне, открыл дверь в туалетную и осмотрелся.

– Надеюсь, теперь вы удовлетворены? – в сердцах бросил мистер Каннингем-старший.

– Благодарю вас. Я увидел все, что мне было нужно.

– В таком случае, если это так уж необходимо, пройдем теперь в мою комнату.

– Если вас это не затруднит.

Судья пожал плечами и направился к своей спальне, которая оказалась простой, ничем не примечательной комнатой с обычной, если не сказать скудной обстановкой. Когда мы всей компанией направились к окну, Холмс немного отстал и мы с ним оказались в конце группы. Рядом с кроватью стоял маленький столик с блюдом апельсинов и графином с водой. Когда мы проходили мимо, Холмс, к моему крайнему изумлению, на секунду преградил мне путь и явно намеренно сбил ногой эту милую композицию. Стекло, разумеется, разлетелось на тысячу осколков, а фрукты раскатились по всему полу.

– Ну вот, пожалуйста, Ватсон. Полюбуйтесь, что вы натворили, – совершенно спокойно сказал он и даже покачал головой. – Испортили такой хороший ковер.

Немного растерянно я наклонился и стал собирать фрукты, понимая, что мой друг по какой-то причине хочет, чтобы я взял вину на себя. Остальные тоже принялись выискивать по всем углам апельсины и ставить на место столик.

– Вот те раз! – вдруг воскликнул инспектор. – Куда он делся?

Холмс исчез.

– Подождите секунду, – сказал Алек Каннингем. – У этого типа, по-моему, не все в порядке с головой. Отец, пойдемте со мной, посмотрим, куда он направился.

Они поспешно вышли из комнаты, оставив нас с инспектором и полковником в полном недоумении.

– Честное слово, я, пожалуй, соглашусь с мистером Алеком, – протянул полицейский. – Может быть, это, конечно, последствия болезни, но сдается мне, что…

Его слова были прерваны внезапными криками:

– Помогите! Помогите! Убивают!

У меня внутри все похолодело: я узнал голос своего друга. Как безумный я выскочил на лестничную площадку. Призывы о помощи, которые теперь превратились в хриплые бессмысленные выкрики, доносились из той комнаты, куда мы зашли вначале. Я бросился туда и устремился к двери в туалетную.

Оба Каннингема склонились над лежащим на полу Шерлоком Холмсом. Алек вцепился обеими руками ему в горло, а Каннингем-старший, похоже, выкручивал запястье. Нам троим не составило труда оттащить их. Холмс вскочил на ноги. Он был очень бледен и крайне возбужден.

– Арестуйте этих людей, инспектор, – переводя дыхание, прохрипел он.

– По какому обвинению?

– По обвинению в убийстве их кучера, Вильяма Кервана.

Инспектор уставился на него немигающими глазами.

– Послушайте, мистер Холмс, – наконец заговорил он, – вы же не хотите сказать, что…

– Инспектор, да вы посмотрите на их лица! – оборвал его Холмс.

Никогда еще мне не приходилось видеть, чтобы чье-то лицо столь красноречиво свидетельствовало о виновности. Старик стоял молча, словно оцепенев, густые брови его хмуро сдвинулись на переносице. Сын же его, напротив, отбросил свою самодовольную развязность и теперь посматривал на нас черными глазами, как дикий хищный зверь, загнанный в угол. Черты его лица, раньше казавшиеся красивыми, теперь были искажены до неузнаваемости. Инспектор, не говоря ни слова, подошел к двери и дунул в свисток. На зов явились два констебля.

– У меня нет выбора, мистер Каннингем, – сказал он. – Я очень надеюсь, что все это ужасная ошибка, но вы сами видите, что… Вы что? А ну бросьте! – Его рука мелькнула в воздухе, и на пол полетел револьвер, который Каннингем-младший выхватил из кармана, собираясь взвести курок.

– Возьмите револьвер, – хладнокровно сказал Холмс, ногой прижав оружие к полу. – На суде он пригодится. А вот то, что нам действительно нужно. – Он поднял небольшой измятый лист бумаги.

– Вторая часть письма! – с удивлением вскричал инспектор.

– Совершенно верно.

– Где вы это нашли?

– Там, где она и должна была находиться по моим расчетам. Думаю, настало время рассказать все по порядку. Полковник, вы с Ватсоном, пожалуй, можете вернуться к себе, я присоединюсь к вам через час, не больше. Нам с инспектором необходимо перекинуться парой слов с задержанными, но к обеду я буду обязательно.


Шерлок Холмс сдержал слово. Через час он присоединился к нам в курительной комнате полковника, но пришел не один. С ним явился маленький пожилой господин, которого мне представили как мистера Актона – это его дом был ограблен.

– Мне бы хотелось, чтобы мистер Актон присутствовал, когда я буду рассказывать, – пояснил Холмс. – Ему, конечно же, будет очень интересно узнать все в подробностях. Боюсь, полковник, вы уже пожалели о том, что пригласили к себе такого беспокойного гостя, как я.

– Напротив, – улыбнулся полковник. – Я считаю великой честью то, что у меня была возможность наблюдать за вашей работой. Хотя, должен признаться, ваши методы превзошли все мои ожидания и я все еще не понимаю, как вам удалось разрешить эту загадку. Я лично до сих пор ничего не понимаю.

– Боюсь, что мой рассказ вас разочарует. Но такая уж у меня привычка – ничего не скрывать о своих методах, ни от добрейшего доктора Ватсона, ни от кого бы то ни было другого, кому это действительно интересно. Но сначала… эта потасовка в туалетной Каннингема отняла у меня много сил. Если позволите, полковник, я налью себе вашего бренди. Я еще недостаточно окреп для переделок.

– Надеюсь, у вас больше не будет таких припадков?

Шерлок Холмс искренне рассмеялся.

– Об этом мы еще поговорим, – сказал он. – Я расскажу вам о ходе дела в той последовательности, в которой протекали события, чтобы показать, на чем строились мои умозаключения. Прошу вас, если что-либо покажется вам непонятным, задавайте вопросы.

В работе сыщика очень ценным является умение понимать, какие из фактов случайны, а какие имеют первостепенное значение. В противном случае ваша энергия и внимание рассеются вместо того, чтобы сосредоточиться на главном. В этом деле у меня с самого начала не было ни малейшего сомнения в том, что ключом к разгадке всей тайны является обрывок бумаги, который был зажат в руке убитого.

Прежде чем приступить к рассказу, я хочу обратить ваше внимание на тот факт, что, если бы рассказ Алека Каннингема был точным, если бы, как он утверждал, убийца сразу после выстрела убежал, он не мог бы вырвать листок из руки убитого. Но если это сделал не преступник, это мог сделать только сам Алек Каннингем, поскольку к тому времени, когда старик спустился по лестнице, на улицу уже выбежали несколько слуг. Догадаться об этом было несложно, инспектор не сделал этого лишь потому, что ему в голову не могло прийти, что в убийстве замешаны эти местные столпы общества. Я же всегда соблюдаю принцип не делать исключений ни для кого и послушно следую за фактами. Поэтому уже с самого начала расследования роль Алека Каннингема в этом деле вызывала у меня особенный интерес.

Оторванный уголок бумаги, который показал нам инспектор, я изучил очень внимательно. Мне сразу стало понятно, что это часть весьма примечательного документа. Вот он. Вы не находите в нем ничего странного?

– Почерк какой-то необычный, – заметил полковник.

– Дорогой сэр! – вскричал Холмс. – Не может быть никакого сомнения в том, что это письмо написано двумя людьми. Они писали слова по очереди. Если посмотреть на ровные четкие «т» в словах «минут» и «узнать» и сравнить их со слабыми «т» в «одиннадцать» и «пять», вы сразу это поймете. Даже при беглом взгляде на эти слова видно, что «узнать» и «возможно» написаны более твердой и уверенной рукой, чем «что».

– Черт возьми! – удивился полковник. – А ведь это действительно так. Но зачем двум разным людям понадобилось писать одно письмо?

– Естественно, это делалось не ради забавы, а исходя из каких-то недобрых побуждений. Один из писавших не доверял второму и хотел, чтобы ответственность за то, что они задумали, была разделена между ними поровну. Кстати, мне совершенно очевидно, что тот, кто написал слова «часов» и «минут», был главарем.

– Как же вы это определили?

– Это понятно, если сравнить обе руки. Однако кроме догадок у нас имеются аргументы и посерьезнее. Если присмотреться к строчкам более внимательно, видно, что сильная рука писала, оставляя пропуски, чтобы слабая рука дописала свои слова позже. Иногда места не хватало, и, как видите, слабой руке пришлось зажать слова «сорок пять» между «в» и «минут», то есть часть письма уже была написана. Тот, кто написал первые слова, однозначно является организатором преступления.

– Превосходно! – вскричал мистер Актон.

– Но очень поверхностно, – откликнулся Холмс. – Мы наконец добрались до более важного пункта. Может быть, вы этого и не знаете, но эксперты-криминалисты умеют достаточно точно определять по почерку человека его возраст. В обычных случаях специалист может с большой долей вероятности определить возраст человека до десятилетия. Я говорю «в обычных случаях», потому что болезни и физическая слабость придают почерку старческие особенности, даже если писал человек молодой. В нашем случае, глядя на четкий почерк одного и небрежное (видите, буквы «и» и «н» почти не различаются), но все же более-менее разборчивое письмо другого, мы можем сказать, что один из писавших – человек молодой, а второй – в годах, хотя и не совсем еще дряхлый.

– Превосходно! – снова не удержался мистер Актон.

– Есть и еще один пункт, не такой очевидный, но еще более важный. Эти два почерка имеют сходные черты. Они принадлежат кровным родственникам. Вы в первую очередь заметите схожесть написания «а», но я вижу и множество других мелких признаков, говорящих о том же. Для меня фамильное родство авторов письма является очевидным. Я вам, естественно, рассказываю только о самых основных выводах, к которым я пришел, изучив письмо. Кроме них я сделал еще двадцать три наблюдения, которые будут интересны экспертам. Все вместе почти убедило меня в том, что письмо это было написано Каннингемами, отцом и сыном.

После этого мне, естественно, нужно было изучить все особенности преступления и понять, не могут ли они нам помочь. Я сходил с инспектором к дому Каннингемов и осмотрел там все. Вильям действительно умер от выстрела из револьвера, но стреляли в него с расстояния немного больше четырех ярдов, я это выяснил совершенно точно, когда осмотрел тело. Края отверстия от пули на его одежде не были обожжены, как это бывает, когда стреляют в упор. Следовательно, Алек Каннингем лгал, когда говорил, что видел, как двое мужчин боролись, когда раздался выстрел. К тому же и отец, и сын указывали одно и то же место, где убийца выбежал на дорогу. Но в том месте проходит довольно широкая канава, в которой на дне скапливается влага. Поскольку нигде рядом с канавой никаких отпечатков ног не обнаружилось, я понял не только то, что Каннингемы снова лгали, но и то, что никакого незнакомца в черном вообще не существовало.

Теперь мне нужно было определить мотив этого необычного преступления. Для этого в первую очередь необходимо было разобраться с грабежом, я имею в виду дом мистера Актона. Полковник как-то упомянул, что не так давно вы, мистер Актон, судились с Каннингемами. Разумеется, у меня сразу же зародилось подозрение, что это они проникли в вашу библиотеку, чтобы выкрасть какие-то важные для этой тяжбы документы.

– Наверняка, – сказал мистер Актон. – В их намерениях можно не сомневаться. У меня есть бумаги, доказывающие, что половина их земель принадлежит мне. Если бы документы эти хранились не в сейфе моего адвоката, а у меня дома, они вполне могли бы оставить меня без главного козыря.

– Вот видите, – улыбнулся Холмс. – Это была отчаянная, безрассудная попытка. Думаю, здесь не обошлось без влияния Алека. Не найдя того, что им было нужно, они решили инсценировать обычную кражу со взломом, для чего взяли первое, что им попалось под руку. С этим все было понятно, но кое-что еще оставалось для меня загадкой. Больше всего меня интересовала вторая часть письма. Я не сомневался, что Алек вырвал его из руки убитого, и был почти уверен, что преступник сунул его в карман халата. Куда же еще он мог положить обрывок? Единственное, что оставалось выяснить, – находится ли он на прежнем месте. Ради этого мы и пошли в дом.

Каннингемы, как вы наверняка помните, подошли к нам рядом с входом в кухню. Конечно же, очень важно было ни в коем случае не напоминать им о существовании этой улики, иначе они тут же уничтожили бы ее. Правда, инспектор в разговоре с ними чуть не проболтался о том, какое большое значение мы придаем этому документу, но, к счастью, я в ту секунду свалился носом в землю и таким образом сменил тему разговора.

– Боже правый! – рассмеялся полковник. – Вы что, хотите сказать, что мы зря переживали и ваш припадок был ненастоящим?

– С медицинской точки зрения это выглядело очень убедительно, – вставил я, изумленно глядя на человека, который не переставал поражать меня своими талантами.

– Это искусство часто помогает мне, – сказал Холмс. – Когда я «пришел в себя», мне при помощи простейшей уловки удалось заставить Каннингема-старшего написать слово «одиннадцать», чтобы я мог сравнить его почерк с почерком на записке.

– Каким же я был ослом! – воскликнул я.

– Я видел, как взволновал вас мой припадок, – улыбнулся Холмс. – И, поверьте, искренне переживал из-за того, что подверг ваше доброе сердце такому испытанию. Когда потом мы все вместе поднимались наверх, я заметил висящий на крючке у двери халат. В комнате Каннингема-старшего я сумел на некоторое время отвлечь их внимание, для чего мне пришлось сбить столик с фруктами и поставить вас, милейший Ватсон, в неловкое положение. Сам же я прошмыгнул назад и обыскал карманы халата. Как я и предполагал, письмо лежало в одном из карманов, но, как только оно оказалось в моих руках, меня настигли Каннингемы. Не сомневаюсь, они бы прикончили меня, если бы вы не подоспели вовремя. Я до сих пор ощущаю хватку мистера Алека у себя на шее. Его отец чуть не сломал мне запястье, пытаясь вывернуть руку и забрать письмо. Очевидно, они поняли, что мне известно все, и этот внезапный переход от полной уверенности в безнаказанности к совершенной безнадежности и заставил их потерять голову.

Впоследствии я спросил у Каннингема-старшего, зачем они это сделали. Он был довольно разговорчив, но сын его вел себя как сущий демон. Алек готов был убить всех, и себя в том числе, если бы только мог добраться до своего револьвера. Когда старик понял, что ему уже не отвертеться, он совсем пал духом и выложил все. Вильям, похоже, следил за своими хозяевами, когда они наведались в гости к мистеру Актону, и недвусмысленно намекал им, что может об этом ненароком проговориться. Другими словами, шантажировал их. Но мистер Алек оказался не тем человеком, с которым можно играть в такие игры. Ему в голову пришла гениальная идея воспользоваться паникой, охватившей всю округу после ограбления мистера Актона, чтобы избавиться от опасного человека и при этом не навлечь на себя подозрений. Вильяма выманили из дома и застрелили. Если бы не клочок записки, оставшийся в руке жертвы, и если бы преступники немного тщательнее отнеслись к подготовке убийства, вполне могло случиться так, что никакого подозрения не возникло бы.

– А записка?

Шерлок Холмс положил на стол соединенные части бумаги.

«Если придете в одиннадцать часов сорок пять минут к восточным воротам, сможете узнать кое-что такое, что удивит вас, а, возможно, и очень поможет и вам, и Энни Моррисон. Но об этом никому ни слова».

– Примерно этого я и ожидал, – сказал мой друг. – Конечно, мы пока не знаем, что связывало Алека Каннингема, Вильяма Кервана и Энни Моррисон. Но результат показывает, что ловушка сработала безотказно. Наверняка вы не могли не заметить замечательный пример того, как особенности почерка отца передаются сыну. Видите эти «р» и хвосты у «д»? То, что Каннингем-старший не ставит точки над «ё», тоже весьма интересно. Ватсон, мне кажется, наш тихий отдых в деревне явно удался. Завтра я вернусь на Бейкер-стрит со свежими силами.

Дело седьмое Горбун

Однажды летним вечером, спустя несколько месяцев после моей женитьбы, я в конце тяжелого рабочего дня сидел дома у камина, докуривал последнюю трубку и клевал носом над каким-то романом. Жена уже поднялась наверх. Щелчок замка на парадной двери сообщил о том, что слуги ушли. Когда я наконец заставил себя подняться, чтобы вытряхнуть пепел из трубки, в дверь позвонили.

Я посмотрел на часы, было без четверти двенадцать. Для гостей поздновато, значит, это пациент. И, скорее всего, такой, с которым придется возиться всю ночь. С кислой миной я вышел в прихожую и открыл дверь. К несказанному удивлению я увидел Шерлока Холмса.

– Ватсон, – сказал он, – надеюсь, я не слишком поздно?

– Ну что вы, дружище?! Заходите.

– Вы удивлены, и это можно понять! Вздохнули с облегчением. Хм! Вы все еще курите аркадскую смесь, как в холостяцкие дни. У вас на халате пушистый пепел. Знаете, Ватсон, по вам сразу видно, что вы привыкли носить форму. Вы никогда не сойдете за чистокровного штатского, если не перестанете носить носовой платок в рукаве. Приютите меня сегодня ночью?

– С удовольствием.

– Вы как-то говорили, что у вас есть холостяцкая комната для одного гостя, и сейчас она, как я вижу, пустует. Об этом мне рассказала ваша вешалка для шляп.

– Буду очень рад, если вы останетесь.

– Благодарю вас. В таком случае я займу свободный крючок. У вас побывал рабочий, мои соболезнования. Появление рабочего всегда свидетельствует о неприятностях. Надеюсь, не канализация?

– Нет, газ.

– Ясно! Гвозди его башмаков оставили два следа на линолеуме, как раз в том месте, где на него падает свет. Нет, спасибо, я поужинал в Ватерлоо, но трубку с вами выкурю с удовольствием.

Я передал ему свой кисет. Холмс уселся напротив меня и какое-то время молча курил. Я понимал, что в такой час привести его ко мне могло только какое-то важное и не терпящее отлагательств дело, поэтому терпеливо дожидался, пока он заговорит.

– У вас, я вижу, сейчас много работы, – сказал Холмс, внимательно посмотрев на меня.

– Да, сегодня был тяжелый день, – кивнул я и добавил: – Вам, конечно, это может показаться глупым вопросом, но как вы догадались?

Холмс довольно усмехнулся.

– Просто я знаю ваши привычки, дорогой Ватсон, – сказал он. – Когда пациентов у вас не много, вы ходите пешком, когда их становится больше – ездите на кебе. Когда я заметил, что на ваших ботинках (явно не новых) нет ни пятнышка грязи, я сделал вывод, что вы в настоящее время достаточно заняты и ездите на кебе.

– Поразительно! – искренне восхитился я.

– Элементарно, – отмахнулся он. – Это как раз тот случай, когда наблюдательный человек может порядком удивить собеседника, который просто-напросто не заметил мелочи, ставшей отправной точкой для выводов. То же самое, друг мой, можно сказать и о некоторых ваших рассказах обо мне. Ведь вы как автор изначально владеете информацией, не известной читателю, и на ее основе развиваете сюжет. Сейчас я сам нахожусь в положении читателя, потому что в руках у меня имеется несколько нитей, пожалуй, одного из самых загадочных дел в истории человечества.

Мне не хватает одной-двух отправных точек, чтобы развить свою версию. Но я найду их, Ватсон, обязательно найду!

В глазах Холмса загорелся огонь, щеки порозовели. Но только на мгновение. Когда я в следующий раз посмотрел на него, лицо его снова приобрело бесстрастность индейца, из-за которой многие считали моего друга больше похожим на машину, чем на живого человека.

– Это дело имеет интересные особенности, – сказал Холмс. – Я бы даже сказал, исключительные особенности. Я уже успел его обдумать и нащупать почву. Мне осталось сделать последний шаг, и, если бы вы составили мне компанию, я был бы вам очень признателен.

– Буду очень рад.

– Завтра придется съездить в Олдершот. Вы готовы к такому путешествию?

– Уверен, что Джексон подменит меня.

– Прекрасно. Я бы хотел, чтобы мы отправились одиннадцатичасовым поездом с вокзала Ватерлоо.

– Хорошо, значит у меня будет время собраться.

– Что ж, если вы еще не очень хотите спать, я обрисую в общих чертах суть дела и расскажу, чем нам предстоит заняться.

– Когда вы пришли, я дремал, но сейчас сна ни в одном глазу.

– Попытаюсь рассказать коротко, но не упустить важных деталей. Может быть, вы уже читали об этом деле в газетах. Я расследую предполагаемое убийство полковника Баркли из полка «Роял Манстерз», расквартированного в Олдершоте.

– Нет, ничего такого мне не попадалось.

– Пока еще дело это не наделало много шуму. Все это случилось лишь два дня назад. Вот что произошло.

«Роял Манстерз», как вы знаете, один из самых знаменитых ирландских полков в составе британской армии. И в крымскую кампанию, и во время восстания сипаев он совершал настоящие чудеса, да и после этого проявлял себя не раз. До ночи этого понедельника полк находился под командованием Джеймса Баркли, доблестного ветерана. Баркли начал службу рядовым, потом за геройство, проявленное в Индии, был произведен в офицеры и в конце концов стал командиром полка, в котором когда-то носил на плече мушкет.

Полковник Баркли женился, когда был еще сержантом, жена его, в девичестве носившая имя мисс Нэнси Дэвой, была дочерью отставного сержанта-знаменщика, служившего в том же полку. Нетрудно себе представить, что поначалу у молодой пары (а они были тогда очень молоды) возникли некоторые трения с их новым окружением. Однако довольно скоро они вполне освоились и миссис Баркли, насколько я понимаю, стала пользоваться такой же популярностью среди полковых дам, как и ее муж среди сослуживцев. Могу добавить, что она была удивительно красива и даже сейчас, после тридцати лет брака, сохранила поистине королевскую внешность.

Семейная жизнь полковника Баркли представляется просто-таки идеальной. Майор Мерфи, мой главный поставщик фактов в этом деле, уверяет, что ни разу не слышал, чтобы эта пара ссорилась. По большому счету, он полагает, что Баркли любил жену больше, чем она его. Полковник с трудом переносил расставания с ней. Даже один день, проведенный вдали от жены, для него был настоящим горем. Миссис Баркли же, напротив, хоть и любила мужа и была всецело предана ему, подобного обожания не проявляла. В полку они считались образцовой для своего возраста парой. Ничто в их отношениях не предвещало беды.

В целом характер у полковника Баркли был ровный. Это был добросовестный неунывающий старый служака, но иногда в нем пробуждалась склонность к насилию и злопамятство. Впрочем, эти его качества никогда не проявлялись в отношении жены. Была в нем еще одна особенность, которая удивляла майора Мерфи и трех из пяти других офицеров, с которыми я разговаривал. Порой полковник впадал в крайне угнетенное состояние, и тогда, как выразился майор, средь шумного и веселого застолья словно чья-то невидимая рука срывала с его лица улыбку. На несколько дней полковник впадал в глубочайшее уныние. Это и несколько повышенная восприимчивость к суевериям – заслуживающие внимания особенности его характера, которые известны служившим с ним офицерам. Последнее выражалось в том, что Баркли очень не любил оставаться один, особенно по ночам. Подобная ребяческая черта у этого мужественного человека и бесстрашного солдата часто вызывала разного рода толки и предположения.

Первый батальон полка «Роял Манстерз» (старый сто семнадцатый) располагается в Олдершоте уже несколько лет. Офицеры, у которых есть семьи, не живут в казармах, и полковник все это время занимал виллу Лечайн примерно в полумиле от северного лагеря. Возле дома имеется участок земли, западная сторона его выходит прямо на большую дорогу, до которой каких-нибудь тридцать ярдов. Из слуг на вилле работают только кучер и две горничные. Трое слуг, хозяин и хозяйка – вот и все обитатели виллы Лечайн. Детей у Баркли нет, гости у них останавливались нечасто.

Теперь о событиях, происшедших на вилле в понедельник между девятью и десятью часами вечера.

Миссис Баркли католичка, она принимает активное участие в создании Гильдии святого Георгия при церкви на Уотт-стрит. Организация эта занимается раздачей подержанной одежды беднякам. В тот день на восемь часов было назначено собрание Гильдии, поэтому миссис Баркли не стала засиживаться за обедом. Когда она выходила из дому, кучер услышал, как миссис Баркли, попрощавшись, как обычно, с мужем, сказала, что скоро вернется. Потом она зашла за мисс Моррисон, молодой леди, живущей на соседней вилле, и уже вместе они отправились на собрание, которое продлилось сорок минут. В пятнадцать минут десятого миссис Баркли вернулась домой, расставшись с мисс Моррисон у дверей ее виллы.

В Лечайн есть комната для утреннего отдыха. Она выходит окнами на дорогу и имеет отдельный вход – большую раздвижную стеклянную дверь. Тридцать ярдов между домом и дорогой занимает газон, отделенный невысокой каменной стеной с железной оградой наверху. Именно в эту комнату вошла миссис Баркли, когда вернулась домой. Шторы не были опущены, поскольку по вечерам в комнате редко кто бывал. Миссис Баркли сама зажгла лампу, после чего позвонила в колокольчик и попросила Джейн Стюарт, одну из горничных, принести чаю, хотя раньше никогда так не делала. Полковник в это время находился в столовой, но, услышав, что жена вернулась, решил присоединиться к ней. Кучер видел, как он прошел по коридору и вошел в комнату. Больше полковника живым не видели.

Горничная принесла чай через десять минут, но, подойдя к двери, к своему удивлению услышала голоса хозяев, которые о чем-то ожесточенно спорили. Она постучала и, не услышав ответа, даже повернула ручку, но оказалось, что дверь заперта изнутри. Естественно, она побежала на кухню за кухаркой. Две женщины в сопровождении кучера вернулись к комнате и стали прислушиваться к спору, который все еще продолжался. Все трое утверждают, что слышали лишь два голоса, полковника Баркли и его жены. Баркли говорил невнятно и отрывисто, поэтому слов его нельзя было разобрать. Леди же наоборот не сдерживалась, и, когда повышала голос, слова ее прекрасно были слышны. «Трус! – повторяла она. – Что же теперь делать? Что же делать? Я потратила на тебя всю свою жизнь! Видеть тебя больше не хочу! Трус! Трус!» Такие слова доносились из-за закрытой двери. Вдруг раздался истошный крик полковника, грохот и пронзительный женский визг. Кучер, думая, что случилось что-то ужасное, бросился к двери и стал выбивать ее. Крики не прекращались. Дверь не поддавалась, перепуганные служанки ничем помочь не могли. Внезапно у кучера появилась идея, он выскочил через коридор на улицу, обежал дом и оказался у стеклянной двери. Одна створка была открыта, что для лета вполне естественно, поэтому он без труда проник в комнату. Хозяйка уже не кричала, она лежала без чувств на кушетке. На кресле, перекинув ноги через подлокотник и опустив голову на пол рядом с углом каминной решетки, в луже собственной крови лежал бездыханный полковник.

Естественно, кучер увидел, что хозяину уже не поможешь. Первое, что пришло ему в голову – это открыть дверь. Но тут возникла неожиданная трудность: в замочной скважине ключа не оказалось. Его не было нигде в комнате, поэтому кучер вышел через стеклянную дверь и отправился за полицией и врачом. Леди, на которую, разумеется, тут же пало подозрение, все еще не пришла в себя, поэтому ее отнесли в ее комнату. Труп полковника переместили на диван, место, где произошла трагедия, тщательно осмотрели.

Несчастный ветеран, как оказалось, умер от нанесенного со страшной силой удара тупым предметом в затылок. Рваная рана была длиной два дюйма. Установить орудие убийства было несложно – на полу рядом с телом лежала странной формы дубинка из прочной древесины, с костяной ручкой. Баркли собирал оружие во всех странах, где ему приходилось воевать, поэтому у него была довольно обширная коллекция. Полиция пришла к выводу, что дубинка из этой коллекции. Слуги уверяют, что никогда раньше этой дубинки не видели, но в доме собрано большое количество экзотических предметов и вполне может быть, что на нее просто не обращали внимания. Больше ничего интересного в комнате обнаружено не было, правда, ключа от двери так и не нашли, ни у миссис Баркли, ни у жертвы, ни где-либо в другом месте. Чтобы открыть дверь, пришлось вызывать слесаря из Олдершота.

Так обстояли дела, Ватсон, когда во вторник утром я по просьбе майора Мерфи приехал в Олдершот на помощь полиции. Думаю, вы согласитесь, что дело это само по себе интересное, но вскоре я понял, что оно намного более необычное, чем может показаться на первый взгляд.

Перед тем как осмотреть комнату, я допросил слуг, но ничего нового не узнал. Только Джейн Стюарт припомнила одну интересную деталь. Помните, что, услышав шум ссоры, горничная на какое-то время ушла и вернулась с другими слугами? Когда она в первый раз подошла к двери, хозяин и хозяйка разговаривали так тихо, что о том, что происходит за закрытой дверью, она поняла не по словам, а по интонациям. Когда я надавил на горничную, она вспомнила, что леди два раза произнесла имя Давид. Это крайне важно, поскольку может навести нас на причину ссоры. Если вы помните, полковника звали Джеймс.

В этом деле есть также обстоятельство, которое произвело огромное впечатление не только на слуг, но даже на полицейских. На лице полковника, судя по их описаниям, застыл непередаваемый, жуткий страх. Ужас исказил его черты до неузнаваемости. Кое-кому при виде этой гримасы стало плохо. Совершенно ясно, что перед смертью Баркли понимал, что ждет его, это и напугало его до такой степени. Само собой, полиция посчитала, что полковника в такое состояние мог привести вид жены, идущей на него с дубинкой, что полностью укладывалось в их версию. Не смутило их и то, что рана была на затылке – Баркли пытался увернуться от удара. От самой леди узнать пока ничего невозможно, потому что после пережитого она находится в состоянии беспамятства, вызванного нервной лихорадкой.

От полицейских я узнал, что мисс Моррисон, с которой, как вы помните, в тот вечер миссис Баркли ходила в церковь, не имеет ни малейшего представления о том, что могло вызвать плохое настроение у ее спутницы после того, как они расстались.

Собрав все эти факты, я, Ватсон, выкурил несколько трубок, пытаясь понять, какие из них действительно важны для дела, а какие случайны. Не вызывает сомнения, что самое необычное в этом деле – исчезновение дверного ключа. В комнате обыскали все, но ключа так и не нашли. Следовательно, его оттуда унесли. Но ни полковник, ни его жена сделать этого не могли, в этом нет сомнений. Значит, в комнату входил еще кто-то, и сделать он это мог только через стеклянную дверь. Мне кажется, что внимательный осмотр самой комнаты и газона может навести на след этой загадочной личности. Вы знаете мои методы, Ватсон. Я применил их все и сумел найти следы, но совсем не те, что ожидал. В комнате побывал посторонний, он пересек газон со стороны дороги. Я нашел пять отчетливых следов его ног: один на самой дороге, в том месте, где он вскарабкался на невысокую ограду, два на газоне и два едва заметных следа на крашеных ступенях лестницы, ведущей к стеклянной двери, через которую он вошел в комнату. Через газон он бежал, это было понятно по тому, что отпечатки носков были намного глубже отпечатков каблуков. Но меня поразил не этот человек, а его спутник.

– Спутник?

Холмс достал из кармана большой лист папиросной бумаги и бережно разложил его у себя на коленях.

– Как вы думаете, что это? – спросил он.

На бумаге были нарисованы следы лап какого-то небольшого животного. Были видны пять подушечек, следы от длинных когтей. Весь отпечаток был размером с десертную ложку.

– Собака? – предположил я.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы собака лазила по гардинам? Я обнаружил следы этого существа и там.

– Обезьяна?

– На следы обезьяны это совершенно не похоже.

– Так что же это?

– Это не собака, не кошка, не обезьяна, и вообще не ка кое-либо знакомое нам существо. Я попытался вычислить его рост. Вот следы, оставленные животным, когда оно стояло неподвижно. Видите, от передних лап до задних не меньше пятнадцати дюймов. Прибавьте длину шеи и головы, и мы получим существо чуть меньше двух футов в длину… Если у него есть хвост, немного больше. Но теперь посмотрите на другие измерения. Животное двигалось, и мы знаем длину его шага. Каждая лапа перемещается примерно на три дюйма. Это указывает на то, что у него длинное тело с очень короткими лапами. Существо это не позаботилось о том, чтобы оставить для нас образец шерсти, но, в целом, внешний вид его должен быть примерно таким, как я вам обрисовал. Не забудьте о том, что оно к тому же умеет лазать по гардинам и это хищник.

– Как вы это определили?

– Именно потому, что оно вскарабкалось на гардину. На окне висела клетка с канарейкой, и, похоже, животное хотело до нее добраться.

– Так что же это за зверь?

– Эх, если бы я это знал… Я считаю, что это, возможно, какое-то животное из семейства куньих, родственник ласки или горностая… Только больше, чем те, которые мне приходилось видеть.

– Но какое оно имеет отношение к убийству?

– Это мне также пока не ясно. Но, как видите, нам уже известно многое. Мы знаем, что некто стоял на дороге и наблюдал за ссорой четы Баркли… Шторы были подняты, и в комнате горел свет. Мы определили, что неизвестный пересек газон, в сопровождении этого странного животного вошел в комнату, после чего либо ударил полковника, либо, что также вполне вероятно, полковник, увидев его, от страха упал и угодил затылком на угол каминной решетки. Наконец, нам известно и то, что незваный гость, уходя, зачем-то прихватил с собой ключ.

– Ваши наблюдения, похоже, только запутали дело, – сказал я.

– Полностью с вами согласен. Они показали, что здесь не все так просто, как предполагалось изначально. Я все тщательно взвесил и пришел к выводу, что за дело это нужно браться с другой стороны. Но, правда, Ватсон, я вас задерживаю, а все это можно будет рассказать и завтра по дороге в Олдершот.

– Нет уж, теперь я хочу дослушать все до конца.

– Мы точно знаем, что в полвосьмого, уходя из дому, миссис Баркли рассталась с мужем совершенно спокойно. По-моему, я уже упоминал, что она никогда не питала к нему особенно нежных чувств, но кучер слышал, что с полковником она разговаривала дружелюбно, они явно не были в ссоре. К тому же нам доподлинно известно, что сразу после возвращения леди направилась в ту комнату, где у нее было меньше всего шансов встретиться с супругом, попросила принести чаю, как сделала бы любая взволнованная женщина на ее месте, и, когда муж все же появился, накинулась на него с обвинениями. Из этого следует вывод, что между семью тридцатью и девятью произошло нечто такое, что полностью изменило ее отношение к нему. Однако все эти полтора часа рядом с ней находилась мисс Моррисон, следовательно, ей что-то известно, хоть она и утверждает обратное.

Вначале я предположил, что между этой юной леди и старым полковником могла быть связь романтического толка, о которой она призналась его жене. Это объяснило бы, почему миссис Баркли вернулась домой в таком настроении и почему мисс Моррисон утверждает, что ей ничего неизвестно. Да и с теми обрывками разговора за закрытой дверью, о которых мы знаем, это по большому счету не идет вразрез. Против этого говорит лишь тот факт, что упоминался некий Давид, да и о пылкой любви полковника к своей жене не следует забывать, не говоря уже о внезапном вторжении незнакомца, которое, разумеется, могло к тому, что там происходило, не иметь ровным счетом никакого отношения. Определиться было нелегко, но все же я больше был склонен думать, что между полковником и мисс Моррисон ничего не было, хотя все больше и больше убеждался в том, что девушка знает причину ссоры между миссис Баркли и ее мужем. Разумеется, я нанес визит мисс Моррисон и объяснил ей, почему я уверен, что ей что-то известно, добавив, что, если она будет упорствовать, ее подруга миссис Баркли окажется на скамье подсудимых по обвинению в убийстве.

Мисс Моррисон – миниатюрное неземное создание с робким взглядом и светлыми волосами, но в проницательности и здравом уме ей не откажешь. Выслушав меня, она на какое-то время задумалась, потом решительно повернулась ко мне и начала говорить. Сейчас я вам вкратце перескажу ее рассказ.

– Я обещала подруге ничего не рассказывать. Слово есть слово, – сказала мисс Моррисон. – Но раз уж ей грозит такое страшное обвинение, а сама она, бедняжка, пока защитить себя не может, думаю, что я имею право нарушить обещание. Я расскажу вам, что случилось в понедельник вечером.

Примерно без пятнадцати девять мы возвращались из церкви на Уотт-стрит. По пути нам нужно было пройти по Хадсон-стрит. Это очень темная и безлюдная улица, там есть всего один фонарь на левой стороне. Когда мы к нему подошли, я заметила, что нам навстречу идет мужчина. Он был сгорблен, мне показалось, что на одном плече у него висит какой-то ящик. Вообще он был похож на калеку, потому что голова у него была опущена очень низко, а ноги согнуты в коленях. Встретились мы с ним прямо под фонарем. Подняв голову, чтобы посмотреть на нас, он замер и страшным голосом воскликнул: «Господи, да это же Нэнси!» Миссис Баркли смертельно побледнела и непременно упала бы, если бы это ужасное существо не подхватило ее. Я хотела позвать полицию, но, к моему удивлению, она заговорила с этим человеком.

«Все эти тридцать лет я была уверена, что ты умер, Генри», – произнесла она дрожащим голосом. – «Так оно и есть», – сказал он так, что мне стало жутко. У него было очень темное страшное лицо, сморщенное, как сухое яблоко, а глаза горели так, что я не забуду их до конца жизни. Волосы и бакенбарды у него были седые.

«Дорогая, отойдите немного, пожалуйста, – сказала мне миссис Баркли. – Я хочу поговорить с этим человеком. Бояться нечего».

Она старалась казаться бодрой, но по-прежнему была бледна как мел, и губы у нее дрожали так, что говорила она с трудом.

Я отошла, как она просила. Они несколько минут разговаривали, потом миссис Баркли направилась ко мне, а калека остался стоять под фонарем. Он размахивал кулаками так, словно обезумел от ярости.

Всю дорогу миссис Баркли молчала, лишь когда мы остановились у моей двери, взяла меня за руку и попросила дать слово, что я никому не расскажу о том, что произошло. «Это мой старый знакомый, которого я считала давно погибшим», – сказала она. Когда я пообещала хранить молчание, она поцеловала меня, мы попрощались, и больше я ее не видела. Я рассказала вам всю правду. От полиции я скрыла это только потому, что не понимала, какая опасность грозит бедной миссис Баркли. Я знаю, что ей же будет лучше, если все станет известно.

Вот рассказ мисс Моррисон, Ватсон, и для меня, как вы понимаете, это был луч света в кромешной темноте. Все, что раньше казалось бессвязным, тут же встало на свои места, я уже начал смутно представлять себе последовательность событий. Понятно, что теперь мне необходимо было найти человека, встреча с которым так потрясла миссис Баркли. Если он все еще находился в Олдершоте, сделать это было несложно. В городе живет не так много людей, поэтому калека наверняка привлек бы к себе внимание. На его поиски ушел день. Вечером (тем же вечером, Ватсон) я нашел его. Человека этого зовут Генри Вуд, он снимает комнату в доме на той самой улице, где его повстречали леди. Живет он там всего пять дней. Под видом сотрудника регистратуры я мило пошептался с его квартирной хозяйкой. Выяснилось, что Вуд – фокусник и артист. Вечерами он ходит по солдатским кабачкам и дает небольшие представления. В ящике он носит с собой какое-то существо, которого моя новая знакомая, похоже, жутко боится, потому что никогда такого животного не видела. Это все, что смогла рассказать квартирная хозяйка. Еще она добавила, что не может понять, как такой кривой человек вообще может жить, что иногда он разговаривает на каком-то непонятном языке и что последние две ночи он стонет и плачет у себя в комнате. Деньги у него есть, но, расплачиваясь за жилье, он, похоже, подсунул ей фальшивый флорин[87]. Она показала его мне, Ватсон, и это оказалась индийская рупия.

Итак, мой дорогой друг, теперь вы знаете, как обстоят дела и почему мне нужна ваша помощь. Совершенно ясно, что когда дамы ушли, он последовал за ними на расстоянии, увидел через открытые окна ссору между мужем и женой, бросился к дому, а животное, которое он носит в ящике, убежало. В этом сомнений нет. Вуд – единственное существо в этом мире, которое может рассказать, что же произошло в той комнате.

– И вы хотите его об этом расспросить?

– Совершенно верно… но в присутствии свидетеля.

– И эта роль предоставляется мне.

– Конечно, если вы не против. Если Вуд все объяснит – прекрасно, если откажется – нам не останется ничего другого, кроме как потребовать, чтобы его задержали.

– Но почему вы уверены, что он все еще будет в городе, когда мы приедем?

– Будьте спокойны, об этом я позаботился. За ним наблюдает один из моих гаврошей с Бейкер-стрит. Он вцепится в Вуда, как клещ, и будет следовать за ним повсюду. Завтра на Хадсон-стрит мы с ним встретимся, Ватсон. Сейчас же я сам стану настоящим преступником, если задержу вас еще хоть на минуту.


В город, в котором разыгралась эта трагедия, мы прибыли в полдень, и Холмс сразу повел меня на Хадсон-стрит. Несмотря на то что мой друг старался казаться невозмутимым, я прекрасно видел, как он волнуется. Меня самого била мелкая дрожь от того наполовину охотничьего, наполовину интеллектуального азарта, который непременно охватывал меня, когда я участвовал в его расследованиях.

– Вот эта улица, – сказал Холмс, когда мы свернули в недлинный проезд, зажатый между двумя рядами простых кирпичных двухэтажных домов. – А вот и Симпсон.

– Он дома, мистер Холмс! – закричал маленький соглядатай, подбегая к нам.

– Молодец, Симпсон! – сказал Холмс и потрепал его по голове. – Идемте, Ватсон. Вот этот дом.

Он передал свою визитную карточку вместе с просьбой сообщить, что мы пришли по важному делу. Не прошло и минуты, как мы оказались лицом к лицу с человеком, которого хотели видеть. Несмотря на теплую погоду в маленькой комнате горел камин, поэтому здесь было жарко как в печке. Человек, скрючившийся на стуле рядом с огнем, сидел в такой неестественной позе, что сразу стало понятно – перед нами калека. Но лицо, которое обратилось к нам, хоть и было изможденным и очень смуглым, еще сохраняло следы былой необыкновенной красоты. Он подозрительно покосился на нас, блеснув желтушными глазами, и молча указал в сторону двух стоящих у стены стульев.

– Мистер Генри Вуд из Индии, если не ошибаюсь, – любезно произнес Холмс. – Я к вам по делу о смерти полковника Баркли.

– С чего вы взяли, что я имею к этому отношение?

– Как раз в этом я и хотел бы разобраться. Понимаете ли, если все не выяснить, миссис Баркли, ваша старая знакомая, скорее всего будет осуждена за убийство.

Мужчина неожиданно резко вздрогнул.

– Я не знаю, кто вы такие, – вскричал он, – и откуда вам обо всем известно, но можете ли вы поклясться, что это правда?!

– Полиция лишь ждет, когда миссис Баркли придет в себя, чтобы арестовать ее.

– Боже мой! Так вы из полиции?

– Не т.

– Тогда какое вам до этого дело?

– Никто не должен оставаться в стороне, когда вершится правосудие.

– Поверьте моему слову, она невиновна.

– Значит, виновны вы?

– Не т.

– Кто тогда убил полковника Джеймса Баркли?

– Само Провидение покарало его. Только знайте, что если бы это я вышиб ему мозги, что я и собирался сделать, то он только получил бы по заслугам. Если бы он от страха не потерял сознание, его кровь скорее всего была бы на моих руках. Вы хотите, чтобы я рассказал вам все. Что ж, почему бы и нет, мне стыдиться нечего.

Вот как все было, сэр. Сейчас спина у меня кривая, как у верблюда, и все ребра стоят наперекосяк, но когда-то Генри Вуд был первым красавцем сто семнадцатого пехотного батальона. Мы тогда были в Индии, стояли лагерем у городка, который назовем Бхурти. Этот Баркли, который умер на днях, был сержантом, как и я, и первой красавицей нашего полка, да что там полка, самой красивой девушкой, которая когда-либо жила на этой земле, была Нэнси Дэвой, дочь сержанта-знаменщика. Ее любили двое мужчин, она любила одного. Сейчас вы только посмеетесь, глядя на это несчастное существо, скрюченное у огня, когда я скажу вам, что полюбила она меня, полюбила за красоту.

Но хоть сердце Нэнси и принадлежало мне, отец ее настаивал, чтобы она вышла замуж за Баркли. Я слыл бесшабашным, отчаянным парнем, он же имел образование, и его должны были произвести в офицеры. Но девушка была верна мне и все уже шло к тому, что она станет моей, но в это время началось восстание сипаев и вся страна превратилась в настоящий ад.

Нас окружили. Наш полк, половина артиллерийской батареи, группа сикхов, множество гражданских и женщин засели в Бхурти. Вокруг нас было десять тысяч повстанцев, и каждый из них готов был перерезать глотки нам всем. На вторую неделю осады у нас стала заканчиваться вода, и возник вопрос, сможем ли мы связаться с колонной генерала Нила, которая продвигалась на север. Это был наш единственный шанс на спасение, поскольку надежды пробиться через окружение у нас не было, мы не могли бросить женщин и детей. Я вызвался прорваться через кольцо и сообщить генералу Нилу о нашем положении. Мое предложение приняли. Я обсудил план операции с сержантом Баркли, который знал те места лучше других. Он показал мне, как пробраться через фронт повстанцев. В тот же день ровно в десять часов я отправился в путь. От меня зависело спасение тысяч жизней, но только об одной из них я думал, когда спускался той ночью по городской стене.

Мой путь лежал вдоль русла пересохшей реки, мы надеялись, что там сторожевые отряды врага меня не заметят. Но, миновав первый же поворот, я натолкнулся на шестерых вооруженных людей, которые сидели в засаде, поджидая меня. Меня оглушили и связали по рукам и ногам. Удар был страшной силы. Но больше всего у меня болело сердце, потому что, когда я пришел в себя и прислушался к разговору повстанцев, моих познаний в их языке хватило на то, чтобы понять, что мой друг, тот самый, который указал мне дорогу, предал меня, передав врагам через своего слугу-индуса информацию о том, где я должен был проходить.

Что ж, долго об этом говорить я не буду. Вы уже поняли, на что был способен Джеймс Баркли. На следующий день Нил освободил Бхурти, но повстанцы, отступая, взяли меня с собой и прошло много лет, прежде чем я снова увидел лицо белого человека. Меня пытали, я бежал, меня поймали и снова пытали. Вы видите, до какого состояния меня довели. Я был в руках сипаев, которые бежали в Непал. Они добрались до Даржилинга[88], но там местные горцы перебили остатки частей повстанцев и взяли меня с собой. Я стал их рабом. Через какое-то время мне наконец удалось бежать, но вместо того, чтобы идти на север, мне пришлось углубиться на юг. Там я попал к афганцам. С ними я скитался много лет, пока наконец не вернулся в Пенджаб, где я жил среди туземцев и зарабатывал себе на жизнь, показывая разные фокусы, которым научился за эти годы. Какой смысл был мне, немощному калеке, возвращаться в Англию или обращаться к старым друзьям? Даже жажда мести не могла заставить меня сделать это. Пусть лучше Нэнси и все мои товарищи считают, что Генри Вуд погиб с прямой спиной, чем видят меня живым, но кривым, как обезьяна. Они были уверены, что я умер, и оживать я не хотел. До меня дошли слухи, что Баркли женился на Нэнси и что карьера его быстро пошла в гору, но даже это не вынудило меня заговорить.

Но… когда стареешь, тебя начинает тянуть домой. Многие годы я мечтал об английских зеленых полях и живых изгородях. Наконец я решил, что должен увидеть их снова, прежде чем лягу в могилу. Денег, которые я накопил, вполне хватило на поездку. Я решил поселиться именно в этом городе, потому что здесь много солдат, а я знаю, что они любят и как их можно развлечь, чтобы заработать себе на хлеб.

– Ваш рассказ необычайно интересен, – сказал Шерлок Холмс. – О том, как вы встретились с миссис Баркли и узнали друг друга, я уже знаю. В тот вечер вы последовали за ней и наблюдали через окно за ее ссорой с мужем. Безусловно, речь шла о вас. Потом вас переполнили чувства, вы побежали к дому через газон и ворвались в дом.

– Так и было, сэр. При виде меня лицо Баркли жутко перекосилось, он упал и ударился головой о каминную решетку. Да только умер он еще до того, как упал. Я видел смерть на его лице так же, как вижу сейчас вон ту надпись на камине. Мое по явление для этого предателя был страшнее, чем пуля в сердце.

– А потом?

– Потом Нэнси потеряла сознание, я взял у нее из рук ключ, чтобы открыть дверь и позвать на помощь. Но в ту секунду мне показалось, что будет лучше оставить все как есть и убраться оттуда подобру-поздорову, потому что все выглядело так, будто это я приложил Баркли, и если меня схватят, моя тайна раскроется. Я так спешил, что сунул ключ в карман, и, пока ловил Тедди, который залез на гардину, потерял свою дубинку. Но я его быстро поймал, посадил в ящик и рванул оттуда что было духу.

– Тедди это кто?

Калека нагнулся и снял крышку с ящика, стоявшего в углу.

В тот же миг из него выскользнул красивый красновато-коричневый зверек, худой и юркий. У него были лапы горностая, вытянутый тонкий нос и симпатичные красные глазки.

– Это мангуст! – вскрикнул я.

– Да, одни называют их мангустами, другие ихневмонами, – сказал Генри Вуд. – Но я их зову змееловами. Тедди так быстро справляется с коброй, глазом моргнуть не успеешь. У меня есть одна без ядовитых зубов. Когда мы выступаем в кабачках, Тедди ловит ее каждый вечер на потеху публике. Еще чем-нибудь я могу помочь вам, сэр?

– Что ж, возможно, нам придется еще раз обратиться к вам, если у миссис Баркли возникнут какие-либо действительно серьезные затруднения.

– Если такое произойдет, мне, конечно же, придется открыться.

– В противном случае, я думаю, нет смысла ворошить прошлое покойного, каким бы гнусным оно ни было. Возможно, вас утешит то, что последние тридцать лет он горько сожалел о своем поступке. Ага, вон по другой стороне улицы идет майор Мерфи. Прощайте, Вуд. Я хочу поинтересоваться, узнали ли они что-нибудь новое со вчерашнего дня.

Мы успели догнать майора, когда он еще не дошел до поворота.

– А, Холмс! – воскликнул он. – Вы уже слышали, что все это дело оказалось пшиком?

– Как так?

– Экспертиза установила, что причиной смерти стало кровоизлияние в мозг. Все очень просто.

– В самом деле, поразительно просто, – улыбнулся Холмс. – Пойдемте, Ватсон, похоже, мы в Олдершоте больше не нужны.


– Мне вот что непонятно, – сказал я Холмсу, когда мы подходили к вокзалу. – Если мужа зовут Джеймс, а Вуда – Генри, кто такой Давид?

– Знаете, Ватсон, если бы я был тем идеальным логиком, которым вы так любите изображать меня в своих рассказах, уже по одному этому слову я мог бы восстановить всю картину. Это имя было произнесено в качестве упрека.

– Упрека?

– Да. Царю Давиду тоже случалось сбиваться с пути истинного, и однажды он свернул на ту же дорогу, что и сержант Джеймс Баркли. Помните историю про Урию и Вирсавию? Боюсь, мое знание Библии оставляет желать лучшего, но, если мне не изменяет память, вы можете прочитать об этом в первой или второй книге Царств[89].

Дело восьмое Постоянный пациент

Просматривая свои беспорядочные записки, с помощью которых я пытаюсь проиллюстрировать некоторые необычные особенности мышления моего друга Шерлока Холмса, я натолкнулся на одну сложность. Оказалось, что выбрать подходящий пример, который полностью соответствовал бы моим целям, не так-то просто. Скажем, я выуживаю из своих архивов дело, в котором аналитические способности Холмса достигают прямо-таки заоблачных высот, а сам он демонстрирует поистине виртуозное владение своими знаменитыми методами, но оказывается, что обстоятельства этого дела настолько неинтересны или незначительны, что я считаю себя не вправе утомлять ими читателей. Или наоборот, часто случалось и такое, что моему другу приходилось заниматься расследованием дел самого драматического, а порой и скандального характера, но на поиски истины он тратил сил меньше, чем мне, как его биографу, хотелось бы. Небольшое приключение, которое я озаглавил «Этюд в багровых тонах» и чуть более поздний рассказ об исчезновении «Глории Скотт» могут служить примерами этих Сциллы и Харибды, которые извечно угрожают историку. Быть может, в деле, о котором я хочу рассказать сейчас, роль моего друга не столь существенна, но обстоятельства этого происшествия настолько примечательны, что я просто не могу заставить себя исключить его из своих записок.

Дело было в октябре. День выдался душный и дождливый. Шторы в нашей комнате были задернуты, но не наглухо. Холмс лежал на диване, уже в сотый раз перечитывая письмо, которое пришло на его имя с утренней почтой. О себе могу сказать, что служба в Индии приучила меня переносить жару лучше, чем холод, поэтому девяносто градусов[90] на термометре не были для меня помехой. Но газета была неинтересной, сессия парламента закрылась, все разъехались из города, и мысли мои поневоле устремились к лесам Нью-Фореста[91] и галечным южным пляжам. Истощившийся банковский счет заставил меня отложить отдых, а Холмса ни деревенская пастораль, ни море не трогали совершенно. Настоящее удовольствие ему доставляло лежать на диване в самом сердце пятимиллионного города, ощущая всеми фибрами каждый шорох, слух или подозрение о том, что где-то произошло преступление. Восхищение чудесами природы никогда не было свойственно Холмсу. Он менял обстановку лишь тогда, когда переставал думать о каком-нибудь орудующем в городе преступнике, чтобы заняться выслеживанием его деревенского собрата.

Поняв, что Холмс слишком занят своими мыслями, чтобы разговаривать, я отбросил скучную газету и погрузился в раздумья.

– Вы правы, Ватсон, – неожиданно сказал мой друг. – Это действительно нелепый способ решать споры.

– Не то слово! – воскликнул я и вдруг сообразил, что его слова полностью совпали с тем, о чем я в ту секунду думал. Я выпрямил спину и в полнейшем недоумении уставился на своего друга. – Что это, Холмс? – растерянно пролепетал я. – Это просто мистика какая-то.

Мое удивление его рассмешило.

– Помните, – сказал он, – я недавно читал вам отрывок из одного рассказа Эдгара По, в котором наблюдательный человек следил за мыслями своего друга[92]. Вы тогда сказали, что это выдумки автора и на самом деле такое невозможно. Когда я заметил, что сам постоянно проделываю нечто подобное, вы мне не поверили.

– Нет, что вы!

– Ну, может быть, вы об этом и не сказали вслух, дорогой Ватсон, но весьма красноречиво повели бровями. Так что, когда я увидел, что вы отложили газету и задумались, у меня появилась прекрасная возможность проследить за ходом ваших мыслей и в конечном итоге вторгнуться в них, чтобы доказать, что мои выводы верны.

Однако меня его объяснение не удовлетворило.

– В том рассказе, что вы мне читали, – сказал я, – человек, делавший выводы, основывал их на действиях того, за кем он наблюдал. Если я правильно помню, он спотыкался о камни, смотрел на звезды и так далее. Но я-то сидел в кресле неподвижно. Чем я мог выдать свои мысли?

– Вы несправедливы к себе. Черты лица для того и даны человеку, чтобы с их помощью выражать душевные переживания и чувства. Ваши служат вам безотказно.

– То есть вы хотите сказать, что смогли проследить за ходом моих мыслей по моему лицу?

– По лицу и особенно по глазам. Вы можете вспомнить, с чего началась ваша задумчивость?

– Н-нет, вряд ли.

– Тогда я вам расскажу. Бросив на пол газету (это движение, кстати, и привлекло мое внимание к вам), вы полминуты просидели с отсутствующим видом. Потом взгляд ваш сфокусировался на фотографии генерала Гордона[93], которую вы недавно вставили в рамку, и я понял, что эшелон ваших мыслей тронулся в путь. Однако довольно скоро помыслы ваши устремились в другом направлении. Вы посмотрели на портрет Генри Уорда Бичера[94], который стоит без рамки на книжном шкафу, потом перевели взгляд на стену, и ваша мысль сразу же стала понятна. Вы подумали, что если портрет вставить в рамку, он как раз займет вон то пустое место, да и прекрасно будет гармонировать с портретом Гордона.

– Удивительно точно! – искренне удивился я.

– Пока что все было настолько очевидно, что мне просто трудно было ошибиться. Но после этого ваши мысли снова устремились к Бичеру, вы стали внимательно всматриваться в изображенное на картине лицо. Потом перестали щуриться, но продолжали смотреть в ту же точку. Значит, вспоминали жизнь Бичера. Мне было понятно, что, думая о нем, вы не могли не вспомнить о его деятельности на стороне северян во время Гражданской войны[95], ведь я помню, как страстно вы возмущались из-за того, как к нему отнеслись некоторые наши наиболее горячие соотечественники. Вас тогда это так задело, что сейчас вы просто не могли, думая о Бичере, об этом не вспомнить. Когда вы отвели глаза от портрета, я решил, что, скорее всего, вы начали думать о Гражданской войне, а увидев сверкнувшие глаза и плотно сжатые губы и кулаки, я почти перестал сомневаться, что вы вспомнили о мужестве и героизме, которые проявили обе стороны в этой отчаянной борьбе. Но потом на лицо ваше опять наползли тучи, вы тряхнули головой. Ваши мысли переключились на ужасы войны, страх, горе и бесцельно погубленные жизни. Рука ваша непроизвольно потянулась к старой ране, а на губах у вас промелькнула горькая усмешка. Это и подсказало мне, что в голову вам пришла мысль о том, как нелепо решать международные вопросы таким способом. В эту секунду я согласился с вами, что это удивительно бестолковый способ, и рад был увидеть, что все мои выводы оказались верными.

– Абсолютно верными! – воскликнул я. – Но сейчас, когда вы все объяснили, признаюсь, я поражен не меньше.

– Это было совсем не трудно, мой дорогой Ватсон, уверяю вас. Я бы и не стал привлекать к этому ваше внимание, если бы не так давно вы не усомнились в том, что это возможно. Однако к вечеру стало свежо. Вы не хотите прогуляться по Лондону?

Мне уже надоело сидеть в нашей маленькой гостиной, поэтому я с радостью принял его предложение. Три часа мы бродили по городу, наблюдая за кипящей жизнью Флит-стрит и Стрэнда. Холмс как всегда удивлял меня своим умением подмечать мельчайшие детали и тут же делать на их основании умозаключения. Было уже десять часов, когда мы вернулись на Бейкер-стрит. У нашего дома стоял экипаж.

– Хм! Карета врача… пожалуй, терапевта, – сказал Холмс. – Практикует не так давно, но пациентов много. Надеюсь, к нам он заехал по делу. Хорошо, что мы вернулись!

Я был достаточно хорошо знаком с методами Холмса, чтобы понять ход его мыслей и увидеть, что разнообразные медицинские инструменты в плетеной корзинке, висящей внутри освещенного салона, а также их состояние подсказали ему характер занятий нашего посетителя. О том, что гость пожаловал именно к нам, говорил свет в нашем окне. Я проследовал за Холмсом в наше убежище, гадая, что могло привести сюда моего собрата-медика в столь поздний час.

Когда мы вошли, со стула у камина поднялся бледный остролицый мужчина с бакенбардами песочного цвета. Вряд ли ему было больше тридцати трех – тридцати четырех лет, но по изможденному лицу и нездоровому цвету кожи можно было догадаться, что жизнь его не балует и он постарел раньше времени. Держался он робко и нервно, как человек легкоранимый; худая, совершенно белая рука, которую он, вставая, положил на каминную полку, могла бы принадлежать скорее художнику, чем врачу. Одет он был скромно и строго: черный сюртук, темные брюки, неброский галстук.

– Добрый вечер, доктор, – радушно поздоровался Холмс. – Рад, что вам пришлось ждать всего несколько минут.

– Вы разговаривали с моим кучером?

– Нет, мне об этом рассказала свеча на столике. Прошу вас, садитесь. Чем могу быть полезен?

– Я доктор Перси Тревельян, – сказал наш гость. – Живу на Брук-стрит в доме номер четыреста три.

– Не вы ли автор монографии о трудно диагностируемых нервных расстройствах? – спросил я.

Когда Тревельян услышал, что я знаком с его работами, бледные щеки его порозовели от удовольствия.

– Мне так редко приходится встречаться с людьми, которые знают о моей монографии, что я уже начал думать, что зря потратил время на ее составление, – сказал он. – Мой издатель уверяет, что она почти не продается. Очевидно, вы тоже врач?

– Отставной военный хирург.

– Знаете, нервные болезни – мой конек. Я был бы несказанно рад, если бы мог заниматься исключительно этой темой, но приходится довольствоваться тем, что есть. Однако это не имеет отношения к моему визиту, мистер Шерлок Холмс. Я прекрасно понимаю, как дорого для вас время. Дело в том, что у меня дома, на Брук-стрит, творится что-то странное. А сегодня вечером произошло такое, что я понял: больше я этого не вынесу. Мне очень нужны ваши совет и помощь.

Шерлок Холмс уселся в кресло и закурил трубку.

– Не сомневайтесь, что получите и то, и другое, – сказал он. – Прошу вас, расскажите мне как можно более подробно о том, что вас беспокоит.

– Ну, тут есть и такие мелочи, о которых мне даже как-то стыдно упоминать, – сказал доктор Тревельян. – Но все это настолько непостижимо, а недавний поворот событий меня так потряс, что я решил рассказать вам все, чтобы вы посоветовали мне, что делать.

Начать мне придется с рассказа о своей учебе. Я закончил Лондонский университет, и, надеюсь, вы не подумаете, что я решил покрасоваться перед вами, если я скажу, что мои профессора считали меня весьма перспективным студентом. Закончив университет, я продолжил свои исследования, работая на небольшой должности в клинике при Королевском колледже. Должен сказать, что мне повезло, мои исследования в области каталепсии вызвали определенный интерес, в результате чего я удостоился премии Брюса Пинкертона и медали за свою монографию о нервных расстройствах, только что упомянутую вашим другом. Не будет преувеличением, если я скажу, что в то время все прочили мне блестящую карьеру.

Но на моем пути лежало одно большое препятствие. Вы, конечно, понимаете, что человек, который хочет добиться славы и всеобщего признания, первым делом должен обосноваться на одной из улочек района Кавендиш-сквер, что влечет за собой немалые расходы на жилье и обустройство квартиры. Помимо этого нужно быть готовым к тому, что тебе самому придется оплачивать все свои нужды в течение нескольких лет, да к тому же еще и держать приличный экипаж и лошадь. Мне все это было не по карману, и я мог только надеяться, что лет эдак через десять накоплю достаточно денег, чтобы иметь возможность принимать больных на дому. Однако неожиданный счастливый случай открыл передо мной новые горизонты.

Началось все с того, что однажды утром ко мне явился джентльмен по фамилии Блессингтон. Я видел его первый раз в жизни, но он с порога заговорил о деле.

«Вы тот самый Перси Тревельян, знаменитый ученый, отхвативший недавно неплохую премию?» – вместо приветствия спросил он.

Я ничего не сказал, только кивнул.

«Прошу вас, отвечайте на мои вопросы честно, потому что это в ваших интересах, – заявил Блессингтон. – Вы же человек успешный, значит, умный. А как насчет такта?»

Такой прямой вопрос меня даже немного рассмешил.

«Думаю, с этим у меня все в порядке», – улыбнулся я. – «А дурные привычки? Может выпить любите, а?» – «Ну, знаете, сэр!» – вспылил я. – «Да, да! Простите, но я должен был спросить. Почему же при всех этих качествах у вас нет практики?»

Я пожал плечами.

«Все ясно! – сказал он со свойственной ему прямотой. – Старая история! В голове у вас больше, чем в карманах, да? А если я предложу вам переехать на Брук-стрит, что вы скажете?»

Я так удивился, что не мог произнести ни слова.

«Да нет, это я о себе пекусь, не о вас! – воскликнул Блессингтон. – Буду говорить прямо. Если мое предложение вас устроит, я буду очень рад. Дело в том, что у меня есть несколько тысяч, которые я хотел бы вложить в дело. Я решил инвестировать их в вас». – «Это как?» – чуть не задохнулся я. – «А что, это то же самое, что и любое другое вложение капитала, только безопаснее». – «И что я должен буду делать?» – «А вот слушайте. Я снимаю дом, обставляю его, плачу горничным, в общем, решаю все деловые вопросы. Вам же придется просто просиживать кресло в кабинете. Я буду выделять вам деньги на жизнь, все как положено. Вы же отдаете мне три четверти доходов, а одну четверть оставляете себе».

Вот такое странное предложение, мистер Холмс, сделал мне этот Блессингтон. Не стану утомлять вас рассказом о том, как мы все подсчитывали и торговались. Все это кончилось тем, что как раз на Благовещение я переехал в свой новый дом и приступил к работе. Все было так, как мы договорились. Блессингтон жил в этом доме на правах постоянного пациента. Похоже, у него было слабое сердце и он нуждался в медицинском наблюдении. Две лучшие комнаты на втором этаже Блессингтон отвел себе под гостиную и спальню. Он вел довольно необычный образ жизни, ни с кем не встречался и почти не выходил из дому. Распорядка дня он не придерживался, лишь одно правило соблюдал неукоснительно: каждый вечер в одно и то же время непременно заходил ко мне в кабинет, проверял мой журнал, отсчитывал пять шиллингов и три пенса от каждой заработанной мною гинеи, остальное уносил в свою комнату и запирал там в сейф.

Я уверен, что ему не пришлось жалеть о своем решении. С самого начала дела у меня пошли как нельзя лучше. Несколько удачных случаев и репутация, которую я завоевал в клинике, стремительно сделали мое имя достаточно известным, так что за последние годы Блессингтон благодаря мне стал богатым человеком.

Вот и все, что я хотел рассказать вам, мистер Холмс, о своем прошлом и об отношениях с мистером Блессингтоном. Мне остается только поведать вам о том, что заставило меня сегодня приехать сюда к вам.

Несколько недель назад мистер Блессингтон зашел ко мне, я бы сказал, в весьма возбужденном состоянии. Он принялся рассказывать о том, что в Вест-Энде[96] обворовали какую-то квартиру и поэтому нам срочно надо укрепить окна и двери. Я, помню, очень удивился, почему это его вообще так взволновало. Потом целую неделю после этого Блессингтон места себе не находил, то и дело выглядывал в окно и даже перестал как обычно выходить перед ужином на прогулку. Я наблюдал за его поведением, и мне стало очевидно, что он смертельно боится кого-то или чего-то. Когда я его об этом спрашивал, Блессингтон так обижался, что мне приходилось переводить разговор на другие темы. Постепенно страх его, похоже, начал уменьшаться, он вспомнил свои старые привычки. Но потом произошло одно событие, которое повергло его в такое подавленное состояние, что на него просто жалко было смотреть. В этом состоянии Блессингтон находится до сих пор.

Вот что случилось. Два дня назад я получил письмо без подписи и без адреса. Сейчас я вам его прочитаю.

«Русский дворянин, живущий в настоящее время в Англии, – говорится в нем, – был бы весьма признателен, если бы доктор Перси Тревельян согласился оказать ему медицинскую помощь. Дело в том, что уже несколько лет он страдает от каталептических припадков, а доктор Тревельян, как известно, крупный специалист по этому недугу. Он намеревается зайти завтра вечером, в четверть седьмого, к доктору Тревельяну, если доктор Тревельян найдет для себя удобным быть в это время дома».

Знаете, меня очень заинтересовало это письмо. Дело в том, что самая большая трудность в изучении каталепсии – это то, что болезнь эта встречается крайне редко. Поэтому, естественно, я был у себя в кабинете, когда ровно в назначенное время ко мне провели пациента.

Это был пожилой мужчина, худой, серьезный… в общем, типичный русский дворянин. Гораздо большее впечатление на меня произвел его спутник: высокий молодой человек, на удивление красивый, смуглый, с мужественным лицом и прекрасно развитой грудной клеткой и мускулатурой, настоящий Геркулес. Когда они входили, он держал старика под руку, потом бережно усадил его на стул. Такая заботливость совершенно не сочеталась с его внешностью.

«Прошу прощения за то, что мы отрываем вас от дел, доктор, – обратился он ко мне на хорошем английском. – Это мой отец, его здоровье для меня очень важно».

Меня тронула подобная сыновья забота о родителе.

«Может быть, вы хотите присутствовать при осмотре?» – спросил я. – «Ни в коем случае, – почему-то испугался молодой человек. – Не могу передать, как больно мне смотреть на отца. Если на моих глазах у него случится один из этих ужасных припадков, я этого просто не вынесу. У меня у самого нервная система очень чувствительная. С вашего позволения, пока вы будете обследовать отца, я подожду в приемной».

Конечно же, я согласился, и он вышел. После этого мы стали беседовать с пациентом о его болезни, я все подробно записывал. Умом он, надо сказать, не блистал, отвечал на мои вопросы односложно и часто невпопад. Я решил, что он просто плохо владеет английским языком. Неожиданно, когда я, делая очередную запись в своем журнале, задал ему какой-то вопрос, он вовсе перестал отвечать. Я поднял глаза и с ужасом увидел, что мой пациент сидит на стуле совершенно прямо и смотрит на меня застывшими пустыми глазами. Это явно был припадок загадочного недуга.

Как я уже говорил, первое, что я ощутил, это страх. Страх и жалость. Но потом, не скрою, я обрадовался. Как врач, разумеется. Я измерил пульс и температуру пациента, пощупал мышцы, проверил рефлексы. Все показатели были в норме, как я и ожидал. В подобных случаях я добивался хороших результатов путем ингаляции нитрита амила. Мне, похоже, подвернулся удобный случай лишний раз убедиться в действенности этого метода. Бутылочка была внизу, в моей лаборатории, поэтому, оставив пациента сидеть на стуле, я поспешил вниз. Нашел я ее не сразу… скажем, минут через пять, но потом поднялся в кабинет. Представьте себе мое удивление, когда я увидел, что там уже никого нет. Пациент ушел.

Мой мальчик-слуга работает у меня недавно и к тому же не очень-то расторопен. Он ждет внизу и поднимается наверх в мой кабинет, чтобы проводить пациента, когда я звоню в колокольчик. Слуга ничего не слышал, поэтому все это осталось для меня полной загадкой. Вскоре с прогулки вернулся мистер Блессингтон. Я ничего не стал ему рассказывать, потому что, сказать по правде, в последнее время вообще стараюсь общаться с ним как можно реже.

Я уж и не думал, что когда-нибудь снова увижу этого странного русского с его сыном, поэтому сильно удивился, когда сегодня в то же самое время они опять явились ко мне.

«Боюсь, мне нужно извиниться за то, что вчера я так неожиданно вас покинул», – начал оправдываться мой пациент. – «Признаюсь, меня это очень удивило», – сказал я. – «Понимаете ли, – начал объяснять он, – я, когда прихожу в себя после приступов, почти ничего не помню о том, что было до этого. В голове у меня как будто туман стоит. Вчера я очнулся в какой-то, как мне показалось, странной комнате, вас рядом не было, и я, все еще находясь в тумане, вышел на улицу». – «А я, – вставил его сын, – увидел, что отец спускается к выходу, и, естественно, подумал, что консультация закончена. Только когда мы уже подходили к дому, я начал понимать, что произошло». – «Что ж, – рассмеялся я тогда, – ничего страшного ведь не случилось, кроме того, что вы меня сильно озадачили, так что, если хотите, сэр, пройдемте в мой кабинет и продолжим осмотр, прерванный столь неожиданно».

Примерно с полчаса я обсуждал с этим господином его болезнь, потом выписал ему рецепт и он удалился, опираясь на руку сына.

Я уже говорил вам, что мистер Блессингтон в это время обычно гулял. Скоро он вернулся и пошел к себе наверх, но почти сразу же кубарем слетел вниз и ворвался в мой кабинет. Вид у него был такой, словно он до смерти напуган.

«Кто был в моей комнате?» – накинулся он на меня. – «Никого», – ответил я. – «Врете! – завопил он. – Поднимитесь наверх, сами увидите».

Я пропустил мимо ушей его грубость, потому что впечатление было такое, будто он просто сошел с ума от страха. Когда я проследовал за Блессингтоном наверх, он показал мне несколько следов на светлом ковре.

«Вы что, хотите сказать, что это мои?» – не унимался он.

И действительно, таких больших следов он оставить не мог, к тому же они явно были свежие. Помните, сегодня днем шел сильный дождь, а к нам кроме моих пациентов никто не заходил. Выходит, что молодой человек, сидевший в приемной, пока я занимался его отцом, по какой-то причине поднялся наверх в комнату моего постоянного пациента. Ничего не пропало, все было на своих местах, но следы на ковре указывали на то, что здесь кто-то побывал. Мистера Блессингтона это взволновало чрезвычайно, хотя, конечно же, когда в твою комнату без твоего ведома заходят посторонние люди, это никому не понравится. Он буквально в слезах опустился в кресло, но я так и не смог добиться от него связного объяснения. Кстати, это по его совету я обращаюсь к вам, хотя, если бы не он, я бы, наверное, и сам пришел сюда, поскольку дело это очень необычное, хотя и вовсе не такое ужасное, как представляется Блессингтону. Если бы вы съездили со мной, может быть, вам удалось бы хоть как-то его успокоить. Экипаж ждет. Хотя, если честно, я сомневаюсь, что даже вы сможете объяснить это странное происшествие.

Шерлок Холмс выслушал этот длинный рассказ очень внимательно, из чего я сделал вывод, что он очень заинтересовался. Лицо у моего друга оставалось непроницаемым, как всегда, но веки опустились чуть ниже обычного, а клубы дыма, которые он выпускал из трубки, сгущались, когда доктор рассказывал очередной странный эпизод. После последних слов нашего посетителя Холмс, не говоря ни слова, вскочил, протянул мне мою шляпу, взял со стола свою и устремился к двери вслед за доктором Тревельяном.

Через пятнадцать минут нас высадили у дома на Брук-стрит, в котором квартировал наш новый знакомый. Это было одно из невзрачных серых зданий, в которых обычно и живут врачи, имеющие практику в Вест-Энде. Нас встретил мальчик-слуга, и мы, не медля ни секунды, отправились наверх по широкой лестнице, покрытой хорошей ковровой дорожкой.

Однако на полдороге нас остановило странное происшествие: наверху вдруг погас свет. Из темноты донесся взволнованный крик:

– У меня пистолет! Если подойдете еще хоть на шаг, клянусь, я выстрелю!

– Право, мистер Блессингтон, это уже переходит все границы, – крикнул в ответ доктор Тревельян.

– А, так это вы, доктор, – с облегчением ответили сверху. – А что это за джентльмены с вами? Им можно доверять?

Хоть нашего собеседника и не было видно, мы почувствовали, что нас внимательно осматривают.

– Ну, хорошо, хорошо, поднимайтесь, – наконец позволил нам голос. – Извините, если мои меры предосторожности вас напугали.

Тут газовый рожок возле лестницы снова загорелся и мы увидели стоящего наверху человека. Внешность его, так же как и голос, указывала на то, в каком плачевном состоянии находятся его нервы. Он был очень толст, хотя раньше явно был еще толще, на что указывала его кожа, которая висела складками на щеках и делала его похожим на бладхаунда. Лицо его было явно нездорового цвета, а редкие, пшеничного цвета волосы топорщились от пережитого страха. В руке он держал пистолет, но, когда мы двинулись к нему, сунул оружие в карман.

– Добрый вечер, мистер Холмс, – сказал Блессингтон. – Огромное спасибо, что нашли время зайти. Никто еще не нуждался в вашем совете так, как я. Доктор Тревельян, наверное, уже рассказал вам об этом ужасном вторжении в мою комнату.

– Рассказал, – кивнул Холмс. – Кто эти люди, мистер Блессингтон? Почему они вас преследуют?

– Ну, – нервно передернул плечами постоянный пациент, – трудно сказать. Вряд ли я вам отвечу.

– Вы хотите сказать, что не знаете?

– Давайте пройдем ко мне. Прошу вас, проходите.

Он провел нас в свою спальню, большую уютную комнату с удобной мебелью.

– Видите это? – Он указал на большой черный ящик, стоящий у спинки кровати. – Я не богач, мистер Холмс…

В своей жизни я сделал только одно капиталовложение, доктор Тревельян вам это подтвердит. Но я совершенно не доверяю банкирам, мистер Холмс. Скажу вам по секрету, в этом ящике – все, что у меня есть, поэтому вы должны понять, какого я натерпелся страху, когда увидел, что у меня в комнате побывали незнакомые люди.

Холмс посмотрел на Блессингтона несколько удивленно и покачал головой.

– Я бы не советовал вам пытаться водить меня за нос, – сказал мой друг.

– Но я же все рассказал.

Холмс раздраженно махнул рукой и резко повернулся.

– Спокойной ночи, доктор Тревельян, – обронил он.

– А как же я? Вы мне ничего не посоветуете? – голос Блессингтона взволнованно задрожал.

– Посоветую. Говорить правду, сэр.

Через минуту мы уже шли по улице домой. Мы прошли по Оксфорд-стрит и дошли до половины Харли-стрит[97], прежде чем мой друг наконец заговорил вновь.

– Ватсон, вы уж меня извините, что я впутал вас в эту глупость, – сказал он. – Хотя дело это в общем-то интересное.

– Я, честно говоря, ничего не понял, – признался я.

– Что ж, есть два человека… как минимум два человека, может быть, и больше, которые по какой-то причине хотят во что бы то ни стало добраться до этого Блессингтона. У меня не возникает сомнений, что и в первый, и во второй раз младший из посетителей побывал в его комнате, пока его подельник довольно находчивым способом отвлекал доктора.

– А как же каталепсия?

– Симуляция, Ватсон, хоть я и не осмелился сказать об этом нашему знакомому эскулапу. Подобные приступы очень легко симулировать. Мне самому приходилось это делать.

– А потом?

– По случайному стечению обстоятельств оба раза Блессингтона не оказалось дома. Они выбрали такое необычное время для посещения врача специально, чтобы не столкнуться в приемной с другими посетителями. И то, что как раз именно в это время Блессингтон обычно выходит на прогулку – простое совпадение, которое говорит о том, что эти люди не слишком хорошо осведомлены о его повседневной жизни. Разумеется, если бы они хотели что-то украсть, они, по крайней мере, обыскали бы комнату. К тому же я по лицу этого человека вижу, что на самом деле он больше всего боится за свою шкуру. Совершенно исключено, чтобы этот тип сумел чем-то насолить таким мстительным личностям, не зная, с кем имеет дело. Поэтому я более чем уверен, что он знает, кто эти люди, но по каким-то своим причинам скрывает это. Мне почему-то кажется, что завтра мы с ним снова увидимся и он будет поразговорчивее.

– А нельзя ли допустить, – предположил я, – хоть это, конечно, прозвучит дико, что вся эта история с русским каталептиком и его сыном была выдумана самим доктором Тревельяном, который зачем-то сам заходил в комнату своего пациента?

В свете газового рожка я увидел, что Холмс приятно удивлен моей проницательностью.

– Друг мой, – сказал он, – это была первая версия, которая пришла мне в голову. Но скоро я получил подтверждение правдивости доктора. Молодой человек, о котором он рассказывал, наследил еще и на ковровой дорожке на лестнице, так что осматривать комнату мистера Блессингтона мне даже не пришлось. Думаю, если я вам скажу, что его ботинки имеют квадратные носки, в отличие от остроносых туфель Блессингтона, и на дюйм с третью длиннее обуви доктора, вы согласитесь, что сомнений относительно его существования быть не может. Но давайте пока прекратим обсуждение этого дела. Я буду очень удивлен, если наутро мы не получим каких-нибудь новостей с Брук-стрит.


Очень скоро предсказание Холмса исполнилось, причем самым драматическим образом. В половине восьмого утра, когда солнце еще только взошло, я открыл глаза и увидел Холмса, стоящего в халате рядом с моей кроватью.

– Ватсон, вставайте, нас ждет экипаж, – сказал он.

– А что случилось?

– Едем на Брук-стрит.

– Есть новости?

– Да. Плохие, но что именно, я пока не знаю, – сказал он, поднимая шторы. – Вот взгляните… Лист, вырванный из записной книжки. На нем карандашом написано: «Умоляю, ради всего святого, приезжайте немедленно. П. Т.» Написано очень неразборчиво. Наш друг, доктор, очень волновался, когда это писал. Собирайтесь поскорее, Ватсон. Дело срочное.

Через пятнадцать минут мы уже были у дома врача. Он выбежал нам навстречу с перекошенным от страха лицом.

– Что же это творится?! – запричитал он, сдавливая себе виски пальцами.

– Что случилось?

– Блессингтон покончил с собой!

Холмс удивленно присвистнул.

– Да, ночью он повесился.

Мы вошли в дом, и доктор провел нас в комнату, которая, очевидно, была его приемной.

– Простите, я сейчас ничего не соображаю, – сказал он. – Полиция уже прибыла, они наверху. Меня это так потрясло!

– Когда вы об этом узнали?

– По утрам Блессингтону всегда приносили чашку чая. Сегодня утром, около семи, к нему вошла горничная… Она и увидела… что он висит… прямо в середине комнаты. Он привязал веревку к крюку, на котором раньше висела тяжелая лампа, и спрыгнул… с того самого ящика, который вчера нам показывал.

Холмс задумался.

– Если позволите, – наконец сказал он, – я бы хотел зайти в его комнату и провести осмотр.

Мы оба пошли наверх, доктор двинулся следом.

Войдя в спальню, мы увидели ужасную картину. Я уже писал о том, что кожа у Блессингтона была дряблой. Теперь же, когда он висел на веревке, она казалась настолько обвисшей, что он вообще потерял человеческий облик. Шея самоубийцы была вытянута, как у ощипанной курицы, из-за чего его тело казалось еще более грузным и неестественным. Он был одет в длинную ночную рубашку, из-под которой торчали окоченевшие разбухшие лодыжки и поджатые ступни. Рядом с висящим телом стоял щеголеватого вида полисмен и что-то записывал в свою тетрадь.

– А, мистер Холмс, – сердечно приветствовал он моего друга, когда мы вошли. – Очень рад вас видеть.

– Доброе утро, Лэннер, – сказал Холмс. – Надеюсь, вы меня не прогоните, как постороннее лицо? Вы уже знаете, что происходило здесь до сегодняшней ночи?

– Да, мне кое-что рассказали.

– И у вас уже есть какие-нибудь соображения?

– Насколько я вижу, этот человек просто спятил от страха. Взгляните, постельное белье смято, значит он спал. Вот четкий и глубокий отпечаток его тела. Самоубийства чаще всего происходят в пять часов утра. Примерно в это время наш друг и сунул голову в петлю, хотя, наверное, заранее все обдумал.

– Судя по тому, как окоченели мышцы, смерть наступила часа три назад, – заметил я.

– А в комнате обнаружили что-нибудь заслуживающее внимания? – спросил Холмс.

– На умывальнике нашли отвертку и несколько винтов. Ночью он, похоже, еще и много курил. Вот четыре сигарных окурка, которые я нашел в камине.

– Хм, – Холмс с интересом осмотрел окурки, – его мундштук отыскали?

– Нет, мне он не попадался.

– А портсигар?

– Да, он был в кармане пальто покойника.

Холмс раскрыл портсигар и понюхал единственную сигару, которая была внутри.

– Это гаванская сигара. А остальные окурки поинтересней, этот сорт датчане завозят из своих ост-индских колоний. Их обычно заворачивают в соломку, и они тоньше, чем любые другие сигары такой длины.

Он взял четыре окурка и рассмотрел их через карманную лупу.

– Две из них курили с мундштуком, две без, – сказал Холмс. – У двух кончики обрезаны не очень острым ножом, у двух откушены, причем у кусавшего превосходные зубы. Блессингтон не покончил с собой, мистер Лэннер. Это четко спланированное хладнокровное убийство.

– Это невозможно! – воскликнул инспектор.

– Почему же?

– Зачем кого-то убивать таким неудобным способом? К чему вся эта возня с веревкой, ведь это можно было сделать намного проще.

– Это нам и предстоит выяснить.

– И как они проникли в дом?

– Через дверь.

– Утром она была закрыта на засов.

– Значит, ее закрыли после того, как они ушли.

– Откуда вы это знаете?

– Я видел их следы. Через минуту я смогу вам еще что-нибудь рассказать.

Холмс подошел к двери, повернул ручку замка и исследовал ее со свойственной ему методичностью. Потом вынул торчащий с внутренней стороны замочной скважины ключ и осмотрел и его. Кровать, ковер, стулья, каминная полка, труп и веревка, – все было по очереди изучено. Наконец Холмс удовлетворенно кивнул, после чего мы вместе с инспектором перерезали веревку, сняли тело, бережно уложили его на кровать и накрыли простыней.

– Что скажете про веревку? – спросил Холмс.

– Ее отрезали отсюда, – сказал доктор Тревельян, достав из-под кровати большой моток веревки, сложенной кольцами. – Блессингтон до смерти боялся пожара, поэтому всегда хранил у себя веревку, чтобы спуститься по ней через окно, если лестница будет гореть.

– И этим упростил им задачу, – задумчиво сказал Холмс. – Да, картина мне ясна. Я буду сильно удивлен, если в течение дня не выясню мотивов убийства. Я возьму фотографию Блессингтона, которая стоит на камине, она может мне понадобиться.

– Но вы же ничего нам не рассказали! Объясните, что здесь произошло, – взмолился доктор.

– Последовательность событий сомнений не вызывает, – сказал Холмс. – Их было трое: молодой человек, старик и некто третий, о ком я пока ничего сказать не могу. Думаю, нет нужды говорить, что первые двое – это та самая парочка, которая выдавала себя за русского дворянина и его сына, так что у нас есть их полный словесный портрет. Впустил их кто-то из находившихся внутри. Примите мой совет, инспектор, арестуйте слугу-мальчишку. Если я правильно понимаю, он работает у вас недавно, доктор?

– Да, но этого чертенка нигде не могут найти, – сказал доктор Тревельян. – Горничная и кухарка его только что искали.

Холмс пожал плечами.

– Он в этом деле сыграл немаловажную роль, – произнес мой друг. – Все трое поднялись по лестнице. Шли крадучись, на цыпочках. Сначала пожилой, за ним молодой, в конце неизвестный третий.

– Но Холмс! – с недоумением воскликнул я.

– В том, как накладываются следы, у меня нет сомнений, ведь я, к счастью, побывал здесь вчера и имел возможность осмотреть лестницу. Итак, они подошли к комнате мистера Блессингтона. Дверь была заперта, но при помощи проволоки они провернули ключ. Даже без увеличительного стекла видны царапины, которые остались на бородке ключа в том месте, где на нее надавили.

Оказавшись внутри, преступники первым делом, скорее всего, связали Блессингтона. Может быть, он спал, может быть, его парализовал страх и поэтому он не закричал, к тому же стены в этом доме очень толстые, и, если он все-таки успел подать голос, возможно, его просто не услышали.

Мне совершенно ясно, что, скрутив его, злоумышленники устроили что-то вроде совета. Возможно, это был своего рода суд. Это заняло довольно продолжительное время, тогда-то и были выкурены сигары. Старик сидел на том плетеном стуле, кстати, это он курил через мундштук. Молодой человек сидел вон там, он стряхивал пепел на комод. Третий все время ходил по комнате. Блессингтон, пожалуй, сидел на кровати, но утверждать этого я не могу.

Ну а кончилось все тем, что они накинули на шею Блессингтона петлю и повесили его. Вся операция была настолько продумана, что они даже прихватили с собой какой-ни будь шкив[98] или блок, чтобы использовать его в качестве виселицы. Отвертка и винты, скорее всего, нужны были для того, чтобы собрать его. Но преступники заметили на потолке крюк и это избавило их от лишних хлопот. Сделав свое дело, они ушли, их сообщник закрыл за ними дверь на засов.

Мы с величайшим интересом выслушали этот рассказ о ночных событиях, которые Холмс восстановил по столь мелким и незначительным деталям, что, даже когда он указал на них, нам с трудом удавалось следить за ходом его мыслей. Инспектор тут же умчался наводить справки о слуге-мальчишке, ну а мы с Холмсом пошли домой на Бейкер-стрит, чтобы пообедать.

– Я вернусь к трем, – сказал он, когда мы доели. – К этому же времени к нам придут инспектор с доктором, и я надеюсь, что уже смогу ответить на любые их вопросы.

Гости пришли точно в указанное время, но мой друг явился только, когда на часах уже было без четверти четыре. Правда, он находился в прекрасном расположении духа, так что я понял, что время его не было потрачено впустую.

– Есть новости, инспектор?

– Мы нашли мальчишку, сэр.

– Прекра