Скандальный портрет (fb2)


Настройки текста:



Энни Берроуз Скандальный портрет

Глава 1

— Мадам, уверяю вас, нет никакой необходимости осматривать кухню.

— Мадемуазель, — резко поправила Эмитист, протискиваясь мимо месье Ле Брюна, недовольно поджавшего губы в ответ на ее нежелание слушаться его совета.

— Разве вас не устраивают комнаты?

— Те, которые я уже посмотрела, меня вполне устраивают, — признала Эмитист. Однако звук бьющейся посуды, раздавшийся из-за закрытой двери в кухню, заставил ее вскинуть голову.

— Это просто несущественная мелочь, — откликнулся месье Ле Брюн, выпрямляясь во весь рост с самым непринужденным видом. — Кроме того, разбираться с домашними проблемами — это моя обязанность.

— Только не в моем доме, — отрезала Эмитист, распахнув дверь.

Склонившаяся над раковиной посудомойка убирала груду разбитой посуды. Возле двери, которая вела в грязный дворик, двое мужчин с пунцовыми лицами выясняли отношения, сопровождая склоку не только потоком грубой брани, но и энергичными взмахами рук.

— Тот в фартуке — наш шеф-повар, — пояснил месье Ле Брюн прямо Эмитист в ухо, отчего она невольно вздрогнула. Она так настойчиво пыталась выяснить, что происходит на кухне, что не заметила, как тот подкрался сзади. — Он слывет настоящим артистом, — продолжал Ле Брюн. — Вы велели нанимать только самых лучших, так я и сделал. А второй — жилец с пятого этажа. Он и есть зачинщик скандала, но его можно просто выкинуть. Если вы позволите… — начал он с большой долей сарказма, — я сам с этим разберусь. Раз уж вы наняли меня, чтобы я улаживал проблемы, — продолжил он более мягко, когда Эмитист, повернувшись к нему, подняла брови. — И использовал свой французский в ваших интересах.

Эмитист снова бросила взгляд на двух мужчин.

— Очень хорошо, monsieur, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Я пойду в свои комнаты, прослежу, как распаковывают вещи.

— Когда я все улажу, зайду к вам и отчитаюсь, — отозвался Ле Брюн. Он отвесил ей поклон, в который с блеском умудрился вложить немалую долю насмешки.

— С таким же успехом он мог просто показать мне язык и сказать «вот так-то!» — взорвалась Эмитист, когда дошла до комнаты, где разместилась приехавшая вместе с ней Финелла Монсорель.

— Может быть, — осторожно заметила та, глядя, как Эмитист рывком развязывает ленту своей шляпки, — тебе не стоит нарочно его дразнить.

— Если бы я этого не делала, — возразила Эмитист, бросив шляпку на стоявший поблизости комод, — он вел бы себя совсем несносно. Командовал бы нами, как будто мы его служанки. Ле Брюн один из тех, кто считает, что женщины не способны ни в чем разобраться и только и мечтают о том, чтобы рядом оказался большой сильный мужчина, который укажет им, что делать.

— Некоторым из нас, — задумчиво произнесла ее подруга, — не помешало бы иметь рядом большого сильного мужчину. Не для того чтобы он говорил, как поступить. Но чтобы было на кого опереться, когда… когда возникают трудности.

Эмитист придержала возражение, готовое сорваться с языка. Что хорошего дало ее подруге такое поведение? В конце концов она осталась одна и без гроша в кармане, вот и все.

Эмитист сделала глубокий вдох, стянула перчатки и бросила их рядом со шляпкой.

— Когда возникают трудности, — сказала она, проведя рукой по густой копне темных кудрей, и в который раз пожалела, что не остригла их перед поездкой, — тогда и выясняется, из какого ты теста. А мы с тобой, Финелла, из такого крутого, что не нуждаемся в получении какого-нибудь властолюбивого самца, как нам жить.

— Но мы бы никогда, — упрямо заметила Финелла, — не смогли бы совершить такую дальнюю поездку, если бы…

— Если бы не наняли мужчину, который занимался бы самыми скучными делами, возникающими в такой дальней поездке, — согласилась с ней Эмитист. — Не отрицаю, мужчины тоже бывают полезны.

Финелла вздохнула:

— Не все мужчины так уж плохи.

— Полагаю, ты имеешь в виду своего незабвенного Фредерика, — ехидно сказала Эмитист. — Впрочем, судя по тому, как ты его любила, в нем, наверное, и вправду было что-то хорошее, — более миролюбиво согласилась она.

— Не стану отрицать, у него были недостатки. Но я скучаю о нем. Мне бы хотелось, чтобы он был жив и видел, как растет Софи. А может быть, подарил бы ей братика или сестричку…

— А как сейчас Софи? — поспешила сменить тему Эмитист.

Говоря о покойном муже Финеллы, они никогда не могли прийти к согласию. Простая, неприукрашенная правда состояла в том, что он самым постыдным образом оставил свою вдову необеспеченной. И к тому же беременной. Однако единственное, что признавала Финелла, — это то, что Фредерик не умел обращаться с деньгами. Насколько Эмитист удалось узнать, этот человек растратил состояние Финеллы, живя не по средствам и сделав целый ряд неудачных вложений. После его смерти та вынуждена была по крупицам собирать…

Эмитист глубоко вздохнула. Не стоило злиться на человека, лишенного возможности оправдаться. К тому же каждый раз, когда она высказывала свое мнение, это только расстраивало Финеллу. А Эмитист совсем не хотела этого.

— Когда Франсин забирала Софи, чтобы уложить, та по-прежнему была ужасно бледной, — с тревогой ответила Финелла.

— Я уверена, что стоит ей немного поспать и поесть, и она снова будет резва, как обычно.

Только отъехав на десять миль от Стентон-Бассета, они выяснили, что Софи плохо переносит дорогу. Какой бы удобной ни была карета и как бы девочка ни сидела, по ходу движения, или наоборот, или даже лежала на сиденье, положив голову матери на колени, Софи постоянно укачивало.

А это означало, что путешествие займет в два раза больше времени, чем запланировал месье Ле Брюн, поскольку после каждого дня пути Софи требовался день отдыха.

— Если мы пропустим назначенные встречи, значит, так тому и быть, — возразила ему Эмитист, когда он заметил, что задержка может стоить ей нескольких выгодных контрактов. — Вы очень заблуждаетесь, если полагаете, что я поставлю меркантильные соображения выше благополучия этого ребенка.

— Тем не менее остается проблема с размещением. Учитывая, как много людей намеревается этой осенью посетить Париж, даже у меня, — сказал Ле Брюн, ткнув себя пальцем в грудь, — могут возникнуть трудности при попытке найти другие варианты.

— А вы не можете написать кому следует, что наши комнаты будут оплачены вне зависимости от того, насколько мы опоздаем? И попытаться переназначить встречи?

— Мадам, вы должны понять, что Франция уже несколько месяцев кишит вашими соотечественниками, жаждущими заключить торговые сделки. Даже если бы мы приехали вовремя и встретились с теми людьми, которых вы мне указали, это вовсе не означает, что они захотят иметь с вами дело. Конкуренты уже могли предложить им более выгодные условия…

— Тогда они уже обскакали меня, — выпалила Эмитист, — и я не смогу развернуться на континенте. Но это мое дело, а не ваше. В этом случае мы просто станем обычными туристками, с удовольствием проводящими время, вместо того чтобы использовать стремление к путешествиям как прикрытие. И по-прежнему будем заинтересованы в ваших услугах как гида, если вас это беспокоит.

Ле Брюн пробурчал что-то неразборчивое. Однако, судя по тому, что заказанные комнаты их ждали и Эмитист получила пару писем от коммерсантов, заинтересованных в закупке товара с принадлежащих ей фабрик, он сделал все, как ему сказали.

Ее размышления прервал стук в дверь. Стучали настойчиво и бесцеремонно, именно так, как всегда делал месье Ле Брюн. Непонятно, как ему это удавалось, но он всегда стучал так, будто имел полное право войти в любой момент, когда захочет, и медлил только из снисхождения к чрезвычайной эмоциональной хрупкости подопечных дам.

— Та история на кухне… — начал он, как только открыл дверь, не дожидаясь разрешения Эмитист. — Боюсь, все оказалось несколько серьезней, чем я думал.

— О, неужели? — Это было нехорошо с ее стороны, но Эмитист чувствовала удовлетворение оттого, что нашлось нечто, заставившее Ле Брюна признать, что он не полностью держит под контролем все мироздание. — Проблема оказалась не столь незначительной?

— Шеф-повар, — ответил Ле Брюн, не обращая внимания на ее язвительный тон, — говорит, что не сможет приготовить ужин, которым ему хотелось бы порадовать новых гостей в первый вечер их пребывания в Париже.

— У нас не будет ужина?

— Такого, который бы соответствовал его представлениям, — нет. Понимаете, все дело в продуктах. Они уже не столь свежи, даже для того, чтобы подавать их англичанам. Так он сказал, уж вы извините. Но это его слова, не мои.

— Конечно нет. — Хотя Эмитист показалось, что Ле Брюн испытывал истинное удовольствие, повторяя их.

— А все из-за того, — начал он, изогнув губы, как будто намеревался усмехнуться, — что вы приехали гораздо позже, чем он ожидал.

Иными словами, в этой проблеме виновата она. Похоже, Ле Брюн считал, что ее стремление поставить благополучие ребенка выше возможности заработать подтверждает неспособность женщины вести бизнес, не говоря уже о том, чтобы расширять его.

— Однако у меня есть предложение, как преодолеть это препятствие, — сказал он.

— В самом деле? — Это было бы хорошо.

— Да уж, — отозвался Ле Брюн с такой самодовольной усмешкой, что Эмитист почувствовала острейшее желание немедленно уволить его. Чтобы он понял, кто здесь хозяин. — Сегодня вечером, — продолжал Ле Брюн, — все будет совершенно по-другому. Я полагаю, что вам с мадам Монсорель нужно пойти в ресторан.

Прежде чем Эмитист успела сообразить, стоит ли расценить это предложение как издевку над их провинциальным происхождением, он сказал:

— Большинство ваших соотечественников в первый вечер своего пребывания в Париже жаждут посетить Пале-Рояль, чтобы пообедать в одном из тамошних заведений.

Предложение выглядело на удивление разумным, поскольку, таким образом, они бы ничем не отличались от обычных туристок, чего, собственно, и добивались.

— И прежде чем вы начнете возражать, говоря, что не можете оставить Софи одну в первый же вечер в чужой стране, — быстро вставил Ле Брюн, — я попросил повара приготовить несложный ужин, чтобы девочка могла подкрепиться. Он заверил меня, что справится. Кроме того, я поговорил с мадемуазель Франсин, и она согласилась подменить мать и посидеть с ребенком, на случай, если девочка проснется ночью.

— Похоже, вы обо всем позаботились, — пришлось согласиться Эмитист.

— За это вы мне и платите, — ответил Ле Брюн, горделиво вздернув бровь.

Он был прав. Но зачем так часто напоминать об этом?

— Что ты думаешь, Финелла? Ты можешь оставить Софи и пойти в ресторан? Или… — Эмитист вдруг осенило, — может быть, ты слишком устала?

— Настолько, чтобы отказаться от обеда в одном из тех мест, о которых мы так много читали? О нет! Конечно нет.

После того как Бонапарт был разгромлен и сослан на остров Эльба, английские туристы толпой хлынули в эту страну, полностью закрытую для них почти на двадцать лет. Английские газеты и журналы были заполнены рассказами об их путешествиях.

Чем больше они восторгались прелестями Парижа, тем сильнее хотелось Эмитист увидеть все своими глазами. Она сообщила своему управляющему Джоббингсу, что теперь, когда эмбарго сняты, она поедет искать новые рынки сбыта для своих товаров. У Эмитист уже имелось несколько договоренностей с коммерсантами, к которым она посылала месье Ле Брюна, когда поняла, что французы так же, как и англичане, не желают иметь деловых контактов с женщинами.

Но вместе с тем, пока она находилась в Париже, ей хотелось получить как можно больше всевозможных впечатлений.

— Значит, решено. — Эмитист настолько обрадовалась, что Финелла полностью поддержала ее желание выйти в свет, что постоянное раздражение, которое вызывал у нее месье Ле Брюн, полностью исчезло.

Она улыбнулась ему:

— Вы можете порекомендовать нам какое-то конкретное заведение?

— Я? — Ле Брюн изумленно уставился на нее.

Эмитист вдруг поняла, что тот впервые видит ее улыбающейся. К тому же до этого момента Эмитист все время зорко следила за ним, прилагая массу усилий, проверяя и перепроверяя все, что он предлагал и организовывал, чтобы быть полностью уверенной в том, что он не пытается ее надуть.

Теперь Ле Брюн привез их в Париж. И пусть они немного запоздали, он доставил их и устроил с достаточным комфортом. Он все сделал как надо.

Эмитист начинала чувствовать уверенность в том, что так будет и дальше. Хотя это не мешало ей заставлять Финеллу проверять все письма, которые Ле Брюн писал от ее имени, поскольку ее французский оставлял желать лучшего.

— Лучшее, самое лучшее, — быстро придя в себя, отозвался Ле Брюн, — это, пожалуй, «Вери Фрер». Во всяком случае, оно самое дорогое.

Эмитист наморщила нос. Похоже, это место, куда ходят, чтобы показать себя. И оно, без сомнения, битком набито разными графами и танцовщицами.

— Среди ваших соотечественников популярностью пользуется «Миль Колон». Хотя, — Ле Брюн погрустнел, — к тому времени, как мы приедем, там наверняка будет стоять очередь на вход.

Эмитист вздернула бровь. Отвечая на этот молчаливый вызов, Ле Брюн продолжил:

— Есть много других замечательных заведений, куда я не премину доставить вас, леди… Например, «Ле Кавё», где за два-три франка вы получите прекрасный обед с супом, рыбой, мясом, десертом и бутылкой вина.

Если учесть, что Эмитист потратила определенное время, знакомясь с обменным курсом, это последнее заявление заставило ее поджать губы. Конечно, за такую скромную сумму они не могли получить ничего по-настоящему вкусного.

Тем не менее Эмитист не стала высказывать свои сомнения. Возможно, внимательно наблюдая за ней, когда он описывал дорогие заведения, Ле Брюн просто старался предложить что-то более экономичное. Он был не глуп. Его манеры могли бесить ее сколько угодно, но ему нельзя было отказать в наблюдательности и практичности. Принимая во внимание, что она уже достаточно помучила его сегодня, а также то, что Финелла расстраивалась, когда они спорили в ее присутствии, Эмитист решила, что «Ле Кавё» звучит достаточно привлекательно.


Прошло не так много времени с тех пор, как они с Финеллой переоделись, пожелали Софи доброй ночи и вышли на слабо освещенные улицы Парижа.

Париж! Это действительно был Париж. И ее приезд сюда подтверждал, что она самостоятельная независимая женщина. Что она готова к новым поворотам, готова сделать новый выбор. Что она расплатилась за ошибки молодости. И не намерена жить затворницей, как будто ей стыдно за себя. Потому что это не так. Она не сделала ничего постыдного.

Конечно, нельзя сказать, чтобы Эмитист стремилась стать настолько независимой, чтобы расстаться с заповедями тети Джорджи. И уж точно не с теми, которые имели практический смысл. Для похода в недорогой ресторан, каким был «Ле Кавё», Эмитист надела простое строгое платье, в каком пошла бы на встречу с банкирами в Сити. Увидев ее выходящей из своей комнаты, месье Ле Брюн слегка поморщился. Эмитист казалось, что она оделась как светская дама.

Хотя другие, пожалуй, сочли бы ее невзрачной провинциалкой, поскольку ее шляпка как минимум на три года отстала от моды.

Но уж лучше, чтобы люди недооценили тебя, чем приняли за расфуфыренную простушку, думала Эмитист. Явиться на континент в карете, запряженной четверкой лошадей, в сопровождении толпы слуг и вагона багажа, производить невероятный фурор в каждой придорожной таверне — все это было бы равносильно тому, чтобы повесить на шею табличку: «Богатая дама! Приходите и грабьте!»

И пусть временами им приходилось мириться с определенной долей неудобств, зато никому бы не пришло в голову принять их за лакомый кусок для грабителей.

Вскоре Эмитист обнаружила и еще одно преимущество того, что не оделась в шелка.

— Я и подумать не могла, что тут везде так грязно, — пробормотала она, поднимая юбки, чтобы не запачкать их. — Можно подумать, мы пробираемся по проселку, ведущему на свиноферму.

— Я предлагал вам нанять портшез, чтобы вас доставили в Пале-Рояль, — мгновенно парировал Ле Брюн.

— О, полагаю, это не для нас, — пояснила Финелла примирительным тоном. — Мы не дамы из высшего света. И чувствовали бы себя неловко, если бы нас несли по улицам, как…

— Как тюки, — закончила Эмитист, — которые тащат огромные могучие носильщики.

— Кроме того, — торопливо добавила Финелла, — мы можем разглядеть ваш прекрасный город гораздо лучше, месье, когда идем пешком, чем из-за занавесок какого-нибудь экипажа. Так мы гораздо больше ощущаем себя его частью.

— Уж это точно. Эта грязь определенно собирается надолго стать частью моих юбок, — заметила Эмитист.

Но потом они прошли в арку и оказались на огромной, залитой светом мощеной площади, и дальнейшие ехидные комментарии замерли на ее губах.

Месье Ле Брюн довольно усмехнулся, глядя, как обе дамы затаили дыхание при виде открывшейся перед ними впечатляющей панорамы.

Никогда прежде Эмитист не видела ничего похожего на Пале-Рояль. И дело было не только в бесчисленных ярко освещенных окнах, заставивших ее заморгать, но и в огромных толпах людей, пришедших сюда с намерением развлечься на полную катушку. Судя по их нарядам, они явились со всех уголков света.

— Идите сюда, — позвал месье Ле Брюн, крепко беря ее за локоть, когда они замедлили шаг, уставившись на одно из ярко освещенных окон ресторана в нижнем этаже. — Это заведение не годится для таких дам, как вы.

И правда. Одного беглого взгляда на обилие военных мундиров и несколько вольное поведение сопровождавших их женщин хватило, чтобы прийти к тому же выводу.

Теперь Эмитист не спешила оттолкнуть руку месье Ле Брюна. Все это было несколько более… бурным, чем она представляла. Когда после смерти тетушки она приехала в Лондон, чтобы проконсультироваться с банкирами и деловыми людьми, огромный город тоже показался ей шумным и пугающим после сонного спокойствия Стентон-Бассета. Но бьющая ключом жизнь ночного Парижа оставляла его далеко позади.

Они вошли в ресторан, и Эмитист почувствовала облегчение, очень быстро, однако, сменившееся удивлением. Несмотря на то что месье Ле Брюн охарактеризовал его как недорогой, он значительно превзошел ее ожидания. Во время своего пребывания в Лондоне ей приходилось заглядывать в мутные окна дешевых едален, и она полагала, что дешевый ресторан для простой публики в Париже будет похож на них. Вместо этого ее взгляду предстали зеркала, колонны и статуи в нишах. Столы, уставленные сверкающей посудой и хрусталем, посетители в ярких нарядах и официанты, усердно снующие вокруг них.

А еда, которая, как она подозревала, будет того же качества, что и в придорожных тавернах, где они останавливались, выглядела не хуже, чем та, которой ее угощали на обедах в лучших ломах их графства.

Но самое главное для Эмитист заключалось в том, что всем здесь заправляла женщина. Она восседала на специальном месте возле двери, рассаживая клиентов по столам в зависимости от размеров компании, и получала от них деньги, занося суммы в массивный гроссбух, лежавший перед ней на большом гранитном столе.

И, судя по всему, никто не находил в этом ничего странного.


Они только что заказали десерт, когда появление в дверях одинокого мужчины вызвало недовольную гримасу на лице месье Ле Брюна. Эмитист проследила за его взглядом, чтобы увидеть, кто стал причиной такого неудовольствия, и застыла, не донеся ложку до рта.

Нейтан Хэркорт.

Злополучный Нейтан Хэркорт.

Лицо Эмитист вспыхнуло, в желудке похолодело, вкусная еда превратилась в отвратительный сгусток желчи.

И тот вопрос, который мучил ее годами, едва не вырвался стоном отчаяния сквозь стиснутые зубы. Как ты мог так поступить со мной, Нейтан? Как ты мог?

Ей захотелось встать и, пройдя через весь ресторан, с размаху ударить его по щеке, которую с таким энтузиазмом целовала хозяйка заведения. Хотя Эмитист уже опоздала. Это нужно было сделать в тот вечер, когда своими словами он без ножа зарезал ее, а потом протанцевал со всеми девушками в зале кроме нее. В тот вечер, когда он разбил ей сердце.

Эмитист заметила, что Нейтан ничуть не изменился в том, что касалось его умения нравиться женщинам. Хозяйка, едва удостоившая их царственным кивком, когда они пришли, с таким воодушевлением прижимала Нейтана к своей груди, что казалось, он вот-вот исчезнет среди этих пышных холмов.

Что было бы весьма кстати.

— Этого человека, — с презрительной гримасой произнес месье Ле Брюн, заметив направление ее взгляда, — вообще не стоило сюда пускать. Но он пользуется расположением мадам, и посетители вынуждены терпеть его наглость, что весьма прискорбно. Впрочем, это не должно вас тревожить. Я не позволю ему докучать вам.

Однако было поздно. Появление Хэркорта уже встревожило Эмитист, а слова месье Ле Брюна лишь возбудили ее любопытство.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что посетители вынуждены терпеть его наглость?

— Он рисует портреты, — пояснил месье Ле Брюн. — Быстрые наброски карандашом на потеху приезжающим в город туристам.

Словно в подтверждение его слов Нейтан Хэркорт извлек из висевшей у него на плече сумки маленький складной стул, поставил его рядом с одним из столиков возле двери, достал угольный карандаш и принялся рисовать посетителей, сидевших за столиком.

— Он рисует портреты? Нейтан Хэркорт?

Брови месье Ле Брюна подскочили до самой кромки волос.

— Вы знаете этого человека? Я бы никогда не подумал… Я хочу сказать, — он взял себя в руки, приняв свой обычный слегка высокомерный вид, — я бы никогда не подумал, что вы вращаетесь с ним в одних кругах.

— Уже давно нет, — ответила Эмитист. — Хотя одно время…

Если быть точной, десять лет назад, когда она понятия не имела, какова природа мужчин. Когда она считала мир слишком безопасным, чтобы понимать, как уберечься от подобных типов, и когда рядом с ней не нашлось никого достаточно влиятельного, чтобы защитить ее от него.

Но теперь все было иначе.

Иначе для нее. И, судя по всему, совсем иначе для Нейтана Хэркорта. Прищурив глаза, Эмитист внимательно рассмотрела его и заметила перемены.

Некоторые из них она отнесла на счет прошедших лет, и они оказались гораздо сильнее, чем можно было ожидать. Его лицо стало суше, а в когда-то угольно-черных кудрях то тут, то там поблескивало серебро. Но главное — его одежда. Она подтверждала, что слухи о том, будто его отец в конце концов умыл руки и отступился от своего младшего сына, оказались правдой. Сюртук казался слишком просторным, широкополая шляпа годилась разве что для чучела, а брюки были поношенными, как у провинциального торговца. Короче говоря, Нейтан выглядел поистине жалко.

Так-так. Эмитист откинулась на спинку стула и с растущим удовольствием стала смотреть, как Нейтан работает. В свое время, когда он, благодаря своему почти сверхъестественному успеху у женщин, стал слишком хорошо известен всем политическим партиям, чтобы они рискнули выдвинуть его даже в самом гнилом местечке, Нейтан внезапно исчез, вызвав массу пересудов. Эмитист считала, что, как многие сыновья из знатных семей, запятнавшие фамильную честь, он был отправлен на континент, чтобы вести там жизнь, исполненную роскошной праздности.

Но, судя по всему, когда скандальные слухи достигли ушей его отца, графа Финчингфилда, тот слишком разъярился и не счел возможным простить сына, как, впрочем, и ее отец поступил по отношению к ней. И вот теперь Нейтан Хэркорт, высокомерный и бессердечный Нейтан Хэркорт вынужден был своим трудом зарабатывать себе на хлеб.

— Я бы нисколько не возражала, если бы он подошел к нашему столику и попросил разрешения сделать набросок, — сказала Эмитист, чувствуя странный трепет, охвативший все ее существо. — По правде сказать, мне было бы даже приятно иметь свой портрет.

Нарисованный им. Заставить его просить, чтобы она уделила ему время, заплатила деньги, воспользовалась его услугами. После того, как десять лет назад он был слишком… горд, могущественен и… амбициозен, чтобы связать с ней свое имя.

О, какая сладкая месть! Он здесь, перед ней, едва ли не побирается и, судя по внешнему виду, не слишком преуспевает в этом. А она — спасибо тетушке Джорджи — обладательница такого богатства, которое ей не растратить и за десять жизней.

Глава 2

Нейтан встал, вручил законченный рисунок своему первому сегодняшнему клиенту и протянул руку в ожидании платы. Поблагодарив других людей, сидевших за столиком, за комплименты, он сделал в ответ несколько остроумных замечаний, весьма удачных, если судить по тому, как те рассмеялись, запрокинув головы. Однако сам он едва ли отдавал себе отчет в том, что говорил. Разум Нейтана никак не мог справиться с шоком, который он испытал, увидев Эмитист Делби.

После того как десять лет назад она оставила его в покое, Эмитист вторглась на территорию, которую он привык считать своей.

Впрочем, Нейтана это не испугало.

И чтобы доказать это, он готов был схлестнуться с ней.

Нейтан повернулся, обвел ресторан нарочито ленивым взглядом и, задержавшись на ее столике, изобразил удивление, а затем отвел глаза.

Раз уж она решилась появиться на публике в городе, где обитал ее бывший возлюбленный, то и он мог не церемониться. Те дни, когда Нейтан щадил женские чувства из нелепой веры в необходимость рыцарского отношения к слабому полу, давно остались в прошлом.

Слабый пол! Скорей уж коварный пол. Он не встречал ни одной из них, которая не скрывала бы какого-нибудь секрета, и как минимум это был возраст или то, насколько она превысила отпущенное ей содержание.

Хотя ни один из их секретов не стал для него таким разрушительным, как ее секрет.

— Мисс Делби, — сказал Нейтан, подойдя к ее столику. — Какой сюрприз видеть вас здесь.

— Вы хотите сказать — в Париже?

— Где угодно, — ответил он с мрачной улыбкой. — Я думал… — Нейтан замолчал, оставив ее саму домысливать, что он имел в виду под этими словами. Нейтан имел о ней вполне определенное мнение с тех пор, как десять лет назад обнаружил, насколько двуличной она была. Впрочем, тогда у нее хватило ума оставить светское общество и, надо полагать, вернуться в деревню.

Он не позволял себе думать о том, что могло стать с ней потом. Но теперь Эмитист была здесь, так почему бы не выяснить это? Нейтан взглянул на ее руку. Кольца нет. К тому же она не стала поправлять его, когда он назвал ее мисс Делби.

Значит, не похоже, чтобы ей удалось, изображая из себя невинность, окрутить какого-нибудь бедолагу мужского пола и заставить его жениться. И этот человек с землистым цветом лица и хмурыми бровями, чье лицо казалось Нейтану смутно знакомым, не ее муж. Тогда кто он? Любовник?

— Вы не хотите представить меня? — Нейтан приподнял бровь в сторону спутника Эмитист, гадая, где мог видеть его раньше.

— Не вижу в этом никакой необходимости, — ответила она с натянутой улыбкой.

Нет? Впрочем, возможно, не совсем удобно представлять бывшего любовника нынешнему. Особенно если он ревнив. Нейтан пытливо посмотрел на мужчину и встретил взгляд, исполненный ответной антипатии. Неужели тот почувствовал в Нейтане какую-то… угрозу? Хотя вполне возможно, что этот человек вообразил в нем соперника. Если отвлечься от деталей, Нейтан был моложе, стройнее и красивее, чем тот мужчина, которого ей удалось заполучить. Правда, он ни в коем случае не видел себя претендентом на ее благосклонность. О боже, только не это!

— К тому же, — насмешливо продолжала Эмитист, — не думаю, чтобы вы явились сюда для того, чтобы возобновить наше знакомство. Судя по всему, вы ищете здесь работу. Не так ли?

Конечно да. Она могла бы и не напоминать ему о том, что между ними все кончено.

— Я уже объяснил madame, — вставил мужчина, его сильный акцент явно свидетельствовал о его национальности, — что так вы зарабатываете себе на жизнь. Рисуя нечто похожее на туристов.

Это было не совсем так. Но Нейтан пропустил его слова мимо ушей. На данный момент ему было… удобнее, чтобы все думали, что он зарабатывает на жизнь рисованием. Так было проще.

И что поэтому он подошел к столику Эмитист. Именно поэтому.

Другой причины быть не могло.

— Madame желает, чтобы вы набросали ее портрет, — сказал француз.

Мисс Делби бросила на своего французского любовника неодобрительный взгляд. Он ответил ей твердым взглядом без малейшей доли раскаяния.

Интересно. Француз явно чувствовал необходимость продемонстрировать свою власть над ней. Напомнить ей, кто хозяин. Или он уже знал, насколько она непостоянна, и не собирался позволять ей флиртовать с очередным потенциальным поклонником прямо у него на глазах.

Мудро.

Мисс Делби требовалась крепкая рука, если мужчина надеялся удержать ее там, где ей надлежало быть.

Внезапно перед глазами Нейтана возникло видение, в котором он делал именно это. Эмитист лежала на спине, под ним. Он удерживал ее руки над головой… Нейтан отмахнулся от видения, занявшись своим складным стулом и прочими принадлежностями. Всего одной минуты в ее присутствии ему хватило, чтобы доказать, какую власть над ним имели ее чары. Француз, к которому Нейтан оказался спиной, когда сел на стул, имел основания быть ревнивым. Должно быть, ему постоянно приходится отражать поползновения других претендентов. Какому мужчине из плоти и крови, оказавшемуся рядом с такой сиреной, не захочется уложить ее в постель?

Даже далеко не самое лучшее платье не могло скрыть красоты Эмитист. В юности она была на удивление хорошенькой. Но с годами — несмотря на тот образ жизни, который она вела, судя по ее компаньону, — она стада еще лучше. Щеки округлились. Покрывавшая их кожа была розовой, чистой и нежной, как сливки. Темно-карие глаза остались такими же глубокими, манящими и загадочными, как прежде.

Жаль, что для своих беглых набросков Нейтан использовал только черный карандаш. Ему хотелось бы добавить цвета в портрет. Возможно, потом он с удовольствием вспоминал бы эту встречу, запечатленную в картине.

Между тем его рука летала над листом бумаги, схватывая линию ее лба и дугу бровей. Так легко. Впрочем, этот объект не был для него новым. Много лет назад Нейтан проводил часы, рисуя ее лицо, ее руки, изгибы плеч и тени там, где ее тело скрывалось под шелком вечернего платья. Конечно, тогда Эмитист не сидела перед ним, поскольку изображала из себя невинную дебютантку, а он был слишком зеленым юнцом, чтобы пренебрегать условностями. Но по ночам, один в своей комнате, когда Нейтан не мог уснуть, томимый желанием… Да, тогда он рисовал ее. Старался поймать ее образ, ее суть.

Каким же он был глупцом.

Нейтан даже купил краски, пытаясь воспроизвести цвет ее прекрасных волос. Тогда ему это не удалось. Не хватило мастерства. Ему не разрешили брать уроки, чтобы осуществить свою мечту.

— Это занятие для молодых дам и простолюдинов, — фыркнул отец, когда они обсуждали, чем бы Нейтан хотел заняться в жизни, и он не высказал желания последовать за своими братьями, выбравшими традиционные занятия. — Такое времяпрепровождение недостойно сыновей знатного рода.

Зато теперь Нейтан мог заниматься этим сколько угодно. Он научился передавать свет и тень. Цвет и перспективу.

Его рука остановилась. Вопреки тому, что говорил его приятель Филдинг, Эмитист не была просто брюнеткой. Ее волосы по-прежнему отливали теми теплыми оттенками, которыми отливает по-настоящему хороший портвейн в пламени свечи. Когда Нейтан признался в своей страсти, Филдинг со смехом похлопал его по спине:

— Однако здорово же ты не в себе.

Нейтан посмотрел вверх, его рука зависла над незаконченным рисунком. Может, он и был здорово не в себе, но насчет ее волос он не ошибся. Они были так же великолепны, как тогда. Спустя десять лет можно было ожидать, что в этих темных кудрях блеснет серебряная нить. Или уловить признаки краски, поддерживающей видимость молодости.

Но волосы Эмитист не были подкрашены. Они выглядели такими мягкими, такими блестящими, такими естественными и… к ним так хотелось прикоснуться…

Нейтан нахмурился, опустил голову и вернулся к работе. Ему не нужно касаться их пальцами, чтобы почувствовать, действительно ли они такие мягкие, как на вид. Чтобы насладиться красотой, достаточно глаз. В конце концов, он художник. Но он готов был бросить вызов любому, кто стал бы отрицать, что у Эмитист великолепные волосы. И прелестное лицо. И сверкающие глаза.

И, несмотря на все это, она была как яд.

Нейтан поднял взгляд и посмотрел ей прямо в глаза. В глаза, которые когда-то смотрели на него с обожанием. Во всяком случае, так ему казалось. Он хмуро усмехнулся. Теперь, когда он стал старше и мудрей, ему легче было разгадать ее. Эмитист смотрела на него оценивающе, с вызовом, как будто пыталась просчитать, как скоро он потеряет самообладание. Как ловко она скрывала все это от него прежде.

Да, она настоящий яд. Яд в завораживающем сосуде.

Нейтан услышал, как у него за спиной нетерпеливо заерзал на стуле любовник Эмитист. Должно быть, он жалел, что позволил ей так себя вести. Должно быть, его задело, что она так пристально смотрит на другого мужчину, когда он сидит всего в нескольких дюймах от нее. Однако он ничего не делал, как будто не имел власти что-либо запретить ей.

Боже, до чего же она, наверное, хороша в постели…

Сжав губы, Нейтан бросил взгляд на лист бумаги, лежавший у него на коленях, и добавил несколько умелых штрихов, придавших глубину созданному им образу.

— Вот, — сказал он, закончив рисунок, и кинул его любовнику Эмитист.

Мужчина взглянул на портрет, поднял брови и протянул его мисс Делби, которая быстро схватила лист.

— Это… — Она нахмурилась, разглядывая рисунок. — Это поразительно, особенно учитывая, как быстро вы его сделали. — Выражение ее глаз изменилось, теперь Эмитист смотрела на него почти с уважением.

А Нейтан почувствовал, как в лицо бросилась краска, что случалось с ним всякий раз, когда люди признавали его талант. Его дар.

И хотя во всем остальном его жизнь можно было считать неудачной, рисовать он действительно умел.

— Сколько вы хотите?

Мисс Делби смотрела на рисунок, который держала в руках, как будто не могла поверить своим глазам. Нейтан встал, сложил свой стул и небрежно пожал плечами, как всегда поступал со своими клиентами. И ответил ей так же, как отвечал всем:

— Во сколько вы его оцените.


Во сколько она его оценит? О! Да он бесценен! За одно то, что он просителем сидел у ее ног, Эмитист была готова заплатить сколько угодно. Десять лет назад Нейтан самодовольно порхал туда-сюда, раздавая улыбки направо и налево, словно молодой бог, снизошедший до того, чтобы явиться в мир смертных. Увидеть, как он работает ради куска хлеба, — это дорогого стоило. Ведь было время, когда он считал, что такое ничтожество, как Эмитист с ее низким происхождением и отсутствием влиятельных связей, можно просто отбросить в сторону. В ее сознании вспыхнула приятная мысль.

— Месье Ле Брюн. — Эмитист поманила своего посыльного, который наклонился ближе, чтобы она могла шепнуть ему на ухо. — Я хотела бы, чтобы этот молодой человек получил сумму, эквивалентную двадцати пяти фунтам. Во французских франках. — Это была годовая зарплата ее дворецкого. — У вас есть с собой столько денег?

Его глаза полезли на лоб.

— Нет, madame, было бы непростительной глупостью носить с собой так много.

— Тогда возьмите их в банке и проследите, чтобы он их получил. Сделайте это завтра утром.

— Но, madame

— Я настаиваю.

После мгновенного колебания Ле Брюн пробурчал:

— Я понимаю, madame.

Сунув руку в карман, он достал пригоршню монет, которые высыпал в протянутую ладонь Хэркорта.

— Будьте так любезны, напишите мне свой адрес, — произнес он, — и я распоряжусь, чтобы вам доставили оставшуюся сумму.


Пока Нейтан писал адрес на обратной стороне своего рисунка, его губы невольно изогнулись в циничной улыбке. Очевидно, что этот нахальный тип намеревался явиться к нему, чтобы предупредить держаться подальше от красотки, находящейся у него на содержании. Судя по его насмешливой ухмылке, француз решил, что он сидит без гроша. Нейтан знал, что на эту удочку попадались многие люди, поскольку, отправляясь рисовать, он надевал старую одежду, которую не боялся испортить углем и в которой мог спокойно сесть на землю, если попадался интересный сюжет, достойный того, чтобы тут же перенести его на бумагу.

Этот француз собирался сообщить Нейтану, чтобы он не пытался с ним тягаться. Француз был достаточно богат, чтобы удовлетворить ее. Содержать ее. А что мог предложить ей жалкий бродячий художник?

Кроме относительной молодости, привлекательности и манящей улыбки?

Внезапно Нейтан ощутил почти непреодолимое желание отобрать ее у этого мужчины. Овладеть ею, одержать над ней верх, подчинить ее, привязать к себе… а потом бросить.

Потому что, черт подери, кто-то должен был наказать ее за все, что ему пришлось вынести за эти десять лет. Если бы она не положила на него глаз и не превратила почти в раба, он не был бы так раздавлен, когда обнаружил, что скрывалось за этим красивым фасадом. Он не согласился бы на тот ужасный брак, к которому принудила его семья, и не оказался заложником не менее ужасающей политической карьеры, избавиться от которой ему удалось, только совершив то, что окрестили социальным самоубийством.

О да, если бы в мире существовала хоть какая-то справедливость…

Только ее конечно же не было. Тот урок, который преподала ему жизнь, Нейтан усвоил слишком хорошо. Честность никогда не вознаграждается. Миром владели лживые, а не смиренные.

Сунув монеты в сумку вместе со всем остальным, он изобразил на лице улыбку, которой в совершенстве овладел за годы, проведенные в политике, и обратил ее к французу, мисс Делби и неприметной женщине, сидевшей с ними за столиком.

И быстрым шагом направился к двери.


— Боже правый, — выдохнула миссис Монсорель. — Я, конечно, слышала о нем, но никак не ожидала, что он такой… — Она то вспыхивала, то бледнела, продолжая щебетать что-то невнятное.

Но на то и был рассчитан весь этот спектакль, который так часто разыгрывал Нейтан, приводя чувствительных дам в трепет. И если бы не то удовольствие, которое она испытала, видя его склонившимся у своих ног, пристальный взгляд его опытных, все понимающих глаз под тяжелыми веками, мог бы оказать подобный эффект и на Эмитист. Кроме того, сочетание его аристократической красоты и бедной одежды могло бы тронуть ее сердце, если бы только в нем осталась хоть одна струна, до которой он мог дотянуться.

— У этого человека весьма сомнительная репутация в том, что касается дам, — с самым постным выражением лица заметил месье Ле Брюн.

— О да. Я все знаю об этом, — прощебетала Финелла. — Мисс Делби постоянно читает в газетах про его похождения. Бедняжка его жена. Жаль, что она не умерла прежде, чем появились эти чудовищные слухи. А потом, когда судьба отвернулась от него, ни у кого не осталось сомнений в их правдивости. В противном случае ему следовало подать на газеты в суд за клевету. Разве не так?

— Вы говорите так, словно восхищаетесь им, — прищурив глаза, заметил месье Ле Брюн.

— О нет, не я. Это Эмитист. Она внимательно следила за его карьерой и положением в свете. Я имею в виду мисс Делби, конечно.

Ле Брюн, нахмурившись, повернулся к Эмитист:

— Что ж, madame, я… я понимаю ваше желание помочь человеку, которого вы когда-то знали. Быть великодушной — это одно, но я заклинаю вас не дать его очаровательной улыбке ввести вас в заблуждение.

Так вот почему на сей раз Ле Брюн не стал с ней спорить по поводу того, на что она решила потратить свои деньги. Он считает, что с ее стороны это великодушное желание помочь другу, переживающему тяжелые времена.

Если бы он только знал!

— Это так печально, — сказала Финелла, — видеть, что этот человек с его происхождением пал так низко.

— Он сам творец своего счастья, — жестко отозвалась Эмитист.

— Но, несмотря на это, вы проявили к нему такое великодушие, — не удержался месье Ле Брюн.

— Ну… — начала Эмитист, покраснев и неловко ерзая на своем месте. Отнюдь не великодушие, а желание утереть ему нос заставило ее заплатить ему годовое жалованье за десять минут работы.

— Не понимаю, что вас так удивляет, — строго заметила Финелла. — Я полагала, что вы более проницательны, monsieur. Вы наверняка заметили, что Эмитист не нравится, когда люди замечают ее великодушие. Она скрывает его под жесткими манерами и… и эксцентричным поведением. Но в глубине души нет никого добрее моей дорогой мисс Делби. Вы же видели, как она бросилась спасать меня, так почему…

Взяв ее за руку, Эмитист заставила подругу замолчать:

— Финелла. Прекрати. Ты же знаешь, что я наняла тебя в приступе гнева на дам из Стентон-Бассета. Через пять минут после похорон тетушки Джорджи ко мне явилась миссис Подмор, чтобы сообщить, что теперь, когда я осталась одна, мне необходимо нанять нескольких компаньонок, в противном случае я больше не буду считаться респектабельной. Вот я и пошла прямо к тебе и предложила это место, просто чтобы досадить им.

— Только мисс Делби не сказала вам, — вмешалась Финелла, поворачиваясь к месье Ле Брюну, с удивлением смотревшему на свою нанимательницу, — что всегда с отвращением относилась к слухам, которые обо мне распускали. Но пока не умерла ее тетушка, Эмитист ничего не могла с этим поделать, кроме того, чтобы предложить мне свою дружбу.

— Ну, знаешь ли, то, как они к тебе относились, было просто чудовищно. Должно быть, тяжело приехать одной с маленьким ребенком туда, где никто тебя не знает, встретить там людей, которые распускают слухи о том, что твой муж — плод твоей фантазии.

— Но ты ведь понимала, что это вполне возможно.

— И что? Какая разница? Если бы по молодости и глупости ты поверила обещаниям какого-нибудь сладкоречивого негодяя, если бы тебя соблазнили и бросили, неужели ты не была бы достойна сочувствия и поддержки?

«Разве я все еще говорю о Финелле?» — задумалась Эмитист, протягивая дрожащую руку к своему бокалу и допивая то, что в нем осталось. Или это встреча с Нейтаном Хэркортом всколыхнула в ней воинственный дух? Однако тут она заметила, что месье Ле Брюн снова привольно расположился на своем месте и смотрел на них с живым интересом.

Они обе выложили о своем прошлом гораздо больше, чем он имел право знать.

— Думаю, пора закончить этот разговор, — сказала Эмитист, со спокойной решимостью поставив бокал на место.

— Она всегда смущается, когда кто-то говорит о ее достоинствах, — проинформировала Финелла месье Ле Брюна. — Но я не могу не говорить о них. Ведь Эмитист дала мне работу, которая позволяет мне содержать себя и Софи. Она сделала так, чтобы моя маленькая девочка имела все, что положено иметь дочери джентльмена. Все то, — произнесла Финелла дрогнувшими губами, — в чем мне отказала моя семья из-за того, что они не одобряли Фредерика. Няню, красивые платья, пони и самое главное — образование…

— Она ведь такая маленькая прелесть.

Эмитист про себя подумала, что вряд ли когда-нибудь сможет завести собственных детей. В свои двадцать семь она была твердо убеждена, что ни один мужчина не посмотрит в ее сторону дважды, если только не польстится на состояние, оставленное ей тетушкой. Она знала это слишком хорошо.

— И не подумайте, — сказала она, потирая сзади шею, — что я… курица, которую можно ощипать. Один неверный шаг, и я укажу вам на дверь, — закончила она.

— Мисс Делби! — Финелла повернула к ней удивленное лицо. — Не нужно постоянно угрожать месье Ле Брюну, как будто он только и думает, как бы обобрать вас. Разве во время нашего путешествия он не доказывал ежедневно свою честность? Разве не он делает всю тяжелую работу… и так хорошо справляется?

А месье Ле Брюн сидел и слушал.

— Если тебе хочется обсудить многочисленные высокие достоинства месье Ле Брюна, пожалуйста, прошу тебя, дождись, когда мы вернемся к себе и останемся наедине, — заметила Эмитист.

— Мне кажется, это шок от встречи с Нейтаном Хэркортом лишил ее здравого смысла, — объяснила Финелла месье Ле Брюну, который теперь взирал на них не без некоторого удовольствия. — Они ведь когда-то были близко знакомы. Он заставил бедную мисс Делби поверить в то, что намерен жениться…

— Финелла! Месье Ле Брюну совершенно ни к чему знать об этом.

Финелла улыбнулась ей и тем же доверительным тоном продолжила:

— Знаете ли, Нейтан ведь был младшим сыном графа. Впрочем, полагаю, он им и остался. — Она хихикнула.

Тут Эмитист не выдержала:

— Финелла, мне кажется, ты слишком много выпила.

Финелла заморгала. Ее глаза расширились.

— Ты действительно так считаешь? — Она взглянула на свой бокал. — Уверена, что нет. Я лишь слегка пригубила вино, и смотри… мой бокал до сих пор наполовину полон…

Чего она явно не заметила, так это того, что официанты не забывали подливать туда вина. И уносить пустые бутылки, заменяя их новыми.

— Так или иначе, но нам пора домой. Как вы считаете, месье Ле Брюн?

О том, сколько вина, сама того не желая, выпила Финелла, красноречиво свидетельствовал тот факт, что Эмитист и месье Ле Брюну пришлось вдвоем надевать на нее пальто и вести к выходу. Оказавшись на свежем воздухе, она пошатнулась. Месье Ле Брюн продемонстрировал замечательно быструю реакцию, подхватив ее под руку и тактично поддерживая, пока Финелла не пришла в себя. Дабы избежать неприятностей, Эмитист взяла ее под руку с другой стороны, и так они провели ее через толпу, прогуливающуюся по центральному двору Пале-Рояля.

Тем не менее Эмитист была почти уверена, что слышала, как Ле Брюн тихо засмеялся.

— Не нахожу ничего забавного, — фыркнула она, когда они вывели Финеллу через арку на улицу, которая вела к их дому. — Она не привыкла к подобным обедам. Не привыкла, что вокруг снуют официанты, постоянно наполняя бокалы. А что касается вина… что ж, оно оказалось очень коварным. У него такой приятный фруктовый вкус… оно больше напоминало ароматный напиток, чем алкоголь.

— Это не вино. Это Париж, — откликнулся месье Ле Брюн, беззаботно пожимая плечами. — На многих людей он производит самое непредсказуемое впечатление. Теперь нам, как ее друзьям, следует быть к миссис Монсорель особенно внимательными.

Ее друзьям? Неужели месье Ле Брюн считал себя другом Финеллы? Но что еще хуже, он ставил себя на одну ступень с ней, как если бы они были… чем-то вроде одной компании.

Ну уж нет. Это никуда не годится. Совсем не годится.

Эмитист должна была как можно скорее найти правильные слова, чтобы поставить месье Ле Брюна на место.

Но не раньше, чем они благополучно доведут Финеллу до дома.

Глава 3

— Я тебя разочаровала, — простонала Финелла.

— Глупости, — успокаивающе шепнула Эмитист. На самом деле, ей было даже забавно узнать, что подруга не являет собой воплощение одних лишь добродетелей. — Это просто… заграничное путешествие, — сказала она. — А может быть, как говорит месье Ле Брюн, возбуждающее действие Парижа…

Финелла повернулась на бок и спрятала лицо в подушку.

— Мое поведение непростительно…

— Ты просто выпила немного больше, чем надо, и стала несколько более разговорчивой, чем обычно. Вот и все.

— Но что я говорила… — возразила Финелла очень тихим голосом.

— Ладно. Ты больше не совершишь подобной ошибки, — постаралась ободрить ее Эмитист, — учитывая, как тебе плохо после этого. Ты морщишься всякий раз, как пытаешься открыть глаза. Дай я помогу тебе устроиться получше.

— Мне уже никогда не станет лучше, — всхлипнула Финелла, когда Эмитист, подойдя к окну, задернула шторы, погрузив комнату во мрак. — Как я теперь смогу подойти к Софи? О, моя маленькая девочка. Когда она узнает…

— С чего бы ей вдруг узнать? Я уж точно не собираюсь ей ничего говорить, кроме того, что ее маме сегодня утром лучше остаться в постели, поскольку она не очень хорошо себя чувствует.

— Но лгать собственному ребенку…

— Тебе не придется лгать. Просто не говори правду.

Эмитист быстро подошла к постели подруги и ласковым движением убрала волосы с ее горящего лица. Но Финелла настолько плохо себя чувствовала, что отшатнулась от ее руки.

— Я обещала, что свожу ее сегодня посмотреть достопримечательности города. Она так расстроится.

— Нет, не расстроится, потому что я сама схожу с ней. У тебя такой вид. Думаю, тебе надо поспать. И не вздумай выходить из комнаты, пока не позавтракаешь. Я распоряжусь, чтобы прислуга принесла тебе завтрак сюда.

Поймав ее руку, Финелла поцеловала ее.

— Ты слишком добра ко мне. Слишком добра. Я этого не заслуживаю…

— Замолчи! Просто на этот раз ты была не совсем безупречной. За это я люблю тебя еще больше, потому что чувствую себя не такой уж неправильной, если хочешь знать. — Обычно рядом со своей элегантной и в высшей степени женственной компаньонки с безупречными манерами Эмитист чувствовала себя колючей, твердолобой и несговорчивой.

Она была богата, благодаря милости своей тетушки, и обладала острым умом, но нелегко находила себе друзей и не могла представить, что когда-нибудь выйдет замуж. Если какой-нибудь мужчина начинал ухаживать за ней, то она думала, что он делает это ради ее богатства, а не из-за ее привлекательности. В свое время, когда она была молода и слишком беззащитна, ей тяжело дался этот урок. Он ранил ее. Оставил шрамы в ее душе. И хотя многочисленные нищие, которых они встречали на дороге вблизи каждого французского городка, вызывали у Эмитист сострадание, она ощущала, что большая жизненно важная часть ее души отсечена, и, скорее всего, ее уже не вернуть никогда.

Впрочем, если верить тетушке Джорджи, это было не важно. Огромное число людей прекрасно прожили свою жизнь несмотря на то, что другие считали их неполноценными. Так что с того, что она больше никогда не сможет поверить мужчине? Ее тетушка прожила и без этого.

— Никчемные, привыкшие думать лишь о себе, вороватые ничтожества, если тебя интересует мое мнение о мужчинах, — презрительно фыркнула она, когда увозила Эмитист из деревни в так называемую лечебную поездку по Озерному краю. — Не понимаю, как разумным женщинам приходит в голову связываться с ними. И поскольку мне начинает казаться, что ты способна стать разумной женщиной, тебе следует избавиться от привычки думать, что рядом с тобой в жизни непременно должен быть мужчина. Все, на что они способны, — это портить то, во что вмешиваются.

После того, что ей пришлось пережить, Эмитист склонялась к тому, чтобы согласиться с этим.

Финелла снова застонала, вернув ее мысли к настоящему, и прикрыла глаза тыльной стороной ладони.

Эмитист сморщила губы. Ей было жаль Финеллу, страдавшую от головной боли. Она понимала, какой стыд испытывает подруга после того, как оказалась не способна самостоятельно добраться до дома. Однако…

— Финелла, ради бога, любой человек, не привыкший к вину, может совершить такую ошибку. Но это не конец света. И совершенно не повод разыгрывать драму. Я понимаю, что с тобой происходит. Тебя волнует, что скажут люди. Но беспокойство об этом ничему не поможет. Особенно когда речь идет о людях, которым больше всего хочется заклеймить тебя. Они же, как правило, трусы, разве ты не знаешь. Они боятся взять за шиворот собственную жизнь. Вместо этого они сидят и сплетничают в тщетной попытке победить скуку своего бессмысленного и бесполезного существования. Ни в коем случае нельзя пытаться изменить свою жизнь, чтобы добиться их одобрения.

Господи! Неужели она действительно повторяет одну из излюбленных проповедей тетушки Джорджи? И тем самым тоном, которым вещала тетушка, когда Эмитист случалось впадать в уныние?

Да, именно так.

Эмитист обхватила себя руками и стремительно подошла к окну. Уже много лет ее предупреждали, что если она не будет осторожна, то кончит точно так, как ее тетушка. Однако Эмитист всегда отвечала, что ей все равно. Она была слишком благодарна тете за то, как она отбрила отца Эмитист. С того момента, когда, сойдясь с ним лицом к лицу в его библиотеке, тетя заявила, что с самого детства он был маленький надутый мальчишка, который вырос в надутого взрослого педанта, неспособного к какому-либо сочувствию, жизнь Эмитист понемногу начала улучшаться. Правда, падать ниже ей было уже некуда. Так что она не собиралась ни от кого слушать критику в адрес своей тети.

Но иногда…

Эмитист подумала о той слезинке, которую заметила на лице Финеллы после своей маленькой бессердечной отповеди, и ей захотелось ударить себя. Она говорила так черство, так бесчувственно, как тетушка Джорджи в самые свои худшие моменты.

— Для тебя все иначе, — грустно произнесла Финелла. — Я мать. Я должна думать о Софи. Все, что я делаю, отражается на ней. Существуют вещи, которых леди никогда не должна делать.

— Знаю, знаю, — ответила Эмитист, возвращаясь к постели подруги и усаживаясь рядом с ней на стул. — Извини, я говорила слишком резко. Это просто…

— Ты такая сильная, что порой тебе трудно понять чужие слабости.

— Я не всегда бываю сильной, — возразила Эмитист. — Ты знаешь, что я никогда не смогла бы подняться, если бы тетушка Джорджи не спасла меня. Это ее пример дал мне решимость сделать то же самое для тебя. Я знаю, что значит остаться одной, быть несправедливо обвиненной в том, чего ты не совершала, когда вокруг нет никого, кто мог бы тебя защитить. — Это был настоящий ад. Вся семья отвернулась от нее именно тогда, когда она нуждалась в родных больше всего. — Тебе нужен был друг, чтобы защитить от злых языков. Точно так же и я нуждалась в том, чтобы кто-то поверил мне. И точно так же теперь тебе нужна моя дружба, чтобы ты не… не казнила себя. Ты простишь меня?

— Да, конечно, но…

— Нет. Прошу тебя, ни слова больше. Я понимаю, ты огорчена, что прошлым вечером не смогла добраться до дому без посторонней помощи. Но я уже сказала тебе, что не стану из-за этого думать о тебе хуже. А кто еще об этом знает? Только месье Ле Брюн. Но если он посмеет заставить тебя почувствовать хоть малейшую неловкость из-за этого, ему придется иметь дело со мной, — воинственно закончила она.

Финелла закрыла глаза руками и всхлипнула.

— А теперь я оставлю тебя, — сказала Эмитист гораздо более спокойно. Ей вдруг пришло в голову, что ее громкий голос скорее расстраивает, чем успокаивает подругу, независимо от слов, которые произносятся, и что Финелле нужно просто отоспаться. — Сегодня я присмотрю за Софи, — добавила она, осторожно направившись к двери. — И можешь не сомневаться, что ни одно слово о вчерашнем происшествии никогда не дойдет до ее ушей.

Не успела Эмитист закрыть дверь, услышав за спиной очередной страдальческий стон, как едва не вздрогнула от удивления, увидев, что чуть поодаль от нее в коридоре стоит месье Ле Брюн.

— Прошу прощения, — извинился он. — Я не хотел вас путать. Я только насчет мадам Монсорель. Как она?

— Она страшно расстроена случившимся. И чувствует себя очень виноватой.

Месье Ле Брюн опустил голову.

— Надеюсь, вы были не слишком суровы с ней. По правде сказать, это не ее вина. Виноват я. Я не должен был…

— О, только не начинайте, — прервала его Эмитист. — Вчера она допустила ошибку. И всем понятно, что она сожалеет об этом. Но раз уж вы считаете, что это ваша вина, то в будущем должны позаботиться о том, чтобы вино, которое мы заказываем, не было таким крепким. И чтобы ни одной из нас не подавали больше двух бокалов. В Стентон-Бассете мы жили очень просто и никогда не выпивали больше одного бокала мадеры, да и то только в особых случаях.

— Вино, — буркнул он. — Да, да, но…

— Нет, я больше не желаю говорить об этом.

Эмитист вдруг стало не по себе от того, что Ле Брюн так беспокоился о здоровье Финеллы. Она бы скорей подумала, что он будет испытывать раздражение, чем угрызения совести. Если так пойдет дальше, она, пожалуй, перестанет испытывать к нему антипатию. И к чему это приведет? Она станет уязвимой!

— У нас впереди сложный день. Вы уже сходили к месье Хэркорту?

Ле Брюн был в пальто, и, пока она говорила, он все время вертел в руках свою шляпу, как будто только что снял ее с головы. Или, наоборот, собирался надеть ее?

— Да, madame, я сделал это в первую очередь. Видите ли, я не мог заснуть. Я…

Подняв руку, Эмитист заставила его замолчать. Если он не хотел добровольно делиться с ней информацией о встрече с Нейтаном, ее это не интересовало.

— Если ваша комната вас чем-то не устраивает, — отрезала она, — вам следует ее поменять. Потом сообщите мне детали. — Не далее как вчера он заявлял, что домашние дела — это его обязанность. Что же случилось с ним сегодня? — Но что я действительно хочу услышать, — так это как продвигаются наши дела. Вам удалось переназначить встречи, которые мы пропустили из-за того, что опоздали с прибытием?

Ле Брюн выпрямился и дал ей краткий отчет о результатах своих усилий, предпринятых в интересах «Джорджи холдингс».

— Значит, оставшуюся часть дня мы будем свободны?

— Сожалею, madame, но это так. — Он сопроводил свои извинения характерным галльским жестом.

— Хорошо. В таком случае мы можем посвятить время Софи. Бедная малышка так намучилась, пока доехала сюда. Мы можем по меньшей мере попытаться исправить это, сходив с ней куда-нибудь, где она получит удовольствие и не станет беспокоиться о том, что случилось с ее бедной мамочкой. Вы можете что-нибудь предложить?

— Да, madame. Конечно, madame. Но…

— Мы будем готовы через полчаса, — прервала его Эмитист, поворачиваясь на каблуках. — Правильно говорить mademoiselle, — бросила она через плечо, направляясь по коридору в сторону детской.


— Как ты, моя милая крошка? — спросила Эмитист, войдя в комнату Софи. А когда Софи, вскочив на ноги, подбежала и обхватила ее ручками за талию, все раздражение мгновенно исчезло. — Тебе ведь лучше сегодня, верно?

— Да, тетя Эми! У меня такой чудесный вид из окна, — воскликнула девочка и потащила Эмитист к окну, чтобы показать ей вид. — Я видела так много людей, которые проходили мимо. Дамы носят такие громадные шляпки, что невозможно увидеть их лицо. А юбки у них похожи на огромные колокола, плывущие по улице. А дома такие большие и высокие, и заходят в них все, кто попало.

— Кто попало?

— Да. Смотришь на тех, кто туда входит, и непонятно, кто из них хозяин. Совсем непонятно. Я думала, что вот этот… — она указала на расположенный с противоположной стороны улицы hotel, — наверняка принадлежит какому-то очень знатному человеку, потому что вчера вечером к нему подъехала большая роскошная карета, и в нее сели люди в очень красивых нарядах. Но сегодня утром из этого дома вышли люди, одетые так, как будто идут на работу. Один дяденька с кожаной сумкой и совсем бедно одетая женщина со свертком…

— Я думаю, что этот дом такой же, как наш, — объяснила Эмитист. — Каждый этаж снимают разные люди. Богатые господа с каретой живут на первом этаже, а бедная женщина со свертком где-нибудь в мансарде.

Софи наморщила брови.

— Значит, мы очень богатые?

— Потому что мы снимаем в этом доме первый этаж? — улыбнулась Эмитист. — Нет. Мы совсем не богатые. Просто… у нас есть кое-какие деньги.

Большие деньги, благодаря отличной деловой хватке ее тети. А потом и ее собственной. Люди, которые знали, что Эмитист единственная наследница своей тети, ожидали, что теперь, когда она встанет у руля, состояние быстро улетучится. Только немногие доверенные лица знали, что тетушка подготовила ее к управлению своими многочисленными активами и что Эмитист обладает в этом деле не меньшими талантами. Своей способностью находить удачные возможности для вложения денег, которых не видели другие, она в значительной степени была обязана тому, что отказывалась разделять общую точку зрения, признаваемую всем мужским финансовым миром.

— Мне просто хотелось, — объяснила она любопытному ребенку, — чтобы в этой поездке у вас с мамой было все самое лучшее.

— А где мама?

— Сегодня она не очень хорошо себя чувствует. Я сказала ей, чтобы она оставалась в постели.

Софи погрустнела.

— Сегодня она не пойдет с нами. Но месье Ле Брюн обещал показать нам много всего интересного.

— И мамочка ничего этого не увидит? Мне так хотелось, чтобы она пошла с нами…

— Да, и мне тоже, — с чувством ответила Эмитист. Провести целый день, осматривая достопримечательности с месье Ле Брюном без успокаивающего присутствия Финеллы, игравшей между ними роль буфера… Это могло закончиться ссорой. — Но ты ведь сможешь рассказать ей обо всем, когда мы вернемся домой. А возможно, даже купить маленький подарок, чтобы порадовать ее.

Личико Софи просветлело.

— Обезьянку. Я только что видела, как мимо прошел человек с обезьянкой, одетой в красную курточку и колпачок.

— Нет, милая крошка. Не думаю, что твоя мама обрадуется, если ты подаришь ей обезьянку.

Софи выглядела озадаченной:

— Да, наверное. Она… любит все спокойное, верно?

— Да. — Это была чистая правда. Софи обладала гораздо большей склонностью к приключениям, чем ее мать. Эмитист не удивилась бы, узнав, что девочка унаследовала эту черту от своего безрассудного отца, хотя внешне представляла собой точную уменьшенную копию матери с ее светло-каштановыми волосами и мягкими дымчато-голубыми глазами.

— Тогда мы купим ей картину. Ей ведь это понравится, правда? Здесь есть лавки, где продают картины?

— Уверена, что есть. — Париж и вправду кишел художниками. Они проникали в рестораны и возбуждали в людях мечты…

Эмитист встряхнулась. Нейтан вовсе не собирался возбуждать ее мечты. Она сама совершила глупую ошибку, с наслаждением вспоминая перед сном то чувство, которое испытала, когда он подошел и попросил разрешения написать ее портрет. А потом представила себе все другие способы, которыми могла бы заставить его раскаиваться в том, что он променял ее на ту женщину с лошадиным лицом только потому, что у ее отца было место в парламенте, а не скромный сельский приход. В мечтах Эмитист Нейтан падал перед ней на колени, молил о прощении и клялся в том, что совершил ужасную ошибку. Что долгие годы он нес наказание за то, что так жестоко разбил ей сердце. И что лишь ее поцелуй может избавить его от мучений…

Проснувшись утром, Эмитист почувствовала себя очень неловко. Господи, она совсем не хотела, чтобы он молил ее о поцелуях или о чем-то еще. Она рада, что избавилась от него. Так она говорила себе каждый раз, когда видела в газетах его имя, сопровождавшееся очередным рассказом о его промахах, о недостаточной преданности партии и людям, вложившим деньги в его карьеру. И потом, когда его склонность к любовным скандалам перешла все границы настолько, что никакое давление со стороны его влиятельной семьи уже не могло их замять, она получила неопровержимые тому доказательства.

Он был плохим человеком.

Ей повезло, что она рассталась с ним.

— Я готова!

Эмитист невольно моргнула и увидела, что Софи нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Ее пальто было застегнуто на все пуговицы, ленты шляпки аккуратно завязаны под подбородком.

Пора выходить.

И выкинуть из головы злополучного неудачника Нейтана Хэркорта. Сегодня у нее много более интересных занятий, чем думать о нем. О том, насколько красивее он оказался по сравнению с тем, каким она его помнила. Насколько более живым и естественным казался там, в ресторане с карандашом в руке, чем в юности. В те дни, когда он ходил по бальным залам светских домов с таким пресыщенным видом, будто никто и ничто не способно заинтересовать его. Конечно, это была уловка циничного волокиты. Когда он снизошел до того, чтобы небрежно обратить свое внимание на Эмитист, это заставило ее думать, что в ней есть что-то особенное, способное растопить панцирь ледяной скуки, сковывавший его. А когда он впервые улыбнулся ей в ответ на какую-то глупую сказанную ею колкость, как будто это была вершина остроумия, Эмитист почувствовала себя так, словно встретила того единственного в мире человека, который способен полностью понять ее.

С ее губ сорвался легкий саркастический смешок, заставивший поджидавшего их в холле месье Ле Брюна почувствовать себя виноватым.

Эмитист не стала убеждать его в том, что к нему это не относится. Пусть будет начеку.

Ведь и ей придется держать ухо востро до конца дня.

Софи подбежала к Ле Брюну и улыбнулась:

— Тетя Эми сказала, что вы собираетесь показать нам много разных интересных вещей. Вы знаете, где живет человек с обезьянкой?

Его лицо смягчилось. Поразительно, как действовало на него присутствие Софи. И хотя Эмитист подозревала, что он лгал, заявляя, что с радостью возьмется развлечь ребенка, Ле Брюн никогда не проявлял с девочкой ни малейшего нетерпения. Он мог сколько угодно злиться на то, что дорога в Париж заняла больше времени, чем он планировал, но никогда не выказывал Софи своего раздражения.

— Я хорошо знаю Париж, но, увы, — ответил Ле Брюн, пожимая плечами, — я не могу знать всех, кто в нем живет. Особенно теперь, когда мой город наводнили приезжие. Но я могу показать вам самое лучшее, что в нем есть. Мы начнем, — произнес он, взмахнув рукой в сторону входной двери, — с прогулки по бульвару.

Эмитист скорчила гримасу:

— Мне следовало надеть башмаки на деревянном ходу?

Месье Ле Брюн выпрямился в полный рост.

— По обе стороны бульвара имеются мощеные тротуары для прогулок, расположенные в тени деревьев. Я обещаю, что, прогуливаясь там, вам не придется беспокоиться о чистоте своих платьев.

— Хм, — усомнилась Эмитист, сморщив губы. Ладно, скоро она все увидит.

* * *

Впрочем, как оказалось, гулять по бульвару действительно было сплошным удовольствием. По обеим сторонам расположились самые удивительные здания, которые она когда-либо видела. Деревья дарили гостеприимную тень. Кроме того, вдоль бульвара стояли лотки, торговавшие всем, чем угодно, от лимонада до детских игрушек. Через каждые несколько ярдов им попадались уличные циркачи: жонглеры, акробаты и даже человек-оркестр. Софи буквально прилипла к человеку, который, изображая ученого, демонстрировал поразительные гидравлические фокусы с водой. На самом деле он с помощью хитроумных приспособлений неожиданно направлял струйки воды на проходящих мимо людей, к вящему удовольствию окружавшей его публики.

Наконец, как раз когда Эмитист почувствовала, что ее ногам становится тесно в туфлях, а энергия Софи начала таять, месье Ле Брюн показал им кафе.

— «Тортони’с», — объявил он. — Вечером это самое модное место для тех, кто возвращается из оперы. Кроме того, здесь продают самое лучшее в мире мороженое. Оно наверняка понравится мадемуазель Софи.

Эмитист тут же захотелось спросить, каким образом месье Ле Брюну удалось узнать, что мороженое самое лучшее в мире, поскольку она сильно сомневалась, что ему случалось путешествовать в дальние края. Но, увидев, как засияло личико Софи при упоминании о мороженом, она прикусила язык.

Сегодняшний день принадлежал Софи, и Эмитист не хотелось делать ничего, что могло бы омрачить девочке удовольствие.

А когда месье Ле Брюн, невзирая на большое количество народа, проворно занял для них столик в самом лучшем месте, она еще раз порадовалась, что удержала язык за зубами.

— Здесь мило, — в конце концов согласилась она, когда они расположились за столиком, откуда открывался прекрасный вид на многолюдный бульвар.

Месье Ле Брюн едва не уронил меню.

Эмитист не смогла сдержать улыбку. Он так привык, что она шпыняла его за любой промах, что, услышав комплимент, совсем растерялся. Эмитист не могла удержаться, чтобы не усугубить его смущение еще больше:

— Сегодня вы сделали Софи по-настоящему счастливой. Благодарю вас, monsieur.

Щеки Ле Брюна порозовели.

Боже правый, она действительно вогнала беднягу в краску.

Эмитист дала ему возможность прийти в себя, переключившись на то, чтобы помочь Софи выбрать мороженое.

А затем, когда она снова подняла глаза, то увидела Нейтана Хэркорта, который направлялся к ним через переполненное людьми кафе.

Что он здесь делал?

Она посмотрела на его неряшливую одежду, на сумку, висевшую на плече, и сложила все вместе. Если это место пользовалось популярностью у модной публики, Нейтан наверняка приходил сюда, чтобы предложить ей свои услуги.

Да, это объясняло его присутствие в «Тортони’с». Но почему он шел к ее столику? Что ему нужно?

Тут она обратила внимание на его решительно сжатую челюсть и твердую линию подбородка.

Ладно. Посмотрим хотя бы, какова его реакция на годовое жалованье, которое она заплатила ему за десять минут работы. Похоже, сейчас она это выяснит.

Судя по воинственному блеску глаз, подмеченному ею, когда он подошел ближе, Эмитист достигла своей цели унизить Нейтана, указав ему на разницу в их социальном положении точно так же, как он сделал с ней десять лет назад.

Только он не собирался удалиться и плакать, пока не иссякнут слезы, как сделала она. Нейтан выглядел так, словно собирался взять реванш за оскорбление.

Что ж, пусть попробует. Ей было просто интересно, как далеко он сможет зайти. Вот и все. Она уже не какая-нибудь дебютантка с распахнутыми глазами, готовая верить льстивой болтовне и туманным обещаниям. Она практичная деловая женщина.

И она никогда и ни за что не позволит ни одному мужчине взять над ней верх.


Возмущение гнало Нейтана вперед через многолюдное кафе прямо к ее столику. Как она посмела послать к нему своего любовника со всеми этими деньгами?

Как он и ожидал, француз держался покровительственно. Единственное, что удивило Нейтана, — так это его ранний приход к нему. Если бы мисс Делби лежала в его постели, никакая сила не смогла бы вытащить оттуда Нейтана в такой безбожно ранний час.

Если бы он знал, что, открыв дверь, столкнется нос к носу с французом, а не с одним из своих соседей, то и близко не подошел бы к двери.

А если бы он не был таким сонным, то не взял бы из этих денег ни единого су. Однако только после того, как monsieur Le Brun отвесил ему свой издевательский поклон, и дверь за ним закрылась, Нейтан открыл кошелек и увидел, как велико оскорбление, нанесенное ему этим человеком.

К несчастью для себя, француз выдал, кто он такой. В тот момент, когда он кланялся, Нейтан вспомнил, почему его лицо кажется таким знакомым. И вот теперь Нейтан был во всеоружии, чтобы, если понадобится, максимально затруднить его пребывание в Париже.

Он явился сюда, чтобы сделать свое предупреждение.

Пусть убирается из города, иначе Нейтан прокричит про его тайну так громко, что будет слышно на самой высокой крыше.

Однако какая склонность к секретам у этой парочки Хотя Эмитист, похоже, больше не пыталась скрывать свой. Доказательство того, что она лгала ему десять лет назад, сидело рядом с ней за столиком и с восхищенным выражением лица ковырялось в своей чашечке с мороженым. Ее маленькие ножки аккуратно стояли на верхней перекладине стула. Девочка сосредоточенно радовалась этому простому удовольствию с искренностью подлинной невинности.

Нейтан сдернул с головы шляпу и провел рукой по волосам. Эта девочка была не просто «каким-то незаконнорожденным ребенком». С тех пор как он узнал о ее существовании, она выросла и превратилась в настоящего маленького человека.

Софи заметила, что Нейтан смотрит на нее, и с нескрываемым любопытством уставилась на него в ответ.

Он не находил никаких черт мисс Делби ни в лице девочки, ни в цвете ее волос или глаз. Должно быть, она походила на своего отца.

Ее отец. Нейтан резко втянул воздух.

Конечно, у ребенка был отец. Десять лет назад гнев с такой силой захлестнул Нейтана, что он не мог думать ни о чем, кроме того, как мисс Делби обманула его. В тот вечер, когда Филдинг сообщил ему, что слышал, будто у мисс Делби есть незаконнорожденный ребенок, Нейтан почувствовал себя так, словно его ограбили, угрожая дулом пистолета. Эти слова стоили ему всей жизни. Дом в деревне, дети, которых он уже представлял себе играющими в саду, где среди опавших плодов бродят цыплята. Все исчезло в мгновение ока. Нейтан не мог думать ни о чем, кроме собственной потери.

Но ребенок не мог появиться сам по себе. Там был мужчина. Мужчина со светлыми волосами и голубыми глазами.

И без всякой совести.

Проклятие. Мисс Делби было семнадцать лет, когда Нейтан начал понимать, что влюблен в нее. Значит, ей было не больше шестнадцати, когда… когда какой-то негодяй соблазнил ее и бросил. И, видимо, он нисколько не заботился о своем потомстве, раз ей пришлось торговать своим телом.

Нейтан снова взглянул на ее любовника. Его злость с поразительной быстротой переключалась с одного участника драмы на другого.

Взять хотя бы ее родителей. В том сезоне они впервые привезли Эмитист в Лондон. Они должны были обо всем знать. Она не могла скрыть от них появление ребенка. Наверняка это они велели ей притворяться невинной. В том возрасте и после того, через что ей пришлось пройти, она не посмела ослушаться их. К тому же правильно воспитанные дочери не должны перечить своим родителям.

Как, впрочем, и сыновья того же возраста. Он сам приехал в Лондон только по приказу отца. После того как ему запретили развивать свой талант художника, Нейтан стал делать вид, будто думает о том, чтобы выбрать какой-то другой, респектабельный род занятий, тогда как на самом деле он старался найти достойный способ избежать судьбы, к которой готовила его семья.

И все потому, что его отец, как и преподобный Делби, был не из тех людей, кому можно перечить.

Только прошлой ночью Нейтан вдруг задумался над тем, что стало с Эмитист за все эти годы. Раньше он запрещал себе даже вспоминать о ней. Однако… не похоже, чтобы семья встала на ее сторону. Иначе почему она сидела здесь, рядом с любовником и без кольца на пальце, выставляя напоказ свою дочь?

Неужели ее отец предпочел умыть руки, отказавшись от непутевой дочери из-за того, что она навлекла бесчестье на семью? Так же, как поступил его отец. Неужели ее усилия женить его на себе стали последней отчаянной попыткой вернуть расположение родных? Неужели он, Нейтан, был ее последней надеждой?

Наверняка она плакала, узнав о его помолвке с Лукастой.

Удивительно, насколько иначе выглядят с годами трагедии юности. Оказывается, у любой истории есть две стороны. До этого момента — вернее, до того, как он увидел девочку, с наслаждением поедавшую мороженое, — для Нейтана существовала только одна сторона — он сам.

— Вы друг месье Ле Брюна?

Нейтан моргнул, увидев, что малышка, улыбаясь, смотрит на него полными любопытства глазами.

— Нет, Софи, — резко вмешалась мисс Делби, в то время как ее любовник возмущенно фыркнул, словно хотел опровергнуть такое предположение. — Это месье Хэркорт. Он художник. Вчера вечером, когда мы обедали, он нарисовал мой портрет. Я думаю, он надеется получить от нас новый заказ.

Лицо девочки засияло.

— О, а он может нарисовать меня? Вы говорили, что сегодня мы сможем купить картину. Я думала, мы сделаем это в лавке. Но так будет даже лучше!

— Да, пожалуй. — Мисс Делби посмотрела на Нейтана с легкой насмешливой улыбкой.

Всякое сочувствие у него к ней мгновенно испарилось. Она нашла мужчину, которого не заботило, что у нее уже есть внебрачный ребенок. И теперь намеревалась получить большое удовольствие, заставив Нейтана сидеть у своих ног и рисовать ее ребенка. Ребенка, существование которого заставило их расстаться. Ребенка, существование которого она пыталась скрыть, чтобы поймать его ловушку и заставить жениться на себе…

В этом месте воображение Нейтана наталкивалось на стену неопределенности. Он понятия не имел, каким стала бы их жизнь в браке с незаконнорожденным ребенком на заднем плане. Была бы она чем-нибудь хуже той, которой он жил, женившись на Лукасте? Получив жену, которая ему даже не нравилась, не говоря уже о том, чтобы испытывать к ней влечение, особенно после того, как он ее узнал? Жену, которая с все возрастающей злобой направо и налево сообщала о своем презрении к нему.

Но одно Нейтан знал точно. Он никогда бы не перестал желать, чтобы эта женщина лежала в его постели. Даже теперь, десять лет спустя, когда его душило отвращение к ее лжи и интригам, он хотел ее. Вот и сегодня утром он никак не мог проснуться, потому что не спал из-за нее всю ночь, то думая о прошлом, то мучаясь видениями, граничащими с ночными кошмарами, от которых просыпался мокрый от пота и болезненного возбуждения.

Одного воспоминания о том, что он делал с ней в тех безумных снах, было достаточно, чтобы Нейтан ощутил вполне предсказуемый эффект.

Не обращая внимания на ухмылку французского любовника Эмитист, он резко придвинул стул к ее столику и поставил сумку себе на колени, чтобы скрыть неловкость.

Быстрыми злыми штрихами он начал набрасывать черты девочки, которая оказалась бы на его иждивении, если бы мисс Делби преуспела в попытке поймать его в свои сети.

Глава 4

Исполнившись мрачной решимости скрыть любой намек на то, каким красивым должен был быть отец, от которого родилось это прелестное дитя, Нейтан сконцентрировался на том, чтобы передать собственную природу ребенка. Его искусные уверенные руки изобразили жадное любопытство и обезоруживающую дружелюбную доверчивость.

— О, — воскликнула девочка, когда он протянул ей законченный рисунок. — Неужели я и вправду такая?

— Конечно, моя дорогая, — ответила мисс Делби, бросив на него благодарный взгляд поверх листа бумаги.

Об Эмитист можно было думать все, что угодно, но она точно не была глупа. Она видела, как Нейтан сдерживал свой гнев, чтобы не обидеть ребенка.

Уголком глаза он заметил, что француз потянулся за кошельком. Жестом руки он остановил его.

— Вам не нужно платить мне за этот портрет, — сказал Нейтан. Потом он повернулся к маленькой девочке, потому что ни за что не хотел, чтобы взрослые поняли, что он скорее будет голодать, чем возьмет хоть одно пенни из денег этого человека. — Это я должен благодарить за удовольствие рисовать такую прелестную натуру.

Девочка покраснела и, опустив головку, уставилась на свой портрет. Ее мать ответила ему натянутой улыбкой, а француз откровенно ухмыльнулся.

Внезапно Нейтан ощутил, что с него хватит. Сгорая от омерзительной смеси обиды, злости и вожделения, он торопливо побросал в сумку свои вещи.

В этот момент их отвлек как нельзя более своевременно появившийся официант, который подошел спросить, хотят ли они заказать еще что-нибудь или готовы оплатить счет. Пока француз разговаривал с ним, Нейтан наклонился к мисс Делби и прошептал:

— Неужели это лучшее, чего вы смогли добиться? Вы еще достаточно молоды и привлекательны, чтобы довольствоваться покровителем, который будет в состоянии купить вам платье, хотя бы отдаленно напоминающее то, что было модно в прошлом году?

Глаза Эмитист вспыхнули от злости. Она открыла рот, чтобы ответить, но вдруг ее что-то остановило. Она откинулась на спинку своего стула.

— Вы находите меня… привлекательной?

— Вы знаете, что это так, — прохрипел он. — Вам прекрасно известно, что десять лет назад я считал вас настолько привлекательной, что чуть было не потерял голову и не попытался сделать из вас порядочную женщину. Но теперь… теперь вы повзрослели и стали еще более неотразимой.

Судя по ее резкому вдоху, его слова поразили Эмитист. Но еще более красноречиво об этом говорил румянец, вспыхнувший на ее щеках, ее потемневшие глаза и раскрывшиеся губы.

— Вы не должны этого говорить, — шепнула она с выражением, которое говорило об обратном.

— Однако вам приятно это слышать? — Нейтан насмешливо ухмыльнулся. Она хотела его. Немного настойчивости и чуть-чуть любезности, и он мог бы забрать ее у этого жалкого француза и отыграться за все утраты, выпавшие на его долю за последние десять лет.

А потом, поняв, что, если и дальше будет с таким упорством шептаться с ней, на них начнут обращать внимание, Нейтан громко произнес:

— Буду рад услужить вам в дальнейшем, когда пожелаете. В любое время. — И резко добавил: — В любое.


Эмитист, удивленно моргая, оглянулась вокруг. Они стояли посреди какого-то большого открытого пространства, хотя она никак не могла вспомнить, как оказалась здесь.

Неужели Нейтан Хэркорт действительно думал, что она состоит в каких-то предосудительных отношениях с месье Ле Брюном?

Неужели он действительно чуть было не сделал ей предложение десять лет назад? Она могла сколько угодно возражать, что этого не могло быть, но тогда что он имел в виду, бросая ей в лицо эти загадочные злые слова?

Сады Тюильри. Вот где она была. Вернее, где они были все втроем.

— В дни торжеств, — услышала она слова месье Ле Брюна, — здесь собираются толпы людей, чтобы увидеть, как министры и представители знатных фамилий идут выразить свое почтение королю.

— А мы можем посмотреть?

Пока месье Ле Брюн с улыбкой отвечал Софи, что подумает, можно ли это устроить, мысли Эмитист вернулись к тому дню, когда она стояла в кабинете своего отца, пытаясь убедить родителей в том, что действительно верила в любовь Хэркорта.

— Если тебе в голову могли прийти какие-то дурацкие самонадеянные мысли в отношении этого молодого человека, — кричал отец, — то тебе некого винить, кроме себя самой. Если бы он думал о женитьбе, то сначала пришел бы ко мне выразить свое почтение и спросить моего согласия.

Как бы ей хотелось встать рядом с той девочкой, съежившейся перед лицом разгневанного отца, и, стукнув кулаком по столу, сказать: «Послушайте ее! Она права! Хэркорт действительно хочет на ней жениться».

Но Эмитист опоздала на десять лет. Та девочка, которой она была, верила, что родители поймут ее. Когда они захотели узнать, почему помолвка Нейтана так расстроила ее, почему она больше не хочет показываться ни на одном балу или приеме, Эмитист созналась во всем. Ну, не совсем во всем, поскольку она понимала, что поступила плохо, когда в первый раз позволила ему увлечь ее в темную нишу, где Нейтан сначала поцеловал ее в тыльную сторону руки, а потом в щеку. Она не могла признаться в том, что едва смогла дождаться следующей встречи, в надежде, что он снова сделает это. Она была так потрясена, так польщена, что с готовностью последовала с ним на террасу, где он стал целовать ее в губы. Они обняли друг друга, и ей показалось, что она на небесах.

Все, что она смогла, — это пролепетать:

— Но он же поцеловал меня…

И тогда ее отец разразился речью, смысл которой состоял в том, что за такое распутное поведение она окончит свои дни в аду. Он отправил Эмитист в Стентон-Бассет, где во имя спасения ее души запер в комнате, посадив на хлеб и воду, а сам позаботился о том, чтобы пресечь все возможные пересуды.

Как будто она и без того недостаточно страдала. Хэркорт заставил ее полюбить себя, заставил думать, что и он ее любит, а потом холодно отвернулся от нее и начал демонстративно ухаживать за Лукастой Делакорт. Эмитист не сомневалась, что он просто-напросто играл с ней, чтобы посмотреть, как далеко ему удастся увлечь со стези добродетели дочь викария.


На какое-то время Эмитист показалось, что весь ее мир рухнул, словно карточный домик.

В конце концов родители разрешили ей выйти из комнаты и сказали, что она может есть за одним столом с другими членами семьи. Но у нее пропал аппетит. Эмитист перестала справляться со своими домашними обязанностями и погрузилась во мрак отчаяния, которого ничто не могло развеять. Но ее мать, вместо того чтобы успокоить ее, стала укорять дочь в том, что она подает дурной пример младшим сестрам.

Отец обвинял Эмитист в неряшливости, а мать подозревала в еще более страшных преступлениях. Она обвиняла дочь в тщеславии, в том, что она потакает своим желаниям, в корысти…

Это было просто смешно, потому что последнее, о чем думала Эмитист, — это о положении, которое занимал в свете Нейтан. Другие девушки крутились вокруг него и вздыхали, пытаясь привлечь его внимание, потому что его отец был графом, но ей он нравился просто сам по себе. Вернее, тот образ, который она представляла себе, когда была с ним.

Последней каплей стало поведение сестер. Сестер, с которыми она нянчилась с самого раннего детства, за которыми ухаживала, когда они болели. Они встали на сторону родителей. Неодобрительно качали головами. И не проявляли ни капли сочувствия.

Эмитист понимала, когда они делали это в присутствии родителей. Но они могли хотя бы… погладить ее по руке, когда она в одиночестве плакала в своей постели. Хотя бы предложить ей платок.

Неужели то, что она сделала, действительно так ужасно? Они же видели, что она раскаивается, что она усвоила этот урок. Неужели ее так никогда и не простят?

Эмитист начала погружаться в подлинное отчаяние. Так продолжалось до того дня, когда к ним явилась тетушка Джорджи. Усевшись на кровать Эмитист, она в своей резкой манере заявила, что племяннице необходимо сменить обстановку.

— Я скажу твоим родителям, что намерена взять тебя в поездку по Озерному краю, чтобы вправить тебе мозги.

Однако сделала она нечто совсем другое. Эмитист криво усмехнулась, припомнив те дни.

Когда они уже были далеко в дороге, тете Джорджи пришлось признаться.

— У меня есть мысль, — резко сказала она, — купить пару фабрик, которые один глупец довел до банкротства.

Эмитист застыла от удивления. Женщины не разъезжали по окрестностям, скупая разорившиеся предприятия.

— Он утверждает, что рабочие слишком несговорчивы, — продолжала тетя. — Что он пострадал от беспорядков, вспышек чумы и бог знает от чего еще. Вполне возможно, окажется, что он просто никчемный глупец и пьяница. Конечно, мы сделаем так, чтобы никто не узнал, зачем мы сюда приехали. — Тетя Джорджи улыбнулась ей и, потрепав по руке, сказала: — Твои неприятности пришлись мне как нельзя кстати. Идеальный предлог для того, чтобы обследовать эту местность без какой-либо видимой цели. Я смогу поговорить со знающими людьми и выяснить, что происходит на самом деле.

— Вы не можете пользоваться мной, как… как какой-то дымовой завесой, — возмутилась Эмитист. — Я…

— Наконец-то ты разозлилась. Вот и славно. Злиться гораздо здоровее, чем доводить себя до полного уныния. Этот молодой человек, — сказала она, — не стоит ни одной слезинки, которую ты пролила из-за него. А что касается твоего отца… — Тетушка фыркнула от возмущения. — Что ты должна сделать, моя девочка, — так это стать равной с ним. Если не именно с тем, кто хотел тебя погубить, то хотя бы со всеми остальными представителями его пола.

Стать равной. Эмитист никогда не думала о том, что может стать равной Хэркорту. Однако она невольно задавалась вопросом, а не действует ли на ее стороне некая божественная справедливость. Не похоже, чтобы брак с той женщиной принес ему много пользы. Несмотря на все ее связи, несмотря на все деньги, потраченные ее семьей на то, чтобы Хэркорта избрали в парламент, его карьера не продвинулась дальше. Его жена умерла бездетной. А потом разразился скандал такой силы, что ему пришлось навсегда исчезнуть из общества.

Эмитист со злорадным удовлетворением встречала все несчастья, валившиеся на голову Хэркорта, поскольку в этом ей виделось справедливое возмездие зато, как жестоко он обошелся с ее любовью.

И вот теперь Нейтан признался, что всерьез думал о том, чтобы жениться на ней. Что он чуть было не потерял голову.

Чуть было не потерял голову? Что он хотел этим сказать?

О, всего-навсего одну вещь! Что существовало неравенство в их социальном положении. В конце концов, он был сыном графа, хотя и самым младшим из сыновей, тогда как она — всего лишь дочерью скромного викария, Знать редко связывает себя узами брака с простолюдинами, если только это не сулит ей богатства. А о ее приданом нечего было и говорить. Тогда.

Зато оно имелось у мисс Делакорт. У той, с кем он так поспешно обручился, резко порвав с Эмитист.

Она невольно содрогнулась, вспомнив, как Нейтан смотрел на нее в тот вечер. Эмитист взяла за правило не думать об этом. Боль была слишком сильна. Даже теперь, узнав о том, что он не играл ее чувствами, она поспешила отогнать воспоминание о холодности, сквозившей в его взгляде, в котором еще недавно горела страсть.

Эмитист с трудом заставила себя вернуться из прошлого и прислушаться к словам месье Ле Брюна, рассказывавшего Софи кровавую историю восстания, подавленного на том самом месте, где они стояли. Он указал на несколько отметин в стене, оставленных пулями.

Эмитист вздрогнула. Но не из-за его кровожадного рассказа. Нет. Ее заставила содрогнуться мысль о том, что Хэркорт счел ее связанной интимными узами с этим жилистым французом с землистым лицом.

Почему все и всегда с такой готовностью думали о ней самое худшее? Все, что она сделала, — это покинула Стентон-Бассет, чтобы совершить небольшое путешествие. Эмитист соблюла все приличия, наняв себе женщину-компаньонку. И тем не менее, стоило ей лишь на один шаг переступить границу поведения, допустимого для женщины, всего лишь один шажок… И вот уже Хэркорт решил, что она не иначе как… женщина легкого поведения!

И на каком основании? На том основании, что она появилась с мужчиной, который не был ее мужем, и ее платье говорило о том, что она небогата? Из этого он сделал вывод, что месье Ле Брюн — ее покровитель?

Разве Нейтан забыл, что она дочь викария? Разве он забыл, как посмеивался над ее чопорностью и строгостью, когда они только познакомились?

Впрочем, ему очень быстро удалось поколебать ее моральные устои, подумала Эмитист в очередном приступе сожаления. И весьма значительно.

Может быть, он думал, что после того, как они расстались, Эмитист и дальше отнюдь не придерживалась их?

В следующий раз, когда она встретится с Хэркортом, она с большой радостью поставит его на место. Как он посмел обвинить ее в том, что у нее плохой вкус, раз она выбрала такого человека, как месье Ле Брюн?

Уж если кто и страдал дурным вкусом, так это Нейтан. Он женился на женщине с лицом как у лошади только потому, что ее семья была богатой и влиятельной.

Во всяком случае, так говорили ее родители. Делакорты не могли бы допустить, чтобы их дочь вышла замуж ни с того ни с сего. Если они зашли так далеко, что во всеуслышание объявили о помолвке, значит, эти отношения продолжались уже достаточно долго. Вполне возможно, что семьи сговорилась об этом браке с самого рождения детей. В знатных семьях обычно так и делается. Они ничего не оставляют на волю случая.

От мысли, что она наверняка права, у Эмитист тогда внутри все сжалось. Это казалось таким очевидным. Нейтан не мог бросить ее и уже на следующий день сделать предложение другой. Должно быть, мисс Делакорт всегда существовала в его жизни.

Но теперь… теперь? Эмитист гадала, насколько обдуманным и просчитанным было его поведение. Хэркорт сказал, что она казалась ему такой привлекательной, что он чуть было не потерял голову.

Как будто… как будто он не владел собой. Как будто действительно влюбился в нее.

Однако в конце концов это ничего не изменило. Он предпочел жениться на девушке, кандидатуру которой одобряла его семья, чем сделать предложение той, которую знал всего несколько недель.

И все же это не объясняло, почему теперь он смотрел на нее с такой злостью. Ведь если тогда ему приходила в голову мысль сделать ей предложение, он должен был бы радоваться тому, что они, наконец, встретились, когда оба вольны поступать, как хотят.

Только… он ведь не считал, что она свободна, вот в чем дело. Хэркорт думал, что она содержанка.

Ох!

Он ревновал. К месье Ле Брюну.

Это… о боже, это было…

Так нелепо, что Эмитист не знала, смеяться ей или плакать. Когда месье Ле Брюн бросил на нее озадаченный взгляд, она поняла, что, предавшись своим мыслям, издала какой-то неподобающий звук, близкий к всхрапыванию.

Эмитист попыталась ответить что-то разумное на вопрос, заданный Софи, но ей было слишком сложно сосредоточиться на том, что рассказывал им месье Ле Брюн о парке, где они гуляли, и о всех тех исторических событиях, которые происходили здесь буквально на каждом шагу.

Эмитист чувствовала себя так, словно вся ее жизнь перевернулась вверх дном и никак не могла встать на место. Она никак не могла забыть о том, как разозлил ее Хэркорт, решивший, что она пала так низко, что между ней и месье Ле Брюном существуют какие-то отношения. От одной мысли об этом Эмитист начинало мутить. Впрочем, он говорил что-то еще. Что-то о том, что считает ее привлекательной?

Даже больше, неотразимой. Настолько неотразимой, что в свое время чуть не отказался от предназначенной ему выгодной партии и обрек себя на жизнь в бедности и безвестности.

Неужели он говорил серьезно? За последние десять лет ни один мужчина даже не пытался поцеловать ее, а Нейтан, заявив, что находит ее неотразимо привлекательной, тут же решил, что она ведет жизнь женщины легкого поведения. Она притягивала и в то же время раздражала его, и он отстал только после того, как привел ее в смущение.

Эмитист стояла как вкопанная, и сердце как-то странно подпрыгивало у нее в груди. Джентльмены стали воспринимать ее всерьез только после того, как узнали, что она единственная наследница тети Джорджи.

Но Хэркорт считал, что она безнадежно бедна.

И тем не менее дал понять, что хочет ее.

— Тетя Эми, ты устала?

Софи снова подбежала к ней и, взяв Эмитист за руку, озабоченно смотрела на нее снизу вверх.

— Нет, милая. Я просто… просто любуюсь садом. Ну, разве он не красив?

Только теперь, когда она окончательно пришла к выводу, что Хэркорта мучила ревность, Эмитист заметила, что, несмотря на все бесчинства, которые творили здесь люди, сад Тюильри с его четко организованным великолепием удивительно хорош. Деревья дарили тень мощеным дорожкам, сквозь их узорную листву проглядывало голубое небо, напомнившее ей дымчатую голубизну лесных колокольчиков в весеннюю пору. А воздух был прозрачным и чистым, как жидкое стекло.

Здесь царила атмосфера волшебства, такая же, как в Гайд-парке в те дни, когда она была дебютанткой. Эмитист вспомнила, как когда-то гуляла там среди нарциссов с Хэркортом. С легким сердцем, полным надежд, она чувствовала себя такой красивой. Это он заставлял ее чувствовать себя красивой, то и дело бросая на нее красноречивые взгляды. Прежде Эмитист считала себя самой обыкновенной и не видела в себе ничего, достойного тех комплиментов, которые он расточал ей.

Она изо всех сил трудилась, чтобы заслужить похвалу своих строгих родителей. Делала все, что могла, чтобы они гордились ею, не покладая рук работала в приходе и помогала матери ухаживать за младшими сестрами.

И чем они отплатили ей? Стоило ей оступиться, и они в ту же минуту забыли обо всем, что было раньше. Она слышала от них лишь обвинения в том, что она неблагодарна, самонадеянна и потакает своим слабостям.

Но теперь она, по крайней мере, точно знала, что не была самонадеянной. Должно быть, Хэркорт увлекся ею гораздо сильней, чем она считала, раз думал о том, чтобы жениться на ней. Он влюбился в нее. В ту, какой она стала, когда встретила его, когда ей казалось, что она парит над землей, если он был рядом с ней. Совсем не такую, как та скромная девочка, постоянно желающая угодить, какой она была с родителями. Нейтан показал ей, как весело можно танцевать, безобидно флиртуя. Они так много смеялись, подшучивая над самыми нелепыми персонажами, попадавшимися вокруг. Да и просто так, без причины.

Когда Хэркорт бросил ее, она закрыла дверь за той Эми.

Отбросила она и ту Эми, которая усердно старалась ублажать своих родителей.

Гораздо легче было взращивать злость, подогреваемую в ней тетей Джорджи. И она стала злой Эми. Горькой Эми. Эми, которой нужно было выжить, несмотря ни что.

— Настало время предложить вам еще одно кафе, — сказал месье Ле Брюн. — До него нужно немного пройтись, но оно того стоит, потому что там подают такую вкусную выпечку, какой вы никогда не пробовали.

— В самом деле? — Эмитист сморщила губы, хотя ей не хотелось высказывать свои сомнения перед ребенком. Да и о чем тут спорить, когда можно просто попробовать.

Поэтому она просто вошла в кафе следом за Ле Брюном и Софи. Официант проводил их за столик, и Эмитист с радостью уселась, по ходу дела размышляя над тем, какая из всех тех Эми, которыми она была в своей жизни, самая настоящая? И какая из них вышла бы на первый план, если бы он вдруг явился в это кафе, глядя на нее голодным мужским взглядом?

Эмитист протянула руку за сладким пирожным из тех, которые только что принес официант, и, откусив большой кусок, подумала, что, возможно, это будет какая-то новая Эми. Эми, которой до тошноты надоело, что люди думают о ней самое плохое. Которая может и вправду стать такой.

Она облизнула губы, наслаждаясь изысканным вкусом пирожного. Потом отпила из своего бокала, думая о том, что за время пребывания в Париже у нее еще будут возможности выяснить это.

Глава 5

— Как ты сегодня? — спросила Эмитист у подруги, заметив, что та по-прежнему выглядит немного бледной и пристыженной.

— Намного лучше, — ответила она, проскользнув на свое место за столом, где они завтракали, и неуверенной рукой наливая себе чашечку шоколада. — Да, намного лучше.

Эмитист подумала, что Финеллу нужно каким-то образом отвлечь от мыслей о своем проступке. Едва ли та до сих пор ощущала последствия выпитого, скорее она просто хандрила. И выраженное Эмитист сочувствие принесло так мало пользы, возможно, лучший эффект могло возыметь обращение к так сильно развитому у подруги чувству долга. Напоминание о том, что она должна исполнять обязанности компаньонки, за которые получает жалованье.

— Надеюсь, ты не сочтешь, что я слишком строга к тебе, но я вынуждена настаивать, чтобы сегодня ты приступила к своей работе.

Финелла села чуть-чуть прямее и подняла подбородок. Эмитист с трудом сдержала улыбку.

— Мне надо, чтобы ты перепроверила корреспонденцию, которую месье Ле Брюн подготовил, чтобы обеспечить нам возможность заключить сделки, ради которых мы сюда приехали.

В ответ на попытку Финеллы что-то сказать Эмитист подняла руку.

— Мои познания во французском слишком ограниченны, поэтому нужно, чтобы ты присматривала за всем, что он пишет. С меня достаточно того, что он представляет меня на встречах, — буркнула она. — В любом случае мне нужно время, чтобы просмотреть письма, которые пришли мне вдогонку… — Эмитист вздохнула, — прежде чем мы сможем пойти куда-нибудь с Софи. Это не займет много времени, но мне необходимо убедиться в том, что в них нет ничего срочного, требующего моего незамедлительного возвращения. Джоббингс и без того считает меня легкомысленной, раз я решилась, как он выразился, упорхнуть в чужие края. Он не ждет от этой затеи ничего, кроме полного провала, — хмуро добавила она. — Ему кажется, что я не обладаю и десятой долей тетушкиной деловой хватки.

— Но и тебе тоже не стоит переоценивать его, верно?

— Он честен и усерден. И это гораздо больше того, чем может похвастаться большинство мужчин.

Финелла в задумчивости разрезала свою булочку на несколько маленьких кусочков.

— А что ты скажешь о месье Ле Брюне теперь, когда ты лучше узнала его? Софи сказала, что вчера ты не спорила с ним, как обычно.

— Что ж, если не считать того, что у него кислый вид, будто он сам никогда не был ребенком, надо признать, что он сводил нас в несколько мест, посещение которых доставило истинное удовольствие такому живому любознательному созданию, как Софи, — признала Эмитист.

— Да, Софи мне все рассказала, — отозвалась Финелла, подняв свою чашку и изящным движением отпив из нее глоточек чая.

— Сознаюсь, — продолжила Эмитист, — я сомневалась, что у него хватит ума, чтобы помочь Софи стать полноправным участником этого путешествия. Но у меня создалось впечатление, — на ее губах появилась кривая усмешка, — что он был готов на все, лишь бы получить это место. Даже рекомендации, которые он представил, были настолько льстивыми, что вызвали у меня подозрения.

— Тогда почему ты его взяла?

— Потому, что он лез из кожи вон, стараясь получить эту работу. Я подумала, что раз он так рвется получить ее, то будет работать еще лучше, чтобы быть уверенным, что сохранит ее. И пока что мое предчувствие меня не обмануло. Он очень усердно трудится.

— Значит, ты не… — Финелла осторожно поставила свою чашечку на блюдце, — испытываешь к нему такой антипатии, как раньше?

— Человек не обязан мне нравиться, чтобы я могла отдавать ему должное как работнику. До сих пор Ле Брюн доказывал, что хорошо справляется со своими обязанностями. И хотя его манеры меня бесят, они производят прекрасное впечатление на официантов по обе стороны пролива. Ему всегда удается обеспечить нам хороший столик и быстрое обслуживание. Я приписываю это, — сказала Эмитист, склонившись над своей тарелкой, на которой лежала яичница и тост, — его ухмылке.

— О, дорогая, неужели это все, что ты можешь сказать? Неужели это действительно… правда?

Эмитист подняла брови, но Финеллу это не остановило.

— Наняв его, ты сделала действительно хороший выбор, — решительно заявила она. — Он… — Финелла запнулась.

— Самодовольный, упрямый и властолюбивый, — продолжила Эмитист. — Но он мужчина, так что я думаю, с этим ничего не поделаешь. Однако, — добавила она более мягко, заметив, что, судя по тому, как Финелла водит чашечкой по блюдцу, ее компаньонка расстроена, — я уверена, ты не должна беспокоиться, что его антипатия ко мне может распространиться на тебя. Какой мужчина в состоянии устоять, когда ты спрашиваешь его совета? Ведь ты именно так и делаешь. Ты не бросаешь вызов их верховенству, как я, отдавая прямые приказы, поэтому ему нет нужды пытаться поставить тебя на место. Тебе достаточно взмахнуть ресницами, и Ле Брюн готов сделать все, что ты захочешь, и при этом будет считать, что он сам этого хотел.

К ее изумлению, Финелла густо покраснела.

— Извини, если я тебя расстроила. Мне казалось, это комплимент. Ты так решительно бросилась его защищать…

Финелла столь поспешно вскочила на ноги, что ее стул качнулся назад и чуть не упал.

— Прошу тебя, я… — Она всплеснула руками и вылетела из комнаты.

Вилка с яичницей застыла на полпути ко рту Эмитист. Она не могла понять, что такого сказала, отчего у Финеллы сделался такой виноватый вид.


Эмитист потребовалось не меньше часа, чтобы просмотреть последние цифры и подсчитать в уме предполагаемый размер прибыли. У себя дома в Стентон-Бассете она всегда начинала день с этого и теперь не видела причины отказываться от этой привычки.

Однако она никогда не испытывала такого облегчения, как сегодня, когда покончила со всеми этими цифрами и следовавшими за ними сухими отчетами. Ей не терпелось надеть пальто и шляпку и, выйдя на улицу, снова погрузиться в изучение Парижа.

Занятие бизнесом никогда не радовало Эмитист само по себе, как это было с тетей Джорджи. Этим она скорее отдавала дань своей тетушке, заставляя ее гордиться собой. Что же касается поездки во Францию с целью расширения рынков сбыта…

Правда заключалась в том, что конец войны пришелся Эмитист как нельзя кстати. Все люди со средствами стекались в Париж. Ей представилась отличная возможность вырваться из Стентон-Бассета с его бесконечными ограничениями. Сделать что-то совсем другое. Что-то, совершенно не отвечающее чьим-то ожиданиям.

Тогда почему она пыталась объяснить свое решение отправиться в путешествие, уверяя Джоббингса, что цель поездки — это расширение бизнеса, который она унаследовала? Почему ей по-прежнему требовались оправдания для того, чтобы делать то, что она хочет? Чьего одобрения она ждала теперь, когда тетя умерла? Не Джоббингса же? Он работал на нее.

Неужели она пыталась каким-то образом ублажить призрак тетушки? На самом деле Эмитист надеялась, что, оказавшись в другом месте, вырвется из жесткой рутины, в которую погрузилась после ее смерти. Однако разорвать цепь привычек оказалось сложней, чем она думала. Она по-прежнему жила с оглядкой, постоянно оборачиваясь через плечо в ожидании ее одобрения.

Завязывая под подбородком коричневые ленты поношенной шляпки, Эмитист с неприязнью посмотрела в зеркало. Шляпка совсем не украшала ее. Она не украсила бы никого.

Ничего. Сейчас она в Париже, и это можно исправить. Ни одна женщина, побывавшая здесь, не упустит возможность привезти хотя бы одну-две вещицы, которые были ярче и моднее тех, что она носила. Так почему и ей не поступить так же? Неужели этим она сразу же объявит всем о том, что богата?

Да и какой смысл иметь деньги, если ты постоянно должна скрывать это?

— Я надеюсь, — сказала Эмитист, выйдя в общее фойе, где ее дожидались все остальные, — что сегодня мы посетим несколько магазинов. Ну, если не сегодня, — добавила она, сообразив, что не предупредила Финеллу о том, чтобы та включила магазины в их маршрут, — то завтра. Я решила, что нам пора обзавестись новыми шляпками.

Финелла вспыхнула и прижала руку к горлу, а Софи обрадовалась.

— Месье Ле Брюн уже сказал, что отведет нас в Пале-Рояль, — сообщила она, с улыбкой подняв глаза на Эмитист. — Он говорит, там полно магазинов. Магазинов игрушек, книжных лавок и кафе, как то, где мы вчера покупали мороженое. Я думаю, там и шляпки можно купить, — великодушно добавила она.

Пале-Рояль. Хорошо, что она уже сообщила о своем намерении купить шляпки всем троим, подумала Эмитист. Может быть, перспектива приобретения обновки заставит Финеллу отвлечься от воспоминаний о своем конфузе.

Однако, взглянув на подругу, она увидела, что та по-прежнему смущена, а ее щеки заливает краска стыда.

— Новая шляпка, — произнесла Финелла. — В самом деле, дорогая, ты очень щедра. Я не заслужила…

— Глупости, — бросила Эмитист, выходя на улицу. — Вы обе болели и заслужили поощрения за то, что согласились ехать со мной и мужественно проделали весь путь.

Финелла засеменила рядом с ней, бормоча, что вовсе не заслуживает этого поощрения, совершив столь постыдный поступок.


Тем не менее когда они, наконец, добрались до Пале-Рояля и увидели магазины при дневном свете, все ее возражения разом улетучились.

Люди, фланировавшие по мощеному двору, были одеты так изысканно, что на их фоне простые провинциальные наряды всей троицы выглядели поистине жалкими.

А магазины ломились от прекрасных вещей.

Эмитист пришло в голову, что она не часто видит Финеллу в новых платьях. Конечно, она не может затмевать свою нанимательницу. Но сейчас Эмитист задумалась, насколько подругу должна удручать эта невзрачная одежда, если по многу часов та проводит, изучая модные наряды в дамских журналах.

— О, ты только посмотри на этот шелк, — вздохнула Финелла, глядя на отрез красивой ткани, соблазнительно задрапированный в витрине магазина. — Я утверждаю, что он… он сияет.

— Значит, тебе нужно заказать из него платье, — заявила Эмитист. И прежде чем Финелла успела возразить, добавила: — Это просто смешно, ходить вокруг, как две сироты, когда у меня есть деньги, чтобы мы обе оделись по моде.

— О, но…

— У нас уже целую вечность не было ничего нового. И у Софи тоже. Согласись, этот оттенок голубого прекрасно подойдет вам обеим.

— Да… — Финелла закусила дрогнувшую губу, поняв, что это самое лучшее, что она может сделать в данных обстоятельствах.

— Я все решила, так что спорить бесполезно. Вы обе вернетесь в Стентон-Бассет в новых шелковых платьях.

Личико Софи погрустнело. Девочка знала, что посещение модистки означает необходимость часами стоять на примерках и уворачиваться от колючих булавок.

— Но сначала… где магазины игрушек, которые нам обещал месье Ле Брюн?

Личико Софи снова расцвело, и она резво поскакала вперед к магазину, который, видимо, заметила еще раньше.

Взрослые не торопясь последовали за ней, заглядываясь на все витрины, попадавшиеся по дороге, пока не дошли до магазинчика, где продавались всевозможные товары для художников.

Ноги Эмитист сами собой остановились. Может быть, именно здесь покупал свои краски Хэркорт? Или из-за обилия туристов он предпочитал какую-нибудь более дешевую лавку, известную только местным жителям? Хотя на те деньги, которые она заплатила ему за свой портрет, он, без сомнения, мог бы иногда заходить сюда и покупать самое лучшее.

Эмитист нахмурилась. Ей не нравилось, что ее мысли снова и снова возвращались к Хэркорту. Она годами боролась с этим. Каждый раз, когда его имя упоминалось в скандальных публикациях, все старые обиды напоминали о себе, и Эми на несколько дней оказывалась выбитой из колеи. Как неудачно, что, когда его слишком припекло в Лондоне, этот человек сбежал именно в Париж.

Услышав смех Софи, Эмитист обернулась и увидела, что вся остальная компания уже входит в магазин игрушек. Она мысленно обругала себя за то, что стоит здесь, уставившись через стекло на темноватый интерьер магазина для художников. В действительности она пыталась разглядеть среди посетителей знакомую фигуру. Однако не было никаких оснований полагать, что он придет сюда только потому, что она здесь.

Эмитист со вздохом заставила себя оторваться от витрины и подойти к следующему магазину, который оказался ювелирным. И снова ноги, помимо воли, упрямо заставили ее остановиться. Когда ее глаза принялись разглядывать красивые украшения, выставленные в витрине, в сознании раздался голос тетушки, презрительно отзывавшейся о женщинах, украшавших себя подобными безделушками только для того, чтобы привлечь внимание мужчин или показать другим женщинам, насколько они богаты.

«Да я скорее умру, чем потрачу свои с трудом заработанные деньги на такую вульгарную ерунду».

Эмитист прикусила губу и мысленно возразила, что если слишком много украшений и могут выглядеть вульгарно, то небольшое их количество никому не повредит.

Ее взгляд выхватил жемчужное колье, покоившееся на ложе из черного шелка. Когда-то в короткие недели своего первого сезона Эмитист носила такую же нитку. Какой счастливой она себя почувствовала, когда мать застегнула жемчуг вокруг ее шеи. Казалось, она стоит на пороге чего-то прекрасного. Надеть жемчуг матери означало проститься с детством и вступить во взрослую жизнь.

Внутри что-то болезненно сжалось, когда Эмитист вспомнила, как сняла его в последний раз. Когда мать привезла ее домой из Лондона, жемчуг отправился назад в свою шкатулку, и Эмитист несколько лет не видела его.

Точнее, два года. А потом он появился на шее у Руби.

А мать улыбалась и с гордостью смотрела, как отец ведет Руби под руку к алтарю, где она обвенчается с богатым купцом, торговавшим чаем, с которым она познакомилась в местном собрании. Родителям даже не пришлось вывозить Руби на сезон в Лондон. Нет, ей удалось найти мужа гораздо более экономным способом. Так что она заслужила этот жемчуг.

Возможно, это не так сильно задело бы Эмитист, если бы в тот день свадьбы сестры хотя бы заговорили с ней. Но, очевидно, им было дано указание ограничиться только сухими кивками. А она возлагала столько надежд на свадьбу Руби. Ей казалось, что раз родители передали ей приглашение, значит, она прошена, значит, они решили забыть о прошлом.

Ничуть не бывало. Они хотели еще раз напомнить ей о ее месте. Руби была примерной дочерью, а она — паршивой овцой. Руби заслуживала жемчугов и улыбок, цветов и богатого свадебного торжества.

А Эмитист даже не спросили, как она себя чувствует.

Порывшись в сумочке, она достала носовой платок и вытерла нос. Прошло уже столько лет. Ее больше не волновало, что думали о ней родители. Они так сильно ошибались во многих вещах. Тогда зачем она стоит здесь, думая о них, когда они не уделили ни секунды, чтобы подумать о ней?

И вдруг, прежде чем Эмитист успела сообразить, что происходит, ноги понесли ее в магазин прямо к кассе. Ее мать считала, что она не достойна жемчугов. Тетя придерживалась мнения, что вульгарно даже думать о таких вещах. Но теперь ни мать, ни тетя больше не распоряжались ни ее жизнью, ни ее состоянием. Если ей хотелось увешать себя жемчугами и бриллиантами, она имела полное право это сделать. Так почему бы не купить какую-нибудь вещицу, просто чтобы получить удовольствие, выбросив деньги на то, что было ей недоступно в прошлом?

Магазин был настоящей сокровищницей самых прекрасных украшений, которые ей приходилось видеть. Один предмет в особенности приковал ее внимание. Искусно вырезанная из слоновой кости заколка для волос, украшенная бриллиантовыми полумесяцами. А может быть, стеклянными. Имея маленький опыт в приобретении подобных вещей, Эмитист ни за что не смогла бы определить, из чего сделаны эти маленькие капельки жидкого огня, бриллианты это или подделка.

Но, как бы там ни было, ей хотелось получить эту заколку. Она была не такой бесполезной, как жемчужное колье. Кроме того, Эмитист решила, что не стоит покупать вещь, напоминавшую о том болезненном эпизоде из прошлого.

Она бросила неуверенный взгляд на мужчину, заправлявшего в магазине. Его оценивающий взгляд не отрываясь следил за ней. На какое-то мгновение Эмитист захотелось, чтобы рядом оказался месье Ле Брюн. Он не позволил бы хозяину магазина обмануть ее. В своей манере пресыщенного жизнью скептика француз немедленно поставил бы его на место.

Эмитист отбросила эту мысль прочь. Она справится сама. Может, она и не разбиралась в драгоценностях, зато хорошо разбиралась в людях. Тетя Джорджи научила ее, как в два счета распознать лжеца. Она не позволит хозяину заставить ее заплатить больше, чем стоит вещь по ее мнению.

Сделав глубокий вдох, Эмитист спросила, сколько стоит заколка.

— Madame понимает, что это бриллианты?

Обращение невольно взбесило ее. Почему французы упорно называли ее madame? Это заставляло ее чувствовать себя такой… старой. И немодной.

И еще больше укрепило ее в решимости заказать новое, более красивое платье.

Эмитист кивнула, стараясь выглядеть непринужденно, и обхватила себя руками, готовясь услышать огромную цифру. Когда хозяин назвал более чем скромную сумму, она от удивления невольно резко втянула воздух.

Это означало, что, скорее всего, бриллианты могли оказаться ненастоящими. Продавец действительно пытался обмануть ее.

Подобно всем мужчинам, он решил, что она слишком глупа, чтобы это заметить. Эмитист прищурила глаза. Она слегка выпрямилась и уже собралась что-то сказать, когда дверь резко распахнулась, и в магазин стремительно вошел Нейтан Хэркорт.

— Я уже почти утратил надежду застать вас в одиночестве, — начал он, схватив ее за руку.

Эмитист почувствовала, что Нейтан тащит ее подальше от окна в полутемный закуток магазина.

Она не должна была позволять ему делать ничего подобного. Но сегодня Эмитист была не настроена поступать, как положено.

Кроме того, что-то во взгляде Хэркорта заинтриговало ее. Она увидела в его глазах не злость, которую он демонстрировал в их предыдущие встречи, а что-то, больше похожее на… отчаяние. И его слова прозвучали так, как будто он выслеживал ее. Искал возможности поговорить с ней наедине. Эмитист не могла не почувствовать себя несколько сбитой с толку.

— Когда мы встретились в прошлый раз, я должен был сказать… что… проклятье! — Он провел пальцами по волосам, оставив борозды в густой непослушной копне.

Господи, он сгорал от возбуждения. Из-за нее.

— Я постоянно думаю о вас. Это просто пытка, знать, что вы здесь в Париже, так близки, но… недоступны.

Теплая волна женской гордости разлилась по всему ее существу. У нее едва не вырвалась наружу улыбка. Едва, но не совсем. У Эмитист хватило разума придать своему лицу равнодушное выражение.

Во всяком случае, она на это надеялась.

— Вы не думали о том, чтобы оставить своего француза?

Все ее попытки выглядеть холодной и спокойной и вести себя с достоинством пошли прахом.

И хотя ей удалось быстро взять себя в руки, Нейтан заметил ее реакцию.

И она ему не понравилась.

— Я понимаю, что выгляжу не самым лучшим образом, — сказал он, указывая на свою неряшливую одежду. — Но, по правде сказать, я не так стеснен в средствах, как можно подумать, глядя на мой костюм. Я надеваю его, когда работаю, вот и все. На меня сыплется пыль и уголь, и… впрочем, это не важно. Главное, что со мной вам будет лучше, чем с ним.

— Вы… вы это уже говорили, — ответила Эмитист.

Его предложение, подтверждавшее, что он считал ее женщиной определенного сорта, льстило и вместе с тем оскорбляло ее. Хорошо. Пусть она польщена, но она не позволит себе растаять у ног мужчины, который облекал свою лесть в оскорбительную форму.

— Вы имеете фантастическую наглость стоять здесь, критиковать мой вкус и мою мораль, ровным счетом ничего не зная обо мне. А потом позволяете себе говорить, что считаете себя наилучшей кандидатурой для меня?

Все получилось как-то неправильно. Эмитист хотела сказать, что месье Ле Брюн не является и никогда не являлся ее покровителем. И что, если бы таковой ей понадобился, она была бы более разборчивой в этом вопросе.

— А вы попробуйте, — проскрежетал Хэркорт и, прежде чем она успела сказать ему какую-нибудь колкость, которая поставила бы его на место, он схватил ее за плечи и стал целовать. Крепко. В самые губы.

Эмитист застыла, остолбенев от возмущения. Но только на одно мгновение. Потому что, к своему удивлению, почувствовала, как за всплеском негодования последовала волна такого поразительного наслаждения, что она едва не застонала.

О, но прошло так много времени с тех пор, как ее целовал мужчина. С тех пор, как этот мужчина — ее первая и единственная любовь — целовал ее. Только на этот раз его поцелуй был совсем другим. Тогда его поцелуи казались почти целомудренными. Неуверенными. Как будто Нейтан боялся испугать ее.

И в тот самый момент, когда Эмитист стало казаться, что он хочет наказать ее этим жестоким поцелуем, губы Хэркорта сделались нежнее. Его руки, скользнув по плечам Эмитист, обхватили ее за талию и сильнее прижали к себе. Она вдруг перестала понимать, почему так важно удержаться и не растаять у него на груди. Никогда в жизни не испытывала она ничего столь соблазнительного, как эти губы, касавшиеся ее губ, эти руки, обнимавшие ее, жар его тела, прижимавшегося к ней. Теперь ее целовал мужчина. Опытный мужчина, а не зеленый юнец. И это было совсем другое.

Но самым соблазнительным в его поцелуе была страсть. Томление, волнами исходившее от него, заставляло его тело содрогаться. Именно страсть — а не умение — делала его неотразимым. Потому что заставляла Эмитист чувствовать себя желанной.

Когда — как ей показалось, слишком быстро — Хэркорт отпрянул назад, она открыла глаза, с удивлением обнаружив, что закрывала их.

— Вы видите?

Что? Что она должна была увидеть? Все это время она ничего не видела, кроме него. Даже если бы в магазин ворвалась толпа вооруженных казаков, она бы ничего не заметила.

— Вы по-прежнему хотите меня.

Все удовольствие вмиг поблекло. Неужели Нейтан всего лишь пытался что-то доказать, взывая к их прошлому? И если так, то что?

— Зачем обманывать себя, Эмитист? Идем со мной.

Зачем обманывать себя? Он говорил так, словно завести любовника для нее было так же просто, как купить заколку для волос.

Тогда как это было совершенно не так. Даже если речь шла о нем. Хэркорт стоял, дрожа от желания обладать ею.

Это льстило Эмитист. Но она не была женщиной такого сорта.

Она отрицательно покачала головой.

Его лицо помрачнело.

— Чего вы боитесь? Какую власть имеет над вами этот человек? Скажите мне.

— Он не имеет надо мной никакой власти, — возмущенно ответила она.

— Тогда докажите это.

— Я не обязана вам ничего доказывать.

— Тогда я повторю свой вопрос: что вас удерживает?

— Вы в состоянии подумать о чем-то другом? — «Например, о том, что у меня есть определенные моральные принципы».

По его лицу пробежала тень сильного раздражения.

— Объясните мне.

Эмитист взглянула поверх его плеча в сторону двери. Сюда в любой момент могла прийти Финелла, которая наверняка обеспокоена ее отсутствием и уже ищет ее.

Лицо Хэркорта смягчилось.

— Я забыл. Та маленькая девочка. Хорошо. Придумайте предлог, чтобы избавиться от своей компании, и приходите туда, где мы сможем поговорить. Чтобы вы смогли объяснить мне, что удерживает вас от того, чтобы отдаться страсти, которую вы не можете отрицать.

Поговорить. Эмитист решила, что может согласиться на это. И, о господи, ей хотелось снова увидеть его. Снова услышать его слова. Почти как в том сне, который она видела в первую ночь своего пребывания здесь, где он, склонившись у ее ног, умолял о поцелуе и о прощении за то, как обошелся с ней.

— Мы собирались пойти в Лувр, — сказала она. — Мне будет несложно оторваться от других…

— Я хожу туда при любой возможности, — ответил Хэркорт. — Вы сможете устроить так, чтобы быть там завтра?

— Да. — Легко.

— Тогда я буду ждать вас.

Он снова схватил ее за плечи и поцеловал, потом повернулся и быстро вышел из магазина.

Эмитист поднесли к губам дрожащую руку. Что она сделала? Согласилась встретиться с ним и позволить ему уговаривать себя вступить с ним в любовную связь, вот что.

Эмитист так сильно дрожала, что ей пришлось поискать опору. Добравшись до кассы, она положила на нее обе руки и сделала глубокий вдох. Когда содержимое магазина снова обрело четкость, Эмитист заметила, что хозяин, уложив заколку в маленькую коробочку с шелковой подкладкой, подталкивает ее к ней.

Эмитист уставилась на него.

Он быстро снизил цену на два франка.

С прагматизмом истинного парижанина он продолжил торговаться с ней, как будто не было ничего странного в том, что в магазин врываются мужчины, хватают потенциальных покупательниц, целуют их до такого состояния, что у тех начинают подкашиваться ноги, и убегают прочь.

Внезапно Эмитист почувствовала, что готова расхохотаться.

— Я возьму ее, — выдохнула она. Заколка будет напоминать ей об этом дне, об этом моменте. И о поцелуе, вернувшем ее в то состояние, которое она испытывала в юности, когда Нейтану удавалось поцеловать ее в каком-нибудь укромном закутке.

Эмитист не знала, что принесет завтрашний день. Но каждый раз, когда она будет закалывать волосы этой заколкой, вспыхнувший в темноте блеск камней напомнит ей о краткой вспышке их странной запретной страсти. И она вспомнит, какой желанной чувствовала себя.


На следующее утро Эмитист проснулась с улыбкой на лице. Где-то в городе Хэркорт в ярости ходил туда-сюда, ошибочно полагая, что она содержанка, и надеясь, что сможет заполучить ее. Впервые за десять лет Эмитист чувствовала себя привлекательной женщиной, по крайней мере в глазах одного мужчины. А поскольку мнение всех остальных мужчин ее мало волновало, этого оказалось достаточно, чтобы испытать такую же радость, какую испытала Софи, когда за руку с ней скакала вниз по бульвару.

— Куда вы намерены повести нас сегодня, месье Ле Брюн? — с трепещущим сердцем спросила она, когда он после завтрака явился к ней с докладом. — Я слышала, что стоит посетить Лувр.

— Конечно, я могу организовать вам осмотр произведений искусства, madame, — с готовностью отозвался месье.

— Ой, но вы же обещали отвести меня в зверинец посмотреть животных, — воскликнула Софи.

— Мы можем сходить туда в другой день, — поспешила вставить Финелла, как всегда стараясь выступать миротворцем.

— Нет, нет, — возразила Эмитист, делая вид, что смотрит в окно. — В другой день погода может испортиться. Вы непременно должны отвести Софи посмотреть животных. Тем более она уверяет, что вы дали ей слово. Вместе с тем мне бы хотелось, чтобы вы организовали посещение Лувра для меня, месье Ле Брюн. Мне бы не хотелось сидеть здесь без дела после того, как я закончу разбираться с бумагами.


Учитывая, что Софи непременно хотела посмотреть зверей, Финелла не стала возражать против такого плана. Так что не прошло и двух часов после того, как они ушли в ботанический сад, где располагался зверинец, а Эмитист уже прошла по первому этажу Лувра среди статуй и поднялась по лестнице, ведущей в галерею, где они с Нейтаном договорились встретиться.

Она крепко сжимала в руке зонтик от солнца. Вокруг было так много людей, пришедших посмотреть картины. Как она сможет отыскать среди них Нейтана? Да и хочет ли она этого? Что она ему скажет?

Эмитист не подумала об этом. Чувствуя, как бьется пульс в самом ее горле, она обратила невидящий взгляд к ближайшей картине, оказавшейся «Мученичеством святого Петра» Тициана.

— Мне всегда казалось, что у него такой вид, будто он очень гордится тем, что его убивают, — произнес голос Хэркорта, который каким-то образом нашел Эмитист в толпе и сумел незаметно подобраться к ней.

Она не стала оборачиваться. Ей казалось, что она не сможет взглянуть ему в лицо и не покраснеть. Эмитист провела слишком много времени, смакуя те ощущения, которые пробудил в ней поцелуй Хэркорта. И пытаясь представить, что могло бы последовать за этим, поскольку Нейтан ясно дал ей понять, что желает гораздо большего. От этих мыслей ее временами бросало в жар и в дрожь, а временами все ее члены наполнялись блаженным ощущением, как будто она романтичным розовым облаком парит над грязными улицами Парижа.

Это было смешно. Ведь в том, чего хотел от нее Хэркорт, не было ничего романтического.

И все же Эмитист не могла отделаться от чувства… своей женственности — она не знала, как описать его другими словами, — которого не испытывала с тех пор, когда, будучи наивной дебютанткой, грезила о фате и флердоранже.

Вот и теперь, когда Эмитист чувствовала у себя на щеке сбивчивое дыхание Хэркорта, наклонившегося, чтобы прошептать ей на ухо свои слова, ее охватило острое сознание собственной женственности. Нейтан стоял так близко, что она ощущала спиной жар его тела и чувствовала запах дыма, исходивший от его одежды, как будто он совсем недавно стоял у костра.

В попытке стряхнуть его чары Эмитист бросилась в атаку.

— Это ваш способ поздороваться со мной?

— Нет, конечно нет. Просто вы так внимательно разглядывали картину. И, как я уже говорил вам, я провел здесь много часов, восхищаясь работами истинных мастеров. Когда я вижу красоту, то не могу не восхититься ею. Поэтому меня, несмотря ни на что, так тянет к вам каждый раз, когда я встречаю вас в городе.

Совсем так же, несмотря ни на что, тянуло к нему Эмитист.

— Возможно, мне не следовало приходить…

Только бы ему не удалось достучаться до той Эми, которую она так старательно скрывала от всех. Той Эми, которая ночи напролет лежала в своей одинокой постели и так хотела, чтобы явился кто-нибудь, кто обнимет ее и скажет, что она нужна ему.

Та Эми не могла устоять перед желанием оказаться как можно ближе к Нейтану. Почувствовать спиной тепло его тела. Ощутить его дыхание на своей шее, когда он прошептал ей на ухо:

— Я рад, что вы пришли.

Какое-то время они стояли неподвижно, делая вид что смотрят на картину, хотя на самом деле просто наслаждались ощущением близости. По крайней мере, она. И если бы с Нейтаном обстояло иначе, он наверняка отодвинулся бы. Однако он продолжал стоять, дыша так, что внутри у Эмитист все таяло от сладкого томления.

— Вы… вы говорите, что провели здесь много времени.

— Я художник, — резко произнес Хэркорт. Возможно, его рассердило то, что она намеренно прервала возникший между ними чувственный контакт. — Мне обязательно надо изучать работы великих мастеров, чтобы понять, как им удавалось создавать такие шедевры, тогда как я… — Он помолчал. — У меня нет такого таланта, как у них, как ни печально это звучит.

— Тогда почему вы продолжаете этим заниматься?

— Потому что человек не выбирает, быть ему художником или нет. Это его природа, его сущность. Я не могу просто восхищаться видом, не думая о том, как мог бы передать его великолепие на холсте. Точно так же как, увидев интересное лицо, не могу не сделать набросок. К примеру, ваши волосы…

— Мои волосы? — Эмитист обернулась и посмотрела на него через плечо.

Хэркорт как зачарованный разглядывал завитки, случайно выбившиеся из-под ее шляпки.

— Ни у одной другой женщины я не встречал волос такого оттенка. Он не поддается определению. Филдинг всегда говорил, что вы просто брюнетка. — Нейтан усмехнулся. — Он никогда не замечал этих глубоких рубиновых переливов, которые мерцали в их глубине, когда вы проходили вдоль ряда канделябров.

Эмитист шумно вздохнула, и Нейтан посмотрел ей прямо в глаза. Они стояли так близко, что, казалось, дышали одним и тем же воздухом. Ему стоило лишь слегка наклонить голову, чтобы их губы коснулись друг друга в поцелуе.

Словно подумав о том же, Хэркорт опустил взгляд на ее губы. Они стояли так, глядя друг на друга, и тяжело дышали.

Сердце Эмитист успело сделать несколько ударов, прежде чем он хрипло произнес:

— Если вы так боитесь лишиться покровительства этого француза, то, может быть, он разрешит мне написать ваш портрет? Только голову и плечи. Ваши волосы не дают мне спокойно спать. Если бы вы пришли ко мне в мастерскую, тогда, возможно…

— Месье Ле Брюн не мой покровитель, — перебила его Эмитист.

Хэркорт мог сколько угодно говорить, что хочет только написать ее, но она понимала, что на самом деле он хочет гораздо большего.

И тоже этого хотела.

Боже правый, она тоже этого хотела. Это было плохо. Возможно, даже порочно. Но мечтать о романтической любви и свадебных колоколах было уже слишком поздно. А перед ней стоял мужчина, сгоравший от желания. От самой настоящей страсти. Ведь он даже понятия не имел о том, как она богата. Напротив, он считал, что она живет на содержании у другого мужчины, но и это не мешало ему… желать ее. Может быть, каким-то женщинам этого показалось бы недостаточно, но, так или иначе, то, что вспыхнуло между ними, было настоящим.

— Если вы хотите написать мой портрет, вам достаточно попросить об этом меня.

Глаза Хэркорта сверкнули с такой силой, что сердце Эмитист на миг перестало биться.

— Вы должны будете прийти ко мне в мастерскую, — сказал он.

— Да, конечно.

— Вы знаете, где она находится?

— Да. — Эмитист вспыхнула. В тот же день, когда Нейтан нацарапал свой адрес на обратной стороне рисунка, она выяснила, где он живет, под предлогом простого любопытства расспрашивая Ле Брюна о том, где находятся те ли иные улицы. Ей даже удалось проехать мимо hotel, где жил Нейтан, гадая, за какими из этого множества окон находятся его комнаты.

— Вы можете прийти одна?

Сердце Эмитист с силой ударилось в грудь. Она так и знала. Он спрашивал совсем не о том, можно ли написать ее портрет, он хотел знать, согласна ли она стать его любовницей. Эмитист пронзил резкий всплеск возбуждения. Неужели она действительно может это сделать? Завести любовника?

Если кто-нибудь об этом узнает, всем ее надеждам на заключение уже подготовленных сделок придет конец.

Да и Финелла… будет шокирована.

— Если я приду, вам придется обязательно написать мой портрет, — сказала Эмитист. До тех пор пока он будет работать над картиной, она сможет убедить Финеллу, что ничего плохого не происходит.

Эмитист так сильно хотела его. Совсем не так, как в юности. Теперь, лежа в своей слишком большой одинокой постели, она грезила не о свадьбе.

— Я могла бы прийти одна…

Хэркорт схватил ее за руку, не обращая внимания на то, что они стояли на виду у десятков других туристов.

Тем не менее, завороженная сиянием его глаз, она даже не сделала попытки убрать руку.

— Сегодня?

— Сегодня? — Внезапно то, о чем она думала, приобрело гораздо большую реальность. Одно дело поцелуй, но все остальное… И так скоро?

Несмотря на свою девственность, Эмитист знала, чем занимаются мужчины и женщины, закрывшись наедине в своих спальнях.

Ее тетя могла презрительно отзываться о девушках, которые «задирают юбки, чтобы удовлетворять самым безумным желаниям мужчин». Но ведь ее тетя никогда не любила. А если бы любила, то поняла бы, что иногда достаточно лишь взглянуть на мужчину, и весь мир перевернется. И ты таешь. И чувствуешь, что готова на все, лишь бы снова почувствовать, как его руки обнимают тебя.

Нельзя сказать, чтобы Эмитист была влюблена.

Ей просто хотелось снова испытать то, что она чувствовала, когда Хэркорт обнимал ее. И снова ощутить, как его губы касаются ее губ. И… если Нейтан желал большего, в чем она не сомневалась, то она хотела бы узнать, что это такое. Эмитист случалось слышать, как шептались и хихикали служанки, говоря о том, чем занимались со своими дружками в постели. Судя по их голосам, они получали от этого большое удовольствие.

Но даже если ей это не понравится, нет никакой нужды делать это снова. Она должна сама узнать правду. Как говаривала ее тетушка: «Никогда не принимай ничего на веру».

К тому же Эмитист столько лет старалась быть хорошей. Пыталась заслужить одобрение других людей, хотя они по-прежнему думали о ней самое худшее. Она так дорого заплатила за грех, которого не совершала.

Так почему бы не совершить его?

Она вздернула подбородок и посмотрела Хэркорту прямо в глаза.

— Не сегодня. — Это слишком рано. Ей требовалось сделать кое-какие приготовления. Эмитист ни под каким видом не хотела бы иметь внебрачного ребенка. И она не собиралась явиться к Нейтану в мастерскую, наивно полагая, что он позаботится об этом.

Впрочем, Эмитист не нуждалась в его заботе о ней и ее ребенке. Проблема была совсем не в этом. Ее богатства хватило бы на то, чтобы обеспечить себя и любое количество детей, которых она могла завести. Но Эмитист не хотела, чтобы на ее совести оказалось рождение несчастного невинного ребенка, отмеченного ужасной печатью незаконнорожденности.

— Но когда?

— Завтра вечером. — Если ей удастся найти аптекаря, который достаточно хорошо знает английский, чтобы понять, что ей нужно. Не просить же об этом месье Ле Брюна! — Или, может быть, в другой день, — если окажется, что найти такого слишком сложно.

Хэркорт выпустил ее руку и сделал шаг назад. На его лице появилось жесткое выражение.

— Вы можете меня не застать, — сказал он.

Его может не быть на месте? Она только что приняла важное решение, выходящее за границу общепринятых приличий, а он готов с легкостью отмахнуться от этого, как будто это ничего не значит?

Хорошо. Она могла последовать его примеру.

Так она и сделала, заявив с самым равнодушным видом, какой только смогла изобразить:

— Значит, я зря потеряю время на дорогу к вам.

Эмитист повернулась и пошла от него прочь. Она не собиралась просить Нейтана изменить свое отношение или выказать больший энтузиазм.

— Подождите, — произнес Хэркорт, догнав Эмитист и идя с ней рядом. — Назначьте любую конкретную дату и точное время, и я буду на месте.

Увидев то, как он смотрит на нее, Эмитист сразу же успокоилась. Нейтан хотел ее. Действительно хотел. Он просто был слишком горд, чтобы просить.

— Тогда в субботу, — сказала она. Нейтан был отчасти прав. Если она не назначит конкретный день, то может так и не набраться храбрости сделать это. — И если я по какой-то причине не смогу выполнить нашу…

— Договоренность, — подсказал Хэркорт, отметая все возможные сомнения в том, что речь идет о написании ее портрета.

Эмитист сглотнула.

— Я сумею известить вас, чтобы вы не были разочарованы.

— Я непременно буду разочарован, если вы не придете, — хрипло отозвался он. — Однако, — он вздернул подбородок, — я не стану преследовать вас. Вы сами должны сделать выбор, приходить вам ко мне или нет.

Сказав это, Хэркорт повернулся кругом и пошел прочь. Эмитист хмуро смотрела ему вслед. Его последние слова оказались совсем не теми, каких можно было ожидать от завзятого соблазнителя женщин. По правде сказать, можно было подумать, что, если она не придет к нему, как обещала, это заденет его гордость.

Но это абсурд. Что она для него, если не очередная женщина из длинной череды его побед? Одна из тех, кем он насладился, чтобы затем бросить.

Она значила для Хэркорта не больше, чем другие. Конечно нет.

И для ее же блага лучше не искать признаков того, что это не так.

Глава 6

Две ночи. Она заставила его ждать целых две ночи. Какую игру она вела? Что у нее за важные дела, из-за которых она могла сдержать то дьявольское пламя, что вспыхнуло между ними, на целых две ночи?

Эмитист давала ему понять, что не стремится стать его любовницей с таким отчаянием, с каким он жаждал обладать ею. Нейтан поднял руку и резко опустил кисть на полотно, над которым сейчас работал, — женщина которая стояла спиной к зрителю и, слегка наклонив голову, пыталась понять смысл висевшей перед ней картины.

Ну и пусть. Пусть поиграет в свои маленькие игры. Женщины всегда так делают. Лукаста никогда не чувствовала себя такой счастливой, как в те моменты, когда у нее на поводке болталась очередная несчастная жертва. Вот только он не хотел быть ничьей игрушкой, ни тогда, ни сейчас. Сколько бы Эмитист ни заставила себя ждать, он сделает все что угодно, но освободится от одержимости, завладевшей им в тот вечер, когда он увидел ее в Париже. И самым надежным способом сделать это было оказаться с ней в постели. Стоит ему удовлетворить свою похоть, как пламя жажды погаснет. Разве не так бывало с ним всегда?

Возможно, тогда он сможет покончить с ней, избавится наконец от той горечи, которая не покидала его все эти десять лет. Которая сделала Нейтана жестоким с друзьями, грубым с женщинами и настолько равнодушным к собственной репутации, что даже отцу пришлось согласиться с тем, что он бессилен и разве что может отослать сына за границу.

Впрочем, Нейтан ничего не имел против того, чтобы уехать в Париж. Едва приехав сюда, он сразу же почувствовал всю меру того… чего ему так недоставало в прежней жизни. И дело не только в том, что он избавился от душивших его семейных уз, отказался от позерства и обмана и наконец занялся тем, чем мечтал заниматься всю жизнь. Было и нечто большее. Ощущение, что здесь он может быть таким, каким ему хочется. Никто не считал его странным из-за того, что Нейтан оставил прежний образ жизни. В конце концов, французы только что сбросили целый общественный строй. И не только он, вся Франция превращалась во что-то новое.

И раз уж люди смогли низвергнуть своего короля, мужчина наверняка мог победить свою одержимость женщиной, которая сломала ему жизнь. Да, он сможет. Нейтан отложил кисть и взял в руки холст. Романтические чувства, которые он питал зеленым юнцом, давно обратились в пепел. А с тем, что осталось, он в состоянии справиться. Нейтан отнес полотно в дальний угол мастерской и поставил его на пол, лицом к стене.

То, что он испытывал к мисс Делби, можно было определить словом «похоть». Эмитист годилась лишь для того, чтобы переспать с ней. По опыту Нейтан знал, что стоит ему уложить Эмитист в постель, и даже похоть пройдет. Он должен покончить с этим и окончательно убедиться и умом и сердцем, что эта женщина для него… ничто.


— Ты хорошо понимаешь, что делаешь? — Финелла ломала себе руки, глядя, как Эмитист завязывает игривым бантом ленты своей новой шляпки. С той минуты, когда она объявила, что встретила в Лувре Хэркорта и заказала ему свой портрет, у Финеллы сделался несчастный вид. — А ты уверена, что это действительно… прилично… быть одной наедине с мужчиной? Мне кажется…

— Не беспокойся, Финелла, — торопливо сказала Эмитист, бросив последний оценивающий взгляд на свое отражение в зеркале. — Я прекрасно знаю, что делаю. И поскольку в Стентон-Бассете никто не узнает, что мы делали в Париже, — если только мы сами об этом не расскажем, — ты можешь не бояться, что тебя осудят за то, что ты позволила мне такие неподобающие вольности.

— Как я могу не беспокоиться? Ты такая неопытная. Когда остаешься наедине с мужчиной… даже если он говорит, что хочет всего лишь написать твой портрет… сама ситуация может привести к тому… — Финелла замолчала и прикусила нижнюю губу. — Прошу, поверь мне, я вовсе не сомневаюсь в твердости твоего характера. Просто ты не понимаешь, какими коварными соблазнителями могут быть некоторые мужчины. А я знаю, что ты находишь месье Хэркорта привлекательным. Прости, что говорю так прямо, но все эти годы он не выходил у тебя из головы. А теперь, когда он проявляет к тебе интерес, боюсь, это может вскружить тебе голову.

Пока Финелла не произнесла последние роковые слова, Эмитист готова была не обращать внимания на эту фамильярность с ее стороны. В конце концов, та всего лишь выполняла свои обязанности, пытаясь защитить ее репутацию. Но слышать те самые слова, которыми бранил ее отец, когда Эмитист нуждалась в понимании…

— Я ни одному мужчине не намерена позволять вскружить мне голову, — выпалила она. — Я не какая-то глупая девчонка, которая рвется замуж и верит в любовь. — Эмитист хотелось испытать, что такое страсть. И Хэркорт прекрасно подходил для этого. — Нейтан не может сделать ничего такого, к чему я не была бы полностью готова.

На этот раз Эмитист не питала никаких иллюзий, которые он мог бы разрушить. И о браке с ним она тоже больше не мечтала. Она научилась ценить свою независимость. Единажды завоевав ее, Эмитист не переставала ее отстаивать. И вовсе не собиралась сдаваться на милость мужчины, в особенности такого, как Нейтан Хэркорт.

В любом случае и десять лет назад, и в последние два дня он не скрывал, что его интересует только любовная связь. Именно этого хотела и она.

— О, дорогая, — смирилась Финелла. — Я вижу, мне нечего сказать, чтобы переубедить тебя.

— Да, нечего, — шутливо согласилась Эмитист.

Она уже отвергла все возможные возражения, когда долгими бессонными ночами вспоминала о том, как прекрасно чувствовала себя в объятиях Нейтана. Или когда он просто стоял рядом с ней. Все ее тело томилось желанием снова оказаться рядом с ним. Напрасно Эмитист пыталась придумать причину для воздержания, предупреждая себя о ловушках, которые может таить в себе связь с Хэркортом. Она только отчасти оставалась разумной, осторожной Эми. И у той Эми не было никаких шансов против мятежной Эми, одинокой Эми, настоятельно требовавшей исполнения своих желаний.

Эмитист не собиралась сворачивать со своего пути. И была готова отвечать за последствия, какими бы они не были.

Конечно, ей было просто говорить так, имея за спиной огромное состояние. Эмитист невольно сравнивала себя со всеми теми девушками, которые отдавались недостойным их мужчинам и платили за это страшную цену. Даже если все предосторожности, которые она приняла, не помогут, и эта связь закончится для нее беременностью, она сможет по-прежнему жить с комфортом. А если все эти узколобые, высокоморальные дамы-патронессы из Стентон-Бассета откажут ей от дома, она просто удалится от общества и станет жить отшельницей. Это никак не затронет ее возможности вести свой бизнес. Она и без того вела дела под прикрытием нескольких компаний, с которыми от ее имени поддерживал связь Джоббингс. Только вот… будет очень жаль, если Финелле придется от нее уйти. Работать на женщину, на самом деле совершившую преступление, в котором ее так часто обвиняли, могло оказаться непосильным бременем для нежных чувств подруги.

— Финелла, я буду осторожна, — пообещала Эмитист, направляясь к двери. — Мне совсем не хотелось бы сделать что-то такое, отчего ты почувствовала бы себя неловко.

* * *

Когда ее экипаж остановился возле hotel, в котором жил Хэркорт, Эмитист подняла глаза к верхнему этажу, где размещались его комнаты, и напомнила себе, что она еще может вернуться домой, пока дело не зашло слишком далеко.

Только зачем? Она хотела получить этот опыт. Сделала свой выбор. Это не Нейтан соблазнил ее, что поначалу ее раздражало. Но теперь Эмитист радовалась этому и чувствовала себя так, словно позволила ему разбудить себя. Сломить ее сопротивление. То, что она, вопреки всем правилам приличия, приехала сюда, чтобы один раз в жизни рискнуть, заставляло Эмитист чувствовать себя храброй и безрассудной. И давало такое ощущение равноправного партнерства с мужчиной, которого она не испытывала никогда в жизни.

Наконец-то судьба дала ей возможность лежать обнаженной в его объятиях. Почувствовать его своим, каким жена чувствует мужа. Эмитист никогда не простила бы себе, если бы не воспользовалась этим шансом.

Сжав губы в хмурой усмешке, она вошла в дом и стала подниматься по лестнице.

Однако, когда Эмитист проделала весь путь до самого верха, от ее трепета и возбуждения, вызванного ожиданием получить наконец то, о чем она так мечтала в юности, не осталось и следа. Она чувствовала себя так, словно поднялась на Голгофу. Не говоря уже о том, что совершенно задохнулась.

Ну почему ей не пришло в голову назначить свидание у себя? Хэркорт мог бы принести туда свой мольберт и краски, и… и…

И тут Эмитист представила, как Софи с невинным видом вбегает в комнату, чтобы посмотреть, как продвигается портрет. И обнаруживает их в полураздетом виде обнимающимися на диване…

Как раз в тот момент, когда Эмитист представила себе эту картину, дверь распахнулась.

— Я думал, вы уже никогда не придете, — выдохнул Хэркорт, неистово сверкая глазами.

— Вы сами виноваты… что живете здесь… на самом верху, — парировала она. — Вы не хотите пригласить меня войти, пока я не скончалась у вас на пороге?

— Какая вы колючая сегодня, — с улыбкой произнес он и отвесил шутливый поклон. — Окажите милость, проходите.

— Вам следовало знать, что я почти всегда колючая, — сказала Эмитист, проходя мимо него в комнату.

Комната выглядела гораздо лучше, чем она могла ожидать от жилища холостяка. Мебель отличалась скорее удобством, чем красотой, а общая атмосфера беспорядка казалась на удивление гостеприимной. На каминной полке валялись книги вперемешку с бутылками и бокалами. Шляпа и перчатки аккуратно лежали на приставном столике у двери. Из ящиков небольшого письменного стола выглядывали счета, а из-под рамы опиравшегося на него круглого зеркала торчали визитные карточки и приглашения. А знакомый затхлый запах пыли, присущий всем сдаваемым внаем комнатам, перебивал отчетливый аромат льняного масла.

— Прежде вы не были такой, — возразил Хэркорт, когда Эмитист, стянув перчатки, бросила их на столик с его вещами. Они легли поверх его перчаток, создавая странное впечатление интимности, как будто двое невидимых людей держались за руки. — Во времена нашего знакомства в Лондоне я всегда считал вас… нежной, — произнес Нейтан, скривив губы, как будто насмехался над собой или над своими воспоминаниями о ней.

— Вы очень глубоко заблуждались, — едко возразила Эмитист, потянув за кончик ленты своей шляпки. — Мои сестры всегда называли меня Колючкой.

— Колючкой?

От этого откровения с лица Хэркорта исчезло скептическое выражение. И слава богу. Теперь оно выражало лишь искреннее любопытство.

— Мне всегда хотелось, чтобы люди называли меня Эми, но из-за моего колючего нрава все непременно заканчивалось тем, что вслед за сестрами они начинали звать меня Колючка или Чертополох.

Возможно, поэтому сестер так обрадовало, когда Эмитист вернулась из Лондона с разбитым вдребезги сердцем. Эми была строга к ним, сурово осуждая за каждый промах, как велела ей делать мать. Ведь Эмитист была старшей, и ей полагалось во всем подавать им пример. И она изо всех сил старалась быть такой, лишь бы угодить матери, чтобы та могла гордиться ею. Какая напрасная трата сил!

Эмитист сбросила шляпку, точно так же, как когда-то мгновенно отбросила прочь все фамильные ожидания в отношении себя. Вернувшись из поездки «по Озерному краю» со своей тетей, она перестала каяться. Она сделалась злой. Ее единственная вина в истории с этим мужчиной заключалась в ее naivete. Но неужели это такой страшный грех?

Однако теперь Эмитист действительно собиралась грешить и испытывала при этом радостное возбуждение. Ош уже понесла наказание за преступления, которых не совершала, так что теперь не видела причин не совершить их.

— Как вы хотите, чтобы я называл вас? — Хэркорт насмешливо наблюдал, как Эмитист осматривала комнату, пытаясь найти, на что бы ей сесть.

— Честно говоря, мне все равно, — ответила она. — Я просто хочу сесть и перевести дух.

— Тогда идите сюда, — отозвался Нейтан, указывая на дверь справа. — В мастерскую. Мне бы хотелось набросать ваши черты такими, какие они сейчас, когда вы раскраснелись и запыхались.

Хэркорт поспешил в мастерскую и направился прямо к столу, где взял бумагу и уголь.

— Садитесь, садитесь, — сказал он, махнув свободной рукой в сторону дивана, стоявшего у одного из множества окон.

Эмитист села, чувствуя себя скорее недовольной оттого, что его поведение ничуть не напоминало поведение любовника. Нейтан не предлагал ей вина, не делал комплиментов. Вместо этого он суетился вокруг, пристраивая к дивану лампы и свечи. Потом вернулся к своему стулу и, не говоря ни слова, начал рисовать, глядя на нее бесстрастным взглядом ремесленника.

Неужели она ошиблась? Разве Нейтан не говорил, что хочет, чтобы они стали любовниками? Или ей это только показалось? Он измучил ее, заставил выдержать убийственно постыдное объяснение с аптекарем, по большей части состоявшее из знаков и жестов, и все напрасно?

Хэркорт отбросил в сторону лист, над которым трудился, и резко вскочил на ноги.

— А теперь ваши волосы, — сказал он и решительно двинулся к ней. — Я хочу, чтобы вы распустили их, чтобы они рассыпались у вас по плечам. — Прежде чем Эмитист успела возразить, Нейтан вытащил из ее прически полдюжины шпилек и стал распускать туго стянутые пряди. Ее руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Ощущение его близости пересилило охвативший ее гнев. Ее сердце стучало, дыхание замерло в горле, губы набухли. А ведь он не сделал ничего, чтобы вызвать подобную реакцию. Он обращался с ней, как… как с натурщицей. Как с интересным объектом, который хотел нарисовать.

Но потом, когда Хэркорт начал дуть на ее волосы, чтобы они лежали у нее на плечах, словно накидка, распределяя их у нее по плечам, словно накидку, в его глазах что-то изменилось. Они как будто… затуманились. А веки опустились вниз до половины. Движения его пальцев замедлились, и вместо того, чтобы укладывать ее волосы так, чтобы на них падал свет, он стал пропускать пряди между пальцев, как будто получал от этого удовольствие, вроде того, которое в детстве ощущала Эмитист, поглаживая кота, жившего в сарае.

— Они такие мягкие, — прошептал Хэркорт, не отрывая от них глаз. — Такие красивые, мягкие и блестящие. Просто преступление стягивать их тесьмой и прятать под уродливой шляпкой, как вы это делаете. Вы должны постоянно держать их на виду.

— Не говорите глупостей, — ответила Эмитист, чувствуя, что краснеет. По правде сказать, ей не нравилось, как он с ней обходится, не говоря ничего, что положено любовнику. Теперь он ударился в другую крайность, предлагая ей какие-то абсурдные вещи. К тому же ее шляпка вовсе не была уродливой. Она была абсолютно новым и самым красивым предметом туалета из всех, что у нее имелись.


Заметив ее обиженно сжатые губы, Нейтан удивленно поднял бровь. Такое впечатление, что она чувствовала себя неловко от его льстивых слов. Он взглянул на ее простенькое пальто, напомнившее о том, как немодно она одевалась, и подумал, не нарочно ли она прячет свою красоту. Должно быть, то, что в юности ее соблазнили и бросили, оказалось для нее жестоким уроком.

Тогда почему она решилась прийти к нему? Нейтан внимательно посмотрел на застывшие в напряжении плечи, на ее лицо, на рот, казалось сам собой сжавшийся в горькую линию, и снова задумался над тем, как она жила эти десять лет.

Должно быть, ей пришлось нелегко с незаконнорожденным ребенком на руках. Общество сурово обходится с такими матерями, в то время как мужчины, совратившие их, в большинстве случаев остаются безнаказанными.

В приступе внезапного сочувствия Нейтан сказал:

— Хотелось бы, чтобы когда-нибудь вы рассказали мне про отца той маленькой девочки.

— Софи? — Эмитист удивленно распахнула глаза. Потом нахмурилась: — Зачем?

Ее явно не обрадовало это проявление любопытства. Наверное, даже после стольких лет ей слишком больно говорить об этом. Может быть, она невольно вспоминала об отце девочки каждый раз, когда бросала взгляд на копну ее белокурых волос или заглядывала в умные и немного озорные голубые глаза?

— Простите меня. Вы правы. Это не имеет ко мне никакого отношения, верно?

— Да.

— Тогда почему бы вам не снять пальто? — с улыбкой предложил он.

— Пальто?.. — повторила она, опустив взгляд с таким видом, как будто забыла, что так и не сняла его.

— Позвольте, я помогу вам, — предложил Нейтан, заметив, что ее пальцы не справляются со своей работой.

Опустившись перед диваном на колени, он стал быстро расстегивать пуговицы. Эмитист сначала напряглась, но не сделала ни одного движения, чтобы остановить его. А когда он принялся стягивать рукава с ее рук, наклонилась, чтобы помочь ему.

— А теперь, думаю, пора приступить к вашему платью.

Когда Нейтан потянулся к тесьме, удерживавшей застежку лифа, Эмитист резко вдохнула. Ее щеки вспыхнули, и Нейтан заметил, как забилась жилка у нее на шее. Она отвела глаза, стараясь смотреть куда угодно, только не на то, как он спускает платье с ее плеч.

Если бы Нейтан ничего не знал об Эмитист, то мог подумать, что у нее совсем нет опыта в подобных делах.

Но возможно, его и не было. Возможно, совращение в столь юном возрасте заставило ее отвернуться от других мужнин. Он уже понял, что тот француз не был содержателем Эмитист. Но едва ли Нейтан мог надеяться что после того опрометчивого поступка у нее больше совсем никого не было.

Он коснулся обнаженной груди Эмитист, и руки ее невольно вцепились в лиф платья. Она казалась такой робкой и нервозной в этой жалкой попытке сопротивления. Что бы ни происходило с ней в прошлом и какие бы причины ни привели ее сегодня к нему, этот поступок явно дался ей не легко. Эмитист не была похожа на женщину, меняющую любовников как перчатки. И похоже, совсем не умела ни флиртовать, ни дразнить, ни возбуждать. Ее приход сюда заставлял его предположить, что она хотела испытать с ним то, чего не испытывала с другими мужчинами.

В нем вдруг вспыхнуло жаркое, первобытное собственническое чувство. Нейтан наклонился и поцеловал ее шею в том месте, где бился пульс. На миг он ощутил себя завоевателем.

Но потом внутри у него похолодело.

Боже, да она опасна. Стоило лишь взглянуть на эту молочно-белую кожу, и его разум помутился. Нейтан вообразил ее такой, какой хотел видеть, забыв о реальности, окружавшей их обоих.

— Не шевелитесь, — воскликнул он, отпрянув. — Сидите неподвижно, чтобы я мог схватить этот растерянный взгляд, пока он не исчез. — И бросился назад к своему стулу, схватил карандаш, как будто от этого зависела его жизнь.

Эмитист не верила своим глазам. Нейтан начал раздевать ее, заставил трепетать от желания, а потом отпрянул и снова взялся за рисунок.

Когда Нейтан, наконец, снизошел до того, чтобы снова заговорить с ней, из его уст прозвучал упрек:

— Вы снова нахмурились.

— И вы бы хмурились, — возразила Эмитист, — если бы кто-то, раздев вас до половины, ушел в другой конец комнаты, чтобы заняться чем-то более интересным.

Нейтан ответил понимающей улыбкой:

— Мои извинения. Если бы я знал, что вам так не терпится разделить со мной постель, первым делом уложил бы вас туда, оставив рисование на потом.

Он отложил карандаш.

— Собственно говоря, я полагаю, что это было бы лучше всего. — Нейтан не спеша двинулся к дивану. — У меня такое ощущение, что после того, как я освобожу вас от того напряжения, которое буквально висит в воздухе рядом с вами, вы станете гораздо более сговорчивой в качестве натурщицы.


С порочной улыбкой Хэркорт наклонился и заключил ее в объятия. Чтобы удержать равновесие в его руках, Эмитист выпустила из рук лиф платья, и ткань тут же сползла вниз, обнажив ее тело настолько, насколько открытым никто не видел его с тех пор, как ей исполнилось десять лет. Устыдившись, она снова схватила его, как раз в тот момент, когда Нейтан подхватил ее и увлек через узкую дверь в соседнюю комнату — в свою спальню. Взгляд Эмитист остановился на кровати, стоявшей в самом центре. Скошенные потолки не оставляли иной возможности разместить ее, если хозяин не хотел каждый раз, ложась или вставая, биться о них головой.

Эмитист нервно сглотнула, когда Хэркорт уложил ее на кровать. Но он не дал ей времени для запоздалых сожалений, покрыв легкими поцелуями ее щеки, шею и плечи. У Эмитист перехватило дыхание, и она не могла произнести ни слова. Хотя в этот момент она едва ли была в состоянии что-то сказать. Лишь издавала легкие стоны удовольствия.

Когда Нейтан снова спустил лиф ее платья, ей уже не захотелось возражать. Покусывая и целуя ее груди, он все сильнее заставлял Эмитист чувствовать себя так, словно она сделана из чего-то невероятно вкусного. А потом его язык начал рисовать круги вокруг ее сосков, и она поняла, что никогда в жизни не испытывала ничего столь же восхитительного.

Внезапно Нейтан отстранился от нее, и Эмитист пожалела, что недостаточно смела, чтобы обхватить его за шею и удержать на месте вместо того, чтобы судорожно вцепиться руками в одеяло.

Однако он встал с постели только для того, чтобы стянуть через голову рубашку, выскользнуть из туфель и избавиться от бриджей.

Эмитист подумала, что, наверное, должна отвести взгляд, но Хэркорт, казалось, не обращал никакого внимания на то, что она смотрит. Так почему бы ей не смотреть? В любом случае она не смогла бы от этого удержаться. Нейтан выглядел гораздо эффектнее, чем все те мраморные статуи, которые она мельком видела в Лувре. По правде сказать, впервые увидев обнаженным взрослого мужчину из плоти и крови, Эмитист буквально лишилась дара речи.

Однако, прежде чем она смогла снова бросить на него взгляд, Нейтан уже оказался в постели рядом с ней и решительно принялся расправляться с ее одеждой.

Если бы, оставшись нагим, он остановился и посмотрел ей в глаза, Эмитист, пожалуй, не вынесла бы этого взгляда. Но Нейтана, казалось, гораздо больше интересовало то, что открывалось перед ним. Его вопиющая жажда ко всему, что было в ней, окончательно избавила Эмитист от смущения. А его ласки и поцелуи практически лишили способности мыслить. Он превращал ее в тающую от наслаждения жидкую массу, утратившую всякие признаки сознания. На этой постели больше не осталось места для стыдливости, сомнений и здравомыслия.

Эмитист отвечала на его ласки инстинктами, древними, как сама жизнь. Тянулась к нему, словно говоря, что готова к тому, о чем почти ничего не знала.

Когда Нейтан лег сверху и коленом раздвинул ей ноги, Эмитист почувствовала, как открывается ему навстречу. Движение было совершенно инстинктивным, поскольку она и представить себе не могла, что решится на немыслимое.

А потом он толчком вошел в нее.

И ее пронзила жгучая боль.

— О-о!

Нейтан сделал толчок.

— Ой, ой, о-о-ой!

Удовольствия как не бывало. Эмитист воспротивилась болезненному вторжению.

— Прекрати! — воскликнула она, упершись руками в грудь Нейтана и стараясь оттолкнуть его. — Ты делаешь мне больно. Я не хочу! — Как ей могло прийти в голову, что это хорошая мысль. Это было ужасно. — Прекрати, перестань, перестань!

— Какого черта? — Нейтан отстранился, встал на колени у нее между ног. Эмитист не могла быть девственницей. У нее ребенок.

Однако на внутренней стороне ее бедра алела кровь. И он припомнил, что почувствовал преграду еще до того, как она вскрикнула от боли.

Она была девственницей.

Как, черт возьми, такое возможно?

Перед глазами мелькнула черная пелена, но Нейтан поспешил закрыть их, чтобы не видеть ее, лежащую на боку, свернувшись в клубок и обхватив руками колени, с лицом искаженным страданием.

Но это не мешало ему совершенно ясно осознавать, как такое стало возможным.

Негодяи обманули его.

Глава 7

Нейтан прижал к глазам сжатые в кулаки руки, едва сдерживая крик боли, такой же острой, как ее боль.

Как мог отец так поступить с ним?

Ведь это его отец сказал Филдингу, что Эмитист тайно родила ребенка. Нейтан понял это в тот самый момент, когда друг признался, что ему сообщили об этом по секрету и его крайне огорчает необходимость приносить такие дурные вести. Нейтан сразу распознал манеру отца использовать простака, чтобы тот сделал за него грязную работу.

Но Нейтан никогда не подвергал сомнению правдивость этой истории. В то время он ни за что бы не поверил, что его отец способен опуститься до такой низости, намеренно очернить доброе имя женщины только потому, что она могла помешать осуществлению его планов.

Нейтан наивно полагал, что отец — с большим тактом и снисходительностью — пытается предупредить о подстерегавшей его опасности. Дает ему шанс самому освободиться из зловещих пут, вместо того чтобы просто вмешаться, используя свою власть, как он обычно делал. Нейтану казалось, что отец предоставляет ему последнюю возможность доказать свою способность сделать правильный выбор. Что ему предлагают одуматься и перестать противиться усилиям семьи устроить его брак с Лукастой, не обсуждая с родными ужасную ошибку, которую он чуть было не совершил, действуя по своему разумению.

Нейтан считал, что для отца важны их взаимоотношения. Что все его уловки проистекают из желания избежать прямой конфронтации с сыном, которая могла закончиться полным разрывом.

Правда оказалась больнее пощечины. Отца интересовала только возможность заключить альянс с Делакортами. Он был убежден, что все его сыновья должны стать влиятельными фигурами в обществе. Не исключая и самого младшего.

Цена не имела значения.

Как и то, кто заплатит эту цену.

Эмитист снова застонала и, приподнявшись, с ненавистью взглянула на него.

— Мне следовало знать, что ты не принесешь мне ничего, кроме боли, — сказала она, прервав его мучительные раздумья и напомнив о том, что она сейчас страдает, испытывая реальную физическую боль. Боль, которую причинил ей он. — Что ты поманишь меня… А потом заставишь страдать.

Так вот как она это воспринимала? И наверное, была права. Эмитист не могла понять, почему он так внезапно охладел к ней. Почему так грубо вычеркнул ее из своей жизни. И сделал это публично. Нейтан вспомнил ее лицо в тот вечер… О господи, этот изумленный убитый взгляд, когда он прямо дал понять, что порывает с ней. Какой подавленной она была, когда он стал танцевать с другими девушками. Что он наделал?

Почему он не стал задавать вопросы? Почему не пошел прямо к отцу и не потребовал доказательств?

Потому что, наконец, увидел способ заслужить отцовское одобрение, вот в чем дело. То, что с этой историей он послал к нему Филдинга, ясно дало Нейтану понять, что старик категорически против его брака с Эмитист. У него были свои планы насчет младшего сына. Планы, в которые не входила его женитьба неизвестно на ком и отъезд в деревню, где Нейтана ожидала сельская жизнь.

И Нейтан стал ему подыгрывать. Он не позволил себе проявить слабость к ее слезам, убедив себя, будто они лишь подтверждают ее вину. Будто она расстроена тем, что раскрыли ее тайну.

И все же в глубине души Нейтан знал, что разбивает ей сердце.

Он понимал это, будь он проклят!

Вот и сегодня. Нейтан чувствовал, что она невинна Но, как и раньше, не поверил своему внутреннему голосу, предпочитая верить в ложь. Потому что это избавляло его от чувства вины. Ему не хотелось быть человеком, который разбивал ее сердце. И он упорно твердил себе, что у нее нет сердца. Что она лживая интриганка.

Но теперь ему пришлось почувствовать себя виноватым. Он действительно заманил ее, а потом заставил страдать. И не один, а уже два раза.

Нейтан поспешил закрыть глаза на неудобную правду: Эмитист искренне любила его.

И позволил одному слову лжи уничтожить все.

Все эти потраченные зря жалкие, проклятые годы… Все эти годы он верил в ложь. И позволил ей проникнуть так глубоко, что она полностью исказила его взгляд на жизнь.

У Эмитист не было тайного ребенка. Она приехала в Лондон не для того, чтобы с помощью хитрых уловок заманить в свои сети мужчину. Она была невинна. Невинна!

Эмитист снова застонала и попыталась сесть.

И Нейтан, очнувшись, подумал о том, сколько времени стоит над ней, в ужасе осознавая страшную ошибку, которую совершил. Слишком долго. Ведь потребовалось всего несколько секунд, чтобы правда словно молния поразила его. И все это время Эмитист страдала, потрясенная грубым болезненным вторжением в ее тело. Ей нужно было помочь. А он стоял перед ней на коленях, как болван, от которого не было никакого толку, потому что все его мысли унеслись на десять лет назад.

В его сознании самым страшным была обида, которую он нанес ей тогда. Но для Эмитист это было страдание, на которое он обрек ее сейчас.

И с этим он обязан был что-то сделать. Он должен облегчить боль, причиной которой стал сегодня, доказать, что он не безжалостный человек, который не дал ей ничего, кроме горя.

И не нужно заводить разговор о том, что случилось десять лет назад. Не этого она от него ждет.

Нейтан вспомнил о том, как чуть не начал расспрашивать Эмитист о той маленькой девочке, которую принял за ее дочь. И о человеке, который, по его мнению, был ее отцом. О том человеке, которого считал подлым соблазнителем.

Но этим соблазнителем был он сам. Эмитист не знала другого соблазнителя, кроме него. Это он грубо и бесчувственно лишил ее девственности. Как будто мало было того, что он разрушил ее надежды десять лет назад. Чего это ей стоило? Он никогда раньше не задумывался над этим. Она уехала из Лондона в самый разгар сезона. И так никогда и не вышла замуж…

— Я больше никогда не сделаю тебе больно, не заставлю тебя страдать, — поклялся Нейтан.

— Конечно нет, — твердо ответила Эмитист, потянув на себя одеяло, чтобы прикрыть грудь. Потом свесила ноги с кровати. — Потому что я тебе не позволю.

— Подожди! — Нейтан схватил ее за плечи и, когда она даже не повернулась к нему, произнес, глядя на ее застывший профиль: — Подожди, не уходи. Позволь, я принесу тебе… что-нибудь выпить. Да, выпить. Конечно, мне следовало запастись горячей водой, чтобы предложить тебе ванну, но сейчас на это уйдет слишком много времени.

Нейтан дрожал, с трудом выдавливая из себя слова. Его речь стала почти невнятной. Но какой человек мог бы оставаться спокойным, узнав, что десять лет назад с презрением отверг единственную женщину, которую любил, потому что не нашел в себе достаточно мужества, чтобы разоблачить самую подлую ложь о ней? И только когда в очередной раз обошелся с ней, как с самой настоящей потаскухой, ему, наконец, открылась правда о том, что она была девственна и не повинна ни в каких преступлениях.

Вскочив с кровати, Нейтан вышел из комнаты и метнулся к буфету, где держал графин с хорошим бренди. На миг ему вдруг захотелось стать католиком. Как хорошо было бы пойти к священнику, исповедаться и избавиться от чувства вины, прошептав несколько молитв.

Плеснув в стакан добрую порцию бренди, он поспешил назад в спальню и с облегчением увидел, что Эмитист по-прежнему сидит на краю кровати, закутавшись в одеяло, а не бегает, как он боялся, по комнате, собирая свою разбросанную одежду.

Нейтан протянул ей стакан, который она приняла с хмурым видом.

— Я… мне очень жаль, что это было больно. Так часто бывает в первый раз. Я думаю…

— Мне странно, что кто-то решается на второй, — перебила Эмитист и, глотнув бренди, поморщилась.

— Возможно… другим мужчинам удается сделать это не так неловко, как мне, — признал Нейтан, проведя рукой по волосам. — Если бы я знал… — Нет, он не должен говорить ей этого. Или должен? И объяснить, почему думал иначе. — Я неправильно понял. Дело в том… я думал, что тебе не терпится…

Нет, все не то. Он не может ни в чем винить ее. Это его ошибка. И ему ее исправлять.

Нейтан знал только один верный способ сделать это. Он сделал глубокий вдох.

— Мы должны пожениться, — сказал он. Это было бы соразмерное наказание за все, что он ей сделал. Последняя жертва, которую он мог принести в оправдание своего греха.

Однако Эмитист нахмурилась еще сильнее:

— Мы не станем делать ничего подобного!

— Но мы должны, Эми, как ты не понимаешь? — Нейтан сел на кровать рядом с ней. — Я лишил тебя девственности, погубил тебя…

— Ты ничего меня не лишил. Мы договорились провести вместе ночь и, как я надеялась, с удовольствием. Какая глупость, — с горечью произнесла она.

Нейтан вздрогнул. Если бы он предложил ей это десять лет назад, Эмитист была бы на седьмом небе от счастья. Тогда она любила его.

А теперь она не ждала от него ничего, кроме разочарований, как, впрочем, и все остальные.

— Ты ошибаешься, — возразил он, — это легко исправить. — Если бы он стал ее мужем, она не была бы разочарована. Он стал бы лелеять ее. Был бы ей верен. Загладил бы все обиды, которые причинил ей. Защитил бы от любого, кому вздумалось обидеть ее.

— Но не с помощью женитьбы, — возразила Эмитист. — Я согласилась на твое предложение, потому что считала тебя человеком, способным не всегда держать себя в рамках… приличий. Ты совершенно ясно дал понять, что не имел намерения жениться на мне, ни десять лет назад, ни теперь. Ты заставил меня, — сказала она, ткнув пальцем ему в плечо, — поверить, что с тобой безопасно иметь дело. О господи, почему я никак не научусь? Как я могла надеяться получить от тебя что-то, кроме разочарования? Думать, что ты при твоей репутации ловеласа сможешь сделать это… — Эмитист махнула рукой, в которой держала стакан с бренди, в сторону смятых простыней, — приятным! Теперь оказывается, что даже это не самое глупое из моих заблуждений в отношении тебя. Теперь ты говоришь о том, что хочешь навязать мне путы супружества.

Эмитист поставила стакан с бренди на ночной столик и встала.

Надо срочно что-то делать, решил Нейтан, нельзя дать ей так уйти. Он никогда не сможет ее вернуть и никогда не сможет освободиться от чувства вины. Внутри у него похолодело.

Думай, думай! — приказал он себе.

У Нейтана сложилось впечатление, что чем сильнее он пытался удержать Эмитист, тем упорнее она пыталась освободиться.

Она сказала, что надеялась чувствовать себя с ним в безопасности… это означало приходить и уходить, когда пожелает.

И наконец, она хотела получить удовольствие.

Собрав последние остатки способности рассуждать, Нейтан откинулся на подушки и сложил руки за головой, глядя, как Эмитист пытается, не уронив своего достоинства, встать с кровати. Однако сделать это оказалось отнюдь не просто, учитывая, что единственное, чем она могла защитить его, было изрядно побитое молью одеяло, при каждом неосторожном движении обнажавшее не меньше того, что оно прикрывало.

— Ладно, — с притворной непринужденностью произнес Нейтан, — ты не хочешь за меня замуж. Я могу это понять. Потому что, сколько себя помню, мне постоянно твердили, что я полное ничтожество.

Если не считать нескольких коротких недель десять лет назад, когда одна девушка, только что приехавшая из деревни, ловила каждое его слово. Когда она его видела, ее лицо озарялось. Никогда и ни с кем Нейтан не чувствовал себя так хорошо, пока не встретил Эмитист.

Его спокойный голос и видимое равнодушие возымели на Эмитист мгновенный и весьма порадовавший его эффект. Как опытный грум успокаивает раненую норовистую кобылу, так и его кажущееся отступление подогрело ее любопытство. Эмитист перестала шарить по полу, подбирая предметы своего туалета, и впервые с того момента, как Нейтан покинул ее тело, посмотрела прямо на него.

Правда, вместе с любопытством в ее взгляде еще сквозило беспокойство.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что ты полное ничтожество? Ты сын лорда Финчингфилда.

— Отец всегда был моим самым суровым критиком. Понимаешь, у меня никогда не было амбиций, что является самым тяжким грехом, который только может совершить отпрыск семейства Хэркорт.

Нейтан чувствовал определенное удовлетворение, что порвал с отцом и вырвался на свободу задолго до сегодняшнего дня. В противном случае ему пришлось бы пойти и сказать отцу, что он никогда не простит ему того, как он поступил с Эмитист. И сделал его пособником в ее несчастьях.

Тем временем Эмитист нашла один ботинок и, усевшись на край кровати, стала натягивать его на ногу.

Нейтан сел, придвинулся ближе и обхватил ее руками за талию.

— На самом деле тебе ведь не хочется уходить, верно? — шепнул он ей на ухо.

Эмитист вздрогнула, но не оттолкнула его.

— Я больше не заикнусь о женитьбе, — выдохнул он и слегка укусил ее шею, — если мысль о том, чтобы связать себя брачными узами с таким человеком, как я, тебе так противна.

— Дело не в тебе, — задыхаясь, ответила Эмитист, непроизвольно вытянув шею. — Я вообще не хочу выходить замуж. Ни за кого.

Губы Нейтана скривились в горькой усмешке. Хэркорт подозревал, что и в этом ее решении тоже могла быть его вина.

— Я понимаю тебя, — согласился он. — Я прошел через это унижение, оказавшись связанным с женщиной, не питавшей ко мне ничего, кроме отвращения. И мне бы не хотелось снова оказаться в этом состоянии.

— Но ты сказал…

— Это был шок, моя милая, — Нейтан скользнул одной рукой под одеяло и обхватил грудь Эмитист, — когда я обнаружил, что ты девственна. Но если ты действительно не хочешь замуж, мы можем забыть об этом.

— Здесь нет никаких если, — твердо произнесла она. — Я легла в твою постель не для того, чтобы заставить тебя сделать мне предложение.

— О-о? — Хэркорт нежно очертил языком ее ухо. — Тогда, может быть, ты скажешь, чего хотела добиться от меня. Ты ведь не из тех женщин, для которых любовные похождения обычное дело. Я прав?

— Конечно нет. Ты сам только что убедился в этом! Я… — Эмитист замерла на вдохе, когда он стянул одеяло и принялся ласкать обе ее груди.

— Тогда объясни мне, — настаивал Нейтан. — Расскажи, что тебе от меня надо.

— Я точно не знаю, — задумчиво произнесла она. — Мне просто… хотелось узнать, как это бывает.

— Любопытство? Это все, что привело тебя сюда? Я тебе не верю, — упрекнул он, сильно прикусив мочку ее уха.

— Ладно. Нет, не только это, — призналась Эмитист, прикрыв глаза. — Это… это все зрело какое-то время.

— Зрело, конечно, — согласился Нейтан, скользя рукой вниз по ее телу, пока не добрался до мягких волосков внизу живота.

— Меня тошнит оттого, что люди указывают мне, как я должна себя вести, — сказала она, запрокидывая голову, — как думать. И никогда не быть… счастливой. Я хотела… — Его рука скользнула ниже, и Эмитист, запнувшись, замерла.

— Ты хочешь вырваться на свободу. Быть собой. Даже если еще точно не знаешь, что из этого получится.

— Да, — простонала она. — О да… но как ты?..

— Как я узнал? А что, ты думаешь, я делаю в Париже?

— Я не знаю. Я не знаю, что ты делаешь. Но…

— Но это хорошо, верно? Теперь никакой боли. Только удовольствие, обещаю.

Нейтан снова уложил Эмитист на кровать и, опустившись сверху, стал целовать ее.

Сначала она отвечала на его поцелуи, но потом застыла и, отведя голову в сторону, спросила:

— Что ты делаешь?

— Я даю тебе то, что ты хочешь. Я буду твоим любовником. И до тех пор, пока ты в Париже, мы будем встречаться в этой постели…

— Ты, должно быть, шутишь!

Нейтану показалось, что Эмитист собирается оттолкнуть его, и он, не переставая ее целовать, положил ногу поверх ее ноги и прижал к кровати. Наконец, она перестала сопротивляться и сама поцеловала его.

— Это слишком важно, чтобы шутить, — хмуро произнес он. — Я сделал тебе больно. И вместо того, чтобы доставить самое большое наслаждение, заставил страдать так, что ты чуть не убежала.

— Ты не один виноват в этом, — призналась Эмитист. — Я знала, что ты считаешь меня содержанкой месье Ле Брюна, и ничего не сказала тебе. Не сделала ничего, чтобы разубедить тебя в том, что я не из таких женщин. А потом согласилась на твое предложение и пришла сюда, как будто для меня это привычное дело…

— Даже если бы ты была опытной женщиной, мне следовало быть более сдержанным. Но я ничего не соображал. Я… — Никогда в жизни Нейтан не вел себя так бесчувственно по отношению к женщине, лежавшей в его постели. Горькая правда заключалась в том, что его не заботило, получит она удовольствие или нет. Он злился на нее, винил во всех своих несчастьях. — Я вообще ни о чем не думал. Только считал секунды, когда смогу сделать тебя своей, — запинаясь, закончил он, Нейтан не мог сказать ей правду или как-то намекнуть на нее, потому что это еще сильней ранило бы Эмитист. А она не заслужила этого.

Она и раньше не заслуживала этого. Ее единственным преступлением было то, что она пленила его сердце, невольно вмешавшись в грязную игру, которую вел его влиятельный бессердечный отец, привыкший управлять людьми, как ему хочется.

Теперь с болью будет покончено. Начиная с этого момента он будет дарить ей только удовольствие.

— Возможно, я не самая лучшая партия, — сказал Нейтан, — но есть одно, в чем я несомненный мастер, — это любовная игра. Дай мне еще один шанс. — Его рука скользнула между ее плотно сжатых бедер. — Давай просто попробуем. — Ощутив влагу, Нейтан уже знал, что ее тело стало отвечать на его ласки и поцелуи. И только сознание Эмитист по-прежнему противилось. — Ты сможешь остановить меня в любой момент, когда захочешь. Но я не думаю, что на этот раз тебе захочется меня останавливать.

Нейтан потерся носом о шею Эмитист, и в то же самое время один из его пальцев скользнул к ней в лоно. Она охнула и напряглась. Сердечный ритм сбился. Но когда он стал ласкать ее, нежно покусывая шею, Эмитист постепенно расслабилась.

— Нейтан, — простонала она, наполовину умоляя, наполовину протестуя. — Я правда не уверена, что хочу это делать…

— Тсс, — шепнул он ей на ухо. — Ты не знаешь, что ты хочешь. Да и не можешь этого знать, потому что никогда этого не делала. Так ведь?

Охваченный очередным приступом мучительной тоски, Нейтан уткнулся лицом ей в шею и застонал. То, что произошло с ними десять лет назад, совершенно изменило их жизнь и их самих. Он никогда не стал бы циником и волокитой, если бы женился на Эмитист. А она… Нейтан не знал, кем она стала с тех пор, как они расстались. Но выглядела Эмитист не более счастливой, чем он. Ее рот сжимался в жалкую тонкую линию, характерную для бедных старых дев. Одевалась она немодно, как будто не испытывала гордости за свою внешность.

Что ж, теперь это изменится. Пока Эмитист здесь, в Париже, он откроет ей новый мир. Мир чувственности. Она говорила, что хочет вырваться на свободу, понять, кто она на самом деле, какой хочет быть. И он станет тем мужчиной, который покажет ей это. Он сбросит покров обиды и страха, под которым скрылась та девушка, которая когда-то заставляла трепетать его сердце, как сбросил ее одежду. Его поцелуи сотрут жалкую гримасу с ее рта и заставят ее полюбить ощущения, которые способно подарить ей тело.

Это совершится прямо сейчас. И хотя Эмитист не хочет выходить за него замуж, она, несомненно, хотела испытать ощущения, о которых старые девы могут только мечтать. И… Нейтану хотелось подарить ей первую брачную ночь, которая могла бы быть у них десять лет назад.

Впервые его радовала собственная многоопытность. Зарабатывая репутацию ловеласа, он научился очень многому из того, что способно доставить удовольствие женщине. И теперь он мог бросить все это к ногам Эмитист.

Ее шея оказалась особенно чувствительной, поэтому он продолжал целовать ее, одновременно играя складками влажного лона. Он погружался вглубь, целовал, покусывал и терся носом, пока ее бедра не начали ритмично двигаться в ответ.

А потом, убедившись в том, что она уже не скажет ему «стоп», начал медленно обследовать остальные части ее тела, задерживаясь, когда слышал резкий вдох, ощущал трепет или чувствовал, что ее руки крепче сжимаются вокруг его шеи.

Эмитист вздрогнула от удовольствия, когда его пальцы скользнули по ее талии, застонала, когда он куснул нежную плоть наружной части бедра, и не смогла сдержать дрожь, когда язык Нейтана, опустившись ниже, коснулся его внутренней части.

Помня о неопытности Эмитист, он не решился на большее. Хотя, будь это их брачная ночь, сделал бы все, чтобы довести ее до вершины блаженства, даже не пытаясь войти в нее. По своему опыту он знал, что это самый надежный способ доставить женщине наслаждение.

А он хотел подарить ей наслаждение. Такое невероятное наслаждение, которое заставило бы ее приходить к нему снова и снова. Нейтан не мог вернуть назад ту боль, которую причинил ей. Но пока она здесь в Париже, он мог дать ей блаженство, подобного которому она не знала. И не узнает никогда больше.

Нет, это не станет искуплением грехов. Не избавит его от чувства вины. Оно останется с ним до самой смерти.

Но, по крайней мере, она перестанет считать его самым большим разочарованием в своей жизни.

Глава 8

Эмитист не могла поверить в то, что он собирался сделать своим языком. Может быть, она должна остановить его? Но он заставлял ее испытывать такое… блаженство. Она подумала, что раз таким образом Нейтан хочет искупить свои прегрешения, зачем ей отказываться? К тому же, когда его пальцы скользнули в лоно, она совсем перестала осознавать, что с ней происходит. По всему ее телу разлился жидкий огонь, и потекли реки наслаждения. А потом ей показалось, что небо над ней взорвалось, и в тот же самый миг она почувствовала такую полноту бытия, какой не знала никогда прежде.

И вот уже Нейтан оказался над ней и, прежде чем Эмитист успела прийти в себя, чтобы сказать, что она не хочет делать это снова, осторожно вошел в нее.

На этот раз она совсем не почувствовала боли. Напротив, по телу пробежала еще одна волна удовольствия, от которой ее бедра приподнялись в инстинктивном призыве.

Нейтан поцеловал ее в губы. Нежно, бережно. Совсем не так, как целовал раньше. Его нежность придала ей уверенности, и Эмитист приоткрыла рот, впуская его язык. Ощущение оказалось почти таким же восхитительным, как то, какое дарила ей другая часть его тела. Чуть позже ей показалось, что Нейтан пытается отвлечь ее от мягкого, но настойчивого ритма своих движений внутри ее, преподав ее губам и языку урок любовной дуэли.

Но даже если это было так… она не возражала.

Тем временем Нейтан переместился к той нежной точке под ухом, от прикосновения к которой по всей спине Эмитист пробежала чувственная дрожь. Его движения делались все более настойчивыми, требуя ответа. И тело ответило, не спрашивая разрешения у ее сознания. Она узнала, что прикосновение к одной точке между ног способно доставить невероятное удовольствие. Теперь оказалось, что это ощущение можно сделать еще сильнее, еще ярче. И для этого достаточно было приподняться вверх, прижимаясь к Нейтану, когда он устремляется вниз.

Эмитист ни за что бы не поверила, что после перенесенной боли позволит мужчине снова войти в нее, не говоря уже о том, чтобы самой отвечать ему. Но так оно и было. Не ожидала, что после первой неуклюжей попытки Нейтан окажется способным быть таким чутким к ее желаниям. Но он был таким. Казалось, что теперь он двигается полностью в унисон с ней, давая ей именно то, что нужно, за секунду до того, когда она сама понимала это.

Так что Эмитист не нужно было впиваться ногтями Нейтану в спину или обвивать его ногами. Да Нейтан этого и не хотел, если судить по тому, что он то и дело повторял:

— Да, о боже, да, — стонал и содрогался, покрывая дождем поцелуев ее лицо и шею.

А потом разум снова покинул Эмитист, и гигантская волна наслаждения нарыла их обоих.

— Эми, — воскликнул Нейтан, когда все ее тело затрепетало в восхитительной разрядке. И было в его голосе что-то такое, как будто…

Нет. Это не могла быть нежность. Это была просто… страсть.

И все же его голос тронул какие-то давно и глубоко спрятанные в ее душе чувства, и Эмитист вдруг захотелось плакать.

Снова опустившись на землю, она подумала, что это смешно. Тогда, в прошлом, она уже пролила достаточно слез из-за этого человека. Теперь он должен был научить ее наслаждаться.

И он это сделал. Поняв, насколько она неопытна, Нейтан пустил в ход все свое недюжинное умение и сделал это с большой деликатностью.

Ей следовало предупредить его, что она мало знает о том, что происходит между мужчиной и женщиной в спальне.

Тогда почему она этого не сделала?

Дело было не только в том, что ей польстило признание ее привлекательности, ведь Нейтан думал, что она зарабатывает на жизнь своей красотой.

Нет. Правда была гораздо более греховной. Он обвинил ее, что тогда, в юности она чуть не заставила его жениться на себе. Если бы Нейтан знал, что она девственница, он мог бы подумать, что сейчас она снова покушается на его свободу. А Эмитист хотела его так сильно, что не могла допустить даже малейшей возможности, чтобы он передумал.

Внезапно ее охватила паника. Да, она хотела его, но не настолько, чтобы пожертвовать своей свободой. И совсем не ожидала, чтобы он жертвовал своей свободой.

— Я совсем не рассчитывала, что ты сделаешь мне предложение, — вырвалось у нее, — только потому, что я девственница. И не из-за этого решила, чтобы ты стал моим первым любовником.

— Первым? — Нейтан отодвинулся в сторону и, опершись на локоть, уставился на Эмитист. — Ты хочешь сказать, что теперь возьмешь за правило заводить любовников?

Нет, Эмитист имела в виду совсем не то, но она понимала, почему ее слова могли заставить его так думать. И он еще имел наглость неодобрительно смотреть на нее. Это с его-то репутацией!

— Не знаю. Но думаю, что когда-нибудь могу это сделать. В конце концов, я же не собираюсь навсегда остаться в Париже. И, вне всякого сомнения, я не собираюсь выходить за тебя.

— Ты уже достаточно ясно дала мне это понять.

Теперь он буквально впился в нее взглядом.

— Ради бога, не надо на меня так смотреть. Ты ведь тоже не хочешь на мне жениться! Давай не будем спорить. Я просто пытаюсь убедить тебя в том, что не имею на тебя никаких видов только потому, что отдала тебе свою девственность.

— Нет, я… не… Я понимаю. — Нейтан сморщил губы. Если бы он был женщиной, Эмитист сказала бы, что он надулся. — Но я никак не могу понять, чему обязан такой исключительной чести.

Какой несносный человек! Она пытается убедить его, что его драгоценная свобода вне опасности, а он извращает ее слова так, что они звучат, как… как… как какое-то оскорбление.

— Твой сарказм неуместен, — фыркнула она и, не глядя на него, потянула на себя одеяло.

Нейтан приподнялся и, высвободив одеяло, прикрыл ей грудь.

— Спасибо, — холодно поблагодарила она.

— К вашим услугам, — сухо ответил он. — Но учти: я говорил без всякого сарказма. Я действительно считаю, что ты сделала мне неоценимый подарок, явившись сегодня сюда и позволив приобщить тебя к любовным радостям. — На лице Нейтана появилось озабоченное выражение, и он добавил: — Правда, мне бы хотелось сделать это более удачным образом…

Эмитист сразу же захотелось успокоить его.

— О нет, все было очень хорошо. Правда.

Что с ней происходит? Неужели она пытается его утешить? Боже правый, он же мужчина. Абсолютно взрослый мужчина. И нет никаких причин потакать его тщеславию только из-за того, что он надулся, как маленький мальчик, и выглядел слегка расстроенным.

— Если не считать начала, — напомнила она и, почувствовав укор совести, поспешила добавить: — Но это отчасти и моя вина.

Нейтан лениво улыбнулся.

— Колючка, — сказал он, целуя ее в плечо. Единственную часть ее тела, выглядывавшую из-под одеяла. — Ты и в самом деле язва, верно? Большинство женщин мурлыкали бы после всего этого, как довольные котята.

Но Эмитист не относилась к большинству женщин. Кроме того, когда-то он так сильно обидел ее, что она непроизвольно пряталась под личиной сарказма, из-под которой могла ужалить его своим острым язычком. Чем еще она могла защититься?

— Что ж, если ты и дальше будешь так себя вести…

Когда Эмитист попыталась отодвинуться от него, Нейтан крепко схватил ее и прищелкнул языком.

— Я не критикую тебя, вовсе нет. Это просто наблюдение. И напоминание о том, что в следующий раз я не должен оплошать.

— В следующий раз? — Эмитист вытаращила глаза, ее губы раскрылись, а костяшки пальцев, которыми она прижимала одеяло к подбородку, побелели.

— Но ты же должна дать мне маленькую передышку, — сказал он, перекатываясь на спину и потянув ее за собой.

— Передышку? Что ты хочешь… о! Ладно. Я не думаю, что мы снова займемся любовью. Во всяком случае, сейчас.

— Нет, не сейчас, — миролюбиво произнес он. — Немного позже.

— Но я действительно…

— Не будь такой требовательной, женщина, — возразил он. — Я же сказал, что мне нужно немного отдохнуть перед следующим раундом.

— Я не это имела в виду! Я… о… — Эмитист посмотрела на него снизу вверх и увидела, что он смеется. — Ты меня дразнишь.

— А что, тебя никогда раньше не дразнили?

Она покачала головой:

— Нет, с тех пор как… ну, в общем, после тебя.

— Похоже, после того как мы расстались, ты общалась с очень скучными людьми. Ты не хочешь рассказать мне о них?

— Честно говоря, нет.

— Ладно, тогда о чем бы тебе хотелось поговорить?

Ее пальцы судорожно стиснули одеяло. Глаза прищурились. Если он не проявит осторожность, Эмитист снова спрячется в свой защитный панцирь, и ему ничего не удастся о ней узнать. А Нейтан чувствовал жгучую потребность выяснить, что с ней произошло после того, как он ее бросил. Ему было невыносимо думать, что жизнь Эмитист была такой же несчастной, как его собственная. Если бы оказалось, что, смирившись с участью старой девы, она обрела какое-то успокоение, это хоть немного смягчило бы его чувство вины. Хотя бы чуть-чуть.

Нейтан пожал одним плечом, как будто слова, которые он собирался произнести, не значили для него ничего особенного.

— Если ты не хочешь говорить со мной ни о чем личном, тогда… может, прочитаешь мне стихи?

— Стихи?

— Да. Так, для настроения. Я не думаю, что ты знаешь какие-то сомнительные.

— Нет, конечно!

— Ты жила простой и чистой жизнью, верно? Затворилась с родителями в своем доме?

— Нет. Ничего подобного, — фыркнула она.

— О-о? — Теперь он позволил себе проявить любопытство. — Значит, ты… путешествовала по миру, периодически изображая из себя женщину легкого поведения? И пользовалась услугами человека, называющего себя месье Ле Брюн, чтобы… прикрыть свои истинные шпионские цели?

— Теперь ты меня действительно насмешил.

— Ради того, чтобы увидеть на твоем лице улыбку, я готов на все. — Нейтан взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. — Давай, — произнес он просительным тоном. — Расскажи мне о себе. Удовлетвори мое любопытство. Иначе я так и буду строить на твой счет самые дикие предположения.

— Вроде того, что у меня настолько плохой вкус, чтобы продать свое тело такому человеку, как месье Ле Брюн?

— А что ты хочешь? Если ты не даешь мне другого объяснения, почему путешествуешь с ним, что я должен думать?

— Например, что мы с подругой наняли его. Чтобы исполнять обязанности посыльного и гида, потому что двум одиноким женщинам не положено путешествовать одним.

— Так вы его наняли?

Эмитист снова напряглась. На самом деле ей совсем не хотелось, чтобы он узнал что-нибудь о ее жизни. Но это только укрепило его решимость разузнать о ней все, что можно. Все, что с ней произошло с тех пор, как она скоропалительно исчезла из Лондона.

Рука Нейтана скользнула под одеяло и затеяла игру с одной из ее грудей, пока ее сосок не съежился и не превратился в твердую аппетитную ягоду.

— Кто твоя подруга? Как ты с ней познакомилась?

— Это что такое? Ты меня допрашиваешь?

Нейтан перевернулся и, оказавшись сверху, придавил Эмитист к кровати.

— Потому что ты мне ничего не рассказываешь. Расскажи о себе хоть что-нибудь. Ты должна удовлетворить мое возбужденное любопытство.

От такой, переходящей все грани приличий настойчивости у Эмитист глаза полезли на лоб. Кроме того, она заметила, что возбудилось у него не только одно любопытство.

— Хотя бы один факт, — прохрипел он.

— Хорошо. — Эмитист вздохнула. — Мы с Финеллой… — Она слегка заерзала. — Финелла вдова, у нее маленький ребенок и совсем нет средств. А я унаследовала дом от своей весьма эксцентричной тетушки и последние годы живу там. Мы… договорились.

— Это… — Нейтан насупился, пытаясь сосредоточиться, — целых семь фактов. Ты очень великодушна. — Он чмокнул Эмитист в бровь. — Думаю, это заслуживает награды.

Он раздвинул ей ноги.

— Ты самый наглый, самоуверенный тип, способный довести до бешенства кого угодно…

— Не забудь сказать «неотразимый», — перебил он, скользнув к ней внутрь. — И прежде чем ты выцарапаешь мне глаза, вспомни, что я тоже считаю тебя неотразимой.

Ее глаза расширились, мышцы обмякли.

— Правда?

— Совершенно неотразимой. — Он поцеловал Эмитист в подбородок, а потом, когда она отклонила голову в сторону, — в шею. — Неужели ты в этом сомневаешься? Я гонялся за тобой по всему городу, несмотря на то что считал тебя любовницей другого мужчины.

— О-о! Хм-м. Ты…

— Да. — Нейтан стянул с нее одеяло и устремился в очередную атаку.

Прошло много времени, прежде чем они снова смогли заговорить.


Когда Эмитист открыла глаза, Нейтан стоял над ней с подносом, на котором она увидела бокалы, сыр, фрукты и большой кусок хлеба.

На Нейтане не было ничего, если не считать ленивой улыбки.

— Закуска, миледи, — сказал он, опустив поднос на прикроватный столик и пристраиваясь на краю кровати. — Не хочу, чтобы по дороге домой ты упала в голодный обморок.

Эмитист вдруг осознала, что скоро ей придется встать и пойти домой. Она не знала, сколько времени проспала, но в этой постели они провели не меньше нескольких часов.

— Когда я снова тебя увижу? — спросил Нейтан и, налив вино из графина в один бокал, протянул его Эмитист. — Надеюсь, скоро?

Горячность в его голосе несколько сгладила укол, оставленный его более чем прозрачным намеком на то, что ей пора уходить.

— Завтра вечером, я думаю. Мне придется сказать… моей подруге Финелле, что, раз мы пробудем в Париже недолго, ты должен работать над портретом каждый день.

Нейтан, слегка нахмурившись, отвернулся, чтобы сорвать несколько виноградин.

— Я надеялся, что мы сможем встречаться и днем тоже, — сказал он, кладя одну из них в рот. — Мне бы хотелось показать тебе Париж. Настоящий Париж. Не тот, который покажет тебе твой наемный гид, а тот, в котором живут местные жители. К тому же завтра воскресенье.

Нейтан снова повернулся к Эмитист, и открытое нетерпеливое выражение его лица напомнило ей о тех днях, когда они были моложе и могли говорить… обо всем, о чем угодно.

— Я мог бы вывести тебя за barrier, например в Жардин-де-ла-Гетэ. В субботу парижане получают деньги и обычно отправляются за barrier, чтобы их потратить, потому что там не действуют парижские пошлины. Это похоже на огромный праздник под открытым небом, весь день веселье и танцы.

Что-то дрогнуло в душе у Эмитист. Нейтан понятия не имел, насколько она богата. Глядя на ее платье и выслушав ее историю, он думал, что они с Финеллой собрали свои сбережения и приехали, чтобы развлечься в соответствии со своими скромными возможностями. Это означало, что он действительно хотел провести время с ней.

— Извини, — ответила она, обнаружив, что, отказывая ему, испытала укол сожаления. — Но у меня уже есть другие планы.

— Ты можешь изменить их.

Да, она могла. И, по правде сказать, ей очень сильно хотелось сделать это. Как приятно было чувствовать на себе его взгляд, когда он попросил провести с ним день как будто на самом деле хотел быть рядом с ней. Впрочем, такое с ней уже было… в юности. И чем все закончилось!

Нет, гораздо честнее ограничить их отношения тем, ради чего они затевались. Если они станут вести себя, как… как влюбленная пара, у нее может возникнуть нечто помимо физического влечения к Нейтану, которое она уже не могла отрицать.

— Нет, я дала слово, — твердо возразила Эмитист. К тому же будет правильнее провести время с подругой. С подругой, которая останется с ней, когда эта связь с Хэркортом закончится. Что рано или поздно непременно произойдет. Судя по слухам, он не мог иметь отношения с женщиной дольше одной недели.

— Тогда как насчет завтрашнего вечера? У меня приглашение на званый вечер, который может показаться тебе весьма приятным. Мы могли бы пойти вместе.

Эмитист нахмурила брови:

— Сомневаюсь, что это хорошая идея. — Она не знала, в каких кругах теперь вращается Нейтан. Они могли столкнуться с кем-нибудь из торговцев, с которым она пыталась наладить деловые контакты. И если тот уже видел ее с месье Ле Брюном, действовавшим от ее имени, то мог обо всем догадаться. Это представлялось маловероятным, но все же…

Нейтан с шумом втянул воздух.

— Я понимаю. Ты хочешь, чтобы наши отношения остались в тайне. — Он пожал плечами и улыбнулся. Но это была улыбка циника, заставившая ее пожалеть, что она так резко осадила его. — Но ты же придешь ко мне еще?

Это звучало лучше. Куда лучше. Она казалась ему настолько неотразимой, что он готов был принять ее условия, лишь бы снова увидеть в своей постели.

* * *

Всю дорогу до дома Эмитист старалась удержать это ощущение и на следующее утро проснулась с улыбкой на лице.

Она не была странной и неженственной, как внушал ей отец из-за того, что Эмитист предпочла работать с тетушкиными гроссбухами вместо того, чтобы вернуться домой… Она чувствовала себя желанной. Нейтан Хэркорт — тот самый человек, который когда-то пренебрег ею, желал ее. Ее.

Не имея ни малейшего представления о ее богатстве.

Эмитист вытянула руки над головой и поморщилась, почувствовав, как больно тянет мышцы после нескольких часов занятий любовью.

Нет, не любовью. Она не станет принимать восхищение Нейтана ее телом за влюбленность. На этот раз она не совершит подобной ошибки. И не будет влюбляться в него.

Да он и не значил для нее ничего особенного. Просто Нейтан оказался здесь, под рукой. Именно в тот момент ее жизни, когда она решила, что пора испытать новые ощущения. Чтобы понять, чего ей на самом деле хочется от жизни. Эмитист уже поняла, что это не та ограниченная замкнутая жизнь, которую мог предложить ей Стентон-Бассет. Ей хотелось освободиться от его мелочных правил и узколобой ограниченности. И она надеялась, что Париж поможет ей в этом.

Эмитист ошиблась.

Ей нужно было просто завести любовника.

Если бы старые девы из ее города узнали о том, что она сделала прошлой ночью, ее назвали бы распутницей. Только порочная женщина могла отклонить предложение Хэркорта в приступе чувства вины.

Его предложение удивило Эмитист. Такого поступка можно было ожидать от порядочного мужчины, а она уже давно привыкла думать о Нейтане Хэркорте только как о законченном негодяе.

Но он оказался не таким уж плохим. Если бы он был таким подлецом, как она думала, таким скандальным ловеласом, каким представляли его газеты, он лишил бы ее девственности и бросил не только с разбитым сердцем, но и обесчещенной.

Однако Нейтан не стал тащить ее в постель. Возможно, он и обошелся с ней в юности жестоко, выкинув из своей жизни, когда решил жениться по расчету, а не… Эмитист сомневалась, может ли использовать слово «любовь», но тогда это выглядело так, будто Нейтан и вправду что-то к ней чувствовал. Он бросил ее, но так, что она могла выйти за кого-нибудь другого.

Если бы не была так подавлена.

Если бы родители не усугубили ее несчастье, возложив на нее всю вину.

Если бы не вмешалась тетя и не взяла ее под свое крыло. И не поощряла бы ее плохое мнение об особях мужского пола до тех пор, пока Эмитист не возвела свою неприязнь к ним в принцип.

Ладно. Теперь все это в прошлом. Сегодня воскресенье, и вместо того, чтобы отправиться в церковь и слушать проповедь самодовольного и безапелляционого преподобного Пибоди, она собиралась совершить приятную прогулку. Месье Ле Брюн нанял для них карету, чтобы ехать в Булонский лес. Это было достаточно скромно, со вздохом подумала Эмитист, по сравнению с тем нескончаемым праздником, который предлагал Нейтан. Но, умывшись и надев платье, она напомнила себе о том, что не должна позволить ему полностью присвоить ее время. Достаточно того, что он полностью завладел ее мыслями.

Нейтану придется довольствоваться тем, что он получил доступ к ее телу, которого не имел ни один мужчина.

Вы только послушайте! Она намеревалась держать своего любовника на расстоянии вытянутой руки. Эмитист невольно рассмеялась над вновь обретенной уверенностью в собственной красоте. Если бы она знала, как хороша любовная игра, она бы давно завела любовника.

Ну, или хотя бы подумала об этом.

Хотя… по правде сказать, Эмитист никогда не испытывала любопытства к тому, насколько приятно целоваться с мужчиной. Пока снова не встретила Нейтана.

Впрочем, торопливо напомнила она себе, она ведь никогда не была в Париже.

К тому времени, когда Эмитист вышла в гостиную, она почти убедила себя в том, что это революционная атмосфера, витавшая над Парижем, дала ей смелость нарушить все моральные принципы.

И перевернула ее жизнь.

Глава 9

— Смею ли я спросить, — сказал Нейтан, входя вечером того же дня в прихожую ее дома, — что заставило тебя изменить свое решение и принять мое приглашение пойти на прием к Вильсонам?

— Не здесь, — коротко бросила Эмитист. — Подожди, когда мы сядем в карету. — С этими словами она выпорхнула на улицу, где дожидалась наемная карета, на которой приехал за ней Хэркорт.

— Кстати, ты выглядишь божественно. — Он подал ей руку, помогая подняться внутрь.

Эмитист про себя порадовалась, что поддалась порыву нарядиться для него и надела самое красивое из своих новых платьев. Она украсила волосы бриллиантовой заколкой, что было чистой воды проявлением тщеславия. Хотя бы раз, но ей хотелось выглядеть самым лучшим образом, чтобы Нейтан смотрел на нее именно так, как смотрел сейчас. Как будто она прекрасна и желанна.

— Ты тоже выглядишь весьма… привлекательно, — прошептала Эмитист, с удовлетворением осматривая Нейтана с головы до ног. Она с облегчением увидела, что у него еще осталась одежда, в которой не стыдно было показаться в любом обществе. По правде сказать, она показалась Эмитист почти неношеной. Должно быть, за время, что он был женат на той богатой женщине с большими связями, Хэркорт обзавелся обширным гардеробом. И еще не все успел заложить.

— Спасибо, — ответил он, беря ее за руки и поочередно целуя их.

Эмитист захлестнула волна удовольствия. О, она не ошиблась в поисках утешения, которое сегодня ей мог дать только он.

— Так что заставило тебя отказаться от общества твоих друзей? Твой намек прозвучал так таинственно. Я сгораю от любопытства.

— Если тебя так это интересует, я больше ни одной минуты не могла вынести их взаимных нежностей. Уже через полчаса после того, как мы поехали в Булонский лес, я всем сердцем пожалела, что отказалась от предложения провести день с тобой.

— Нежности? Этот тощий француз и невзрачная вдова?

— Да, — с отвращением произнесла Эмитист. — Хоть и говорят, что любовь слепа, я никогда до сегодняшнего дня не задумывалась над тем, насколько справедливо это утверждение. — Она бросила на Нейтана короткий взгляд. — Но Финелла вовсе не невзрачная. Она элегантна и всегда держится с достоинством. Возможно, она немного замкнута, но…

— Совершенно невыразительна, — пренебрежительно заметил Хэркорт. — Она из тех женщин, которых не замечаешь. Меня удивляет, что ей удалось произвести на свет такую милую и энергичную дочь, как…

— Софи, — подсказала Эмитист. — Так вот почему ты спрашивал насчет ее отца.

Нейтан не стал возражать.

— Я сама часто думаю, что Софи, должно быть, пошла в отца. — Когда Эмитист улыбнулась, Нейтан не смог улыбнуться в ответ. Эмитист так радовалась, что совпало их мнение по поводу девочки, что он не посмел даже взглянуть на нее, настолько сильным было чувство вины.

— Финелла очень спокойный человек, но она вовсе не невзрачная и невыразительная. Я всегда считала, что она самая настоящая леди.

— Она вовсе не совершенна, — резко возразил Нейтан. — Рядом с тобой она совершенно теряется. Когда я первый раз увидел тебя в Париже, то едва заметил, что она сидит за вашим столиком. Как я ни старался, я не мог выбросить тебя из головы. Я думал о тебе практически весь день. И даже во сне ты не оставляла меня. Я видел твои чудесные волосы, разметавшиеся по моим подушкам, твое обнаженное…

— Правда?

Ей очень нравилось, когда он говорил такие вещи. И даже если это была привычная болтовня завзятого волокиты, она казалась ей почти убедительной. Ведь и Эмитист постоянно возвращалась мыслями к нему. И ее сны были полны им.

— Однако я, кажется, увлекся, — заметил Нейтан. — И отвлек тебя от того, что ты рассказывала о своих друзьях. У тебя был такой недовольный вид, будто тебе в самом деле не терпится избавиться от них.

Его взгляд упал на лиф ее платья. И Эмитист внезапно представила себе, как он расстегивает платье и, обнажив грудь, начинает ласкать ее, как прошлой ночью.

— Это все ты виноват, — обиженно произнесла она.

Эмитист решила, что сегодня вечером все же рискнет погрузиться в сверкающий круговорот жизни парижского общества. Но один жаркий взгляд Нейтана — и захотелось приказать кучеру отвезти их к его дому, а там снять с себя всю одежду до последней нитки — медленно на глазах у Нейтана, — а потом позволить ему делать с ней все то, что он делал вчера.

Снова и снова.

— Я? Я не могу нести ответственность за все романы, которые случаются в Париже, только потому, что здесь живу.

— Но я не то имела в виду. Помнишь, вчера ночью ты сказал «человек, называющий себя месье Ле Брюн»? Я всегда думала, что в нем есть что-то подозрительное. — Это было не совсем так. Скорее она считала подозрительными всех мужчин, попадавшихся ей на пути. — Но сегодня утром я застала его одного в холле, где мы договорились собраться перед поездкой. И хотя перед этим никто из нас не выходил из своей комнаты, он выглядел как-то… скованно. Он не мог смотреть мне в глаза. Естественно, — фыркнула Эмитист, прищурившись, — не мог, проходимец! Оказывается, он… — Но в этот момент карета остановилась. Они подъехали к дому, в котором второразрядный политик устраивал сегодня неформальный прием.

— Что он?

— Ты не собираешься открыть дверь и помочь мне выйти?

— Нет. Я хочу услышать, что натворил этот проходимец.

— Я скажу тебе, когда войдем внутрь.

— Но там нас могут услышать.

— И что? Мне все равно. Тем более что если мы так и будем сидеть здесь с закрытой дверью, люди могут подумать, что мы…

— И что? — усмехнулся Нейтан, эхом повторяя ее слова. — Мне все равно.

— Ты самый несносный человек, которого я когда-либо встречала.

— Хуже, чем месье Ле Брюн?

— Гораздо хуже, — мрачно сказала она. — Потому что я подозреваю, что ты нарочно меня дразнишь.

— Тогда не надо быть такой соблазнительной и так сверкать глазами.

— Соблазнительной? Ты хотел сказать — вздорной? Все мужчины так говорят.

— A-а, но я не все мужчины. К тому же перед тем, как позволить мне приблизиться слишком близко, ты предупреждала о своих колкостях. Если бы ты действительно была вздорной, тебя бы не волновало, обижусь я или нет.

Нейтан наклонился вперед и крепко поцеловал ее в губы, как раз в тот момент, когда Эмитист открыла рот, чтобы сообщить ему какие-то свои соображения. Он целовал ее до тех пор, пока она не забыла, что хотела сказать. А потом, когда пришла в себя, отпрянул и быстро выпрыгнул из кареты.

Только затем, чтобы протянуть ей руку. На его лице сияла широкая улыбка, и Эмитист помимо своей воли улыбнулась в ответ.

— Ты неисправим, — сказала она, покачав головой.

— Да, я такой, — весело согласился он. — Но будь я другим, у нас ничего бы не вышло, верно? Тебе нужен мужчина, у которого хватит сил, чтобы не истечь кровью, когда ты попытаешься поточить об него свои коготки.

— И ты считаешь, что этот мужчина ты?

— Я тот мужчина, который тебе подходит, — поспешил шепнуть ей Нейтан как раз в тот момент, когда к ним подошел лакей, чтобы забрать у Эмитист пальто. Она вспыхнула. Ей захотелось сделать что-нибудь, чтобы тоже вогнать его в краску. Только она не могла придумать, как это сделать, не попав впросак самой.

— Господи, ты только посмотри. — Нейтан почти машинально положил ее ладонь на сгиб своего локтя, не сводя глаз с вереницы гостей, тянувшейся вверх по лестнице. — Должно быть, они арендовали все здание, а не только один этаж.

Эмитист заметила высокомерный изгиб его губ. Похоже, несмотря на то что он вырос в избранном кругу и был женат на женщине из богатой семьи, Нейтан не жаловал людей, кичившихся своим богатством.

— Ну и… — Оторвав взгляд от мраморных колонн, дорогих канделябров и ливрейных лакеев в париках, Нейтан снова обратил свое внимание на нее. — Ты собиралась рассказать мне, что ответил твой наемный француз, когда ты сказала ему, что он выдает себя за другого.

Неужели? О да. Это тоже разозлило ее.

— С этого все и началось, — согласилась она. — Но потом, вместо того чтобы честно во всем признаться, у него хватило смелости потребовать, чтобы я назвала того, кто мне об этом рассказал.

— Какой наглец, — с притворным ужасом произнес Нейтан.

— Да, это правда. Он вел себя так, словно я не имею права задавать ему вопросы, хотя я дала ему место, требующее особого доверия. Я как раз указывала ему на то, что если он желает сохранить это место, то должен быть честен со мной, когда в комнату влетела Финелла и бросилась его защищать. Она сказала, что это ее вина. Ле Брюн пытался заставить ее замолчать, говоря, что я не знаю всей правды, но Финелла заявила, что не может больше держать меня в неведении, и во всем призналась. Не в том, кто он такой, а в том, что они собираются пожениться, как только вернутся в Англию.

На миг Эмитист пришло в голову, что они устроили какой-то коварный заговор, чтобы обмануть ее. Учитывая, сколько времени они проводили вместе, работая над ее перепиской с французскими коммерсантами, это было совсем не сложно. Мысль о том, что Финелла не оправдала ее доверия, была для Эмитист как острый нож.

То, что они скрывают всего лишь свою любовную связь, стало огромным для нее облегчением.

— Но почему, — удивился Нейтан, продолжая подниматься с ней по лестнице, — им понадобилось скрывать от тебя свою помолвку?

— Потому что он стал ухаживать за Финеллой, — решительно заявила Эмитист. — В первую же ночь нашего пребывания в Париже. О, она говорит, что сама во всем виновата. Слишком много выпила и чувствовала себя очень одинокой. К тому же за время путешествия они подружились. А потом Финелла сказала, что ей не хватало той близости, которая может возникнуть только между мужчиной и женщиной. По тому, как она покраснела, я поняла, что речь идет о постели.

Теперь, проведя несколько часов в постели Нейтана, Эмитист могла по-настоящему понять, почему Финелла поддалась соблазну, хотя еще днем раньше это вызвало бы у нее ужас и отвращение.

— И тут многое сразу встало на свое место. Например, почему ни один из них не мог прямо посмотреть мне в глаза. И почему его обычный сарказм вдруг сменился искренней любезностью.

И почему Финелла краснела в ответ на самые безобидные замечания. Все это время Ле Брюн пытался заставить ее молчать. И только когда он, закрыв лицо руками, со стоном рухнул на диван, Финелла наконец догадалась, что мы спорили совсем не об этом. Но было уже слишком поздно. Как говорится, дело было сделано.

— Хотел бы я посмотреть на это. — Нейтан не мог сдержать усмешки.

— Это не смешно. — Неужели он не может ни на что смотреть серьезно?

— Прости меня, но это выглядит довольно забавно. Когда рядом с тобой оказывается парочка Ромео и Джульетты не первой молодости, которых ты наняла, чтобы они тебя опекали. Это же полнейшая нелепость.

— По правде сказать, они боялись, что я попытаюсь разлучить их.

— Но зачем, ради всего святого, тебе это делать?

— Потому что, — ответила Эмитист, с силой вцепившись в перила, — Ле Брюн воспользовался ее слабостью. Если бы я узнала об этом на следующее утро, когда увидела ее такой расстроенной, я бы его выгнала!

— Но ты сказала, что Финелла хотела этого не меньше, чем он.

— Я понимаю, что ты не видишь ничего дурного в том, чтобы прыгать к кому-то в постель, — холодно произнесла Эмитист, — но Финелла мучилась сознанием своей вины. Так сильно, что не могла заставить себя признаться мне. Однако Ле Брюн, похоже, убедил ее в том, что между ними возникла какая-то невероятная страсть, которая должна закончиться свадьбой.

Эмитист не заметила, как Нейтан дернулся, когда она предположила, что ему чужда всякая мораль. Что он готов, как она выразилась, прыгнуть в постель с любой женщиной. После секундного колебания Нейтану не без труда удалось продолжить беседу:

— А ты в это не веришь?

— Я…

Он заметил, как Эмитист вдруг остыла. Ее плечи об мякли и опустились.

— До сегодняшнего дня я бы сказала, что не верю. Но после того, как все утро наблюдала их…

— Нежности, — услужливо подсказал Нейтан.

Эмитист бросила на него быстрый взгляд.

— Вот именно, — с горечью согласилась она. — Ле Брюн выглядел очень убедительно в своей роли.

Не успели они отъехать, как Финелла и Гастон, которым больше не требовалось скрывать свои отношения, стали вести себя на редкость демонстративно. Они улыбались друг другу, смеялись над какими-то глупыми шутками, казавшимися Эмитист полной бессмыслицей. Они обменивались такими взглядами, словно при первой же возможности готовы были нырнуть в ближайшие кусты и сорвать друг с друга одежду.

При этом им каким-то образом удавалось подключить к своей счастливой любовной болтовне Софи. Эмитист видела, как прямо у нее на глазах возникает семья.

Эмитист почувствовала себя почти такой же одинокой, как в то время, когда ее семья отвернулась от нее.

С каждой минутой Эмитист все больше жалела о том, что, связанная договоренностью поехать с этой парочкой, она постеснялась бросить их, чтобы провести время со своим любовником, в то время как они не замечали вокруг никого, кроме друг друга.

Поэтому, вернувшись домой, она сразу же послала записку Нейтану, где сообщала, что готова пойти с ним на прием, о котором он упоминал, несмотря на то что никогда не слышала о том малоизвестном политике, который устраивал его. Если все время, пока они пребывают в Париже, Финелла намеревалась провести в объятиях Гастона, то почему бы и ей не воспользоваться возможностью побыть со своим любовником.

— Я понимаю, почему Финелла верит в его искренность, — признала Эмитист. — Но меня беспокоит то, что она действительно влюблена. Она буквально со слезами на глазах говорила мне, что в ее возрасте уже не надеялась встретить любовь, но Гастон заставил ее снова почувствовать себя юной невестой.

А если учесть, что, благодаря Нейтану, Эмитист все утро чувствовала в точности то же самое, она не могла позволить себе ни единого слова упрека.

— Когда Финелла это сказала, Гастон вскочил на ноги, обнял ее и заявил, что единственная причина, почему он не хотел, чтобы Финелла рассказывала мне об их планах до возвращения в Англию, — это боязнь, что я стану… — Эмитист вдруг умолкла, не договорив. Ей не хотелось, чтобы Нейтан узнал, что Финелла путешествует с ней не просто как подруга, а тоже нанята за деньги. — …плохо относиться к ней из-за ее не слишком высоких моральных принципов, — запинаясь, закончила она.

Месье Ле Брюн считал, что раз Эмитист наняла Финеллу компаньонкой, чтобы придать себе должную респектабельность, то теперь, когда ее моральный облик оказался под вопросом, бедняжка Финелла могла потерять место.

Тут в полном кошмаре этого утра наступило некоторое просветление. Потому что Финелла, с упреком посмотрев на него, заявила, что Эмитист никогда не бросит ее в чужой стране, не говоря уже о Софи. Даже когда Гастон пробурчал, что, возможно, она знает свою хозяйку не так хорошо, как ей кажется, Финелла осталась непреклонной. Она не изменила их дружбе.

И независимо от того, что будет дальше, закончится ли все пышной свадьбой или месье Ле Брюн окажется стареющим донжуаном, Эмитист не лишится подруги.

— Мне кажется, что он какое-то время настраивал Финеллу против меня. Воспользовался тем, что она чувствовала себя виноватой, совершив как раз то, в чем ее обвиняли дамы из Стентон-Бассета…

— Стой. Ты меня запутала. В чем именно ее обвиняли дамы из Стентон-Бассета?

— Когда она приехала к нам с маленьким ребенком, но без мужа, по городу разлетелись слухи. Ты себе представить не можешь, что способны выдумать узколобые провинциальные женщины, у которых слишком много свободного времени. Они всегда готовы верить в самое плохое, даже без намека на доказательства. Особенно если за него некому вступиться, — с возмущением сказала Эмитист. — И это тем более несправедливо, что Финелла очень порядочная женщина. До того как она допустила эту ошибку с месье Ле Брюном, я бы сказала, что она и шагу не ступила в жизни не так, как надо. Если не считать того, что в первый раз она вышла замуж за жулика. Если честно, — Эмитист шумно вздохнула, — мне казалось, что она должна была бы усвоить этот урок в том.

Они пристроились в цепочку гостей, ждущих своей очереди, чтобы поздороваться с хозяевами.

Впрочем, разве Эмитист сама чему-нибудь научилась после своей истории с Нейтаном? Она здесь, с ним, доверчиво рассказывает ему все, как самому близкому и надежному другу. Совсем как раньше.

Так какое право она имеет судить Финеллу в ее отношениях с мужчинами? Финелла, по крайней мере, связалась с человеком, который кардинально отличается от никчемного мужа, сумевшего очаровать ее в юности. По ее словам, Гастон был умным, способным, он усердно трудился и никогда не терял присутствия духа.

После всех перечисленных его достоинств Эмитист согласилась, что Гастон как раз такой человек, какой нужен Финелле. Та не раз признавалась, что хотела бы иметь рядом мужчину, на которого можно опереться. Спокойного и надежного. Внешность не имела для нее значения.

Возможно, поначалу мысль о том, чтобы полюбить Ле Брюна, и казалась ей отталкивающей, но он сумел добиться того, чтобы на щеках Финеллы появились краски. Он заставил ее почувствовать себя желанной. Совсем как Нейтан…

Эмитист вдруг осознала, что Нейтан пугающе притих. Когда она бросила на него взгляд, то увидела, что он пристально уставился в спину крупного мужчины, стоявшего в очереди впереди них. Губы Нейтана непроизвольно сжались в линию.

Может быть, ему наскучила вся эта дурацкая история? Эмитист отчаянно попыталась найти другую тему для разговора.

— Ты не сказал мне, — решительно начала она, — что тебя связывает с людьми, которые пригласили тебя сюда?

Нейтан повернулся к ней, и его лицо исказила скептическая гримаса.

— Я знаю Вильсона с тех пор, когда был членом парламента. В то время у нас обоих были очень амбициозные жены. Они отлично ладили друг с другом.

По лицу Нейтана нельзя было сказать, что его радовал этот факт. Эмитист недоуменно нахмурилась, а он продолжил:

— Тебе, наверное, кажется, что раз жена так хочет, чтобы муж преуспел, им лучше было бы остаться в Англии? Открой глаза, Эми, и посмотри на людей, которых они пригласили на свой прием.

Они стояли на самом верху лестницы, и, выглянув из-за спины крупного мужчины и оборок платья его спутницы, она смогла с легкостью разглядеть блестящую публику, заполнявшую большой салон.

— Не могу похвастаться, что я знаю хоть кого-нибудь из них, — выпалила она, задетая его покровительственным поведением.

— Тем лучше для тебя, — хрипло отозвался Нейтан, крепко держа ее за руку, когда они добрались до лестничной площадки. — Однако я могу просветить тебя по поводу того, кого эта женщина собирает вокруг себя в Париже. Влиятельных людей. Она использует свою поездку, чтобы обзавестись знакомствами, которых никогда не смогла бы завести в Лондоне. Когда Вильсоны вернутся в Англию, она воспользуется связями, которые завела здесь, чтобы быстрее продвинуть мужа по карьерной лестнице.

— Однако это не совсем так, верно? Она пригласила тебя, хотя ты… — Эмитист осеклась.

— Несмотря на то что она была скорее приятельницей моей жены, чем моей, а также на то, что моя политическая карьера рухнула, весьма вероятно, что я вдруг восстану из пепла, — с вызовом ответил Хэркорт, приподняв одну бровь.

— Я хотела сказать, — пояснила Эмитист, — что она уже не может использовать тебя, раз ты ушел из политики.

Какое-то время Нейтан сердито смотрел на нее, но потом его взгляд смягчился.

— Этот мир не так просто понять, пока ты не станешь его частью. Во всяком случае, я никогда не заглядывал за блестящий фасад в поисках подводных камней, пока не напоролся на них. Когда меня впервые избрали, я был настолько глуп, что считал необходимым являться в парламент и слушать дебаты. — Его губы изогнулись в жесткой усмешке. — И это несмотря на то, что я знал, что отец Лукасты купил для меня голоса избирателей. Но вскоре я понял, что это не тот путь, каким можно преуспеть в политике. Надо втираться в доверие к нужным людям. Обделывать свои дела втайне. Быть готовым продать душу за протекцию.

— Но…

— Ты не понимаешь, какую пользу могут извлечь из меня эти люди? Ты это хотела сказать? О, Эми… — Нейтан горько рассмеялся. — Неужели ты забыла? Мой отец есть и всегда будет графом Финчингфилдом — человеком, обладающим огромным политическим весом. Кто знает, может, в один прекрасный день он простит меня? Если я снова добьюсь его расположения, он может проявить милость и к тем, кто поддерживал меня, когда… когда я был на мели.

— Какой циничный взгляд на жизнь.

— Я предпочитаю называть его реалистичным. Эми, я провел годы среди этих людей. Я знаю, как они действуют. Поверь мне, чем больше цинизм, с которым ты смотришь на них, тем меньше у них шансов причинить тебе боль.

Эмитист нахмурилась:

— Тогда я не понимаю, зачем ты пришел сюда? Судя по твоим словам, они просто чудовища.

— Они тоже бывают полезны, — мрачно ответил Хэркорт.

Первейшей его целью было послать весточку отцу. Кто-нибудь из собравшихся здесь наверняка вернется в Англию с известием, что его распутного младшего сына видели в обществе той самой женщины, с которой он так хотел его разлучить. И теперь отец узнает вкус поражения. Поймет, что все его махинации оказались напрасны. Эмитист отыскала дорогу к нему.

— Полезны? Что ты имеешь в виду?

Нейтан потер нос большим пальцем. Ему не хотелось признаваться себе в том, что он выставляет Эмитист напоказ ради своего отца. Что он использует ее.

Она не заслужила того, чтобы стать пешкой в его непрекращающейся битве с отцом. Пешкам достается боль. Десять лет назад его отец без колебаний очернил ее имя. Для него Эмитист была никто. Небольшое препятствие, которое надо было устранить, отмахнувшись от нее, как У от назойливой мухи.

— Мне не следовало приводить тебя сюда, — сказал Нейтан, почувствовав, как внутри все сжимается в холодный ком. Он не должен был приводить ее сюда. Как он мог подставить ее, рискуя, что она может стать мишенью для новых обид? — Эти люди не для тебя. Это все равно что бросить овечку к волкам.

— Чушь, — фыркнула Эмитист. — Ты что, считаешь меня неотесанной деревенщиной с опилками вместо мозгов?

— Нет! Я имел в виду совсем не это. Просто ты слишком… прямодушна, чтобы понять, как выживают в таком окружении. Ты не знаешь, как улыбнуться, чтобы выразить угрозу. Как заставить их поверить, что ты друг, и в то же время думать только о том, чтобы нанести удар в спину.

Понятно. Он считал ее простушкой. Неспособной пробиться в его мире.

Хотя чему тут удивляться? Он и десять лет назад думал то же самое. Что ж, она ему покажет.

Но прежде чем ей представился шанс придумать, как доказать ему, что она не какая-то простодушная слабовольная дуреха, нуждающаяся в том, чтобы рядом был мужчина, способный защитить ее от больших злых волков из мира политики, пара, стоявшая впереди них, отошла в сторону, и они, наконец, оказались лицом к лицу с хозяином и хозяйкой.

— О, мистер Хэркорт, какая приятная неожиданность видеть вас здесь, — рассыпалась в любезностях увешанная драгоценностями дама. Хотя Эмитист никак не могла взять в толк, о какой неожиданности идет речь, если та сама отправила ему приглашение. — Я думала, что вы находите собрания, подобные нашему приему, слишком скучными, — игриво прощебетала хозяйка и разразилась визгливым смехом.

Тогда зачем приглашать его? Потому что мой отец есть и всегда будет графом Финчингфилдом — человеком, обладающим огромным политическим весом.

— А кто эта милая молодая леди, которую вы привели с собой? Мне кажется, я никогда ее не встречала. Я права?

Нейтан помедлил, хотя и совсем недолго, но женщина уже успела сделать свои выводы.

— О, какой вы несносный, — заявила дама, проведя рукой по своей впечатляющей груди. — Привести свою новую chere amie в такое собрание. Как это похоже на вас! — Она шлепнула его по руке своим веером. — Вас постоянно окружают скандалы. Но я не сержусь на вас. В конце концов, это Париж, так какая разница? Альджернон, дорогой, — продолжала трещать она. Эмитист почувствовала, как Нейтан окаменел рядом с ней. — Посмотри, кто это. Мистер Хэркорт со своей прелестной молодой… французской подругой.

— Хэркорт, пес ты этакий. — Мужчина улыбнулся. — Все такой же ловелас, как я вижу! Но как вас зовут, прелестная юная незнакомка? — Мистер Вильсон, который выглядел именно так, как должен выглядеть второразрядный политик с претензиями на величие, завладел рукой Эмитист и запечатлел влажный поцелуй на тыльной стороне ладони.

Эмитист бросила на Нейтана быстрый испытующий взгляд из-под ресниц, сделала реверанс и, собрав свои скромные познания в французском, негромко и чуть хрипло произнесла:

— Moi, je suis Mademoiselle D’Aulbie.

У Нейтана вырвался короткий смех, он уставился на нее в полном недоумении.

— Это большой честь для меня, познакомить с такой известный человек, о котором я много слышаль, — с притворной улыбкой защебетала Эми и, хлопая ресницами, посмотрела на хозяина дома, как, по ее мнению, должна была поступить женщина приятная во всех отношениях, которая не понимает, что ее оскорбляют прямо в лицо. — Месье Аркор совсем не желаль идти, но я очень хотеть получить удовольствие.

— Неужели, дорогая? — Мистер Вильсон раздулся чуть ли не вдвое. — Не думаю, что молодой Хэркорт мог противиться, да? Но я все равно отругаю его. — Он шлепнул Нейтана по макушке.

— Но что означает это ловалис, который вы его называть? — спросила Эмитист. Ее фальшивый акцент с каждой секундой становился все сильнее. — Он есть художник, n’est-ce pas? Не какой-то садовник.

В этот момент Нейтан вдруг пришел в себя и, схватив Эмитист, быстро потащил в салон, пробурчав хозяевам, что нехорошо задерживать других гостей.

— Какого черта, — сквозь зубы процедил он, — на тебя нашло? К чему этот нелепый акцент, из-за которого они будут думать…

— О, сама не знаю, — легкомысленно ответила Эмитист, подзывая официанта, кружившего по залу с шампанским. — Возможно, я просто не могла удержаться, чтобы не показать тебе, что могу легко скрывать не только свои мысли, но даже свою национальность, если мне это понадобится.

Нейтан тоже взял бокал шампанского и осушил его одним махом.

— Но почему тебе вдруг захотелось это сделать?

Эмитист отпила шампанского, размышляя, что ему ответить. А потом решила остановиться на правде:

— Понимаешь, я не совсем уверена. Но с тех пор, как я приехала в Париж, у меня такое чувство, что я стою на пороге… революции. Как будто здесь я могу быть, кем захочу. И в какой-то момент мне пришло в голову позволить этой глупой женщине принимать меня за твою chere amie. Согласись, забавно было наблюдать, как эти два скудоумных надутых пустозвона продемонстрируют всю меру своего хамства. Гораздо лучше, чем объяснять, кто я такая на самом деле…

— Замолчи. Ни слова больше. — Как только Нейтан заметил, с каким любопытством смотрит на Эмитист миссис Вильсон, он буквально застыл от ужаса. Он колебался, называть ли ее настоящее имя, понимая, что это станет сигналом начала очередной битвы с отцом, и Эми рискует попасть под перекрестный огонь.

Нейтан был несколько обескуражен, но испытал облегчение, когда Эми решила подшутить над хозяевами. И теперь, когда над ними уже не висела опасность, что люди, которые до сих пор поддерживали связь с миром его отца, узнают, кто она такая, он признавал, что мог бы считать ее представление весьма увлекательным, если бы не был парализован страхом из-за того, что так глупо подставил ее под удар.

Вся сцена напомнила ему о едком чувстве юмора, присущем Эми десять лет назад. Проницательные и остроумные замечания, которые она делала в адрес окружающих людей, так точно совпадали с его собственными впечатлениями, что Нейтан чувствовал себя так, словно обрел идеального товарища.

А ее слова о том, что здесь, во Франции, она могла быть тем, кем хотела, заслуживали особого внимания.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь об атмосфере Парижа, — согласился он. — В тот самый миг, когда я приехал сюда, что-то в поведении людей заставило меня почувствовать, что начинается новая жизнь. Как будто я могу начисто вытереть доску и писать на ней заново. А может быть, понять, какой я на самом деле… да, это более точно. Потому что ни для кого из них я не представлял особого интереса только из-за того, кто мой отец. — Нейтан бросил мрачный взгляд в сторону двери, где Вильсоны любезничали с очередными гостями.

Эмитист проследила за его взглядом.

— Собственно говоря, учитывая нелюбовь французов ко всем, кто имеет отношение к аристократии, они восприняли бы это как недостаток.

— И это совсем не… не испугало тебя?

— Нет. Революция закончилась. Они перестали казнить людей только из-за их происхождения.

— И все же я иногда чувствую какую-то тревогу, — сказала Эмитист. — Какое-то напряжение в воздухе, как перед грозой. И потом, здесь кругом солдаты. Они болтаются кучками без дела и выглядят нищими и голодными.

— Это правда. Что ж, их трудно винить в этом, не так ли? Они узнали вкус власти. Они сбросили прогнивший режим и годами выковывали военную империю. Теперь им нелегко вернуться к той жизни, которую они вели раньше, если это все, что могут предложить им Бурбоны.

— Как ты думаешь, что будет дальше?

Нейтан усмехнулся:

— Кто знает? Здесь у каждого свое мнение о том, что будет с их страной, начиная с самого последнего уличного торговца и кончая свергнутыми аристократами, которые стекаются назад, требуя возвращения своих поместий. И никто из них не боится говорить открыто. Здесь никто не хочет принимать статус-кво. Все чувствуют в себе силу изменить решительно все. Это так… бодрит.

— Пожалуй… ты прав.

— Для меня это так. Здесь больше нет ничего незыблемого. Кроме того, парижанам нет дела до того, что я устроил в Лондоне такой скандал, что ни одна политическая партия больше не желает, чтобы я представлял ее. Это дает мне ощущение, что прошлое осталось в прошлом. Что с ним покончено. Я освободился от фамильных ожиданий, от своей репутации, от всего. Как если бы мне дали чистый лист бумаги, и все, что я нарисую на нем, теперь зависит только от меня.

Новая жизнь. Да. Эмитист понимала, почему Нейтану так хотелось этого, после всего того грязного месива, в которое он превратил свою политическую карьеру. И разве не ради этого она сама уехала из Стентон-Бассета? Чтобы получить шанс освободиться от того, что ждут от тебя другие, от обязательств, тяжким грузом тянущих вниз?

— Вопрос лишь в том, — сказала она, нахмурив брови, — что с тех пор, как я приехала в Париж, меня стали принимать за женщину легкого поведения. Как ты думаешь, — она бросила на Нейтана озорной взгляд из-под ресниц, — что бы это значило?

— Я думаю, это значит, — ответил он, аккуратно поставив свой пустой бокал на соседний столик, — что настало время проявить свои возможности.

— Неужели?

— Определенно. — Он взял Эмитист за руку и повел ее к ближайшему выходу. — Раз уж ты решила играть роль моей chere amie, — быстро шепнул он ей на ухо, — то пора немного попрактиковаться.

— Значит ли это то, о чем я думаю?

— Да, — твердо ответил Нейтан. — Мы едем ко мне. Я показаль тебе самый важный человек и всех этих влиятельных людей. Теперь ты дольжен отплатить мне за этот удовольствий, — произнес он, насмешливо копируя ее ужасный французский акцент.

— О, — вздохнула она, — какой ты твердый наставник.

— Вот именно что твердый, — согласился Нейтан. — И мои бриджи уже не в состоянии этого скрыть.

Эмитист вспыхнула. А потом начала смеяться. И всю дорогу, пока они проталкивались назад сквозь толпу гостей, поднимавшихся по лестнице, она продолжала смеяться.

Глава 10

Они спешили добраться до его апартаментов как можно быстрее.

— К тому времени, как мы одолеем все эти ступени, у меня уже не останется сил заниматься любовью, — проворчала Эмитист, когда они поднялись на первую лестничную площадку дома Нейтана.

— Тебе не придется ничего делать, — пообещал Нейтан. — Ты просто ляжешь на кровать и позволишь мне делать свою работу.

И он ее сделал.

Эми никогда не чувствовала себя объектом такого преданного внимания. Таких щедрых ласк, обращенных на ее тело. Еще до того, как войти в нее, Нейтан поднял Эми на такие высоты, которые наполняли их соитие особой значимостью. То, что происходило с ними, было так невероятно, восхитительно и настолько превосходило все, что она когда-либо знала и испытывала, что, будь она юной наивной девушкой, Эми могла принять это за любовь.

Тем более что Нейтан предавался этому с таким… восторгом.

— Эми, Эми, о боже, Эми!

Он застонал и содрогнулся всем телом в последней судороге освобождения и затих рядом с ней, зарывшись лицом в ее волосы.

Неудивительно, со вздохом подумала Эми, что многие женщины принимают страстные ласки любовников за нечто более глубокое. Нейтан заставлял ее чувствовать себя любимой.

И впервые в жизни ей не пришлось ничего для этого делать.

— Почему ты такая серьезная?

Эми обнаружила, что Нейтан уже открыл глаза и наблюдал за ней. Когда она так и не нашлась что ответить, он улыбнулся и нежно провел пальцем по ее припухшей нижней губе.

— Ты просто соткана из контрастов, я прав? Увидев, как ты серьезна, никто бы в жизни не подумал, что еще совсем недавно ты вела себя так игриво, в то время, когда другие люди изо всех сил старались произвести впечатление.

— Что ты хочешь этим сказать?

Нейтан пожал плечами:

— Только то, что в тебе много такого, о чем я даже не подозревал… когда знал тебя прежде.

— Я уже не та, какой была тогда.

Честно говоря, она и сама почти не узнавала себя. Эми никогда бы не подумала, что способна просто ради смеха изображать французский акцент и притворяться французской гризеткой. Она всегда была строгой и серьезной, даже в юности. После того как ее сердце было разбито, родные обвинили во всем ее. А потом она прожила много лет со своей язвительной, ненавидевшей всех мужчин тетушкой и склонилась к мысли, что жизнь — это унылое безотрадное бремя, которое нужно просто донести до конца. С тех пор ее единственным развлечением стало выбивать почву из-под ног самодовольных людей вроде миссис Подмор или язвить в адрес окружающих. Теперь ей казалось, что чем больше она удаляется от Стентон-Бассета с его мелочными ограничениями, тем сильнее в ней проявляется другая Эми.

Что еще она узнает о себе, отбросив правила, которые принимала, даже не понимая, что они душат ее?

— Я понимаю, — вздохнул Нейтан. — И мне жаль.

— Жаль? Я тебе не нравлюсь такой? — Ей казалось, что она похожа на бабочку, освободившуюся из жесткой оболочки и расправляющую крылья. Неужели он хотел, чтобы она оставалась прежней?

— Нет, нравишься. Я хотел сказать, мне жаль, что тогда все так закончилось. Я поступил с тобой жестоко. Я причинил тебе боль. — Нейтан нежно поцеловал ее в лоб. Как бы он хотел, чтобы этого не было. Хотел бы вернуться назад, в то время, когда все еще было хорошо. — Я обидел тебя. Ты можешь… ты могла бы когда-нибудь простить меня? Как ты думаешь?

Еще несколько дней назад Эмитист не задумываясь ответила бы «нет». Она никогда не простит его. Так сильно ее переполняли гнев и горечь. Но, судя по всему, она уже начала подсознательно прощать его, иначе не оказалась бы сейчас в его постели. К тому же несколько дней назад Эмитист ни за что не могла бы представить себе, что будет рука об руку с Нейтаном Хэркортом сбегать по лестнице и хихикать, словно школьница, разыгравшая спектакль перед хозяевами дома.

Неужели все дело было в том, что она отпустила свою злость? Неужели это все изменило, и на сердце у нее стало легко?

— Мне как-то странно говорить о прощении… лежа нагишом рядом с тобой, — ответила Эмитист, потянув на себя одеяло. Забавно, но теперь, когда они заговорили о чувствах, она более отчетливо ощутила свою наготу. — Мои родители, к примеру, считали, что мне нечего прощать.

А может, в действительности так оно и было? Возможно, Нейтан и играл ее чувствами, но не переступал грани. Он не стал соблазнять ее. Учитывая репутацию, которую он приобрел впоследствии, просто удивительно, что он вел себя настолько сдержанно. Нейтан так вскружил ей голову, что мог бы с легкостью уложить ее в постель. Ему ведь и теперь не пришлось долго соблазнять ее, разве не так? Несколько томных взглядов, пара фраз, один жаркий поцелуй, и она взлетела на пятый этаж, чтобы удостоиться этой милости.

— Они напомнили, что ты никогда не делал мне предложения, а значит, я не имею права ни жаловаться, ни чувствовать себя обиженной. — Эмитист впервые посмотрела на все их глазами. Нейтан не получил от нее ничего, кроме нескольких поцелуев. А ведь он мог получить гораздо больше. Он мог обесчестить ее, а потом бросить.

Нейтан приподнялся на локте.

— Что за чушь! Ты не можешь отмахнуться от моих извинений, заявляя, что тебе не важно, как мы расстались, поскольку я никогда не делал тебе предложения. Я знаю, что обидел тебя. Я до сих пор вижу твое лицо в тот вечер, когда порвал с тобой и пошел танцевать со всеми девушками подряд. Согласись. Ты ведь любила меня.

Он знал, как сильно обидел ее в тот вечер? Он понял это по ее лицу? Что ж, Эмитист больше не та влюбленная девочка, чтобы открывать ему свою душу.

— Почему я должна соглашаться, — заносчиво возразила она, — с чем-то подобным?

— Потому что я тоже любил тебя, вот почему. Я действительно хотел жениться на тебе. — Нейтан перевернулся на спину и, стиснув зубы, уставился в потолок. — Из нас вышла бы прекрасная пара, — произнес он дрогнувшим голосом. — Больше всего мне тогда хотелось вести жизнь сельского джентльмена, заниматься живописью и растить счастливых детишек…

У Эми внутри все сжалось. Сколько раз ей говорили, что она ошибается относительно его намерений, сколько раз она сама говорила себе, что ей все равно, но услышать от него признание в том, что она была права…

— Ну, — холодно сказала она, — и почему же ты этого не сделал? — Чем он мог извинить свой разрыв с ней, если и вправду мечтал о том же, что и она?

У Нейтана дернулась щека.

— Потому что я был идиотом. Молодым идиотом. Я не доверял собственному мнению. Я поверил… меня уговорили… что для меня лучше сделать карьеру, чем провести жизнь в безвестности.

Уговорили…

Ее гнев немного остыл. Совсем чуть-чуть.

— Я знаю, что такое иметь властного непогрешимого отца, — сказала Эмитист, коснувшись его руки. — После того как мы расстались, я узнала о твоем отце гораздо больше, чем когда мы были… — Она не могла заставить себя произнести слово влюблены. Даже теперь, когда точно знала, что они чувствовали именно это. — Оглядываясь назад, — с горечью произнесла Эмитист, — я понимаю, что он хотел для тебя невесту получше, чем дочь викария из захудалого прихода, без гроша в кармане. Он запретил тебе, верно?

Нейтан со стоном закрыл глаза руками. Как бы он хотел, чтобы все было так просто.

— Это не совсем так, — признался он. — Но если тебе станет от этого легче, скажу, что получил свое за то, что не поверил тебе, — закончил он с наигранным смехом.

Хэркорт вдруг почувствовал, что готов броситься в пропасть и признаться Эми во всем. Ему стало трудно дышать.

Однако, когда он опустил руку и увидел устремленный на него пристальный взгляд Эмитист, то мысленно отшатнулся от края. Он еще не заслужил ее доверия, хоть она и сказала, что простила его. И если бы она знала все… От одной мысли о том, какой может быть ее реакция, Нейтан похолодел.

— Мне не следовало ворошить прошлое, — с сожалением сказал он. Из-за эгоистического желания облегчить свою совесть он все испортил. А ведь им было так хорошо. — Дело в том, — Нейтан перевернулся на бок и уставился на Эми, — что я просто хочу снова узнать тебя. Понять, какой ты стала теперь. А времени у нас мало. Ты ведь ненадолго в Париже.

— И с этим у тебя небольшая проблема, верно? — Эмитист свесила ноги с кровати, стараясь удержать одеяло, прикрывавшее последние остатки ее стыдливости, и начала собирать свою разбросанную одежду.

Пока она, не выпуская из рук одеяла, пыталась натянуть на ногу чулок, Нейтан вылез из постели и поднял свои бриджи.

— Если хочешь, я выйду, пока ты будешь одеваться.

— Да, хочу, спасибо, — краснея, ответила Эми. Ей казалось глупым стесняться после того, как его руки и губы побывали на всех частях ее тела.

Однако Нейтан не стал подшучивать над этим внезапным приступом стыдливости. Он лишь улыбнулся ей и пошел к двери. Но на пороге остановился, облокотившись рукой о косяк.

— Вижу, ты собралась уходить, — сказал он. — Но я надеюсь, что смогу уговорить тебя провести со мной завтрашний день.

— О, и как ты собираешься это сделать?

Нейтан рассмеялся:

— Совсем не так, как ты думаешь.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — возразила Эми.

Нейтан поднял бровь. Потом вернул ее на место.

— Конечно, не понимаешь. Так что я лишь замечу, что твоя невзрачная подруга и ее француз будут так заняты друг другом, что отпустят тебя развлечься. Более того, они даже не заметят, есть ты или нет. Значит, тебе совершенно нечего беспокоиться, если все оставшееся время в Париже ты проведешь со мной.

Нейтан был прав. Эмитист и думать не могла о том, чтобы таскаться за Финеллой и Гастоном. Это было бы еще более невыносимо, чем тогда, когда месье Ле Брюн пытался вести дела с коммерсантами, с которыми у нее была договоренность. Она могла бы провести это время с Нейтаном гораздо приятней, чем обсуждая возможные изменения, которые произойдут в ее жизни после свадьбы Финеллы.

Потому что Эмитист не могла отрицать, что с ним она наслаждалась жизнью. Взять хотя бы сегодняшний вечер. До того как они начали говорить о прошлом, его общество доставляло ей огромное удовольствие.

Да, для того чтобы отвлечь ее от перспективы унылого одинокого будущего в обществе то одной, то другой наемной компаньонки, Нейтан был идеален.

— И потом, мне надо, чтобы ты позировала для портрета, — напомнил он, вернувшись к кровати, и, взяв в ладони ее лицо, прижался ртом к ее губам.

Ноги Эмитист сразу же подкосились. И уже в следующий момент она сбросила одеяло и, обхватив Нейтана за шею, потянула его назад в постель. Однако этот несносный человек отпрянул и, бросив горящий взгляд на ее обнаженное тело, произнес:

— Понадобятся часы. Много часов.

Портрет. Он говорил о часах, которые намеревался провести за написанием ее портрета. Не о тех часах, которые она могла бы провести с ним в постели.

Или о тех?

В этом состояла проблема в общении с такими мужчинами, как Нейтан. Они могли говорить одно, а иметь в виду совсем другое. И называли это флиртом.

Эми ответила ему сдержанной улыбкой:

— Ладно. Тогда я, пожалуй, начну позировать завтра, хорошо?


— Это пришло мне в голову вчера, после того как ты ушла, — сказал Нейтан, помогая ей сесть в фиакр, который он нанял, чтобы везти ее… впрочем, он так и не сообщил Эми, куда собирается ее везти. Несносный человек. — Ты так и недорассказала мне о тех двоих. — Нейтан кивнул подбородком в сторону окна, из которого Финелла и Гастон следили за тем, как они уезжают. — А между тем осталось что-то, за что ты особенно сердилась на них, — продолжал он, усаживаясь рядом с ней. — Я думаю, сейчас самое время закончить. Тебе не кажется? Иначе я буду вынужден жить, с ужасом ожидая того момента, когда ты решишь это сделать.

— Ты нарочно дразнишь меня?

— А это работает? — Нейтан откинулся на спинку сиденья и поднял руки в знак того, что сдается. — Давай, пусть самое страшное. Я готов ко всему.

Эмитист медленно выдохнула через нос, а потом вздернула подбородок и, отвернувшись, уставилась в боковое окно фиакра.

— У тебя нет настроения меня пугать? Хорошо. — Нейтан снова сел прямо и слегка подтолкнул ее локтем. — Но ты определенно должна закончить историю, от которой я… отвлек тебя вчера вечером.

— Не понимаю зачем. И потом, — заносчиво добавила она, — я уже не помню, что успела тебе рассказать. — Ей не хотелось утомлять Нейтана, повторяя ему историю, которая и в первый раз не слишком заинтересовала его.

— Только то, что в собственных глазах они были как Ромео и Джульетта, а ты олицетворяла собой обе пары родителей. И еще о том, как ты боролась с естественным желанием выгнать Ле Брюна, поскольку он не только соблазнил твою подругу, когда она была навеселе, но и пытался встать между вами, убеждая ее в том, что теперь она впадет у тебя в немилость.

Боже правый. Оказывается, пока они медленно ползли у Вильсонов вверх по лестнице, Нейтан не только слушал ее болтовню, но и умудрился запомнить ее.

— Я с замиранием сердца ждал, что ты дойдешь до того момента, когда он назвал свое настоящее имя. Раз уж ты обвинила меня, что я намекаю, будто он пользуется вымышленным.

— И все это время ты знал, что месье Ле Брюн на самом деле граф де… — Эмитист нахмурилась. — В общем, когда он выпалил длиннющий список своих имен и титулов, я была настолько потрясена, что ничего не запомнила. Я могла ждать от него все, что угодно, только не это.

— И чего же ты ждала?

— Ну, что его ищут за совершение какого-нибудь преступления…

— В каком-то смысле так оно и есть. Понимаешь, его родителей отправили на гильотину. Ему лишь чудом удалось спастись.

— Откуда ты это узнал?

— В свое время я пытался удостовериться, что французские émigrés, наводнившие Лондон, действительно те, за кого себя выдают, а не шпионы.

— Господи, — удивилась Эмитист, впервые посмотрев прямо на Нейтана после того, как он начал ее дразнить. — Я знала, что ты стал членом парламента, но даже представить себе не могла, что ты делал что-то полезное. Мне всегда казалось, что ты из тех людей, которые используют свое положение, чтобы добиться известности, и относятся к палате общин не иначе, как к мужскому клубу для избранных.

— О нет. Я хотел использовать свое место, чтобы что-то изменить, — бесстрастно ответил Нейтан. — Просто… из этого ничего не вышло.

Эми решила, что не стоит выяснять, почему ничего не вышло. Едва ли Нейтану было бы приятно рассказывать о своем полном провале на политической арене, даже на таком незначительном посту.

— И много ли тебе удалось выяснить про месье Ле Брюна? Я знаю только, что он утверждает, будто у него есть собственность в Англии и средства, чтобы содержать Финеллу, а также целая вереница непроизносимых титулов и права на какие-то земли во Франции. Если он врет, было бы очень полезно узнать об этом именно сейчас.

— Честно говоря, я мало что помню о нем, — признался Нейтан. — Я даже не сразу вспомнил, где видел его раньше, потому что встречался с ним всего один или два раза в собраниях émigrés, которые провозглашали себя друзьями Англии. — С тех пор Нейтан сделал все, что мог, чтобы стереть из памяти эту часть своей жизни. И если бы теперь ему не пришлось вспомнить о ней, он мог бы надеяться, что она навсегда растворилась в тумане, а не отпечаталась в его сознании до последней детали. — Он был одним из многих, в отношении которых проводилось расследование. Что он тебе сказал?

Эмитист надула губки.

— Ну, он говорит, что использовал свою работу у меня, чтобы попасть во Францию и посмотреть, что происходит с землей. Посмотреть, нельзя ли теперь, когда Бурбоны снова у власти, вернуть что-нибудь из того, что конфисковали у его семьи. Он утверждает, что не решился действовать открыто под своим именем из опасений, что за ним до сих пор могут охотиться враги.

— Возможно, он говорит правду, — отозвался Нейтан. — Здесь великое множество людей, пытающихся вернуть земли и титулы, которые когда-то им принадлежали. И я могу совершенно точно утверждать, что в Лондоне мне представляли его как графа де… кто-то и что-то. Именно поэтому я сказал, что он человек, называющий себя месье Ле Брюн.

— Теперь я вижу, откуда взялось его вопиющее высокомерие, — фыркнула Эми. — Я иногда начинаю понимать французских крестьян, которым захотелось преподать урок своим аристократам. К сожалению, слишком жестокий. А вот Финелла находит его историю ужасно романтической. Из-за этого прогулки с ними стали совершенно невыносимы. — Губы Эмитист изогнулись в гримасе отвращения. — Она смотрит на него так, словно он сошел со страниц какого-нибудь дурацкого романа. И тем не менее, — закончила она, — для меня нет разницы в том, кто он — лишенный титулов граф или просто мошенник.

— Почему это?

— Если он мошенник и не собирается жениться на Финелле, это разобьет ей сердце. А если он тот, кем себя называет, и женится на ней, это разрушит наше счастливое маленькое семейство. — Потому что ни один мужчина, даже не аристократ, не потерпит, чтобы его жена жила где-то в другом месте, помимо его собственного дома. — Ни один из вариантов, — угрюмо добавила она, — меня не радует. Это звучит эгоистично, да? Дело не в том, что я не желаю счастья Финелле. Если кто и заслуживает получить титул, пусть даже французский — пусть даже такой, который больше не существует во Франции, — так это Финелла. Потому что она леди, ты понимаешь? Прирожденная леди. Ей пришлось жить со мной только потому, что семья порвала с ней после того, как она вышла замуж против их воли. Конечно, они должны были позаботиться о ней, — сердито сказала Эмитист, — после того, как она овдовела. Но они отказались что-либо делать для нее, только из-за того, что она вышла за человека, которого любила, а не за того, кого сватали ей они.

Какое-то время Нейтан молчал. Потом, откашлявшись, произнес:

— Похоже, Финелла очень увлекающаяся женщина. Я был не прав, называя ее невзрачной, но это только потому, что я не мог отвести глаз от тебя.

Эми вспыхнула и заерзала, избегая смотреть ему в глаза. Очевидно, она чувствовала себя неловко, когда ей делают комплименты. Нейтан тоже почувствовал себя неловко, но оттого, что женщина, которая ничем не привлекла его внимания, сделала то, на что у него не хватило духу: пошла наперекор семье и вышла замуж за человека, которого любила.

Фиакр остановился.

— Мы приехали, — сказал Нейтан, наклоняясь, чтобы открыть дверь.

Эмитист вышла из фиакра и увидела, что они стоят перед церковью, напоминавшей собор Святого Павла.

— Это Пантеон, — пояснил Нейтан, расплатившись с кучером. — После нашего разговора о том, что в Париже даже самый воздух дышит революционными идеалами, я подумал, что тебе будет интересно увидеть могилу человека, которому он во многом этим обязан.

— Ты привез меня посмотреть на могилу?

— Не просто могилу. А могилу Вольтера. Кроме того, здесь есть на что посмотреть и помимо надгробных камней. Разве ты видела где-нибудь что-то, внушающее такой трепет?

Эми пришлось согласиться с тем, что сооружение действительно выглядело впечатляюще. Вздымающиеся ввысь колонны, огромный купол. Сначала они с восхищением осмотрели все внутри, а затем остановились перед надгробием, о котором говорил Нейтан.

— Когда мы гуляли по бульвару, там была девушка, продававшая лимонад. Я заметила у нее в кармане томик «Генриады» и хотела спросить, что она думает об этой книге. Но месье Ле Брюн не дал мне остановиться.

— Что ж, скорее всего, граф не одобряет просвещения простого народа, из опасений, что тот может восстать и сбросить его класс.

— Это и твой класс, — напомнила Эми.

— Ты думаешь… нет, это не важно.

— Что? Ты можешь спрашивать меня обо всем, Эми.

— Тебе не понравится.

— Откуда ты можешь знать, если даже не пробовала?

— Потому что ты мужчина, — недовольно сказала Эми. — Мужчинам не нравится, когда у женщин появляются собственные мысли.

— О-о! Это не совсем верно.

— Тогда слушай, — согласилась она, вздернув подбородок. — Я скажу тебе, о чем хотела спросить продавщицу лимонада. Мне хотелось узнать, действительно ли здесь, во Франции, женщины пользуются большей свободой, чем в Англии. Потому что, куда ни глянь, в магазинах и барах я вижу за кассой женщин. Они явно управляют этими заведениями. И не просто потому, что все мужчины ушли воевать. Мужчины возвращаются. Но вместо того, чтобы снова занять свои прежние места, они слоняются по городу в своих мундирах, предоставив женщинам распоряжаться всем.

Хэркорт потер рукой подбородок.

— Честно говоря, я этого не замечал. Но, пожалуй, ты права.

Эми моргнула:

— Неужели?

— Не надо так удивляться. Ты же умная женщина, это ясно. И ты смотришь на этот город глазами женщины. Твое внимание привлекают вещи, которые я не замечаю. — Увидев, что Эми все так же изумленно смотрит на него, Нейтан рассмеялся: — Разве тебе никогда не делали комплиментов?

— По поводу моего ума — нет. Ни один мужчина никогда не говорил этого. Большинство мужчин предпочитают, чтобы женщина помалкивала или во всем соглашалась с ними.

— А с тобой этот номер не проходит, верно?

— Нет. Теперь уже нет. После того, как… — Она запнулась и недоговорила.

— После того, как я так обошелся с тобой?

Эмитист подняла голову и нахмурилась.

— Дело не только в том, что ты сделал, Нейтан. Дело в том, как обошлись со мной в моей семье. Я была… ладно, нет смысла отрицать это после того, как ты признался, что знал, насколько сильно обидел меня. Я была раздавлена. Я нуждалась в том, чтобы родные утешили меня, но вместо этого они… они ополчились на меня.

Нейтан взял ее за руку и повел к выходу.

— Мне так жаль. Это было непростительно. Неужели из-за меня ты отвергла всех мужчин и так никогда и не вышла замуж?

— А с чего ты взял, что у меня был выбор? — Эми не хотела, чтобы он подумал, что все эти годы она горевала о нем. Эмитист была слишком горда для этого.

— Ты такая красивая, — честно признался Нейтан. — Ухажеры наверняка должны были выстраиваться к тебе в очередь.

Эми насмешливо фыркнула:

— Ничего подобного. Единственные, кто обращал на меня внимания, это… — Она чуть было не сказала «те, кто польстился на тетушкины деньги». Но ей не хотелось посвящать в это Нейтана. — Скажем, их отпугнули коготки, которые я успела отрастить к тому времени. — Она уже не была простодушной дебютанткой, как в тот год, когда впервые приехала в Лондон. Эмитист уже была не похожа на ту открытую доверчивую девочку, как запертая в клетке львица не похожа на домашнюю кошку. Теперь она не доверяла никому, особенно тем, кто носил штаны. — Я видела, что стоит за их лживыми комплиментами, поэтому они считали меня старой мегерой.

— А ты не задумывалась над тем, что, возможно, не все их комплименты были лживы? То, что я обидел тебя, еще не означает, что так поступили бы все мужчины.

Где-то там должны были найтись мужчины, достойные ее. Те, кого не отпугнула бы ее настороженность.

Нейтан почувствовал неприятное жжение внутри, представив себе, что какой-то другой мужчина ухаживает за Эми, женится на ней и делает ее счастливой. Ему захотелось выйти на открытый воздух, чтобы он смог нормально дышать.

— Тебя совершенно не касается, была я замужем или нет. Ты высокомерный… О, черт, как же ты меня злишь!

— Да, наверное, — сказал Нейтан, останавливаясь под огромным портиком и обнимая ее. — Но только чуть-чуть. Сознайся. Из-за меня ты отвергла всех других мужчин.

— Ты тщеславный… — Но Нейтан не дал ей договорить, заткнув рот поцелуем. Сначала Эми чуть не задохнулась от ярости, но скоро злость сменилась жарким огнем страсти.

— Никто и никогда не будет целовать тебя так, как я, — хриплым голосом произнес он, отодвинувшись от нее ровно настолько, чтобы можно было говорить. Но его губы были еще совсем близко. — Ни с одним другим любовником ты не будешь чувствовать то, что чувствуешь со мной.

Когда Эмитист открыла рот, чтобы возразить, другой поцелуй заставил ее замолчать. Ей показалось, что этот поцелуй проник в самую глубину ее существа. Когда Нейтан выпустил ее, она уже не могла вспомнить, о чем они спорили.

— Думаю, с нас довольно достопримечательностей на сегодня. Давай вернемся ко мне и поработаем над твоим портретом.

— Средь бела дня? — Он ведь говорил совсем не о портрете.

— Сейчас в моей мастерской будет самый удачный свет, — объяснил Нейтан, взглянув на небо, — чтобы поймать… — он взял рукой ее лицо и нежно погладил подбородок, — все эти нежные переливы кожи.


Следующие насколько дней они уже не старались делать вид, что осматривают Париж. Эми являлась к Нейтану в мастерскую с первыми лучами солнца. Они занимались любовью, а потом он начинал рисовать ее портрет.

— О чем ты думаешь? — Нейтан прервал работу и пристально посмотрел на Эми поверх холста, на который не позволял ей взглянуть даже мельком.

— Так, ни о чем. Ни о чем, что могло бы тебя заинтересовать.

Он наморщил губы.

— Эми, сколько раз я должен тебе повторять, что меня восхищает в тебе все до мельчайших деталей?

Когда она насмешливо фыркнула, он покачал головой:

— Это правда. Зачем бы я стал тебя обманывать? Я и без того могу уложить тебя в постель, когда захочу. Мне стоит лишь взглянуть на тебя вот так… — он, подняв бровь, многозначительно посмотрел на нее, — и ты уже сходишь с ума.

Еще несколько дней назад Эми пришла бы в бешенство от одного предположения о том, что он имеет на нее какое-то влияние. Но теперь Эми привыкла к его манере дразнить ее. Кроме того, Нейтан, конечно, мог шутить, что одного его жгучего взгляда достаточно, чтобы зажечь в ней пламя, но в девяти случаях из десяти она первая делала что-нибудь, провоцировавшее этот жгучий взгляд. Например, определенным образом облизывала губы или просто начинала задумчиво накручивать на палец один из своих локонов.

Нейтан подошел к дивану и, опустившись на колени, поцеловал ее голое плечо.

— Мне было бы гораздо легче писать твой портрет, если бы я знал, о чем ты думаешь. Тогда я мог бы ухватить самую суть. То, что присуще только тебе.

— О, я понимаю, это ради искусства.

— Можно сказать и так. — Он уткнулся лицом в шею Эми и поцеловал ее. А потом втянул носом воздух, как будто хотел запечатлеть в памяти ее аромат.

Чем больше времени Нейтан проводил с Эми, тем сильнее жалел, что так легко отказался от нее, когда они были молоды и могли связать свою жизнь друг с другом. Он никак не мог избавиться от мысли, что если бы имел мужество, то сейчас они уже десять лет жили бы вместе. Дело не в том, что ему хотелось снова жениться. Просто… если бы он женился на Эми, его брак не превратился бы в такой ад. Судя по тому, что она говорила, Нейтан понимал, что, если бы он пошел в политику по своей воле, а не по настоянию отца и если бы его женой была Эми, она поддержала бы его жажду перемен. Она не стала бы поднимать на смех любое высказанное им мнение, если оно не совпадало с ее собственным. Возможно, из него даже вышел бы более-менее достойный политик. Конечно, не такой, как Уилберфорст или Хант, но такой, который мог бы без отвращения смотреть на свое отражение в зеркале.

Но Эми была с ним только сейчас, только в эти дни, пока она в Париже. И ему приходилось считать их. Чтобы за это короткое время накопить воспоминаний, которых хватило бы на всю жизнь.

— Ладно. Я думала…

— Да? — Нейтан ткнулся носом в простыню, которой Эми прикрывала свои самые интимные места.

— О том, как это несправедливо.

— Что несправедливо?

Эмитист запустила пальцы в его волосы, а он взял губами ее сосок.

— Что к мужчинам неприменимы правила, которые так ограничивают женщин. Мужчина может завести любовницу, и никому не будет до этого дела. Но если это сделает женщина, она рискует стать в обществе парией.

Нейтан бросил на нее острый взгляд.

— Эми, ты боишься, что наша связь будет иметь последствия? Но мы были осторожны. Я старался, как только возможно, скрывать тебя от посторонних глаз. Ну, во всяком случае, после Вильсонов.

— Правда? — Ей не приходило в голову, что его сомнения по поводу того, стоит ли покидать мастерскую, на что он соглашался лишь ради кружки пива в ближайшем кафе, куда ходили только местные жители, были вызваны чем-то иным, кроме желания проводить с ней время в постели.

— Конечно. У меня ужасная репутация. И мне меньше всего хотелось бы, чтобы ты стала предметом досужих сплетен из-за того, что кто-то видел, что ты общалась со мной… слишком вольно.

— Похоже, ты забыл, что я никто. Я не вращаюсь в тех кругах, где любая сплетня может погубить мою репутацию.

— Вот тут ты ошибаешься, — сердито возразил Нейтан. — Я хочу сказать, — добавил он, с видимым трудом взяв себя в руки, — ты только подумай о том, что будет, если история о том, что у тебя был безумный роман с этим непристойным Нейтаном Хэркортом, дойдет до Стентон-Бассета. Ты будешь с позором изгнана из… из местного общества вышивальщиц.

Эми подумала, что это было вполне возможно. Если бы она была членом этого скучнейшего общества. Однако они не могли причинить ей особого вреда. Если бы кто-нибудь попытался сделать ее жизнь в Стентон-Бассете невыносимой, она бы просто уехала.

Собственно говоря, это была неплохая мысль. Все равно, если Финелла выйдет замуж за своего престарелого Ромео, прежней жизни придет конец. И, судя по всему, дело к тому и шло. Эми не питала сентиментальной привязанности ни к скромному дому, доставшемуся ей от тети, ни к своему тихому и скучноватому маленькому городку. Она могла бы купить себе куда более удобное жилище. Например, где-нибудь на море.

К ее удивлению, Нейтан поднялся на ноги и задумчиво вернулся к своему мольберту. Впрочем, он удивил Эми еще раньше своей заботой о ее репутации, тогда как своей не придавал никакого значения. Из того, что она читала о нем, особенно в последние недели перед тем, как его демонстративно исключили из его партии, Нейтан устраивал скандалы чуть ли не нарочно.

Надо быть начеку, иначе можно подумать, что Нейтан проявляет заботу о ней. То, что он не стал совращать ее в юности и сделал ей предложение, когда понял, что она девственница, еще не означало, что она значит для него что-то особенное. Это означало лишь то, что у него есть совесть. Что он не такой закоренелый ловелас, каким представляли его газеты.

И это совсем не значило, что он влюблен в нее.

Она должна помнить, что Нейтан мастер этой игры, имевший множество других любовниц. Возможно, и с ними он был так же очарователен и проявлял показную нежность. С ним нужно быть постоянно начеку, каждую минуту. Иначе Нейтан может ранить ее. Даже сам того не желая. Он явно сожалел, что причинил ей боль в прошлом. И это делало его еще более неотразимым.

— Ты говорила, — послышался из-за мольберта голос Нейтана, — что твоя семья отвернулась от тебя после того, как я… женился на Лукасте. Расскажи мне об этом.

— Почему тебя это интересует?

— Может, я хочу получить отпущение грехов. Ты сказала, что моей вины нет в том, что ты не вышла замуж, что для этого были другие, более веские причины. Кроме того, ты вызываешь у меня такое ненасытное любопытство, что я хотел бы знать о тебе все до мельчайшей детали.

— Так тебе будет легче написать мой портрет, — вздохнула Эми. — Ты уже говорил.

— Кажется, ты мне не веришь, — обиделся Нейтан. — Но, если не это, какие у меня еще причины хотеть, чтобы ты открыла мне свои самые потаенные мысли?

Эми снова вздохнула:

— У тебя такое настроение, что ты от меня не отстанешь, верно?

Он ухмыльнулся, выглянув из-за мольберта:

— Тогда сдавайся. Расскажи мне что-нибудь. Ты же заснешь, если я не заставлю тебя говорить. А мне бы не хотелось преподнести тебе портрет, на котором ты изображена храпящей. Это было бы невежливо.

Вот оно что. Это уже больше походило на правду. Она действительно могла задремать, учитывая, сколько энергии потратила этим утром на любовные игры. Разговаривая с ним, она, по крайней мере, не уснет.

— Ты говорила, что унаследовала дом от тети, — продолжил Нейтан, — и мне интересно…

— Что?

— Понимаешь, это несколько необычно, что после смерти тети ты осталась жить там с подругой, вместо того чтобы вернуться к родителям. Тем более, если замужество не входило в твои планы.

— Вернуться к родителям — это последнее, что бы я сделала после того, как они обошлись со мной, — возмущенно ответила Эмитист. — Они повели себя так ужасно, когда я… во всем призналась после нашего разрыва.

— Да, я помню. Они тогда сказали, что тебе не на что обижаться. Они что, полные идиоты? Они не видели, что у тебя разбито сердце?

Эми удивленно рассмеялась:

— Не могу поверить, что единственный человек, который все понимает и сочувствует мне, — это ты, тот самый, кто был причиной всего.

— Но ты только что говорила, что не был.

— Не будь педантом, — фыркнула она. — Ты же знаешь, что все началось из-за тебя. Это потом они повели себя так… благочестиво, лицемерно и безжалостно…

— Я же сказал, как идиоты.

— Все, кроме тети Джорджи. Хотя, честно говоря, я думаю, она приняла мою сторону, просто чтобы досадить моему отцу. Они всю жизнь были на ножах. Так или иначе, — Эми пожала плечами, — но я отправилась жить к ней. Поначалу все думали, что это ненадолго, но кончилось тем, что я осталась у нее насовсем. Она… она была немного эксцентричной. Но мы поладили.

— Смею предположить, что пребывание в доме заклятого врага твоего отца не прибавило тебе его любви?

— Можно сказать, что так. Хотя, если быть честной, после смерти тети Джорджи отец приехал на похороны своего рода с оливковой ветвью. — Эми вздохнула. — Он сказал, что, несмотря на мой отказ проявить раскаяние в семейном разладе, он готов забрать меня назад домой и заботиться обо мне.

— О… моя дорогая.

— Ты смеешься? — Ее бесила невозможность видеть лицо Нейтана, но и без этого она уловила в его голосе насмешливые нотки.

— Не совсем. Я просто представил себе твою реакцию, когда он предложил тебе ни больше ни меньше как сдаться, потому что считал, что у тебя нет выбора.

— Не только это, — возмущенно добавила Эми, — отец попытался убедить меня в том, что у меня действительно нет выбора. Узнав, что тетя Джорджи оставила все мне, он попытался оспорить завещание. Он в присутствии адвоката заявил, что, поскольку я всего лишь женщина, будет гораздо лучше, если он станет распоряжаться всем в моих интересах.

Отец был потрясен, узнав, какой богатой вдруг стала Эмитист. При жизни тетушки он знал только то, что у его сестры есть дом и небольшой капитал. Глядя на ее скромное существование, он считал, что ее доходов едва хватает на жизнь, в то время как она вкладывала деньги в самые разные предприятия. И если бы он узнал, насколько рискованными были некоторые из ее инвестиций, то поседел бы со страха.

— Разве он был доверенным лицом своей сестры?

— В том-то и дело, что нет! И все это было так…

— Унизительно? Несправедливо?

— И то и другое. Но как ты догадался, что я чувствовала именно это?

— Потому что мой отец тоже ни в грош не ставил мое мнение. Даже несмотря на то, что я мужчина. Что, пожалуй, еще более унизительно и несправедливо.

— Значит… ты не стал бы осуждать меня за то, что я не просила прошения и отказалась от своей независимости?

— Конечно нет. Я поступил бы так же.

— Когда мы были у Вильсонов, ты говорил, что твой отец…

— Он сказал, что умывает руки.

— А твои братья? Ты поддерживаешь с ними связь?

— По правде сказать, нет. Они все очень преуспели на своем поприще и не хотят рисковать репутацией, общаясь с паршивой овцой.

— И у меня то же самое… — Эми вздохнула, — с моими сестрами. Я получала приглашения на их свадьбы, но они так боялись, что скажет отец, что даже близко ко мне не подходили. Как будто я для них больше не существую.

Единственное, что представляло для них интерес, — это ее богатство. Пока Эми жила с тетушкой Джорджи, ни одна из них не пыталась связаться с ней. Только после того, как отец узнал, как много она унаследовала, Перл прислала ей письмо, сообщая, что родила сына, и просила оказать им честь, став его крестной матерью.

Эми чуть не бросила письмо в огонь. Очевидно, желание обзавестись богатой крестной перевесило страх навлечь на себя гнев властного сельского викария. Ведь, если бы Эмитист стала крестной матерью Пипа, они получили бы моральное право просить денежной помощи на его образование и продвижение по карьерной лестнице. И даже надеяться, что Эми сделает его своим наследником, поскольку, как сообщил им отец, она стала такой же убежденной мужененавистницей, как тетя Джорджи, и не собиралась выходить замуж и заводить собственных детей.

Неудивительно, что тетя Джорджи приняла меры к тому, чтобы скрыть ото всех размеры своего богатства.

Надо отметить, Финелла сказала ей, что, даже если за этим письмом скрываются меркантильные мотивы, важно, что кто-то из ее родных решился написать ей. И когда Эми остынет, она пожалеет, что не воспользовалась этой возможностью навести мосты.

— Ладно… и что ты будешь делать, если Финелла действительно выйдет за своего французского графа?

Эмитист потерла пальцем лоб.

— Конечно, мне придется найти кого-то другого, кто стал бы со мной жить, чтобы придать мне вид респектабельной дамы. Впрочем, это будет не трудно. В Англии достаточно много образованных одиноких дам в стесненных обстоятельствах. Если не считать… что никто из них не заменит Финеллу. И я буду ужасно скучать без Софи.

— Или, — как бы невзначай начал Нейтан, — ты можешь сделать нечто совсем радикальное. Ты можешь выйти за меня. И взять меня к себе в дом.

— Что? — Она не верила своим ушам. Он снова повторял свое идиотское предложение, которое сделал ей, когда они занимались любовью в первый раз. Разве он не видел, что они стали другими людьми? Они не могли повернуть время вспять и вернуть те юношеские чувства, которые питали десять лет назад.

Да Нейтан и не упоминал о том, что желал бы вернуть эти чувства. Он признавался, что любил ее тогда и хотел жениться на ней. Но что теперь? Об этом он не говорил ничего.

Эми притворно рассмеялась:

— О да, очень смешно. Вот решение всех моих проблем.

— Ну, не всех, но, возможно, каких-то. Тебе так не кажется? Мне неприятно думать о том, что ты проживешь всю свою жизнь в одиночестве или с чужой женщиной, нанятой для приличия. Одно дело пригласить к себе жить овдовевшую подругу, но совсем другое — специально нанимать человека, чтобы он жил с тобой.

— Знаешь, привезти тебя к себе домой, как какой-то… гигантский сувенир из Парижа — это тоже не выход. И уж конечно, это никак не прибавит мне респектабельности. Представляю себе, какой переполох среди дам в Стентон-Бассете вызовет известие о том, что скандально известный бывший политик явился, чтобы жить среди них. Паника будет не меньше, чем при появлении лисы в курятнике.

Нейтан не ответил. И не шелохнулся. Просто замер и даже перестал стучать кистью по холсту.

— Нейтан? — Эми села и попыталась заглянуть за мольберт. Он стоял, уставившись на полотно, стиснув зубы. Его губы сжались в тонкую линию.

— Ты пошутил, правда? Мужчина вроде тебя… Ладно, на самом деле ты же не хочешь ни на ком жениться, так ведь? — И уж точно не для того, чтобы спасти ее от будущего одиночества.

— И ты, конечно, совсем не рвешься, верно?

Нет, Эми не рвалась. Но потом, окинув взглядом грязноватые комнаты, она подумала, что это, может быть, нужно ему. Едва ли он точно знал, насколько она богата, но вполне возможно, он сделал это неожиданное предложение после того, как она рассказала, что у нее есть дом и кое-какие доходы. Ему была бы гарантирована крыша над головой. И если все его амбиции ограничивались тем, чтобы провести остаток дней, колдуя над холстом…

Эмитист поежилась.

— Тебе холодно, — сказал Нейтан и, отложив кисть, подошел, чтобы накрыть ее одеялом. — Извини. Я понимаю, что эти комнаты несколько простоваты, но днем здесь такой великолепный свет, что я не стал обращать на это внимания, когда решил снять их, — с сожалением объяснил он.

— Конечно, — согласилась Эми с натянутой улыбкой. Если Нейтан думал, что может заставить ее поверить, будто снял эти комнаты по собственному желанию, то он сильно недооценивал ее умственные способности.

Если Нейтан рассчитывал подцепить жену, которая бы содержала его, то так просто ему этого не добиться. Хотя, возможно, он не ставил своей целью обмануть ее. Просто у людей его круга было не принято признавать того, что они на мели. Они могли не платить по счетам и даже сбежать из дома глухой ночью, но ни за что не сознались бы, что их финансовые дела не в порядке.

Эмитист натянула одеяло до самого подбородка, но ощущение холода внутри не проходило.

— Думаю, мне пора идти, — произнесла она тихим голосом, совсем непохожим на свой.

— Почему? Не может быть, чтобы ты хотела вернуться к себе, где тебе придется наблюдать, как Финелла нежничает со своим Гастоном.

— Нет, но… рано или поздно мне все равно придется вернуться. Я не могу остаться у тебя только потому, что их поведение меня коробит.

— Я был бы не против, если бы ты осталась, — заметил Нейтан. — Хотя мне бы очень хотелось, чтобы мое жилище было несколько более удобным для тебя.

Это было еще хуже, чем предложение пожениться, потому что никак не вязалось с утверждением, что он печется о ее репутации. Мужчина не станет предлагать женщине стать его любовницей, если действительно заботится о ней.

— Хм-м, — промычала Эми и направилась в спальню за своей одеждой.

Надевая через голову измятую нижнюю рубашку, она почувствовала, как ее захлестывает волна печали. Если бы они поженились десять лет назад, то были бы счастливы. Она в этом не сомневалась. Тогда у нее не было никаких других желаний, кроме того, чтобы жить той жизнью, о которой он говорил. И ее нисколько не смутило бы, что часы своего досуга он посвящает живописи. Это увлечение, очевидно, составляло важную часть его натуры. А она бы хотела, чтобы Нейтан был счастлив.

Но пока она быстро надевала на себя все остальное, Эми напомнила себе, что годы изменили их обоих. Теперь она уже не могла бы довольствоваться жизнью в каком-нибудь коттедже, ограниченной лишь присмотром за кучкой детишек и созданием домашнего уюта для мужа.

Да и он привык менять женщин в угоду своим фантазиям. Поэтому ему ничего не стоило предложить ей остаться у него. Это вполне соответствовало его вольным представлениям о морали.

На самом деле он вовсе не хотел жениться на ней.

Во всяком случае, ничуть не больше, чем она хотела бы выйти за него.

Десять лет назад у них был шанс. Но они упустили его.

Когда Эмитист заколола перед зеркалом волосы и, наконец, почувствовала, что готова выйти из комнаты и посмотреть Нейтану в глаза, ее сердце успело снова спрятаться в прочный кокон, который уже много лет надежно защищал его. Даже улыбка Нейтана не смогла пробить его. Она лишь напомнила Эми, что он опасен.

Потому что когда он улыбался так, то мог заставить ее ответить «да» на что угодно.

Глава 11

Нейтан отбросил кисть в сторону и запустил пальцы в волосы. О, с самим портретом все было в порядке. И безусловно, ни одна картина не удавалось ему так хорошо, как эта. Проблема заключалась в том, что она была почти закончена. Совсем как его связь с Эми. Еще несколько дней, и она уедет из Парижа. Вернется назад в Англию. И он снова потеряет ее. Но на этот раз все будет гораздо хуже, потому что теперь он потеряет не смутные мечты о воображаемом будущем. На этот раз Нейтан точно знал, чего лишится.

Потому что он чувствовал, что, несмотря на ее колючий нрав, он снова влюблен в Эми. Нейтан понимал, почему она все время пытается сопротивляться. Жизнь нанесла им удар, но это лишь придало им большую общность, чем в юности. Теперь его уже не заинтересовала бы наивная юная дочь деревенского викария. Испорченный годами пребывания в политике и развращенный грязными средствами, к которым он прибегал, чтобы обрести свободу, Нейтан счел бы ее пресной.

Но эта новая, более опытная Эми, циничная и недоверчивая, была ему под стать. Он не хотел бы ничего менять в ней. Совсем ничего.

Если не считать ее мнения о нем.

Нейтан в задумчивости уставился на женщину, смотревшую на него с полотна. Ему удалось ухватить выражение глаз, которое…

Вскочив со стула, он быстро подошел к окну. Что он сделал? Женщина с портрета смотрела на него таким взглядом, какой ему хотелось бы видеть. С любовью. А ее роскошное стройное тело тянулось к нему каждой своей линией.

Это было совершенно невозможно. Эми могла с радостью осматривать с ним красоты Парижа. С удовольствием изучать рестораны, поражаясь большому количеству одиноких посетительниц. Могла оправдывать их страстную связь. Но он не мог льстить себя надеждой, что, уезжая, она будет испытывать более сильное чувство, чем легкое сожаление. Ей будет жаль возвращаться к унылой благопристойной жизни, но станет ли она жалеть о нем, когда скажет ему «прощай»?

Наверняка нет.

Еще в самом начале Эми сказала, что ей хочется завести мимолетную интрижку. Тогда Нейтан думал, что его это тоже устраивает. Он был уверен, что больше никогда в жизни не станет помышлять о женитьбе. Но когда она отвергла его предложение, которое он воспринимал как жертву со своей стороны, вызванную чувством вины, Нейтан испытал не столько облегчение, сколько… обиду. Со временем мысль о том, что Эми может оказаться в объятиях другого, стала ему отвратительна. Он все яснее чувствовал, что брак с ней был бы совсем не той карой Господней, какой стал его брак с Лукастой.

А теперь… теперь Нейтан так отчаянно хотел ее, что мысль о ее отъезде сделалась просто невыносимой. Он прислонился лбом к оконному стеклу и невидящим взглядом уставился на крыши города, который уже начал называть своим домом. Но если Эми уедет, это ощущение исчезнет. Париж станет всего лишь очередным чуждым холодным местом, где ему предстоит существовать.

Так что ему делать? Просто дать ей уехать? Или, рискуя всем, в последний раз сыграть в кости с судьбой?

Ясно одно, если он ничего не сделает, то потеряет ее навсегда.

Но если он решится попытать счастья, связав свое будущее с Эми, ему придется рассказать ей все. Нейтан закрыл глаза, чувствуя, как все внутренности сжимаются от страха. Ее возмущали обитатели Стентон-Бассета, которые с готовностью поверили бездоказательным слухам о том, что Финелла родила ребенка вне брака. Насколько сильнее будет гнев Эми, когда она узнает, что он поверил точно таким же россказням о ней?

А еще ее отношение к его репутации. Эмитист недвусмысленно дала понять, что считает его человеком, готовым затащить в постель любую женщину под любым предлогом. Нейтан так и не нашел подходящей возможности, чтобы рассказать ей о своей ожесточенной битве с отцом, закончившейся тем, что ему пришлось пойти на крайние меры, чтобы обрести свободу. Один или два раза, когда она рассказывала о своем прошлом, так похожем на его собственную борьбу за независимость, он чуть было не открылся ей.

Однако в последний момент мужество всегда изменяло Нейтану. Учитывая все, что он сделал, в кого превратился, просто чудо, что ему удалось так сблизиться с Эми. Он не стоил ее. Отец оказался прав. Прав, как всегда. Он просто ничтожество.

И Нейтан продолжал молчать. Молчать и довольствоваться теми крохами, которые она бросала ему. По крайней мере, эти несколько дней Эми делила с ним постель. Ей нравилось его общество. Стоит ей узнать, что он скрывает, и он лишится даже этого.

Приняв решение, Нейтан снова провел рукой по волосам. Пришло время во всем признаться. И пусть она возненавидит его, он это заслужил. Пусть это станет его карой. За то, что не остался с ней. Всю оставшуюся жизнь знать, что Эми презирает его, — это всего лишь справедливое наказание. За то, что он предал ее. Предал их юную любовь.

Он должен сказать Эми правду, чтобы она поняла, что произошло. Даже если из-за этого потеряет ее. Что ж, этого все равно не избежать. Она уедет. Эми ясно дала понять, что не желает, чтобы он своим присутствием в ее жизни нарушил ее добропорядочное респектабельное существование.

Нейтан опустил руки и сделал глубокий дрожащий вдох.

До сих пор, что бы он ни делал, ему не удавалось пробить брешь в той невидимой стене, которой окружила себя Эмитист. Так что он теряет?

Возможно, ее ожидает шок, когда она узнает, что на самом деле произошло между ними десять лет назад и почему разбились их мечты. Но в конце концов, именно шок, который испытал Нейтан, узнав правду, разрушил стены его тюрьмы, и теперь ему начинало казаться, что никаким другим способом ему не разрушить оковы, сковавшие Эми.


Эмитист взяла в руки шляпку — фривольную вещицу, которую она купила у модистки, обслуживавшей нужды скорее туристов, чем парижан, когда в дверь ее комнаты робко постучали.

В комнату заглянула Финелла.

— О, ты… уходишь, — сказала она, когда Эми водрузила на голову это сооружение из соломки, лент и перьев, придав ему игривый наклон.

Со дня поездки в Булонский лес они практически не виделись друг с другом. Несмотря на то что Эмитист взяла за правило каждый день видеться с Софи и расспрашивать о том, как девочка провела день, она намеренно избегала встречаться с Финеллой наедине. И до настоящего момента Финелла поступала так же.

Они обе тщательно обходили то обстоятельство, что, если Финелла и Гастон ограничивались ухаживаниями, Эмитист вступила в любовную связь. Если бы они остались наедине, одна из них могла начать говорить слишком откровенно.

— Ты идешь… с ним, я думаю. — Лицо Финеллы исказилось беспокойством.

— Да, с ним, — спокойно согласилась Эмитист, с откровенным кокетством завязывая ленты под левым ухом.

— Я… я знаю, ты считаешь, что тебе лучше не появляться со мной и Гастоном на случай, если нам встретится кто-нибудь из тех, с кем ты хочешь вести дела, и начнет задавать ненужные вопросы, но… — Она робко проникла в комнату и закрыла за собой дверь.

Эмитист вздохнула. Финелла явно решила, что настало время поговорить начистоту.

— Меня не может не волновать, — начала она, сложив руки у талии, — что ты проводишь так много времени в доме мистера Хэркорта. Я понимаю, что, учитывая мое поведение с Гастоном, мои слова могут отдавать лицемерием, но я боюсь… — Финелла глубоко вдохнула и затаила дыхание, — я боюсь, что намерения мистера Хэркорта не вполне пристойны.

— Ну, конечно, его намерения непристойны. — Эмитист готова была щадить чувствительность Финеллы, если бы та продолжала делать вид, что не знает о происходящем. Но раз Финелла начала этот разговор, Эмитист не собиралась изображать невинность. — Именно поэтому я и выбрала его, чтобы сделать своим любовником. Ты же знаешь, что я не собираюсь выходить замуж.

— О, дорогая. Дорогая. — Финелла приблизилась к ближайшему креслу и рухнула в него. — Твоим… твоим любовником. — Она снова стиснула руки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Это я виновата. Я так увлеклась Гастоном, что совсем забыла об обязанностях компаньонки.

— Глупости.

— Нет, это не глупости. Я подала тебе плохой пример, позволив своим чувствам к Гастону… — Финелла осеклась и густо покраснела. — Если хоть одно слово об этом дойдет до Стентон-Бассета, ты погибла. Даже если они узнают только о том, что ты гуляла по Парижу в компании мужчины с такой репутацией, пересудам не будет конца. А я… я действительно не хочу, чтобы ты страдала, как я. Даже притом, что я была абсолютно порядочной вдовой, они не знали жалости. Ты одинокая женщина, с тобой все будет еще хуже. Стоит им только намекнуть… на это.

— А знаешь, меня ничуть не тревожит, если моя репутация немного потускнеет, — ответила Эмитист, натягивая перчатки. — Если бы я была юной девицей, ищущей мужа, или просто бедной женщиной, зависящей от благосклонности окружающих, я, должно быть, уделяла больше внимания тому, что обо мне говорят или думают. Кроме того, ты лучше других знаешь, как это приятно, когда привлекательный… — Перед ее мысленным взором вдруг возникло землистое лицо месье Ле Брюна, и она невольно запнулась на последнем слове, которое хотела произнести. Но, в конце концов, привлекательность тоже бывает разной. Разглядела же Финелла что-то привлекательное под не располагающей к себе внешностью месье Ле Брюна. — Когда привлекательный мужчина, — договорила она, — уделяет тебе особое внимание. Мне доставляет удовольствие, что он пишет мой портрет и что мы с ним гуляем по Парижу, не обращая внимания на внешнюю благопристойность. С ним я чувствую… — Эми задумалась. Она собиралась сказать, что с ним она снова чувствует себя юной девушкой, но, оборачиваясь назад, подумала, что в те годы была немного чопорной. Только встретившись с Нейтаном, Эми обнаружила у себя чувство юмора. Она никогда не позволяла себе веселиться так, как веселилась с Нейтаном. Он открыл для нее целый новый мир.

Они не могли наговориться. Ни с кем другим Эми никогда не говорила так, как с ним. Нейтана действительно интересовало ее мнение. Он не всегда был согласен с ней, и иногда их споры становились довольно горячими. Но, даже не соглашаясь с ней, Нейтан никогда не менял своего мнения о Эмитист в худшую сторону. Если Эми случалось слишком сильно рассердиться, в его глазах появлялся озорной блеск, и он заявлял, что в таком состоянии она еще более соблазнительна. Отложив в сторону свои кисти, Нейтан подходил к дивану, на котором она лежала, и ласкал ее до тех пор, пока она в изнеможении не затихала в его объятиях. К тому времени Эми напрочь забывала о предмете их спора.

— До сих пор, — сказала она Финелле, — я всегда считала, что совершенно лишена женской привлекательности. А теперь у моих ног самый опытный ловелас двух стран.

Нейтан не пытался изменить ни ее характер, ни повлиять на ее мнения. И не отталкивал из-за того, что она с ним не соглашалась. Впервые в жизни Эми позволялось быть собой.

— Неужели ты думаешь, что я откажусь от всего этого из страха перед тем, что скажут люди. Тем более что рано или поздно все закончится само собой.

— Нет. Я вижу, что нет. Но… ты будешь осторожна, правда? Я не хочу, чтобы ты страдала.

Эмитист обернулась, намереваясь спросить Финеллу, не кажется ли ей, что, оставив ее ради того, чтобы выйти за своего французского графа, и забрав Софи, она тоже заставит ее страдать. Ведь у Эмитист никогда не было такого друга, как Финелла, а Софи стала ей почти как дочь. Если бы Финелла на самом деле не хотела причинить ей боль, она не стала бы напоминать о возвращении в Стентон-Бассет, где ей придется в одиночестве терпеть пересуды, жалостливые взгляды, нравоучительные речи и советы, в которых она не нуждается.

Однако Эми прикусила язык. Она не должна из ревности и жалости к себе разрушать то последнее, что осталось от их дружбы.

Ревность? Но разве она могла ревновать Финеллу к Гастону? Нет, такое предположение абсурдно. Она не хотела выходить замуж. Не хотела, чтобы какой-то мужчина получил над ней власть, которая дается мужу по закону.

— Спасибо, что беспокоишься обо мне, Финелла, — сухо произнесла Эми. — Но смею тебя заверить, что я вовсе не собираюсь страдать. Не забывай, что однажды этот человек уже поманил меня, а потом бросил. Я знаю, что не должна верить ни одному его слову.

Эмитист изо всех сил старалась не дать Нейтану затронуть ее сердце. Ее тело и ум — да. Она считала, что с Нейтаном и то и другое обрело большую свободу. Но сердце она надежно прятала под защитой ледяного панциря, который не смогла бы растопить даже самая жаркая страсть.

— О, дорогая, — снова повторила Финелла. — Это звучит так… — Она покачала головой. — Так печально. Когда нет даже надежды на то, что из этого может получиться…

— В этом нет ничего печального. Это просто разумно. Я не намерена выходить замуж и позволять какому-либо мужчине лишить меня возможности управлять собственной жизнью.

— Замужество это совсем другое. Я уверена, что Гастон никогда не будет пытаться управлять мною.

— А он уже сказал тебе, где планирует жить после того, как вы поженитесь?

Финелла вспыхнула.

— По правде сказать, да. У него есть небольшой дом в Саутгемптоне, и он говорит, что нам с Софи будет там очень хорошо.

— Саутгемптон! Это же на противоположном конце страны от Стентон-Бассета. Нельзя было бы найти места более удаленного от меня.

— Это не нарочно. Гастон приобрел этот дом совсем не для того, чтобы разлучить нас. Когда он покупал его, он ничего не знал о нас обеих.

Эмитист тяжело вздохнула.

— Я сделаю все, чтобы не дать ему разлучить нас, — хмуро сказала она. — У меня уже мелькала мысль о том, чтобы уехать из Стентон-Бассета. Возвращение туда из этой поездки будет для меня подобно возвращению в клетку. Так что я подумываю купить дом у моря, и Саутгемптон ничуть не хуже любого другого места.

Увидев, как засияло лицо Финеллы, Эми почувствовала, как отступает боль, вызванная известием о том, что подруга будет жить на южном побережье.

— О, это же просто замечательно. Меня немного тревожит, — призналась Финелла, — как я смогу прижиться одна в новом городе. Потому что Гастону придется очень часто отлучаться.

— Неужели?

— О да. Он… он надеется, что продолжит работать с английскими туристами. Так он сможет часто приезжать во Францию, пока не решатся дела с его поместьями. Ты ведь дашь ему хорошую рекомендацию?

— Так вот почему он прислал тебя поговорить со мной сегодня? — Холодное подозрение змейкой закралось к Эми в душу.

— О нет! Гастон уверен, что ты его ненавидишь. И даже побаивается, как бы ты не стала каким-то образом мстить ему за то, что он украл меня у тебя.

— А ты не боишься?

Финелла засмеялась:

— Конечно нет! Я знаю, что ты не опустишься до этого. Мстительность совсем тебе не свойственна. Ты воплощение доброты, — сказала она, с нежностью пожимая руку Эмитист. — Иначе ты не позволила бы этому человеку… мистеру Хэркорту… снова появиться в твоей жизни.

Внезапно Эми почувствовала, что вот-вот заплачет. Вера Финеллы в нее была такой трогательной. Только она одна всегда предпочитала видеть в Эми хорошее, тогда как все остальные думали о ней самое плохое.

Пошарив в своем ридикюле, она достала носовой платок и вытерла нос.

— Мне не стоило упоминать о нем, да? — расстроилась Финелла. — Должно быть, тебе будет очень тяжело проститься с ним без надежды когда-нибудь снова его увидеть.

Да, это будет нелегко. Эми не могла отрицать очевидное. Нейтан заставил ее почувствовать себя такой… живой.

— У меня останется портрет, который всегда будет напоминать мне об этих днях, — ответила она, убирая платок.

— Ты хочешь сказать, что он действительно написал твой портрет?

— Да. Сегодня я должна его увидеть. Я намереваюсь купить его, — решительно сказала она, — даже если он окажется не совсем хорош.

— Как это на тебя похоже, — почти благоговейно произнесла Финелла.

— Чушь! Я сделаю это не ради Нейтана. — Хотя Эми уже решила, что, увидев готовый портрет, непременно скажет какой-нибудь комплимент в адрес художника его написавшего, ведь Нейтан придавал своему искусству такое большое значение. Он считал это самым важным делом своей жизни. Когда они впервые познакомились, Нейтан с некоторой грустью говорил, что хотел бы стать художником, если бы это занятие считалось достойным джентльмена. Но только теперь, за эти несколько недель Эми поняла, что он действительно хотел посвятить этому жизнь. И теперь, когда его недолгое пребывание в политике закончилось, Нейтан наконец почувствовал, что волен жить той жизнью, о которой всегда мечтал.

Нет, после всего того, что он сделал для нее в эти дни, что дал почувствовать, Эми не смогла бы сказать ему, что у него нет таланта, даже если бы оказалось, что это так.

— Просто дело в том, что картина несколько, скажем так, рискованная. И я должна быть уверена, что она не попадет в плохие руки.

— О боже. Неужели он написал тебя?..

— Да… без одежды, — сказала Эми, бросив на себя последний взгляд в зеркало. — Скорее всего, мне придется обернуть его тканью и спрятать где-нибудь на чердаке.

Она стремительно подошла к двери.

— Желаю вам с Софи приятно провести день. Мы с тобой увидимся… потом. — С этими словами Эми вышла из комнаты.


Увидев, в каком нетерпении Нейтан поджидал ее у двери, Эмитист порадовалась, что подготовилась тактично высказать свое мнение, вместо того чтобы откровенно говорить то, что придет в голову.

Идя вслед за ним в мастерскую, она невольно задумалась, правильно ли ее решение сохранить портрет, тогда как можно было сжечь его сразу же, как только он окажется у нее в руках. Обычно она была не склонна принимать решения, руководствуясь сантиментами.

Хотя… было бы приятно сохранить напоминание об этом безрассудном месяце, который она провела в чужой стране в объятиях красивого мужчины. Когда она станет старой и седой, то будет подниматься на чердак, снимать с портрета ткань и согреваться душой, вспоминая, что хотя бы один раз в жизни у нее был мужчина, который считал ее самой красивой и желанной. И если отец вдруг предпримет очередную попытку навязать ей свою волю, она сможет напомнить себе, что была права относительно намерений Нейтана. А отец ошибался. Как и во всем, что касалось ее.

Это не было ее сентиментальностью. Это поможет ей подготовить себя, чтобы после ухода Финеллы во всеоружии встретить будущее и предстать перед лицом необъективного и жестокого мира.

Нейтан помедлил одну-две минуты на пороге своей мастерской, прежде чем войти туда и дать войти Эми. Прежде чем позволить ей увидеть законченный портрет, который он установил на мольберте лицом к двери.

— О! — сказала она, резко остановившись, как будто ее ударили в грудь.

Нет, портрет не был плох. Непонятно, как она могла такое подумать, после того как Нейтан продемонстрировал свое мастерство, делая быстрые карандашные наброски. Все было в порядке и с перспективой, и со светом, игравшим на драпировках и потоком разливавшимся по ее телу. То, что на картине была изображена она, тоже не вызывало сомнений.

И все же это полотно, без сомнения, ожидало заточение на чердаке. Эми не могла рисковать, что кто-нибудь увидит его. Нейтан изобразил ее лежащей на диване. Складки льняной ткани прикрывали наиболее интимные места, но обрисовывали их, не оставляя сомнений в том, что под ними она обнажена. И на лице у нее было такое выражение, которое она не хотела бы позволить видеть никому. У нее был взгляд, как… как у влюбленной женщины. Она смотрела с полотна так, словно обожала человека, который ее рисовал. Нейтан заставил ее выглядеть… — Эми сглотнула что-то, сильно напоминавшее подступившие слезы, — моложе. Не такой циничной. И даже беззащитной.

Он изобразил все то, чему она так сопротивлялась. Эми не возражала против того, чтобы портрет напомнил ей о ее женственности, но художник зашел слишком далеко. Здесь не осталось ничего от той жесткой рассудочной деловой женщины, которой она стала.

— Он тебе не нравится? — грустно спросил Нейтан.

Эми покачала головой:

— Нейтан, у тебя настоящий талант. Я это вижу. Ты написал меня… прекрасной. Это очень лестно. Но женщина на картине не я. Глядя на этот портрет, я начинаю думать, что ты недостаточно хорошо меня знаешь. Или что ты воспринимаешь меня через… через какую-то призму.

— Это самое проницательное суждение из тех, которые ты высказывала. — Нейтан повернул ее лицом к себе, заставив оторвать взгляд от картины. — В каком-то смысле я действительно смотрю на тебя сквозь призму. Я смотрю на тебя глазами влюбленного мужчины. Влюбленного до отчаяния.

Внутренности Эмитист сжались в комок, по спине пополз озноб, от которого зашевелились волоски на шее.

Существовала только одна причина, которая могла заставить Нейтана Хэркорта произнести эти слова. Он каким-то образом узнал о ее богатстве.

— Любовь? — Эми покачала головой. — Ты принимаешь меня за дурочку? Ты меня не любишь. Ты меня даже не знаешь, — воскликнула она.

— Нет, я знаю тебя, Эми. Я лучше всех знаю, какую сильную боль причинили тебе в юности и сколько сил ты приложила, чтобы оградить себя от возможной боли в будущем. Я понимаю, почему ты стала такой недоверчивой И еще я понимаю, что ты не захочешь слышать то, что я собираюсь сказать, но я все равно скажу это. Я не представляю, что буду делать после того, как ты уедешь из Парижа и вернешься в Англию. Я не вынесу, если снова потеряю тебя. Выходи за меня замуж, Эми. — Нейтан опустился на колени. — Прошу тебя. Я уже спрашивал, не могу ли я поехать в Англию с тобой, потому что мне невыносима мысль, что ты будешь одинока. Но теперь я не могу вынести мысли о том, что ты найдешь кого-нибудь, кто спасет тебя от одиночества, и этим кем-то буду не я.

Эмитист попятилась назад.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, — прошипела она. — И не позволю тебе снова обмануть меня. В прошлый раз ты женился, чтобы получить…

— Нет! Это неправда. — Нейтан вскочил на ноги. — Я больше ни одной секунды не позволю тебе верить в эту ложь. — Он сжал кулаки. — Я женился на Лукасте совсем не потому, что хотел что-то получить. — Он побледнел. — Я сделал это, чтобы отомстить тебе.

— Ты… что? Но почему? За что ты хотел отомстить мне?

— Я очень любил тебя, Эми. — Нейтан помедлил. — Ну, насколько сильно мог любить мальчик моего возраста. Я уже говорил, что хотел на тебе жениться. И однажды вечером я поделился этим с одним или двумя приятелями в клубе. Они упрекали меня в том, что я стал редко появляться там и что я провожу все свое время, якшаясь — прости, что повторю их слова, — с полунищей простолюдинкой. Так они отзывались о тебе.

Эмитист вспыхнула. Это была правда. Она постоянно чувствовала себя не на месте в собраниях, куда ее вывозили родители. Эми всегда знала, что Нейтан стоит выше ее по своему положению в обществе. Но это не оправдывало его поступка.

— Ты перестал ухаживать за мной, потому что твои друзья стали смеяться, узнав, что ты хочешь жениться на девушке более низкого происхождения?

— Нет! Как ты могла подумать, что я настолько… мелок? — Нейтан отвернулся и отошел от нее на два шага, потом снова повернулся к ней с выражением непреклонной решимости на лице. — Я просто пытаюсь рассказать тебе все с самого начала. Я не стал обращать внимания на их насмешки, понимая, что это ничто по сравнению с сопротивлением, которое я встречу со стороны своего отца. А возможно, и твоего тоже. Я собрал всю свою храбрость, готовясь пойти к нему и сделать предложение по всей форме, хотя понимал, что мало что могу сказать в свою пользу. Но если бы мне удалось заручиться его благосклонностью, мне было бы гораздо проще предстать перед лицом своего отца. Наступал переломный момент в моей жизни. Я постоянно разочаровывал своего отца тем или иным образом, тогда как мои братья были его гордостью. Так что я перестал просить его разрешения на поездку в Италию, где собирался изучать живопись. Я согласился провести сезон в Лондоне и присмотреться к профессиям, которые он считал достойными для человека моего происхождения. А потом я встретил тебя. И…

Нейтан прервал рассказ и стал ходить по комнате.

— Прежде чем я решился пойти к твоему или моему отцу, мой друг сообщил мне, что слышал нечто, не позволяющее ему оставаться в стороне и позволить мне погубить себя, связав жизнь с тобой.

Эмитист с удивлением заметила, что Нейтан весь дрожал. Его по-настоящему трясло. Он нервно облизнул губы и продолжил:

— Друг сказал мне, будто из самого надежного источника узнал, что ты не девственница. Что ты родила внебрачного ребенка и приехала в город с единственной целью заманить какого-нибудь несчастного юнца в свои сети, чтобы женить на себе и заставить содержать тебя и ребенка. И конечно, лучше, чтобы это был человек с титулом и достаточно влиятельный, чтобы защитить тебя от скандала.

Эми задохнулась от возмущения:

— Но это же абсурд! И ты это знаешь. Потому что я была девственницей, когда мы…

Стены комнаты потемнели и расплылись. В ушах Эми возник тот потрясенный рев, который Нейтан издал в ту первую ночь, когда она оказалась в его постели. Она моментально вспомнила, как его агрессивное пренебрежительное поведение вдруг сменилось виноватой нежностью.

— Ты поверил в это, — прошептала она. — Ты поверил, что я настолько порочна. — Теперь и у нее задрожали ноги. На мгновение ей показалось, что она упадет в обморок. Но потом кровь в ее жилах вскипела от гнева. — И ты даже не потребовал у своего так называемого друга доказательств. Ты не сделал этого. Ты не спросил меня. Ты просто… просто оттолкнул меня! — Почему все до единого всегда готовы были верить самому худшему о ней?

— Я был раздавлен, Эми. Я был так зол, так обижен, думая, что ты намеренно заманивала меня, чтобы обмануть. Я совсем потерял голову.

— Потому что ты поверил. Как ты мог?

— Тот, кто подослал ко мне Филдинга с этой историей, все очень хорошо рассчитал, — с горечью произнес Нейтан. — Филдинг был единственным из моих друзей, кто никогда не прибегал к намеренной лжи. Он был не только честен, но и не способен ни к каким козням. И он чувствовал себя убитым, Эми. Ему было отвратительно говорить плохо о женщине. Филдинг сделал это лишь потому, что его убедили, будто он обязан спасти меня из лап бессовестной интриганки. — У Нейтана вырвался странный горький смех. — Только так его смогли убедить. И он полностью поверил. Бедняга был так наивен, что не мог себе представить, что кто-то намеренно станет возводить напраслину на даму. Он оказался так доверчив, что поверил, будто только самые лучшие намерения могли заставить моего отца преступить кодекс чести джентльмена и рассказать ему эту историю.

— И у тебя хватает наглости назвать его доверчивым, — выдохнула Эми. — Ты поверил в ту же ложь, что и он.

— Так ли это? Я уже ни в чем не уверен. Где-то в глубине души я чувствовал, что за всем стоит мой отец. Я знал, каков он. Я должен был догадаться, что, узнав о моем намерении жениться на тебе, он скорее начнет вставлять мне палки в колеса, чем безропотно откажется от своих планов в отношении меня. Отец наверняка пришел в ярость, когда шпионы донесли ему, что я собираюсь жениться неизвестно на ком и уехать в деревню, в то время как он считал, что, наконец, заставил меня подчиниться его воле. К тому же даже если то, что говорили о тебе, было неправдой… я убедил себя в том, что так должно быть. И это вполне понятно.

— Как это понятно? Что ты хочешь сказать? Что я такого сделала, чтобы заставить тебя считать меня… женщиной такого сорта?

— Ты вела себя так, будто влюбилась в меня с первого взгляда, — холодно произнес Нейтан. — В то время как все вокруг считали, что во мне нет ничего особенного. Я был всего лишь самый младший сын из четверых. Последыш. Единственный, который не имел никаких амбиций. Единственный, не обладавший никакими талантами, кроме тяги к живописи — занятию, пригодному скорее для женщин, чем для настоящих мужчин.

— Это же полная чушь.

— Но в то время я считал именно так. Я не мог понять, что ты во мне нашла, кроме моей податливости к твоему очарованию. Поэтому я смог поверить, что ты видишь во мне лишь легкую добычу. Павлина, которого с легкостью удастся ощипать. И потом, как ты себя вела? — Уголки его губ изогнулись в какой-то насмешливой гримасе. — Ты — дочь викария. Поначалу ты казалась такой чопорной. Но уже очень скоро ты стала позволять мне заманивать тебя в разные укромные места. Нет, Эми, ты сама поощряла меня к тому, чтобы я мог тебя целовать. Ты разжигала огонь в моей крови. И каждый раз именно мне приходилось останавливаться. У меня было такое чувство, что ты готова позволить мне все, что я захочу…

Да, так оно было. Потому что она любила его! И все время…

Эми не выдержала. Бросившись к нему, она стала колотить его кулаками в грудь. Нейтан стиснул ее запястья и отодвинул от себя. Но это лишь еще сильнее подстегнуло ее ярость, и она принялась пинать его ногами, шипя и изворачиваясь, как кошка.

Но Нейтан был намного сильнее. Он просто удерживал ее на расстоянии вытянутой руки, пока Эми в изнеможении не начала, всхлипывая, сползать к его ногам. Тогда он подхватил ее на руки и отнес на диван, где усадил к себе на колени и принялся укачивать, стараясь унять ее непрекращающиеся рыдания.

— Я тебя ненавижу, — сказала Эми, когда, наконец, смогла отдышаться и снова обрести дар речи.

— Я не стою даже этого.

— Ты… ты… уничтожил меня…

— Мой отец уничтожил нас обоих. Эти десять лет были сущим адом, Эми…

— Нет. Это ты уничтожил нас. Ты не верил в меня. Даже теперь, когда мы снова встретились. Ты нарочно меня соблазнил, чтобы… чтобы отомстить.

— Да. — Нейтан не мог этого отрицать. Именно это он и сделал. — Сначала я хотел отомстить. Пока не узнал правду. После этого единственное, что я чувствовал, — это угрызения совести. Мне хотелось как-то возместить то горе, которое я причинил тебе. Хотелось, чтобы ты почувствовала себя счастливой. Дать тебе хотя бы один месяц счастья. Месяц, когда у тебя было бы все, что ты желаешь. Но как-то постепенно я снова влюбился в тебя.

— Ты меня не любишь. Ты никогда меня не любил. Не может быть, чтобы ты верил во все эти глупости.

— Нет, я любил тебя, Эми. Недостаточно сильно, это правда. Но теперь я люблю тебя сильнее. Потому что знаю, что ты была невинной. Потому что теперь ты взрослая женщина. Сильная, независимая, пылкая и недоверчивая…

— Ты знаешь меня теперь не лучше, чем тогда, — воскликнула она, вскакивая с его колен. — Иначе ты бы не надеялся, что я стану иметь с тобой дело после того, как узнаю, что ты сделал со мной.

— Эми, прошу тебя…

Нейтан протянул руку, но Эми отпрянула от него и бросилась к двери.

— Не уходи так, — взмолился Нейтан. — Ты слишком расстроена и не должна быть одна…

— Я была одна, — выдохнула Эми, — все эти десять лет. — Сердитым движением руки она смахнула со щеки слезу. — И одиночество меня вполне устраивает. Если рядом никого нет, то никто тебя и не обидит.

— Это верно. Но если убедить себя в этом, то так и проживешь всю жизнь в одиночестве, никого к себе не подпуская.

— Нет. Все не так. Ты одинока, когда вокруг тебя люди, которые готовы предать. Которые презирают тебя. Которые обращают на тебя внимание, только когда им что-то надо. Вот что такое настоящее одиночество.

Эми вылетела из двери и бросилась прочь.

О боже! Она так разозлилась, что не могла мыслить трезво. Он должен был догадаться. Такая же злость охватила его в тот вечер, когда Филдинг разбил его надежду жениться по любви. Нейтан бросился за Эми. Он не мог допустить, чтобы на шумных парижских улицах с ней случилась что-то плохое.

Он не пытался остановить Эми, понимая, что она не станет его слушать. Он просто не выпускал ее из виду, готовый вмешаться при любой опасности, и шел за ней, пока она благополучно не добралась до своего дома. Теперь Эми пойдет к своей подруге и ее французскому любовнику. Сейчас они нужны ей. И пусть какое-то время Нейтана не будет рядом, главное, что Эми не должна быть одна.

Постепенно первая вспышка гнева уляжется, и тогда, всеми правдами и неправдами, он снова заставит ее выслушать себя.

Теперь у Нейтана появилось одно преимущество, которого не было десять лет назад, когда ложь заставила их расстаться. И Эми даже не пыталась защищаться. Она понятия не имела, что должна доказывать свою невиновность. Она совсем ничего не знала.

Но теперь они оба точно знали, что происходит. И Нейтан не собирался дать ей уйти без борьбы. Он больше не был неуверенным юнцом, разрывавшимся между преданностью семье и жаждой любви. Теперь он мужчина. Мужчина, понимавший, что любовь стоит того, чтобы за нее драться.

Чего бы это ни стоило. И сколько бы времени ни заняло.

Глава 12

Она должна забрать у него портрет.

Теперь Эми уже не могла понять, как могла совершить такую глупость, что согласилась позировать ему обнаженной. Она прижала руки к своим пылающим щекам.

Если предположить, что Нейтан был в таком отчаянном положении, что не побоялся сделать ей предложение, то он может без зазрения совести продать портрет, стоит лишь ей уехать, оставив картину в Париже. Или намеренно выставить портрет там, где ему вздумается, если в отместку за отказ ему захочется унизить ее. У Хэркорта была репутация человека, который не особенно церемонится с бывшими любовницами. А она отвергла его в самых оскорбительных выражениях, обвинила в ненадежности, в том, что он женился на Лукасте ради денег, что он вероломный, ничтожный и еще бог знает в чем.

О да. Она сказала, что ненавидит его, а потом, когда наружу выплеснулась вся накопившаяся за десять лет злость, она просто набросилась на него с кулаками.

И дело не в том, что Хэркорт не заслуживал тех слов, которые она бросила ему, но было бы не умно снова сделать его своим врагом. Достаточно вспомнить, до чего он дошел в прошлый раз, когда только думал, что она предала его.

Хэркорт хладнокровно и намеренно нанес ей самый болезненный удар. Он стал демонстративно ухаживать за другой женщиной — богатой и знатной — на глазах у Эми. Он даже женился на ней, чтобы быть вдвойне уверенным в том, что причинит Эми самую сильную боль.

Но и этого мало. Он копил в себе злость целых десять лет и затеял этот флирт, желая отомстить ей.

Да, Нейтан Хэркорт был не из тех, кому можно безнаказанно перейти дорогу. Он найдет способ поквитаться с ней.

Эми сжала губы. У нее хватит сил пойти к нему в последний раз, прежде чем она уедет из Парижа. Она предложит ему все, что он хочет, главное — заполучить портрет.

Любую сумму, пусть даже самую несусветную. Она заплатит сколько угодно.

Но что, если Нейтан потребует чего-нибудь другого, кроме денег?

Что ж, он только потеряет время, пытаясь шантажировать ее. Замуж за него она не пойдет. И не позволит ему снова прикоснуться к ней.

Все, что угодно, только не это!

Эми уже поднялась с кресла, чтобы пойти к Хэркорту и высказать ему все это, когда в комнату робко постучала Финелла.

— Я знаю, что ты просила не беспокоить тебя сегодня утром, но думаю, тебе лучше знать… что… пришел мистер Хэркорт.

Эмитист снова рухнула в кресло.

— Я попыталась отправить его назад, — извиняющимся голосом продолжала Финелла, — но он так настаивал…

Еще бы нет. Он уже догадался, какой сильный козырь у него на руках, и наверняка явился, чтобы начать торговаться, пока она не уехала.

Эмитист вцепилась руками в подлокотники кресла.

— Пусть войдет.

— Ты уверена?

— Совершенно. Его визит избавит меня от лишних хлопот. По правде сказать, я все равно собиралась пойти к нему. У нас с ним есть кое-какие дела, которые надо закончить, прежде чем я уеду из Франции. Личные дела, — добавила она и бросила на Финеллу строгий взгляд, поймав который та засеменила прочь, совсем как мышка, с которой пренебрежительно сравнивал ее Нейтан.

Как только дверь за ее компаньонкой закрылась, Эми глубоко вздохнула. Она вдруг пожалела, что этим утром, когда Финелла заставила ее подняться с постели, не уделила хотя бы немного внимания своему внешнему виду. Она даже не взглянула на себя в зеркало. А учитывая, что ночью Эми почти не спала и провела в слезах весь вчерашний день, она, должно быть выглядела как пугало. Кажется, она даже не причесалась. Эми поднесла дрожащую руку к голове и, коснувшись копны спутанных кудрей, убедилась, что ее подозрение справедливо.

Ее рука упала на колени и сжалась в бессильный кулак. Надо было сказать Финелле, чтобы она попросила Нейтана подождать, пока она приведет себя в порядок.

Но было слишком поздно. Ей не хватило времени Даже дотянуться до расчески. За дверью раздался звук шагов, она распахнулась, и в комнату боком протиснулся Нейтан, тащивший в руках большой прямоугольный предмет, завернутый в коричневую бумагу.

По размеру предмет в точности совпадал с портретом.

Эми опустила взгляд.

— Это то, что я думаю?

Нейтан прислонил предмет к стене рядом с дверью и только потом взглянул в ее сторону. Он смотрел напряженно, но дерзко и не переставая вертел в руках свою шляпу.

— Спасибо, что согласилась увидеться со мной, — начал он.

— Не стоит благодарности. — Эми пренебрежительно махнула рукой, быстро подойдя к предмету, напоминавшему портрет.

— Я подумал, тебе захочется, чтобы он был у тебя. Поэтому решил попытать счастья и использовать его как входной билет, чтобы тебя увидеть.

Бросив на Нейтана недоверчивый взгляд, Эми потянула за веревки, чтобы точно выяснить, что он принес. Кто знает, какую игру он пытался с ней вести? Сломав ноготь, Эми чертыхнулась про себя. Куда, черт возьми, подевались ножницы?

— Возьми. — Нейтан протянул ей складной нож.

Она взяла нож и, пробурчав в ответ что-то нечленораздельное, разрезала веревки.

Это был портрет. Ее портрет. На котором она была изображена полуобнаженной и смотрела на художника глазами полными любви.

Эми вздрогнула и поежилась, а потом вернула бумагу на место и, оттащив картину в другой конец комнаты, аккуратно спрятала ее за диван.

— Ты можешь убрать его с глаз долой, — заключил Нейтан, — но тебе не спрятаться от того, что произошло между нами за этот месяц.

— Ты обвиняешь меня в том, что я хочу это сделать?

— Нет. Если считать, что это всего лишь пошлая интрижка, то нет. Но это нечто гораздо более значительное. Я просил тебя выйти за меня замуж, Эми…

— И я сказала «нет».

— Ты сказала это в порыве гнева, когда узнала, каким идиотом я был десять лет назад. — Уголки его губ изогнулись в грустной улыбке. — Я надеялся, что с тех пор ты успела поостыть.

— О да. Сегодня я совершенно спокойна, — с вызовом заверила его Эми. — Вот и к тебе я чувствую… полнейшее безразличие.

— Ты так считаешь?

Нейтан отбросил в сторону шляпу и, стремительно пройдя по комнате, обнял Эми и стал целовать.

И, несмотря на то что она все еще злилась на него, особенно после того, как он имел наглость улыбнуться, Эми почувствовала, что тает. Ее руки сами собой обвились вокруг его шеи. Губы раскрылись и ответили на его поцелуй.

— Ты хочешь меня, Эми, — прошептал Нейтан, прервав поцелуй. — Пусть я ничтожество, ты все равно хочешь меня. Не делай вид, что это не так. Не обманывай себя. Твое поведение выдает тебя.

— Кто ты такой, чтобы рассуждать о моем поведении? — Оскорбленная гордость заставила Эми вырваться из его объятий. Ей удалось сделать два шага в сторону и, обогнув кресло, встать так, что оно оказалось между ними.

— Я человек, который любит тебя, — ответил Нейтан.

— Ради бога, не начинай. Ты никогда меня не любил. Это исключено.

— Ты говоришь так из-за того, как я повел себя с тобой, или потому, что считаешь себя недостойной любви?

— Что? — Эми вздрогнула. — Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

Нейтан прищурился:

— А я думаю, понимаешь. Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Я распознал эту черту в тебе, Эми, потому что она присуща и мне тоже. Так же как я, ты всегда старалась противостоять родителям, которые ждали от тебя больше, чем ты могла дать. Которые хотели видеть тебя такой, какой ты никогда бы не стала. И меня ничуть не удивило, что после нашего разрыва окружающие судили о тебе по меркам, которые ничего для тебя не значили.

Эмитист резко вдохнула и прижала руку к груди. Казалось, Нейтан проник к ней в самую душу и теперь видел все ее тайны.

У нее не осталось выбора, только драться. И она воспользовалась самым жестоким оружием, которое было в ее арсенале.

— Ты сам сказал, Нейтан, — с презрительной усмешкой начала она, — что ты ничтожество. Ты заставил меня влюбиться, а потом решил, что я недостаточно хороша для тебя. А теперь ты говоришь о женитьбе, в то время как все видели, каким ужасным мужем ты был…

— Я же говорил тебе, это произошло не потому, что ты была недостаточно хороша! Теперь ты знаешь, почему я с тобой порвал…

Нейтан подошел к креслу так близко, что его колени коснулись подушек. Эми ухватилась за спинку кресла, но этот барьер уже не мог защитить ее.

— А насчет того, что я был ужасным мужем… Я расскажу тебе о своем первом браке. Хочешь? О том, как я решился на него, потому что мне стало все равно, что со мной будет? Потому что на месте моей мечты, стать твоим мужем, вдруг образовалась огромная зияющая пустота, и мой отец, обвинявший меня в неспособности сделать верный выбор, заявил, что будет лучше, если он сам распорядится моей жизнью. И я поверил ему. Я думал, что совершил ужасную ошибку, влюбившись в тебя, и я поставил перед собой две задачи: реализовать планы отца, чтобы он мог мною гордиться, и страстное желание ранить тебя так же сильно, как ты ранила меня. Женитьба на Лукасте позволяла добиться и того и другого. Она казалась идеальным средством доказать тебе, что ты мне безразлична. Что я скорее женюсь на девушке с хорошей родословной и большим состоянием, чем на красавице.

Отец выбрал для меня Лукасту, потому что она была умна и амбициозна и конечно же имела большие связи. Таких же жен он выбирал и для моих братьев. Женщин, которые могли помочь им подняться вверх, какую бы карьеру они ни выбрали. Когда Фредди решил стать священником, он женил его на дочери архиепископа. А Берти, выбравшего военную службу, — на внучке генерала и по совместительству графа. Разница была только в том, что он определил мне место в политике, тогда как я не испытывал к ней никакой склонности. Однако отца это не волновало. В отличие от других поприщ, чтобы стать успешным политиком, человеку не требуется никаких особых талантов. Нужны лишь хорошие связи.

Печальная ирония состояла в том, что вначале я с готовностью воспринял планы отца, приняв их за проявление веры в меня. Но все обстояло совсем наоборот. Отец верил в Лукасту. Он думал, что она обеспечит мне успех, каким бы бездарным я ни был. Лукаста была воплощением всех возможных амбиций. Ей хотелось, чтобы я всеми правдами и неправдами поднялся на вершину власти, тогда как я…

Эми вдруг вспомнились недавно сказанные им слова.

— Ты хотел что-то изменить.

Нейтан насмешливо фыркнул:

— Лукаста хотела, чтобы я голосовал так, как мне скажут. Когда выяснилось, что я не просто неповоротливый утлый челн, плывущий по течению, которым она сможет управлять как захочет, в чем убеждал ее мой отец, она пришла в ярость. Мои глаза открылись уже после свадьбы. И я перестал тупо соглашаться с тем, что мне велели. Я начал высказывать собственное мнение. Один или два раза я даже имел наглость проголосовать согласно велению моей совести. Молодому щенку вроде меня, без опыта и без мозгов, не полагалось рассуждать… Мне постоянно твердили, что не нужно ничего выдумывать. Что есть более взрослые и мудрые головы, которых мне надо слушаться. Но это производило обратный эффект. Я позволил себе несколько серьезных проявлений неповиновения, отчего стал выглядеть еще глупее, чем раньше.

Как только Лукаста увидела, какую ей подложили свинью, она тут же начала наказывать меня.

Нейтан горько рассмеялся, и этот смех затронул какие-то струны, скрытые в самой глубине души Эмитист. Она нервно сглотнула, пытаясь заглушить их.

— Лукаста начала играть против меня в открытую, распространяя слух о том, как я разочаровал ее в постели. В определенном смысле у нее были основания для жалоб. Я никогда не испытывал к ней особых чувств, да и те улетучились с поразительной скоростью, после того как я узнал ее ближе. Тем не менее в то время я еще имел глупость придерживаться того старомодного правила, что отношения между мужем и женой — это дело интимное. Чего нельзя было сказать о ней. Ей нравилось жить на глазах у публики. И когда я отказался играть по ее правилам, Лукаста дала мне понять, что теперь мой удел катиться вниз, и сделала свидетелями своей мести весь свет.

Щеки Эмитист вспыхнули тусклым румянцем стыда, когда она вспомнила некоторые подробности того, что читала о Найтане в то время. Намеки на то, что он не вполне мужчина. А когда ему случилось проголосовать вразрез с решением своей партии, отдав предпочтение мнению большинства народа, появились карикатуры, изображавшие его увядшим цветком, качающимся туда-сюда от любого дуновения.

— Даже то, что я не пытался нарушать свои брачные клятвы, вызвало еще большее ее презрение. Для меня стало делом чести доказать всему свету, что я не намерен приносить свою личность в жертву ее амбициям. Однако и это она сумела превратить в нечто… постыдное. — По лицу Нейтана мелькнула горькая усмешка. — Когда я в конце концов предложил, что будет лучше для нас обоих, если я уйду с ее дороги и удалюсь в деревню, Лукаста напомнила мне, что ее семья вложила в меня кучу денег, и я обязан по меньшей мере поддерживать видимость брака. Даже если из меня не получился муж, которым она могла бы гордиться, я не имею права лишать ее той жизни, которая ей нравится. Играть роль хозяйки салона, где собираются известные политики, всегда быть в центре событий…

Конечно, она была права. Я остался в Лондоне и… терпел. Мой бог, какое облегчение я испытал, когда она умерла. Это звучит бессердечно, верно? Но ты даже понятия не имеешь, что значит — изо дня в день жить под прессом такого презрения.

Хотя Эми, пожалуй, знала. Она испытывала нечто подобное со стороны своих родных, пока тетя не вмешалась и не спасла ее. Правда, ей не пришлось терпеть это долгие годы. Только несколько месяцев.

— Я, не теряя времени, открыто завел роман с одной широко известной вдовушкой, — с некоторым вызовом продолжил Нейтан. — О ее ненасытности ходило множество слухов, и она не постеснялась немедленно раструбить всем, кто проявлял к этому хоть малейший интерес, что я отнюдь не разочаровал ее в постели. А после нее я словно сорвался с цепи. Я брал все, что попадалось под руку, снова и снова доказывая, что Лукаста лгала. Мои мужские достоинства больше ни у кого не вызывали сомнений.

— О! — еле слышно прошептала Эми.

Она прекрасно понимала, почему Нейтан снова и снова доказывал свою мужественность самым вопиющим способом. В своем любовном таланте он находил повод для гордости. Вот и в тот первый день Нейтан не выпустил ее из своей постели, пока не продемонстрировал свою способность довести ее до вершины наслаждения.

— Ты прав, истории о твоих любовных достижениях заполняли все газеты.

Его лицо помрачнело.

— Да. Я сделал все, чтобы они стали достоянием публики, несмотря на все попытки отца замять дело. Это был способ вырваться.

— Вырваться? — Эми постаралась вложить в это слово весь скепсис, на который была способна. Ей не хотелось верить, что всего за несколько минут Нейтан практически свел на нет все, в чем она была убеждена десять лет. И она не могла позволить ему убедить себя в том, что есть хоть какое-то оправдание тому отвратительному скандалу, в котором он оказался замешан в последний сезон своего пребывания в Лондоне. Подняв голову, Эми взглянула на него снизу вверх. — Как я слышала, тебя просто вышвырнули вон.

— Именно так! Если бы я этого не сделал, отец нашел бы мне другую девицу из влиятельной семьи, и все началось бы сначала.

Проклятье! Эми так и знала, что он придумает какое-нибудь оправдание даже тому, что поставило крест на его политической карьере.

— Значит, все эти романы, которые ты завел с…

— Я завел два романа с самыми знатными женщинами, которых мне удалось соблазнить, — согласился он с жестокой улыбкой. — И сделал это одновременно, так чтобы, если бы их мужья и решили не придавать этому значения, оскорбленные жены не смогли бы это-то простить. Если и существует что-то, чего не терпят женщины подобного типа, так это неверность любовника.

— Неужели? — Эми думала, что Нейтан, по крайней мере, скажет ей, что слухи о последнем скандале были сильно преувеличены. Вместо этого он лишь подтвердил их. Эмитист содрогнулась.

От мысли, что он мог хладнокровно соблазнить одновременно двух замужних женщин, ей стало не по себе.

Лицо Нейтана сделалось замкнутым.

— У тебя не возникло ни одного вопроса, верно? Ты прочитала об этом в газетах, а значит, уверена, что все это правда.

Эми взглянула на него, и у Нейтана вырвался горький смех.

— Но ты только что сказал, что…

— И ты уже готова предать анафеме мое поведение, не зная ничего о том, что за ним стояло. Или, наоборот, решила, что это козни каких-то писак, чьей единственной целью было очернить мое доброе имя.

Эми отошла от кресла, служившего ей укрытием, и опустилась на ближайший диван, до которого смогла дойти, не проходя мимо Нейтана.

— Я могу извинить то, что ты не видишь истинных мотивов, определявших мое поведение, — продолжал он. — Потому что ты ничего не знаешь о моих мучениях, об ощущении полного провала, с которым я жил. Но хватит ли у тебя честности, чтобы подумать о том, почему я не смог поверить тебе? Вспомни, что я знал о тебе, когда мы встретились. Только то, что ты из очень строгой семьи. Но ты не сказала ни одного слова протеста, когда я впервые тебя поцеловал. Ты хотела, чтобы я целовал тебя. Казалось, тебя даже не беспокоило, если нас застанут.

— Но это потому…

— Потому, что ты любила меня. Теперь я это знаю. Да и тогда должен был бы знать. Но то, что сказал мне Филдинг, придало тогда твоему поведению совсем иной смысл. Оно было слишком доверчивым, чтобы я мог не задуматься. Так что прежде чем обвинять меня в неспособности каким-то образом узнать, что ты была совершенно неповинна в том, в чем тебя обвиняли, позволь спросить тебя: когда ситуация повернулась с точностью до наоборот, ты верила в меня?

Нет. Эми не верила. Она была зла на него за то, что он ее бросил, и с готовностью верила самому плохому. И эта годами копившаяся ненависть придавала ей сил, чтобы жить дальше. Эми пристально следила за газетными публикациями и без малейших доказательств верила самому худшему. Тогда как она могла проклинать его за то, что Нейтан поверил тому, что из лучших побуждений рассказал ему самый преданный, искренний и добрый друг?

Эми была так польщена, когда красивый, хорошо воспитанный младший сын из знатной фамилии обратил на нее внимание, что тут же забыла все свои строгие правила. Она обнадеживала его, как только могла. Когда он впервые торопливо поцеловал ее в щеку, она не стала возражать. Эми лишь покраснела и захихикала, а потом позволила ему делать это снова и снова. И они быстро перешли к поцелуям в губы.

Эмитист прикусила губу.

— Ты только посмотри на нас, — продолжал Нейтан. — Ни один из нас не смог поверить в любовь другого. Я не смог поверить, что ты любила меня десять лет назад, теперь ты не можешь поверить, что я люблю тебя. А может, ты просто ищешь предлог, чтобы избавиться от меня. Я не из тех, кого стоит ловить, верно? Ты ясно дала мне понять, что я гожусь для небольшой интрижки, но не для совместной жизни.

Нейтан подошел к окну и какое-то время стоял, повернувшись к Эми спиной, в полной тишине. Когда Эми украдкой бросила на него взгляд, то увидела его ссутулившиеся, словно знак поражения, плечи.

Ей захотелось крикнуть, что она поторопилась. Что, если бы он дал ей время подумать, она могла бы…

Могла бы что? Поверить ему? Отдать все свое будущее в его руки? Когда, по его собственному признанию, он был способен на самые низкие поступки?

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Нейтан и, повернувшись, направился к двери. — Прости, что докучал тебе своими разговорами. Надеюсь, что твое возвращение в Англию пройдет благополучно и о пребывании в Париже у тебя останутся… приятные воспоминания.

С этими словами он вышел из комнаты. Оставив свою шляпу на полу там, куда он ее бросил.

Эмитист широко раскрытыми глазами смотрела на дверь, из которой он только что вышел. Нейтан отступился. Он понял, что Эми больше никогда не сможет полностью довериться ему, и отступился. И ушел.

Вот так просто.

Она вскочила на ноги и подбежала к окну, чтобы бросить последний взгляд. Последний раз увидеть, как он уходит, пока его след не затерялся в шумной толпе. Эми прижала ладонь к окну, как будто могла прикоснуться к Нейтану сквозь стекло. Понимая, что это невозможно.

Она винила его в том, что он разрушил их любовь тогда. Но теперь… Он был прав, это она разрушила все. Она оказалась не готова поверить ему. Простить его. Хуже, она даже не попыталась.

Эми могла оправдать свой отказ, когда он предложил ей выйти за него замуж в первый раз. В ту ночь Нейтан узнал, что она до сих пор девственница, и сделал это предложение под влиянием нахлынувшего чувства вины. Но потом? Что, если он ничего не знал о ее богатстве, если он действительно пытался уговорить ее стать его женой, потому что любил ее?..

Эми покачала головой и, заставив себя оторваться от окна, вернулась к креслу.

И тут ее взгляд упал на портрет. Нейтан сказал, что принес его только для того, чтобы иметь возможность еще раз поговорить с ней. Правда ли это? Ясно одно, Нейтан не собирался воспользоваться им против нее, как ожидала Эми.

Холодные щупальца страха сдавили ей сердце. Неужели это правда? Неужели он действительно считал, что любит ее?

Эмитист сделала глубокий вдох, мысленно пытаясь отогнать эту мысль. Это не могла быть любовь. Может быть, Нейтану казалось, что, женившись на ней, он сможет позабыть о своей несостоявшейся политической карьере и вести идиллическую жизнь в деревне.

Но Эми больше не была той простой деревенской девушкой. Она превратилась в деловую женщину, владелицу нескольких предприятий. Она никогда не вернется в деревню, чтобы жить той жизнью, которую он себе навоображал.

Это просто невозможно.

Да и Нейтан уже не тот мечтательный мальчик, говоривший о красотах природы и о том, как хорошо было бы поехать в Италию, чтобы увидеть произведения искусства, щедро разбросанные по разным городам. Он превратился в прожигателя жизни, ловеласа, который мог завести романы с двумя женщинами одновременно, чтобы намеренно принести им максимум разрушения и боли.

Нейтан стал не тем человеком, которого она могла бы полюбить. Если она вообще могла кого-нибудь полюбить.

Тогда зачем она сидит тут и спорит об этом сама с собой? Нейтан ушел. Он понял, что между ними все кончено. Что все погибло еще десять лет тому назад, и им никогда не быть вместе.

Вот и все.

Глава 13

Мужчины хорошо умеют говорить правильные вещи, но их поступки оказываются весомее слов.

Нейтан говорил, что хочет на ней жениться, что он любит ее, что ему невыносима даже мысль о том, что она уедет. Но, встретив отпор с ее стороны, он исчез. Если бы Нейтан действительно верил в то, что говорил, он был бы здесь, у нее. Каждый день. Умоляя ее передумать.

Но он не приходил.

И что это означало, Эми не могла понять. Иметь с Нейтаном связь здесь в Париже — это одно, но начать с ним новую жизнь в Англии? Невозможно. Даже если бы он по-прежнему хотел этого, что, судя по всему, было не так.

Иначе он бы пришел.

Нейтан не появился, значит, он потерял к ней интерес.

Возможно, в это самое время он уже рисовал другую женщину. Рассказывал ей о том, какие у нее великолепные волосы, пропуская пряди сквозь свои длинные чувственные пальцы.

Эмитист выпрямилась над сундуком, в который упаковывала вещи, и с удовольствием почувствовала нахлынувший на нее прилив злости. Злость, вот что поддерживало ее и заставляло идти вперед на протяжении стольких лет. Без нее Эми вряд ли чего-нибудь достигла бы.

После последней встречи с Нейтаном Эми чувствовала себя опустошенной.

Ей никак не удавалось снова обрести уверенность. Как будто ей не хватало сил для поддержания своего скверного крутого нрава.

Эми упала в кресло, глядя на свои вещи, разбросанные по комнате. Они столько всего накупили, с тех пор как приехали в Париж. Не стоило даже пытаться вернуться домой тем же способом, каким они приехали сюда. И то, что Эми не произнесла ни слова против, когда месье Ле Брюн решил нанять фургон, чтобы везти сундуки, в которых разместились их с Финеллой обновки, лишний раз говорило о ее душевном состоянии. Еще один экипаж он нанял для горничной, по его настоянию нанятой для Финеллы. Француженки, само собой. Ле Брюн считал английский способ ведения домашнего хозяйства недостойным своей супруги.

Эмитист подняла шарф и машинально смяла его в комок. Теперь она уже не придавала такой важности распоряжениям, которые делал месье Ле Брюн, они ее уже не раздражали. Более того, она была ему благодарна.

Повелительный стук дверь возвестил о появлении месье Ле Брюна. Теперь он уже не ждал, когда Эми разрешит ему войти. С тех пор как Гастон признался, что является французским аристократом, он отбросил попытки изображать услужливость.

— Нам надо поговорить, — сурово произнес он. — О моей Финелле. И о мисс Софи.

Эми вздохнула и указала рукой на кресло напротив нее.

— О чем вы хотите говорить?

— Я знаю, что не нравлюсь вам. И вам было бы этого достаточно, чтобы сделать все, что в вашей власти, чтобы не допустить моей женитьбы на ней, если бы вы не понимали, что это может навсегда испортить ваши отношения с Финеллой. Но вот что я вам скажу, — Гастон наклонился вперед, сверкая на нее глазами, — если вы попытаетесь разлучить нас или лишите меня места, я последую за вами в Англию и выкраду ее.

О, как больно было это слышать. Перед Эми стоял мужчина, готовый следом за своей любимой пересечь океан, потому что считал, что Финелла достойна обрести любовь. Она была милым добросердечным созданием. Не холодной, лишенной всякой женственности мегерой, ни в грош не ставившей свою собственную природу. Финелла верила своему Гастону. Вместе со своим телом она отдала ему свое сердце. И за это ее ждала награда. Его непоколебимая, почти собачья преданность.

Если бы Эми смогла поверить Нейтану, он не ушел бы от нее. Они могли бы все вместе вернуться в Англию и устроить двойную свадьбу.

— Я понимаю, — воинственно продолжил месье Ле Брюн, — и вам нет нужды говорить мне о том, что Финелла заслуживает лучшего человека, чем я. Что я не в состоянии содержать ее так, как бы мне хотелось. Но я надеюсь, что рано или поздно мне будут возвращены владения нашей семьи, и тогда Финелла сможет жить со мной здесь, во Франции, как подобает моей графине.

Тяжелый ком подступил к горлу Эми от невольного сравнения решимости этого человека преодолеть все препятствия, лишь бы завоевать Финеллу, с поспешным отступлением Нейтана.

— А почему, собственно говоря, — сказала она, запихивая скомканный шарф в открытый сундук, — вы считаете нужным сообщать мне все это?

Ле Брюн вцепился в подлокотники кресла, и на его щеках заходили желваки.

— Финелла сказала мне, что вы собираетесь переехать в Саутгемптон, чтобы быть рядом с ней.

— И что из того?

— Только одно. Как вы уже успели заметить, mademoiselle, я человек гордый. Финелла станет моей женой. Софи дочерью. Отныне моя обязанность содержать их и сделать так, чтобы они были счастливы. Я в последний раз сообщаю вам, что не потерплю вашего вмешательства в мою семейную жизнь и не допущу ничего такого, отчего у них могут возникнуть вопросы о том, где пролегают границы их преданности семейному долгу.

— Я совершенно не намерена вмешиваться в вашу жизнь, — холодно ответила Эмитист. — Но вы хоть раз подумали о том, как одиноко будет Финелле, когда вы будете уезжать, чтобы добиться осуществления вашей мечты о возвращении своих владений? У нее не будет никого, кто смог бы поддержать ее. Ни родственников, ни друзей. Я не думаю, что ваша антипатия ко мне настолько велика, чтобы вы всерьез хотели лишить Финеллу единственного друга, который у нее есть.

Ле Брюн помрачнел еще сильней.

— Вы повторяете то, что она сама говорила мне. — Он провел рукой по волосам, а потом шлепнул ладонью по подлокотнику. — Что только вы поддержали ее в самое тяжелое время. За что, mademoiselle, — он сглотнул, как будто почувствовал внезапную боль в горле, — я обязан поблагодарить вас, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — И я, конечно, не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой. Но…

Эмитист подняла руку, прерывая его:

— Моя нелюбовь к вам, вероятно, столь же сильна, как и ваша ко мне. И единственное, в чем мы согласны, — это что Финелла достойна лучшего окружения, чем мы оба. Я предлагаю вам ради ее блага заключить своего рода… мирное соглашение.

— Мирное соглашение?

— Да. Я согласна держаться подальше от Финеллы, когда вы будете в Саутгемптоне. Но я куплю дом неподалеку, чтобы иметь возможность поддерживать Финеллу, пока вас не будет.

— Это звучит разумно. Хотя, я думаю, ей не понравится, если вы совсем не будете навещать ее, когда я дома. Она захочет, чтобы мы стали друзьями…

— О, у меня есть отличная мысль, которая успокоит ее на этот счет. Она состоит в том, чтобы предложить вам работу.

— Прошу прощения?

— Я подумала, что если вы не горите желанием продолжить свою деятельность в качестве посыльного у английских туристов, то могли бы предпочесть этому постоянное место в «Джордж холдингс». В качестве моего французского агента. Мы можем создать магазины для продажи моих товаров во Франции в тех местах, куда вам придется ездить по вашим ходатайствам, и совместить мой бизнес с вашими делами. Не сомневаюсь, что это лучше, чем целыми днями плясать вокруг капризных туристов. Вы согласны?

— Да, но…

— Я понимаю. Со мной нелегко работать, но на меня произвели большое впечатление ваша неуемная энергия и работоспособность, не говоря уже о вашей уравновешенности. Кроме того, Финелла любит вас…

— Я не хочу, чтобы вы давали мне работу из-за моей жены! Мы оба знаем, что я не добился большого успеха в заключении контрактов на продажу ваших товаров во Франции.

— Напротив. Вам удалось обеспечить мне два контракта на почти невероятных условиях. Я буду платить вам небольшое жалованье и оплачивать ваши расходы по пребыванию во Франции. Плюс проценты от прибыли, которую мои предприятия получат благодаря вашим усилиям.

— Вы в самом деле хотите доверить мне такое ответственное место?

— Без колебаний. Вы обладаете огромным количеством блестящих качеств. Не последнее из которых — ваша преданность Финелле.

— Я… я, пожалуй, мог бы сказать то же самое о вас, — неохотно отозвался месье Ле Брюн. Он криво усмехнулся. — После того как я узнал, что этот негодяй сделал с вами — и в юности, и теперь, — думаю, у вас были все основания не доверять мужчинам. Возможно, этим объясняется ваше отношение ко мне. И потом… вы не хотели, чтобы вашу подругу обидели так же, как когда-то обидели вас.

— Кто вам сказал, что меня обидели?

Ле Брюн покачал головой:

— Mademoiselle, с тех пор как он приходил сюда, чтобы conge (откланяться), от вас осталась одна тень. Вы ничего не едите. Вы ни с кем не разговариваете. Но что для меня самое показательное — вы перестали спорить со мной.

Это была правда. Для Эми все потеряло смысл. Как будто на нее опустилась тяжелая серая пелена, которую она не могла приподнять.

— Не надо, — испуганно произнес месье Ле Брюн, — так расстраиваться. Я не хотел, чтобы вы плакали. — Он вытащил носовой платок и сунул его Эмитист.

И только тогда она осознала, что по ее щекам потоком льются слезы.

— Вы не виноваты, — сказала Эми через платок, шмыгая носом.

— Перестаньте, пожалуйста. Финелла никогда не простит мне, если узнает, что я довел вас до слез.

— Я же сказала, это не вы довели меня до слез. Ни один мужчина не может заставить меня плакать, — заносчиво выпалила Эми сквозь слезы, которые никак не хотели останавливаться. — А теперь уходите. — Она спрятала лицо в платок. — Оставьте меня… одну.

Одну. Теперь она будет одна до конца жизни.


Эми вернулась в Англию во втором экипаже, где ехали Софи, ее няня Франсин и новая горничная-француженка. Эми решила, что лучше будет следить за девочкой, чтобы ее не тошнило, чем наблюдать умильные взгляды, которыми всю дорогу до Кале обменивались ее компаньонка и агент.

В присутствии Финеллы Эми и месье Ле Брюн вели себя самым лучшим образом, хотя Эми не смогла удержаться, чтобы в последний раз не уколоть мужскую гордость Гастона, настояв на том, чтобы оплатить все свадебные расходы, проявив при этом максимально возможную щедрость. В ответ на возражения жениха она указала на то, что, выходя замуж первый раз, Финелла была лишена свадебного празднества, и потому теперь заслуживает самого лучшего.

Месье Ле Брюн тоже не остался в долгу и тут же пригласил целую толпу самых родовитых гостей на церемонию в церкви и на свадебный завтрак, хотя большинство из них воротили от Эми свои аристократические носы. Но она не стала придавать этому значения.

А может быть, все это не имело к ней никакого отношения. Возможно, Ле Брюн в самом деле старался исполнить пожелание Эми и подарить Финелле прекрасное свадебное торжество, которого она была достойна.


Финелла пребывала в полном восторге, и это было самое главное. Тем не менее, когда следующим утром настало время прощаться, глаза у нее были на мокром месте.

— Мне так неприятно, что ты должна возвращаться в Стентон-Бассет одна, — сказала она.

— Я не собираюсь задерживаться там надолго. Только прослежу, чтобы тетушкин дом подготовили к продаже, и перееду сюда, к тебе. Но не в твой семейный дом, — закончила она, поспешно заметив, что месье Ле Брюн не на шутку встревожился. — Я поселюсь в каком-нибудь отеле поблизости, пока буду осматривать дома, выставленные на продажу.

— И все же мне не нравится, что ты поедешь через всю страну одна, — настаивала Финелла.

— Мне тоже это не по душе, — к удивлению Эми, вставил месье Ле Брюн. — Вы наняли меня, чтобы я сопровождал вас из Стентон-Бассета в Париж и обратно домой. Но ваш дом не в Лондоне.

— Если вы думаете, что я, находясь с вами в одном экипаже, в состоянии в течение трех дней наблюдать, как вы милуетесь, то вы очень сильно ошибаетесь, — возразила Эми. — К тому же я совершенно уверена, что самое последнее, чего вам хочется, — это чтобы к вашему свадебному путешествию присоединилась бывшая нанимательница.

Новобрачные стыдливо вспыхнули.

— И потом, я поеду не одна. Я наняла женщину, которая будет исполнять обязанности компаньонки.

Финелла и Гастон дружно повернули головы и увидели во дворе гостиницы ничем не примечательную худенькую женщину, которую Эми наняла через агентство двумя днями раньше.

— Не похоже, чтобы она могла предложить тебе содержательное общение, — тревожно нахмурившись, сказала Финелла.

— Можешь мне поверить, после того как я всю дорогу провела в обществе двух французских горничных, трещавших без умолку как сороки, я не горю желанием разговаривать. Меня вполне устроят покой и тишина.

— Ma chere, мадемуазель Делби уже все решила. Неужели тебе хоть раз удалось переубедить ее в подобном случае?

Обняв одной рукой Финеллу за талию и сжав в другой маленькую ручку Софи, месье Ле Брюн решительно подвел свое небольшое семейство к экипажу и остановился, ожидая, пока они усядутся.

Поднимаясь в свою карету, Эмитист почувствовала, как ее накрывает волна сожаления. Если бы не Ле Брюн, они поехали бы с Финеллой и Софи домой вместе. Это не избавило бы ее от печали, вызванной потерей Нейтана, но, по крайней мере, у нее было бы…

Эми сердито тряхнула головой. Разве зависимость от кого-либо когда-нибудь приносила ей пользу? Нет, она сильнее этого.

Первые несколько минут поездки Эми утешала себя тем, что представляла себе неудобства, поджидающие месье Ле Брюна в одном экипаже с девочкой, организм которой неизбежно отреагирует на тряску и покачивание кареты. Так ему и надо за то, что разрушил их счастливый мирок!

Правда… Финелла его любит. И если он испытывает к ним двоим хоть что-то, похожее на то, что чувствовала Эми, он не сочтет это большим наказанием. Заботиться друг о друге — это и значит быть семьей.

Вернее, так должно быть. В глубине души Эми всегда стремилась к этому. Теперь, после истории с Нейтаном, она понимала себя гораздо лучше. Он давал ей возможность высказать свое мнение, ничего не навязывая, и чем больше она это делала, тем лучше понимала, что же она на самом деле думает и что чувствует.

Теперь она видела, что всю свою жизнь хотела, чтобы ее любили. Именно это заставляло ее так отчаянно стараться угодить сначала родителям, а потом тетушке.

И именно это привело ее в постель Нейтана. Она жаждала не просто развлечения. Не просто бунта, чтобы доказать, что женщина может делать все, что делает мужчина. Она хотела, чтобы он полюбил ее. Но когда он сказал, что любит, она оказалась не способна в это поверить. Почему он должен ее любить? Ведь ее никто никогда не любил. Ее убедили в том, что по самой своей природе ей не дано быть любимой. И тогда она стала делать вид, что ее это не волнует. Она старалась стать невосприимчивой к боли. Отталкивала людей еще до того, как у них появлялась возможность пробить хоть малейшую брешь в ее защите.

И все же ей было больно. Когда она узнала, что Нейтан не любил ее, как и все остальные, она почувствовала боль.

Эми опустилась на мягкое сиденье, и серая пелена придавила ее с такой силой, что стало трудно дышать.

Англия казалась такой сырой и унылой. Люди торопливо семенили под мелким дождем, пригнув головы с таким побитым видом, что казалось, будто не французы, а они проиграли войну.

А может, это Эмитист окружала атмосфера поражения, отчего весь мир казался ей таким безрадостным?

Прошло совсем немного времени, и женщина, нанятая ею через агентство, попыталась завязать беседу со своей задумчивой хозяйкой. И уже во время одной из остановок, которые они сделали, чтобы поменять лошадей, Эмитист мысленно сказала себе спасибо, что наняла ее лишь на время.


Когда они добрались до пункта назначения, Эмитист щедро отблагодарила ее.

— Надеюсь, обратная дорога будет приятной, — сказала она удивленной женщине. — Вам наверняка не доставило большого удовольствия путешествие с хозяйкой, которая прерывала молчание только для того, чтобы сделать язвительное замечание по поводу несовершенств каждого бедолаги мужского пола, который имел несчастье попасться ей на пути, — самокритично пояснила она.

— Я… я люблю мужчин не больше вашего, мадам, — ответила женщина с намеком на сочувственную улыбку и, сделав прощальный реверанс, поспешила в сторону городской площади и постоялого двора, где она могла отдохнуть, чтобы завтра утром вернуться назад в Лондон. Эмитист почти пожалела, что не может пойти с ней. Обхватив себя руками, она пошла по дорожке к дому тетушки Джорджи. После восхитительной свободы, вкус которой она почувствовала во время своего путешествия, войти в этот дом было все равно что надеть тесный, туго накрахмаленный воротник. Эми перешагнула порог и тут же ощутила нестерпимое желание распахнуть настежь все окна. Но на улице шел дождь, и все, чего она могла добиться, — это вдобавок к ее подавленному состоянию еще и простудиться.

— В малой гостиной зажжен камин, мисс Делби, — сообщил дворецкий — многострадальный субъект, которого она унаследовала от тетушки вместе с домом.

— Спасибо, Адамс, — ответила Эмитист, внезапно подумав, почему он столько лет терпел постоянное недовольство ее тети, несмотря на довольно скромное жалованье. — Лучше принесите мне чай в кабинет.

— Конечно. Там я тоже развел огонь, подумав, что вы можете пожелать просмотреть корреспонденцию, которая вас дожидается.

— Это весьма предусмотрительно с вашей стороны, — сказала Эми с искренней благодарностью. — Благодарю вас.

Дворецкий быстро наклонил голову на манер полупоклона, но от Эмитист не укрылось удивленное выражение его лица. Черт побери, неужели она действительно была так невежлива, что простое спасибо могло его так удивить?

Она пошла в кабинет, а Адамс величавой поступью двинулся в противоположном направлении, чтобы распорядиться насчет чая. На письменном столе лежал целый ворох писем. На несколько часов работы.

Эми вздохнула и подошла к окну, выходящему в сад. Она пришла сюда не потому, что рвалась снова взяться за работу. Просто после смерти тети Джорджи Эми сделала эту комнату своей. Передвинула письменный стол от окна, чтобы можно было видеть сад, лишь слегка приподняв голову. Выкрасила стены в светлый кремовый цвет, купила новые красивые гардины и даже повесила несколько самостоятельно приобретенных акварелей. В то время как до мрачноватой малой гостиной руки так и не дошли. У Эми возникло странное ощущение, что эта комната не одобряет ее путешествие на континент. Что в ней даже притаилось некоторое злорадство. Что хорошего принесла Эми эта поездка, — казалось, спрашивает крепкая тяжелая мебель. Новые наряды, танцы и любовника? Только все кончилось тем, что она вернулась назад. Одна. И теперь она еще более одинока, чем раньше, потому что даже Финелла ее покинула. Финелла — самое близкое существо, которое у нее когда-либо было.

Тем не менее… эти гроссбухи, лежавшие на полках, эти письма, аккуратно разложенные на столе, напомнили Эми, что жизнь все еще имеет некоторый смысл. За этими отчетами скрывались судьбы сотен рабочих. От решений, которые она примет, зависело благополучие целых районов Ланкастера и Мидлендс.

Возможно, это было совпадение, но в этот миг солнцу удалось пробиться сквозь тяжелые тучи, нависшие над окрестностями, и блеснуть на мокрых кустах россыпью крохотных жемчужин. И в тот же миг душу Эмитист озарил проблеск света.

Под конец жизни ее тетушка превратилась в дракона, ревностно охранявшего свое добро. Она копила деньги, складывая их в огромные пачки, просто ради того, чтобы иметь их. Но это так и не сделало ее счастливой. Напротив, она с каждым днем все больше боялась, что кто-нибудь узнает про них и попытается тем или иным способом выкрасть их.

Эми повернулась кругом и уставилась на кипы бумаг, лежавшие на столе. Она не должна слепо идти по стопам тети Джорджи. Не должна копить все больше и больше денег ради них самих. Она может остаться старой девой, тайно управлявшей целой финансовой империей, но сделает это по-своему. Она уже положила этому начало, распространив свои интересы на Францию, умножив число мануфактур, которыми владела, вместо того чтобы пытаться выжать как можно больше прибыли из каждой, чтобы, накопив денег, купить еще одну, как это делала ее тетя. А это означало, что она могла немного улучшить условия труда для своих рабочих. Она могла открыть школы для их детей, создать фонд для лечения больных, и…

Ход ее мыслей прервал Адамс, постучавший в дверь, чтобы доложить о визитере.

— Как, уже?

— Миссис Подмор, — объявил он, как будто это все объясняло.

— О боже, — простонала Эми, прислоняясь лбом к окну.

— Должен ли я сказать ей, что вы слишком устали, чтобы принимать гостей? — поинтересовался Адамс. — Ведь вы только что вернулись из долгого путешествия.

— Звучит очень соблазнительно, но нет. — Эмитист вздохнула. — Эта злосчастная женщина будет являться снова и снова, пока не выскажет того, что ей хочется. Или подкараулит меня на улице, или по пути из церкви. Так что лучше уж я сразу покончу с этим и выпью с ней чаю, который вы собирались принести мне.

Если Адамс и удивился, что ему пришлось выслушать столь откровенную речь хозяйки, то не подал виду. С легким поклоном он предложил подать чай в парадную гостиную.

Туда ей тоже не хотелось идти. Во всяком случае, сейчас.

«Убьем двух зайцев одним ударом», — пробормотала про себя Эмитист, открывая дверь навстречу строгому полумраку парадной гостиной.

— Моя дорогая, неужели это правда? — выпалила миссис Подмор, пренебрегая правилом начинать беседу с вежливых вопросов о здоровье и тому подобном и переходя сразу к тому, что ее интересовало на самом деле. — Я слышала, что эта ужасная женщина, Монсорель, бросила вас и сбежала. После всего, что вы для нее сделали. Неблагодарная!

— Бога ради, где вы могли это услышать? — Эмитист подошла к стулу напротив миссис Подмор и протянула руку к подносу с чаем. — Я вернулась всего пять минут назад!

— Но она же не приехала с вами, верно? Я узнала от… из самого достоверного источника, что из экипажа, в котором вы приехали, перед вами вышла совсем другая особа. Особа совсем скромного вида — да, благодарю вас, я возьму один из этих бисквитов с вишней, — которая сразу же взяла обратный билет до Лондона. Вы непременно должны дать моей кухарке рецепт. Могу поклясться, что у нее они получаются и вполовину не такие сочные. Она всегда печет их так долго, что они превращаются в сухари. Так это правда?

Какое-то время Эмитист боролась с соблазном сказать миссис Подмор, что она не знает, правда ли то, что ее кухарка засушивает все до состояния сухарей, но потом все же сдержалась. Она прекрасно понимала, о чем спрашивает миссис Подмор.

Ее интересовало, что случилось с Финеллой.

— Кто-то говорит, что миссис Монсорель сбежала? Ничего подобного.

— Но ее же здесь нет, не так ли? — Миссис Подмор осмотрела комнату, как будто могла обнаружить Финеллу, прячущуюся в каком-то темном углу.

— Конечно нет, — спокойно ответила Эмитист, добавив молока в обе чашки.

— Хорошо. Но тогда где она? Я надеюсь… — миссис Подмор подалась вперед, ее глаза оживились, — с ней не случилось что-нибудь ужасное?

— О нет, — ответила Эмитист, разбивая в прах все ее надежды. — По правде сказать, совсем наоборот.

— Наоборот?

Эмитист отпила чаю, намеренно давая гостье помучиться вопросом, что может быть обратным к чему-то ужасному. И только когда на лице миссис Подмор застыло выражение полнейшего недоумения, Эми сжалилась:

— Она снова вышла замуж.

— Нет!

— Да. За графа де Катр Терр де… — Эмитист нахмурила брови, пытаясь вспомнить. Как назло, единственный раз, когда его титулы могли пригодиться, она не могла вспомнить и малой их части. — Я забыла, как дальше. Но, в общем, он французский граф.

— Боже, я никогда… — Миссис Подмор опустила свою чашку, нечаянно стукнув ею по блюдцу. — Как такая особа, как она, могла познакомиться с французским графом?

— Так вы не знаете? — Эмитист выпучила глаза, изображая крайнее удивление. — Финелла из очень хорошей семьи. — Визит миссис Подмор не доставил ей удовольствия, но раз уж злополучная женщина сидела здесь, нужно было этим воспользоваться. И сразу поставить все точки над «i». — Это правда, что ее первый брак оказался не слишком удачным. Муж обобрал ее и поссорил с родными. Но она принадлежит именно к тому кругу, где вращаются французские графы. Правда, когда мы с ним познакомились, мы не знали, кто он такой. Я…

Эми уже собиралась сказать, что наняла месье Ле Брюна в качестве посыльного. Но, как только об этом узнает миссис Подмор, новость тут же разлетится по всему Стентон-Бассету и со временем по всей стране. А месье Ле Брюн не хотел, чтобы все знали, чем он занимается, и просил ее соблюсти конфиденциальность. И Эмитист понимала, что не имеет права обмануть его доверие. Это было бы… просто непростительно. Возможно, Ле Брюн преувеличивал опасность, которая угрожала ему в случае, если кто-нибудь узнает, кто он такой. Но она не могла выдать его, тем самым подставив под удар. И не только потому, что не хотела, чтобы Финелла осталась вдовой во второй раз.

Она беспокоилась о нем самом.

Боже правый! Чтобы скрыть ужас, вызванный этим неожиданным открытием, Эми сделала жеманный глоток из чашки.

— Ладно, это не важно, — сказала миссис Подмор, вспыхнув от раздражения. — Даже при хорошем происхождении она не должна была связываться с каким-то французом, пока служила у вас компаньонкой. И выпячивать себя на первый план своими улыбками и изящными манерами.

Эмитист поблагодарила судьбу за то, что миссис Подмор потеряла интерес к дальнейшему выяснению личности француза, за которого имела наглость выйти Финелла. И наконец-то продемонстрировала то, что лежало в основе неприязненного отношения к ней всех дам Стентон-Бассета. Судя по всему, их негодование было вызвано тем, что Финелла вела себя как истинная леди, кем, в сущности, и являлась. Они думали, что она ставит себя выше их, и решили осрамить ее.

— Я никогда не замечала, чтобы миссис Монсорель выпячивала себя на первый план, — ледяным тоном возразила Эмитист. — Мне кажется, что именно ее скромность вызвала у ее нынешнего супруга желание… защитить ее. Я очень рада за нее. Она заслуживает немного счастья после всего, что ей пришлось пережить. Вы так не считаете?

Миссис Подмор выпрямилась на стуле и поджала губы.

— Я думаю, — сказала она, снова звякнув своей чашкой о блюдце, — что вы слишком снисходительны, чтобы ясно видеть сквозь дым, который пускают вам в глаза люди, думающие только о том, как бы поживиться за ваш счет. Вот что я думаю. Не могу сказать, что сожалею о ее отъезде. Но мне жаль того, что станут теперь говорить о вас. Потому что вам пришлось возвращаться сюда в одиночестве. Что, конечно, не дело. Совсем не дело.

— В Лондоне я наняла через агентство женщину, чтобы она сопровождала меня домой…

— Что ж, теперь все знают, насколько она оказалась непригодной, иначе вы не отправили бы ее обратно сразу же по приезде.

— Нет, это потому…

— Женщина в вашем положении должна иметь достойную компаньонку, о чем я наверняка уже говорила вам раньше.

— Да, вы говорили, — сухо согласилась Эмитист. — Много раз.

— Что ж, тогда вы должны понимать, что чем скорее найдете подобающую безукоризненную компаньонку, тем лучше. О! Думаю, я знаю именно такую особу. — Миссис Подмор поднялась на ноги. — Мне надо спешить, иначе я ее упущу. Прошу извинить, что мой визит оказался таким недолгим.

Миссис Подмор могла бы не извиняться. Эмитист не могла нарадоваться, что ей так быстро удалось избавиться от нее.

— Впрочем, я уверена, что вы устали с дороги.

Нельзя сказать, что это остановило ее от того, чтобы явиться сюда.

— Я зайду к вам снова в другое время, чтобы сообщить все последние новости нашего маленького городка. Хотя после всех ваших приключений они могут показаться вам ужасно скучными.

О боже. Должно быть, полное отсутствие интереса к тем сплетням, которыми хотела поделиться с ней миссис Подмор, отразилось у Эми на лице. Ей надо было лучше следить за своим выражением.

— Нет, нет, дорогая, я настаиваю. Хотя, должна сказать, не похоже, чтобы это путешествие пошло вам на пользу. У вас положительно очень бледный вид. То, что вам сейчас нужно, — это полноценная английская еда и хороший сон в собственной постели. Это быстро вернет вашим щекам румянец.

Ну вот опять. Наверное, миссис Подмор не имела ничего в виду, когда делала свое замечание насчет сна в собственной постели. Но только Эми каждый раз содрогалась при мысли, что теперь любой мог ткнуть в нее пальцем, назвав падшей женщиной.

К счастью, миссис Подмор уже повернулась к Эмитист спиной и поспешила к двери. Несомненно, ей не терпелось раструбить повсюду новость, что Финелла вышла замуж за французского графа. И если бы этого ей показалось недостаточно, у нее оставалась возможность вмешаться в жизнь какой-то бедной женщины, пристроив ее к Эмитист в компаньонки. И судя по тому, как миссис Подмор спешила перехватить ее, несчастная женщина, должно быть, пыталась сегодня же сбежать из Стентон-Бассета.

Эмитист надеялась, что ей это удастся.

Хотя она не жалела, что миссис Подмор отправилась распространять известие о Финелле. По Стентон-Бассету ходило слишком много неприятных и ни на чем не основанных слухов про нее.

При мысли о необоснованных слухах Эми мысленно вернулась назад, как часто делала с тех пор, как Нейтан рассказал об оскорбительной сплетне, которую услышал о ней десять лет назад. О том, что у нее был внебрачный ребенок.

В сознании Эмитист смутно мелькало что-то, связанное с теми днями, чего она никак не могла уловить до той минуты, пока не увидела, с каким нетерпением миссис Подмор стремилась распространить свою порцию сплетен. Как раз после того, как Эми едва успела удержать свой рот на замке и не рассказала о том, кем работал у нее Ле Брюн.

Для людей вроде миссис Подмор не было ничего слаще историй, подобных той, что рассказали об Эмитист Нейтану. Если бы та сплетня достигла ушей одного из таких персонажей, люди бы до сих пор шарахались в стороны, когда Эми проходила мимо.

Но этого не случилось. До самого недавнего времени Эми понятия не имела, в чем ее обвиняли.

Это означало, что Нейтан никому не передал эту историю. Так же, как и его друг Филдинг.

Но Нейтан был в ярости. Он хотел сделать ей больно. Он сам говорил ей об этом. Так почему Нейтан не сделал последнего шага, чтобы уничтожить ее окончательно? Он имел для этого достаточно возможностей. Ему и нужно-то было только повторить историю, которую он слышал, и, даже если это была неправда, она бы сделала свое дело. Люди всегда считают, что нет дыма без огня. Как часто Эми это слышала в связи с разными и, как правило, скабрезными слухами.

Что удержало Нейтана от того, чтобы сделать последний шаг?

Один ответ пришел ей в голову мгновенно. Заключение, к которому, несомненно, пришла бы ее тетушка. Ему не хотелось, чтобы кто-либо узнал, что он попался на удочку такой женщины, какой считал ее. Он молчал из гордости.

Но где-то в глубине души Эми чувствовала, что его молчание имело другую причину. Причину не менее обоснованную. Нейтан молчал, чтобы защитить ее от общественного порицания, которое незамедлительно последовало бы, выплыви эта история наружу. Нейтан не хотел очернять ее имя, не хотел губить ее репутацию.

— Тетя Джорджи, я не думаю, что все мужчины так уж плохи, — громко произнесла Эми, и ей показалось, что комната нахмурилась в ответ. Здесь каждая вещь несла на себе отпечаток ее тетушки. И теперь каждый предмет мебели упрекал Эми за такую ересь.

И все же, несмотря на неутихающую дрожь, Эми повторила это снова:

— Мужчины не обязательно плохи только потому, что они мужчины. Я думаю, они могут взбрыкнуть, совершают ошибки и причиняют нам боль, точно так же как мы им. А некоторые из них, — ее голос понизился до шепота, — некоторые из них… даже могут оказаться хорошими.

Глава 14

Чем раньше она уедет отсюда и присоединится в Саутгемптоне к Финелле и ее семейству, тем лучше.

Когда Адамс вошел в гостиную, чтобы забрать поднос с чаем, Эмитист рассказывала тетушкиному креслу, что, по ее мнению, Финелле очень повезло, что она встретила такого мужчину, как месье-граф-де-Что-то-там-Брюн.

— Женившись на Финелле, он не получил ничего, кроме целой кучи обязательств, — настаивала она. — Но его это не остановило, наоборот, он боролся за Финеллу. И за Софи тоже. Вы бы видели, какое у него было лицо, когда она впервые назвала его папа. Он любит эту девочку. Действительно любит.

Адамс оглядел комнату, как будто искал того, с кем Эми разговаривала, хотя точно знал, что миссис Подмор ушла, иначе он не пришел бы убирать посуду.

Наверное, дворецкий пришел к заключению, что Эмитист пошла по стопам своей тетушки и становится такой же странной, поэтому и расхаживает по комнате, доказывая что-то мебели.

Нет, вздохнула она, тетушкин дом явно нельзя назвать здоровым местом для жизни. Она уже начала говорить сама с собой. Что дальше?

Ладно, хватит об этом. Эмитист быстро вернулась к себе в кабинет, достала чистый лист бумаги, очинила перо и приступила к реализации процесса переезда.


Нужно было принять множество решений. Что продать? Что отправить на склад? Что взять с собой? И как осуществить свой план по привлечению рабочей силы в Саутгемптоне? Притом что никто не должен знать, что этим занимается именно она. Практическое решение этих вопросов заняло у нее следующие два дня. По крайней мере, дневное время. Но ночью, лежа в кровати, Эми не могла не замечать, как к ней постепенно подползает ощущение одиночества, преодолевать которое днем удавалось лишь лихорадочной активностью.

К концу недели Эмитист начала подозревать, что у Адамса развивается своего рода отеческое беспокойство по отношению к ней. Хотя, возможно, отеческое было не совсем верное слово. Эми поморщилась, завязывая ленты своей воскресной шляпки. Ее отец никогда не проявлял беспокойства о ней после ее возвращения. Он постоянно упрекал ее в том, что она не выказывает христианского смирения и постоянной благодарности за все. Он никогда не приносил ей чай с бисквитами, что делал Адамс по часам, когда Эми забывала о времени, разбирая кипы отчетов, лежавших у нее на столе. Или смотрел на нее с особой озабоченностью, когда она сидела за обеденным столом, уставившись в пространство, забывая поднести вилку ко рту.

— Адамс, — сказала Эми, натягивая перчатки, — я приняла решение. Я уезжаю из Стентон-Бассета, и намерена сделать это как можно быстрее. Однако я надеюсь, что вы по-прежнему останетесь работать у меня.

Адамс открыл перед ней дверь, однако ничем не выдал своих чувств.

— У меня будет более просторный дом, которым станет сложнее управлять, но и жалованье увеличится, — сказала она, выходя из дома.

— Могу я спросить, куда вы намерены переехать?

Неужели у него есть серьезные причины, чтобы остаться в этом месте? Эмитист нахмурилась. Никогда прежде она не интересовалась его личной жизнью. И не считала, что он имеет на нее право. Он всегда был здесь. Слуга, а не полноценная личность.

У нее вошло в привычку обращаться с ним так же, как это всегда делала ее тетя.

Но теперь это в прошлом.

— Куда-нибудь в окрестности Саутгемптона. Чтобы быть поблизости от Финеллы.

— И мисс Софи. — Лицо Адамса смягчилось, и на нем отразилось что-то похожее на симпатию.

— Да. Конечно. Я пойму, если вас что-то… удерживает в этих местах и вы не захотите уезжать. Но мне будет жаль.

Дворецкий наклонил голову, открывая перед ней садовую калитку.

— Я должен серьезно подумать об этом, — вот и все, что он ответил.

Что ж, для каждого человека это было серьезное решение. Сколько Эми себя помнила, Адамс всегда жил здесь. Перемены не каждому по вкусу. Особенно когда доживешь до его возраста.

— Если вы не захотите ехать со мной и решите уйти на покой, — сказала она, — я позабочусь о том, чтобы вам выплачивали достойную пенсию.

— Это… очень великодушно с вашей стороны, — ответил дворецкий. — После кончины вашей тетушки я надеялся, что она… — Адамс отвел взгляд. Но он мог не продолжать. Ее тетя ничего не оставила никому из слуг.

Эми покачала головой, вспоминая, как рабски подстраивала свое поведение, чтобы угодить тете. Еще одно доказательство ее отчаянной потребности в одобрении, со вздохом подумала она. Все. Пора кончать с этим. Она больше никогда не станет жить, чтобы ублажать кого-нибудь. Она будет жить по своему разумению, действовать согласно своим принципам и надеяться только на себя.


Ноги сами привели Эмитист в церковь. И так же непроизвольно подвели ее к скамье, на которой она обычно сидела.

Началась служба. Эми вставала, потом, когда положено, опускалась на колени, но делала все машинально.

Потому что никак не могла выбросить из головы мысль о том, какую глупость совершила. Она потеряла Нейтана, потому что следовала правилам, унаследованным от тети, вместо того чтобы слушаться своего собственного сердца.

Она была так счастлива с ним в Париже. Эми вздохнула. Он помог ей раскрыться, как распускается неподатливый бутон под теплым весенним солнцем. Нейтан не пытался подчинить или изменить ее. Он лишь дал ей почувствовать себя… сначала красивой, потом умной, а затем так, словно она была незаурядной личностью. Почему она не вспомнила об этом, когда он сказал, что любит ее? Почему ей не хватило смелости поверить? Зачем она слушала тот мерзкий подозрительный голосок, который твердил, что его интересуют только ее деньги?

Эми закрыла глаза, с трудом подавив стон. Весь смысл путешествия в Париж был в том, чтобы попытаться… вырваться на свободу. То, что она наняла Финеллу, стало первым шагом. То, что не позволила отцу оспорить завещание, — вторым.

Теперь Эмитист понимала, что изменить свой образ мыслей оказалось тяжелей, чем проявить неповиновение действием. Она смогла уехать из Стентон-Бассета, купить новые наряды и даже завести любовника. Но внутри она по-прежнему оставалась растерянной девочкой, которой так часто отказывали в любви, что она вырастила вокруг своего сердца настоящую колючую изгородь.

Эмитист опустилась на скамью и закрыла молитвенник. Ею овладела леденящая душу уверенность: она увянет и умрет в одиночестве, потому что у нее никогда не было и никогда не будет другого мужчины, кроме Нейтана.

Даже теперь, когда Эми знала о нем самое плохое, это ничего не меняло. Успокоившись и все обдумав, она поняла, почему он делал все эти ужасные вещи. Сначала Нейтан пытался угодить своему придирчивому отцу, потом старался не уронить свою честь, будучи связанным с женщиной, которая его презирала, и в конце концов дошел до последней черты, когда весь его гнев и боль вырвались наружу. Так же случилось и с ней, когда отец демонстративно лишил ее своего расположения.

Но когда Нейтан очистил душу от скверны и предложил ей начать все сначала, она, вместо того чтобы протянуть руку навстречу счастью, спряталась за своей колючей изгородью, которую не смог бы преодолеть ни один человек, не рискуя быть изодранным в клочья.

Ни один мужчина на свете не способен любить ее так, чтобы сделать это.

Прихожане встали со своих мест и двинулись к двери. Эми не могла поверить, что служба уже закончилась. Она не слышала ни одного слова. Однако все уже устремились в церковный двор, где началось обсуждение последних сплетен, длившееся обычно не менее получаса.

Эмитист рылась в сумочке, ища платок, чтобы вытереть нос и смахнуть подступившие слезы. Где, ради всего святого, ей взять силы, чтобы вынести коллективный допрос, которому уже были готовы подвергнуть ее жители Стентон-Бассета, когда она чувствовала себя такой беззащитной?

Пожалуй, там же, где и всегда, подумала Эми. Несколько язвительных колючих фраз, и они отступят назад, опасаясь, как бы она не обратила свой острый язык против них.

О боже! Она заслужила свое одиночество.

— Моя дорогая мисс Делби, простите меня, но мне очень хочется вас кое с кем познакомить.

Опять эта толстокожая миссис Подмор. Ее непоколебимая самоуверенность могла бы поспорить с непреодолимой колючестью Эмитист.

Она снова убрала платок в сумочку и подготовилась к встрече с бедной женщиной, которую миссис Подмор с помощью угроз и увещеваний вынудила пойти к Эмитист в компаньонки. Эми не хотелось пугать несчастное создание, выплеснув на нее всю свою боль.

К тому же она сама была виновата. Надо было быть умней и, выйдя из церкви первой, сразу же направиться домой, пока никто не успел задержать ее. Но она опоздала.

— В прошлый раз, когда навещала вас, — начала миссис Подмор, — я не успела сообщить вам самую интересную новость. Но теперь мне бы хотелось представить вам нового жителя Стентон-Бассета. — Она сделала шаг в сторону и жестом факира, делающего деньги из воздуха, взмахнула рукой, подзывая того, что стоял позади нее. — Позвольте представить вам мистера Брауна, — сказала миссис Подмор, когда Нейтан вышел вперед.

Нейтан? Здесь, в Стентон-Бассете? Даже если бы из-за массивной, облаченной в бархат и бомбазин фигуры миссис Подмор появился единорог, Эми не была бы так потрясена. Она порадовалась, что не успела встать, иначе ноги могли бы подвести ее.

— Я очень рад познакомиться с вами, мисс Делби, — мягким голосом произнес Нейтан. — Я так много слышал о вас.

— Мистер… Браун? — Эми в недоумении взглянула на него. Восторг боролся в ней со страхом.

— Мистер Браун художник, — пояснила миссис Подмор, как обычно совершенно не замечая впечатления, которое произвело это представление на ее жертву. Гораздо больше она была озабочена тем, чтобы превзойти своей осязаемой новостью никому не известного французского графа, которым козыряла Эмитист. — Он утверждает, что очарован и влюблен в наши места и намерен пробыть здесь несколько месяцев, чтобы запечатлеть их на холсте.

— Художник, — слабым голосом отозвалась Эмитист. Значит, Нейтан скрывал, кто он такой.

— О, вы не должны беспокоиться. Мистер Браун настоящий джентльмен. Он взял в аренду старый Мердок-Хаус.

— В самом деле?

Мозг Эмитист наконец вышел из оцепенения, вызванного появлением Нейтана у алтаря церкви Святого Грегори, и у нее стали возникать вопросы. Зачем он снял этот огромный мавзолей? Каким образом он смог себе это позволить? И почему он явился сюда под именем мистера Брауна?

Но что гораздо важнее: зачем Нейтан оказался здесь?

У нее екнуло сердце. Месье Ле Брюн заявлял, что готов последовать за Финеллой в Англию? Неужели Нейтан сделал то же самое?

Или она хватается за соломинку?

— Как… как давно вы здесь? — произнесла она единственный вопрос, который могла задать без опаски. Что-то такое, о чем один незнакомец может спросить другого при первой встрече. Потому что, раз уж Нейтан выступал под именем мистера Брауна и воспользовался любезностью миссис Подмор, чтобы быть представленным ей, то он, очевидно, не хотел, чтобы кто-то догадался об их знакомстве.

— Уже почти месяц, — ответил Нейтан.

Месяц? Значит, он должен был уехать из Парижа почти сразу же после того, как она ему отказала. Неудивительно, что он не приходил к ней. Он уже ехал сюда.

Но зачем? Эмитист не могла его об этом спросить. По крайней мере, здесь.

И не могла продолжать сидеть, вытаращив на него глаза. Это было неприлично.

— Прошу меня извинить, — сказала она, вставая. — Я должна идти домой.

— Не согласитесь ли вы оказать мне честь и позволить как-нибудь нанести вам визит? — спросил Нейтан. И, бросив быстрый взгляд в сторону миссис Подмор, продолжил: — У вас очень интересное лицо. Я хотел бы написать ваш портрет.

— Я уже сказала мистеру Брауну, что если кто-нибудь в городе и решится на такой эксцентричный поступок, то это вы, мисс Делби. Судя по тому, что я слышала, — сказала миссис Подмор, дернув бровью.

У Эмитист внутри похолодело. Весь город гудел после истории, когда ее отец схлестнулся с адвокатом по поводу тетушкиного наследства. И хотя никто не знал точно, сколько денег было на кону, все, безусловно, слышали, как он предсказывал, что она промотает все состояние за двенадцать месяцев и приползет к нему, моля о прощении. Потому что говорил он это таким голосом, каким обычно проповедовал с кафедры о геенне огненной.

— И я уверена, вы согласитесь со мной, что нужно делать все возможное, чтобы способствовать расцвету таланта, которым обладает мистер Браун. — Миссис Подмор наклонилась вперед и доверительно произнесла: — Он самое интересное приобретение для нашего города, дорогая. Истинный джентльмен. И самый лучший арендатор для Мердок-Хаус из всех, кого мы имели несчастье видеть раньше.

— Да, да, конечно, — согласилась Эмитист, направляясь к двери как можно быстрее.

Она чувствовала, что никак не может отдышаться, даже когда вышла на улицу. Нейтан не мог узнать о том, что она богата, пока не приехал сюда. Значит, он приехал потому, о чем говорил ей.

Это правда.

И даже если после этого он узнал о ее деньгах, разве она уже не решила, что ей все равно? Если Нейтан приехал сюда, чтобы попытаться завоевать ее, она не позволит плохим мыслям разлучить их. Только что она пережила самые горькие недели в своей жизни, ругая себя за то, что отвергала его предложения. И конечно, не собиралась повторять это снова.

Если только он действительно приехал сюда, чтобы снова сделать ей предложение.

Холодный подозрительный голосок, очень похожий на голос ее тети, шепнул: «Возможно, он собирается шантажировать тебя».

Эми пригнула голову под дождем, который начался еще во время службы, и упрямо продолжала идти вперед. На улице заметно похолодало, и каждый вздох отдавался у нее в груди болью.

Нет, она не поверит, что Нейтан способен на такое. Да и зачем. У него был ее портрет, который он мог использовать, чтобы попытаться склонить ее к браку, или шантажировать ее, вымогая деньги, но он не сделал ни того ни другого. Он отдал его, не выдвигая никаких требований.

Десять лет назад у него тоже был шанс опозорить ее, но он не воспользовался им. Нейтан был слишком честен.

Нейтан Хэркорт? Человек, вся жизнь которого была расцвечена скандалами и падениями?

Да, он. Нейтан был честным человеком. У него имелось множество причин поступать плохо. Он был раздавлен ложью о ней, в которую он поверил. Делал карьеру, которая его не привлекала, согласился на брак, оказавшийся хуже тюрьмы. Неудивительно, что он использовал любые доступные средства, чтобы вырваться на свободу.

Ты пытаешься оправдать его.

Может, и так. Возможно, любовь сделала ее глупой.

Но для Эми это уже не имело значения. Она устала думать о людях самое плохое.

Надо подождать, когда он придет, послушать, что он скажет, а потом…

Что потом?

Этого Эми не знала. Она потратила неделю на то, чтобы решить, как ей жить без него. Обдумала все варианты, что делать дальше.

Но если Нейтан действительно приехал, чтобы снова сделать ей предложение, она с радостью вышвырнет в окно все свои планы.

А если нет…

Если нет, ей придется просто жить с этим.


Той ночью Эми почти не спала.

И на следующее утро ей понадобилась целая вечность, чтобы одеться. Никогда выбор платья не казался ей таким важным. Гордость не позволяла одеться так, чтобы выглядеть слишком нарядно, но Эми не хотела одеваться и слишком строго, чтобы Нейтан не подумал, что она собирается снова отказать ему.

В конце концов она выбрала платье, которое купила на свадьбу Финеллы. Нейтан ни разу не видел ее в этом платье, а значит, у него не могло возникнуть никаких ненужных ассоциаций. Оно вполне соответствовало погоде, поскольку было сделано из тонкой овечьей шерсти, и выглядело красиво за счет волнистого подола и вышивки по горловине. Эми надеялась, что в нем она не будет казаться слишком неприступной.


За завтраком Эми едва притронулась к своему тосту. Когда Адамс вошел в кабинет, где она слонялась из угла в угол, даже не пытаясь делать вид, что работает с бумагами, она умудрилась обгрызть ногти до мяса.

Адамс доложил, что к ней пришел визитер.

— Джентльмен. — Дворецкий сделал легкое ударение на этом слове, которое подразумевало, что он очень в этом сомневается. — Он говорит, что его зовут мистер Браун, и утверждает, что у вас была договоренность.

До чего же проницателен этот Адамс. Неудивительно, что тетушка держала его, хотя могла сэкономить целое состояние, наняв экономку, которая выполняла бы примерно ту же работу.

— Вы правы по всем статьям, — сказала Эмитист, отчего одна бровь Адамса едва заметно приподнялась вверх. — Вчера в церкви мне представили его как мистера Брауна, и я согласилась принять его.

Бровь приподнялась еще чуть-чуть.

— И я тоже сомневаюсь, что он джентльмен.

Лицо Адамса снова приобрело характерную лакейскую бесстрастность.

— Должен ли я подать закуски в малую гостиную? Я взял на себя смелость проводить его туда, чтобы он не мешался в холле.

Несмотря на свое волнение, Эмитист не могла не улыбнуться такому сдержанному проявлению чувства юмора.

— Да, будьте так любезны. Чай подойдет лучше всего.

У нее совсем пересохло во рту. К тому же ритуал наполнения чашек даст ей возможность занять себя чем-то на случай, если встреча пойдет не так, как она надеялась.

— Чай. Конечно, мисс. Он как раз из тех мужчин, — произнес Адамс с недрогнувшим лицом, — которым доставляет удовольствие пить чай в середине дня.

Сделав это последнее язвительное замечание, характеризующее мужчину, который явился в дом к одинокой даме, в то время как все знали, что у нее нет компаньонки, дворецкий с поклоном удалился из комнаты.

В кабинете не было зеркала, и, прежде чем выйти к Нейтану, Эмитист торопливо осмотрела свое разбитое на множество частей отражение в застекленных книжных полках.

Войдя в малую гостиную, она тут же заметила, что Нейтан тоже был одет с особой тщательностью. Его бриджи и сюртук были безукоризненно чистыми, а над жилеткой из дамасского шелка пенился кипенно-белый шейный платок.

Он встал и, сделав к ней пару шагов, остановился, как будто не был уверен в том, что ему здесь рады.

Эми улыбнулась, или, по крайней мере, попыталась.

— Прошу вас, садитесь, — пригласила она, указав Нейтану рукой на кресло по другую сторону от камина, а сама опустилась в тетушкино кресло.

После этого неуверенного приглашения напряжение немного спало с его лица.

— Я даже не знал, позволишь ли ты мне войти, — сказал Нейтан и, опершись на подлокотники, наклонился вперед.

— Мне не следовало этого делать, — ответила Эми. — Мне не пристало принимать джентльмена в отсутствие компаньонки. Весь город будет возмущен.

По лицу Нейтана промелькнула хмурая гримаса.

— Меньше всего мне хотелось бы вовлечь тебя в какой-нибудь скандал. Поэтому я решил снять здесь дом задолго до того, как ты вернешься, чтобы это не выглядело так, будто между нами уже что-то было. Ты ясно дала понять, что моя известность произведет нежелательный эффект в этом маленьком городке, и я сделал все, что мог, чтобы никто не узнал, кто я.

О да. Это было очень разумно.

И очень мило с его стороны.

— Поэтому ты назвался другим именем?

— Конечно. Ты предельно ясно объяснила мне, что не хочешь выходить замуж за человека с моей репутацией, и у меня не возникло сомнений, что ты не захочешь, чтобы здесь узнали о твоем знакомстве с пресловутым Нейтаном Хэркортом. Так что я решил пойти по стопам твоего посыльного, который преуспел в ухаживании за твоей компаньонкой под именем Брюн. И я понадеялся, что имя Браун станет таким же счастливым и для меня.

— У-ухаживание? — Вдох застрял у нее в горле. Он проделал весь этот путь, чтобы ухаживать за ней. Несмотря на то, как они расстались, на ее уверенность в том, что она потеряла его навсегда.

— Да. Ухаживание. — Нейтан криво усмехнулся. — И предупреждаю тебя, что все свое время здесь я потратил на то, чтобы узнать о тебе все, что можно, — тайно, конечно, — чтобы найти хоть какую-нибудь брешь в твоей обороне.

— Н-но ты же любишь Париж. Ты был там так счастлив…

— Без тебя он превратился бы в пустыню. Неужели ты до сих пор не поняла, что я могу быть счастлив только там, где ты?

Значит, Нейтан любит ее. Настолько, что бросил работу, которую обожал, и дом, который считал своим. Что назвался чужим именем и добился, чтобы миссис Подмор взяла его под свое крыло.

Никто и никогда не прилагал ради нее таких усилий.

— Д-да. Кажется, я понимаю, — робко призналась Эми. — После нашей последней встречи я чувствовала себя такой несчастной. Я была такой идиоткой, что оттолкнула тебя. — Из глаз Эмитист хлынули слезы. — Я так боялась, что потеряла тебя навсегда.

Нейтан вскочил с кресла и, опустившись перед ней на колени, взял ее за руки.

— Это означает то, что я думаю? Я говорил себе, что, когда твоя злость уляжется и ты сможешь рассуждать разумно, ты простишь меня. И дашь мне еще один шанс.

— Я буду давать тебе сколько угодно шансов, пока ты не простишь меня за то, что я была такой… — Эми поморщилась от отвращения, вспоминая, какой узколобой и самонадеянной она была. — Была такой…

Нейтан приложил палец к ее губам.

— У меня нет никакого права упрекать тебя за то, что ты делала или думала. После того, что сделал я.

Он потянул ее за руки, заставляя встать.

— Мисс Делби, отныне и навсегда, согласны ли вы простить все ошибки, которые мы с вами совершили, и стать моей женой?

— О да. — Эми вздохнула. А потом, почувствовав, что ее ноги слабеют, наклонилась вперед и положила голову ему на грудь. — Да, с радостью.

— Слава богу, — жарко прошептал он, обнимая ее и прижимая к себе.

Это было как возвращение домой. Нет, лучше, потому что у нее никогда не было такого дома, как этот. Нейтан был единственным, кто принимал и любил ее такой, какая она есть. Все пытались изменить ее. Старались навязать ей свое мнение. Все, кроме Нейтана.

А потом Эми почувствовала, что ей недостаточно просто обнимать его. Она с надеждой подняла лицо, и Нейтан встретил его поцелуем. Поцелуем, который длился и длился, словно они никак не могли оторваться друг от друга.

И только шаркающие шаги Адамса, который нес поднос с чаем, заставили их с неохотой прервать поцелуй.

К тому времени, когда дворецкий поставил поднос на стол, они уже сидели в креслах по обе стороны камина и выглядели абсолютно прилично, если не считать их учащенного дыхания и слегка разрумянившихся лиц.

Адамс взглянул на обоих по очереди, и его лицо стало еще более каменным, чем обычно. Не говоря ни слова, он быстро вышел.

У Эмитист так дрожали руки, что она не смогла налить чай.

— Не беспокойся, — с улыбкой сказал Нейтан. — Сегодня я пришел не для того, чтобы выпить чаю. Я долго готовил свою длинную речь.

Эми ответила смущенной улыбкой:

— Я должна извиниться за то, что прервала тебя?

Нейтан рассмеялся:

— Нет, нисколько. Просто я… ну, в общем, есть некоторые вещи, о которых я должен тебе рассказать, прежде чем ты станешь добропорядочной женой. Я думал, мне нужно будет доказывать тебе, что я могу, по меньшей мере внешне, выглядеть вполне респектабельно, на случай, если удастся убедить тебя, что я могу сгодиться в качестве мужа, а не только любовника на время…

Эми кольнуло чувство вины. Неужели она и вправду внушила ему такую мысль? Как это похоже на ту Эмитист, которой она была, — никогда не задумываться над тем, как отзовутся ее слова и действия на других.

— Поэтому я снял самый большой дом, который нашел в этих местах. И который случайным образом оказался ближе всего к твоему дому. Понимаешь, я хотел показать, что у меня достаточно средств, чтобы содержать тебя. До меня вдруг дошло, что в Париже у тебя могло сложиться впечатление, что я гол как сокол…

— О, Нейтан, это не имеет никакого значения, потому что…

— Пожалуйста, дай мне договорить. Я должен объяснить тебе, почему жил так, как жил, когда мы встретились. Я делал это из принципа. Мне хотелось доказать, что я достаточно хороший художник и в состоянии прожить одним своим искусством. И я сделал это. Но у меня есть и другие средства. Я смогу обеспечить тебе вполне комфортное существование, Эми. Ты не должна волноваться, что нам придется постоянно думать о том, как свести концы с концами.

— Нет, не придется. Потому что у меня тоже есть деньги. И, по правде сказать, очень много. Что стало одной из причин моего подозрительного отношения к твоим предложениям. Я думала, что ты каким-то образом узнал об этом и пытаешься…

Лицо Нейтана окаменело.

— Да? Пытаюсь что?

— Прости меня, я очень виновата. Теперь я знаю, что ничего подобного не было. Это все моя тетя, которая взяла меня к себе и оставила мне этот дом. Она постоянно твердила, как важно держать в секрете размер нашего состояния, чтобы не стать добычей охотников за деньгами. Я была уверена, что ни один мужчина не станет интересоваться мною, если только не захочет прибрать к рукам наши деньги. Мне приходилось постоянно скрывать, что я богата. Это стало моей второй натурой.

— Богата. — Нейтан нахмурился. — И как велико твое состояние?

Эми откашлялась, а потом деловым тоном рассказала ему абсолютно все: каков размер ее состояния, из чего оно складывается и какие она строила планы по продвижению своих товаров во Франции теперь, когда закон снова разрешал торговлю с этой страной.

К тому времени, когда она закончила, Нейтан уже смотрел на нее, как на совершенно незнакомого человека.

— Так, значит, ты не простая сельская девушка, ведущая скромную жизнь за счет небольшого наследства, оставленного тетушкой, за которой ты ухаживала перед смертью. А как же миссис Монсорель? Она действительно твоя овдовевшая подруга, которую ты пустила к себе жить? — Нейтан бросал ей эти слова как обвинения.

Эмитист отрицательно покачала головой.

— Я наняла ее в качестве компаньонки, чтобы по-прежнему жить в этом доме и вести дела, как меня учила тетя. Нейтан, почему ты так на меня смотришь?

— А ты не догадываешься?

Она снова покачала головой. Но, заметив, каким насмешливым сделался его взгляд, почувствовала, как ее внутренности сжимаются в один твердый холодный ком.

— Я думал, что знаю тебя. Что за внешней жесткостью глубоко внутри скрывается та девушка, которая очаровала меня своим простым и прямым взглядом на жизнь. Но ты совсем другая, верно?

— Нет. Просто из-за того, что я богата…

Нейтан встал на ноги, и внезапно его глаза засверкали презрением.

— Дело ведь не только в том, что ты богата. Ты управляешь предприятиями. У тебя есть фабрики, мукомольни, шахты и еще бог знает что. А ты сидишь здесь в этом маленьком сонном городишке, спрятавшись, как… паук, плетущий свою сеть. Ах да, невидимую сеть. Потому что никто не должен знать, что в центре всего предприятия находится женщина. Я никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным, но могу поклясться, что главная твоя цель — одурачить мужчин, не так ли? Тебе доставляет удовольствие делать из всех нас дураков. Что ж, со мной тебе это удалось.

— Нет, это не так. Правда не так. Я же объяснила тебе, почему сначала не хотела, чтобы ты знал.

— Не только сначала. Даже после того, как мы стали любовниками. Даже когда ты отказывалась стать моей женой, ты никогда не называла главной причины. Но ведь ты думала только об этом, верно? Что я охотник за деньгами. Отдельные слова, которые вырывались у тебя, когда я заводил речь о том, чтобы сделать наши отношения постоянными, должны были меня насторожить.

— Да, но…

— Неужели ты думала, что я снова захочу жениться ради денег? После того, что мне пришлось пережить? Ты хоть понимаешь, что значит для мужской гордости клеймо охотника за состоянием?

Нет, она не знала. Но, кажется, начинала понимать.

— Самое последнее, чего я хочу, — это связать себя с женщиной, не видящей ничего дурного в том, чтобы лгать, лишь бы получить желаемое, с женщиной, у которой так мало искренности, что она вынуждена покупать себе друзей и может удержать их, только пообещав вознаграждение.

Что?

— Нейтан, ты не можешь так думать, — с трудом выдавила Эмитист, силясь преодолеть холодные щупальца страха, душившие ее. — Я не лгала тебе… — Его лицо сделалось замкнутым. — Почти…

Пробормотав что-то себе под нос, Нейтан стремительно двинулся к двери.

— Ты с самого начала была права, — холодно сказал он, положив руку на дверную ручку. — Мы не можем вернуться назад. Мы не те, какими были, когда встретились впервые. Я… — Его лицо сморщилось. — Я думал, что снова влюбился в тебя в Париже. Я думал, что, пройдя через боль, которую я причинил тебе, ты превратилась в потрясающую сильную женщину. В женщину, которую я мог бы с гордостью назвать своей женой, которая подарит мне детей. Я думал…

Он закрыл глаза и покачал головой:

— Я должен был догадаться, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. На самом деле это было не так, верно? Все было не так. Я гнался за мечтой. Как какой-нибудь…

Нейтан выпрямился и открыл глаза. Глаза, которые сделались пустыми и мертвыми.

— Простите, что отнял у вас драгоценное время. Я ухожу. И больше вас не побеспокою.

— Нейтан… — Эми пыталась сказать, чтобы он остановился, но ее задушили рыдания. Ноги не хотели ее держать. Услышав, как хлопнула за ним входная дверь, она упала в кресло.

Почему она не сказала «да» при первой же возможности? Если бы она сказала ему «да» в Париже и объяснила все про деньги, Нейтан бы не пришел в такую ярость, как сейчас, верно?

Верно?

Глава 15

Земля ушла у Эмитист из-под ног. Она хотела бежать за Нейтаном и просить его не уходить. Но с таким же успехом она могла бы взлететь на луну.

На минуту ей показалось, что мечты стали реальностью. Но уже в следующий момент она оказалась во власти адского кошмара. Ей казалось, что Нейтан любит ее такой, какая она есть. Но он сказал, что в действительности никогда не знал ее. Что он не может на ней жениться. Что они не те, какими были, когда полюбили друг друга в юности.

Неужели Нейтан прав? Неужели уже поздно?

Эми закрыла глаза и опустила голову.

Неужели им показалось, что в Париже любовь вспыхнула между ними вновь, только потому, что они притворялись не теми, кем были на самом деле?

Нет… нет! Все было по-настоящему. В те длинные недели, которые она провела в одиночестве, Эми многое передумала и поняла, что все было по-настоящему. А Нейтану думать было некогда, вот и все. Она смахнула с глаз слезы. Он сбежал точно так же, как и она, когда впервые услышала его признание в том, почему они расстались десять лет назад.

Эми вскочила на ноги. После того как она в ярости сбежала от него, Нейтан сам пришел к ней. Тогда она побоялась верить в их любовь. Теперь настала ее очередь идти к Нейтану и пытаться образумить его.

Эми уже собралась позвонить горничной и просить ее подать пальто и шляпку, но поняла, что у нее не хватит терпения ждать так долго. Гораздо быстрее взбежать наверх и самой надеть пальто. Спускаясь вниз по лестнице, она нацепила на голову шляпку, а ленты завязала, уже шагая по дорожке через сад. Эми очень спешила догнать Нейтана, чтобы сказать ему, что он не прав, и не увидела миссис Подмор, шедшую по улице, пока едва не столкнулась с ней.

— О, как хорошо, что я вас встретила, — обрадовалась миссис Подмор, отводя в сторону зонтик, чтобы пропустить под него Эмитист. — Я вижу, что вы спешите, но это займет всего минуту…

— Извините меня, но сейчас у меня совсем нет времени на разговоры.

Эмитист попыталась обойти миссис Подмор, но улица была узкой, а дама настойчивой.

— Куда бы вы ни шли, это не может быть настолько срочным, чтобы отказаться от зонта.

— Это действительно срочно, и именно настолько, — возразила Эми. — И я даже не заметила, что пошел снег. — С неба сыпалась лишь мелкая крупа, но ощущение создавалось поистине зимнее.

Она с удивлением взглянула вверх, и внезапно ее осенило. Эми приостановилась, стараясь идти в ногу с грузной миссис Подмор, и посмотрела ей прямо в лицо, пытаясь придать своему лицу доверительное выражение.

— Понимаете, произошло все то, о чем вы не раз меня предупреждали.

— О? — Впервые у миссис Подмор не нашлось что сказать.

— Вы неоднократно предупреждали меня о том, как опасно оставаться без должного присмотра.

— Я? Ну да, конечно, предупреждала. Но…

— Да. Понимаете, пока Финелла занималась устройством своих личных дел, и никто не мог предостеречь меня… — Эми понизила голос, — я совершила нечто поистине скандальное.

Миссис Подмор инстинктивно наклонилась ближе и, сгорая от любопытства, вытаращила глаза, силясь не упустить ни слова из этого признания.

— Я пришла к мистеру Брауну в мастерскую, которая есть у него в Париже, совершенно одна, чтобы он написал мой портрет.

— Нет! — Брови миссис Подмор взлетели вверх и исчезли под шляпкой.

— О да. Каждый раз мы часами оставались в студии наедине. Но что еще хуже, он уговорил меня позировать… обнаженной.

— Обнаженной? — взвизгнула миссис Подмор. На какое-то время шок лишил ее всякой осторожности. Проходивший мимо мальчишка из булочной вздрогнул и уронил поднос с булочками, которые раскатились по всей улице.

— И вы, конечно, понимаете, что за этим последовало.

Глаза миссис Подмор еще сильнее полезли из орбит. Эмитист видела, как лихорадочно работал ее мозг.

— Боюсь, я не могу заставить себя выговорить то, на что вы намекаете.

— Что ж, я могу, — с готовностью согласилась Эмитист. — Между нами вспыхнула самая безумная страсть.

— Что?

Из-за изгороди высунулась голова мальчишки-булочника с горящими от восхищения глазами.

— А теперь он приехал за мной в Англию. Вы не находите, что это очень романтично? — Эми прижала руку к груди. — Я нахожу. — Она театрально вздохнула. — Так что я решила бежать с ним.

— Бежать с мистером Брауном?

Если он согласится. А если нет, у нее уже готов план по переезду в Саутгемптон, так что, когда она исчезнет, им не останется думать ничего другого.

— Да. Мне так понравилось путешествовать, что я не могу дождаться, когда снова двинусь в путь. Мы можем вернуться в Париж, где были так счастливы. А можем поехать посмотреть Италию. И, — поспешила продолжить Эми, пока миссис Подмор не успела обвинить Нейтана в том, что он прилепился к ней из-за денег, — я могу позволить себе свозить его туда.

— Нет! Вы не должны! Только подумайте, что скажут люди…

Именно это Эмитист и делала. Стараниями миссис Подмор и мальчишки-булочника новости облетят весь город в считаные минуты.

— Мне все равно, что скажут люди, — заявила она. — Я не могу жить без него.

Эмитист улыбнулась миссис Подмор, которая то открывала, то закрывала рот, как форель, вытащенная из воды.

— Всего доброго, — сказала Эмитист и поспешила прочь от миссис Подмор, пока та пыталась высвободить свой зонт, зацепившийся за ветки вишни. Мимо мальчишки-булочника, который бросил делать вид, что собирает упавшие булочки. И дальше вверх, через рыночную площадь, которую надеялась больше никогда не увидеть. А потом по улице, которая вела к Мердок-Хаус.


Прошло не так много времени, когда впереди на улице она заметила Нейтана. Он шел очень медленно, опустив голову вниз, и как будто не замечал снега, ложившегося ему на плечи и поля шляпы.

Надежда вспыхнула в Эми с новой силой. Нейтан не казался бы таким печальным, если бы не любил ее и не жалел, что так поспешно с ней расстался.

— Я хочу сказать только одну вещь, — сказала Эми, догнав Нейтана у парадной двери его дома.

Он резко обернулся. На миг она вдруг увидела того беззаботного молодого человека, с которым спорила о правах человека за бутылкой пива в парижском кафе. Но уже в следующую секунду он исчез, и на его месте оказался ожесточенный циничный политик.

— Мне больше нечего сказать вам, мадам, — холодно ответил он.

— Хорошо. Тогда просто послушай. — Эми прошла в дом мимо него и мимо потрясенного дворецкого, открывшего дверь.

— Я много думала… о нас. И о различии в нашем достатке. И знаешь, что я поняла?

— Если ты действительно хочешь со мной поговорить, — недоверчиво произнес Нейтан, — тебе лучше пройти сюда. — Он распахнул дверь в скудно обставленную гостиную и пригласил ее войти.

— Хорошо. Начнем с того, почему я столько лет боялась, что ни один мужчина никогда меня не полюбит.

Нейтан слегка вздрогнул и отошел от нее к окну.

— Вот именно. Ты так сильно обидел меня, что я потеряла способность доверять мужчинам. Впрочем, в этом виноват не только ты. Не последнюю роль сыграло поведение моего отца. А потом, под влиянием тети, моя подозрительность еще усилилась. Она по-настоящему ненавидела мужчин. Именно ненавидела. Тетя говорила, что мне просто повезло, что ты меня бросил, потому что замужество для женщины — настоящая ловушка. Клетка, в которую ее запирает деспотичный самец. Я понимаю, почему она так думала, но мне никогда не хотелось стать такой, как она. Тетя была такой… такой несчастливой! Она заработала огромную кучу денег, но они не принесли ей ничего хорошего. Не сделали ее счастливой. Они не могли восполнить ей все то, от чего она отказалась в своем желании взять верх над мужским полом.

Когда тетя умерла, я чуть не поддалась искушению стать такой же, как она. Отчасти потому, что мне приходилось соперничать с окружающими мужчинами, чтобы удержать то, что она мне оставила. К тому же мне нравилось побеждать. Не стану отрицать, мне это очень нравилось. Но этого было мало. Мне было мало сидеть здесь, как паук — ты прав, называя меня так, — держащий в руках все нити. Я не хотела увянуть здесь, как случилось с моей тетей. Поэтому я решила поехать в Париж. Мне надо было… вырваться из этого состояния. Понять, чего я хочу от жизни. А потом я встретила тебя…

Эми прошла через комнату, остановилась позади Нейтана и неуверенно положила ему руку на плечо.

— Я думала, что ты художник без гроша в кармане. И только эта уверенность дала мне смелость сделать тебя своим любовником. Если бы я знала, что ты вполне обеспечен и ведешь такую жизнь… для самоутверждения, я бы никогда не решилась открыться тебе, как я это сделала. Однажды твое знатное происхождение уже встало между нами. Если бы ты по-прежнему претендовал на особое обхождение, как сын английского графа, это стало бы для меня непреодолимым барьером. Когда же ты сделал мне предложение, я побоялась, что ты снова играешь со мной, как в прошлом.

Нейтан издал какой-то невнятный звук, но не обернулся, Эми заметила, что его щеки вспыхнули. Он мог обвинять ее во лжи, но и сам не был до конца честен с ней.

— Но ведь и ты не стал бы добиваться меня, если бы знал, что я богата, верно?

— Мне кажется, я достаточно ясно дал тебе это понять.

— Но не только мое богатство могло тебя остановить, Нейтан. Ты не знал, что я девственница. Увидев меня с мужчиной, ты сразу же решил, что я его любовница. Если бы ты знал, что я не виновна в тех прегрешениях, которые мне приписывали, ты не стал бы так явно ревновать меня к месье Ле Брюну. Возможно, ты захотел бы написать мой портрет, как воспоминание о той девушке, которую когда-то любил, пока она не разбила тебе сердце и не растоптала все твои мечты. Но не более того.

— Я…

— Нет, Нейтан. Неужели ты не видишь? Если бы каждый из нас не скрывал некоторые стороны своей жизни, мы бы никогда не смогли быть вместе. Нашлось бы слишком много препятствий. Слишком много обид и подозрений с обеих сторон. То, что произошло между нами, могло произойти только так, как оно случилось.

— Но…

— Но все, что могло нас разлучить, перестало иметь значение после того, как мы стали любовниками. И не пытайся отрицать это, Нейтан! Мы стали просто мужчиной и женщиной, между которыми снова вспыхнула любовь, которую они оплакивали, считая утраченной. И это была более глубокая, более сильная любовь, чем то наивное неуверенное чувство, с которого все начиналось. Потому что мы стали вольны вести себя как хотим, освободившись от присмотра старших и ограничений, навязанных происхождением. Ты не можешь все бросить только потому, что я богата. Это… глупо. Я это знаю точно, потому что первая сделала это. Я оттолкнула тебя из тех же подозрений, которые мучают тебя сейчас. За последние недели я поняла, что ошибалась, считая тебя виновником той трагедии, которую я пережила в юности. Ты был такой же жертвой, как я.

— Это было тогда, — прохрипел Нейтан. — Сейчас все по-другому, — поспешил он добавить, так резко повернувшись кругом, что ударил ее по руке.

— Нет, неправда, — твердо возразила Эми. — В Париже мы снова полюбили друг друга, и это никуда не делось. И не может деться. Даже десять лет подозрений не смогли уничтожить нашего чувства. С той минуты, как наши глаза встретились, ни один из нас не знал покоя, пока мы снова не сошлись в самом полном смысле этого слова.

— Но это не помогло, — сказал он. — И не поможет.

— Конечно поможет. Разве в Париже это не помогло? Все зависит от нас. Если я простила тебе то, что ты думал обо мне самое плохое, если я поверила, что ты предлагал мне стать твоей женой не потому, что тайно мечтал заполучить мои деньги, если я перестала бояться потерять свою независимость, то и ты сможешь понять, что я не собираюсь властвовать над тобой. Я знаю, что не была полностью честна с тобой, когда мы встретились в Париже, но ты же видишь, что я совсем не такая, как Лукаста. Я хочу стать твоей женой, потому что люблю тебя. Тебя, Нейтан. Такого, какой ты есть. Я не хочу, чтобы ты стал другим. Я не хочу ни переделывать тебя, ни подталкивать, ни управлять тобой, как марионеткой, которую дергают за ниточки. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.

— А твои деньги? Как быть с ними?

— Это не имеет значения.

— Не имеет?! — Нейтан сделал гневный нетерпеливый жест. — У меня есть гордость, если ты не заметила. Это, черт побери, почти все, что у меня осталось.

— Нет, не все. У тебя есть мое сердце. Оно твое, хочешь ты этого или нет. И все остальное ничто по сравнению с этим. Без твоей любви моя жизнь пуста. Бессмысленна. И никакие деньги не смогут мне помочь.

Эми шагнула к Нейтану и ухватилась за лацканы его сюртука.

— Я совершила ошибку, расставшись с тобой в Париже. Как только я вернулась сюда, я поняла, что без тебя могу только… существовать. Без тебя мне так одиноко. Ты мне нужен как… друг, как родная душа. Нейтан, женись на мне. Сделай так, чтобы моя жизнь снова обрела смысл.

— Я не тот человек, который может придать смысл жизни женщины, — с горечью произнес он. — Мне постоянно твердили об этом. И я это доказал. Мой брак не удался…

— Потому что вы не любили друг друга. Вы сделали неверный выбор. Так сделай верный сейчас. Потому что тебе тоже нужен друг и родная душа. Кто-то, кто сможет сделать так, чтобы твоя жизнь снова обрела смысл.

Нейтан вдохнул, как будто собирался что-то сказать, но так и не сказал. Он покачал головой:

— Бесполезно. Я гнался за мечтой. Париж был…

— Париж был пробой того, что у нас будет, если мы снова поверим в любовь. Когда ты узнал, что я не обманывала тебя, я видела, как боль ушла с твоего лица. И мне становилось лучше, когда я была с тобой. Я избавилась от той злости, которой окружила себя, как щитом. Но это не сделало меня беззащитной. Напротив, я стала свободней. Я стала той, которую ты любил. Настоящей Эмитист, какой не была никогда. Так же, как и ты. Ты стал мужчиной, который страдал, но выздоровел и, наконец, нашел дорогу, по которой может идти с поднятой головой. И деньги здесь ни при чем. Как и репутация. Когда мы были вместе, мы были настоящими, вот что важно. Мы делали друг друга счастливыми.

— Ты права, — задумчиво произнес Нейтан, — в том, что мы делали друг друга счастливыми. Только… это все неправильно. Женщина не должна делать предложения мужчине.

— А может быть, должна. Особенно после того, как она столько раз отказывала ему, что лишила его надежды. Неужели мы должны страдать всю оставшуюся жизнь из-за того, что я побоялась поверить в твои чувства ко мне? Или из-за моих денег?

Руки Нейтана легли к ней на бедра.

— Эми, ты так богата, что можешь выбрать любого мужчину, какого захочешь. Немыслимо, что ты предпочитаешь кинуться в объятия такого бедолаги, как я…

— Мне не нужен никто другой. И никогда не был нужен. Я не могу себе представить, как кто-то другой целует меня, обнимает, снимает с меня одежду…

— Эми… — простонал Нейтан. — Что мне с тобой делать?

— Любить меня. Больше мне ничего не надо.

— Ты права. Я люблю тебя. Люблю тебя такой, как сейчас, но…

Эмитист не дала ему возразить. Она поднялась на цыпочки, обхватила его за шею и стала целовать.

Нейтан со стоном сдался. Он ответил на ее поцелуй, обнимая с такой силой, что вскоре ей стало трудно дышать.

В конце концов Эми чуть не задохнулась, и Нейтану пришлось отпустить ее.

Но когда она взглянула ему в лицо, то под пеленой страсти заметила тлеющие угли сомнения.

— Хорошо, — сказала Эми. — Я вижу, женитьба для тебя слишком трудный шаг. Тогда мне хватит того, чтобы ты просто жил со мной, как с любовницей.

— Нет! Я этого не допущу. Ты уже достаточно пострадала из-за меня. Втянуть тебя в скандал — это последнее, чего я хочу.

— Ну, с этим ты, пожалуй, опоздал, — призналась Эмитист. — По пути сюда я сообщила самой отъявленной сплетнице страны, что собираюсь бежать с тобой. Так что если ты не хочешь безвозвратно погубить мое имя, то должен на мне жениться. Но если, — Эмитист заносчиво вздернула подбородок, — второй раз женитьба на богатой невесте тебе поперек горла, я готова все бросить.

— Что? Нет… я не просил тебя об этом. Это глупо.

— Я бы с радостью все бросила, если бы это помогло мне завоевать тебя, Нейтан. Неужели ты не видишь, что для меня это не важно? Как и твоя репутация.

— Ты действительно готова все бросить ради человека, чье имя замарано?

Эми кивнула.

— Поэтому я только что уничтожила свою репутацию. Теперь мы равны.

Нейтан схватил ее за плечи и встряхнул.

— Эми, сказать какой-то даме из маленького городка, что ты собираешься бежать с нищим художником, — это совсем не тот грандиозный скандал, который я устроил в свете.

— Тогда я выставлю на аукцион свой портрет в обнаженном виде, — воинственно заявила она. — И сделаю это в приходе моего отца.

Нейтан в отчаянии схватился за голову:

— Эми, как ты можешь такое говорить? И все это ради меня? Откуда у тебя такая уверенность, что я стою такой жертвы…

— Я знаю это, потому что твоя жизнь пошла под откос после того, как ты потерял меня. Я знаю это, потому что со мной было то же самое. Потому что я ни разу не чувствовала себя счастливее, чем с тобой в Париже. Несмотря на все сомнения и страх, я должна была взять от тебя все, что могу. Так же и ты. Даже когда ты думал, что я любовница месье Ле Брюна, ты пришел ко мне и просил, чтобы я ушла с тобой. Ты так долго жил без любви, что готов был допивать то, что осталось от другого. Нейтан, мы любим друг друга. Разве важно что-то еще?

— Множество других вещей, — печально сказал он. — Хотя во многом ты права. — Нейтан прижал Эми к груди и зарылся лицом в ее волосы. — Я действительно никогда не переставал любить тебя. Даже когда я считал тебя худшей из женщин, я не мог не желать тебя. Мое тело не давало мне себя обмануть.

Эмитист отодвинулась, чтобы видеть его лицо.

— Так же и я. Каждый раз, когда я читала про тебя в газетах, я говорила себе, что мне повезло избавиться от тебя. Но в тот миг, когда я снова тебя увидела… мне показалось, что в зале нет никого, кроме нас.

— Я сделал много такого, чего теперь искренне стыжусь.

— Я знаю. — Глаза Эмитист наполнились слезами. — А еще я знаю, что, будь ты таким, как о тебе говорили, ты не стал бы стыдиться. Тебе было бы все равно.

— Эми, — шепнул Нейтан, прежде чем опустить голову и поцеловать ее.

Эми прильнула к нему.

— Мне говорили, что я слишком молод и сам не знаю, чего хочу, — сказал он, взяв в ладони ее лицо и пристально вглядываясь в него. — Что я слишком наивен, чтобы понимать, что мне нужно. Меня заставили пойти по пути, который привел меня к самым большим несчастьям.

— Я знаю. Меня тоже пытались убедить, что я слишком глупа, чтобы отличить желаемое от действительного. Но, несмотря на нашу молодость, мы знали, что нашли дорогу к счастью. И теперь мы нашли ее снова.

— Тогда, — Нейтан сглотнул, — я готов пойти по ней.

— О да, Нейтан, совершенно уверена. И обещаю тебе, что на этот раз женитьба не станет для тебя тюремным приговором.

— Но ведь не только я один мог усмотреть в нем ловушку, верно? Ты так привыкла распоряжаться своей жизнью и жизнями сотен других людей, которые работают на твоих фабриках, что тебе будет трудно отказаться от этого. Особенно учитывая, что я, честно говоря, совсем не хочу этим заниматься.

— Отказаться? Мне казалось, ты говорил, что не хочешь, чтобы я все бросила?

— Конечно нет. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Отлично. Тогда почему бы нам не сделать то, чего никто не ожидает? Почему бы не заключить договор?

Нейтан нахмурил брови, но уже в следующее мгновение его лицо просияло.

— Мы можем сделать нашу жизнь такой, как нам хочется. И не позволим обществу заставить нас стать не теми, кто мы есть. — Он сделал глубокий вдох. — Если ты хочешь и дальше управлять своей империей, я не стану мешать тебе. Я не хочу подрезать тебе крылья.

Эми улыбнулась ему в ответ:

— А я не стану мешать тебе заниматься живописью. Или… или чем-то еще, чем тебе захочется.

— Я не должен был уходить от тебя. Но я… так разозлился, когда узнал, насколько ты богата. И как много всего скрывала. Мне показалось…

— Я знаю. Ты вспомнил о своей первой женитьбе. О том, что до свадьбы не знал Лукасту по-настоящему.

— Ты совсем не такая, — с жаром воскликнул Нейтан. — Прости, что я мог так думать.

— Прощаю. Я тоже говорила вещи, о которых потом жалела, верно? Но ты не прислушивался к словам, ты пытался понять, какие чувства стоят за ними. А потом ты пришел ко мне.

— Как ты ко мне сейчас.

— Знаешь, а мне жаль Лукасту, — вдруг сказала Эми, сдвинув брови. — Не только потому, что она не оценила того, что имела, но потому, что все ее амбиции не воплотились в жизнь. Если ей хотелось иметь голос в парламенте, то почему она не могла получить его?

— Эми, это… какие-то революционные речи.

На лице Эми появилась озорная улыбка.

— Женщин не допускают к власти даже во Франции, да?

— Формально нет, но за кулисами…

— Мне все равно, что происходит за кулисами во Франции. Гораздо больше меня волнует то, что сейчас произойдет за закрытыми дверями в Стентон-Бассете.

Говоря это, Эми вытащила булавку из его галстука и начала решительно, хотя и несколько неумело, развязывать сложный узел. Увидев, что у нее ничего не получается, Нейтан убрал ее руки и сам развязал его.

— И пусть никто не говорит, что я разочаровал даму, — с улыбкой произнес он.

Подведя Эмитист к камину, Нейтан опустил ее на ковер и начал расстегивать ее платье, демонстрируя гораздо больше умения, чем она с его галстуком.

— Конечно нет. Ты не можешь.

Он уткнулся лицом в ее шею, дыша так, словно хотел вобрать ее в себя.

— Я сделаю все, чтобы этого не случилось, моя умница. Моя единственная любовь.

И Нейтан не разочаровал ее. Прямо здесь, на ковре перед камином.


Дочь сельского викария Эмитист Делби по меркам своего времени — настоящая бизнес-леди, но, приехав в Париж, в силу общественных предрассудков вынуждена скрывать это. Случайная встреча в ресторане с бедным художником, оказавшимся ее давним знакомым, сыном влиятельного английского графа, в которого она не без взаимности была влюблена десять лет назад, искушает ее взять реванш.

Но теперь речь идет не о любви, жизнь слишком сильно изменила обоих героев, превратив их в циников, подозревающих во всем ложь и корысть…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15