Гавр – сладость мести (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Ка Liр Платформа Беговая Книга II. Гавр — сладость мести

ГЛАВА 1

Москва, 1998 года.

Любовь, в которую он не верил или не знал, что такая бывает, разъедала его изнутри и терзала так, что он уже и не знал, что с этим делать. Назар, как и все в такой ситуации, решил, что время лечит. Но только вот странно, оно не лечило, а чувства, которые он в себе и не подозревал обнаружить, захватывали его с новой силой, и он захлебывался в них и, как утопающий, хватался за соломинку.

Приняв в своей жизни решение, что его неправильная любовь не должна сломать жизнь того, кого он любит, он боролся с собой, с тем, что не хотело умирать у него внутри. Когда по прошествии столького времени, а изводил он себя этой неправильной любовью уже четыре с лишним года, он понял, что вот это самое время ни хрена не лечит, он решил прибегнуть ко второму народному методу: "Клин клином вышибают". Поставив такую цель, Назар двинулся к ее исполнению. Понимая, что проститутки, с которыми он все это время спал, следуя потребностям своей физиологии, не вылечат его душу, он стал искать себе ту единственную, с которой он захочет построить семью и иметь от нее детей. Такую девушку он вскоре нашел. Катя была из хорошей семьи. Ее отец преподавал в МГУ, а мама работала воспитательницей в детском саду. Сама Катя училась в МГУ на юридическом отделении, но при этом хотела после университета работать, так же как ее мама — воспитательницей. Катя была скромной и интеллигентной девушкой со светлыми голубыми глазами и светло-русыми волосами. Она одевалась неброско и не соответствовала образу современных девушек и, тем более таких, с которыми спал Назар. С Катей было все романтично и по-правильному. Месяц у них длился цветочно-конфетный период, потом произошло официальное знакомство с родителями. Затем в его жизнь вошли совместные ужины, семейные праздники и даже поездка на их дачу. К постели они пришли лишь на четвертый месяц знакомства, что для Назара было на грани фантастики, но он решил, что все должно быть по-другому, как положено у нормальных людей. И вот так все правильно у них и было. Правда, через полгода Назар стал лезть на стену от этой правильной жизни. Он опять пытался разобраться в себе — что не так? Катя была умной, начитанной девушкой, не занудой. С ней он мог и о любимых книгах поговорить, и фильмы, совместно просмотренные, обсудить, да и вообще, она могла поддержать любую беседу и на любые темы. Только вот странно, ему было с ней неинтересно говорить ни о чем и неинтересно ее слушать — он это ощущал в себе. Но вот только почему? Возможно, ему было вообще неинтересно ее мнение, ее мысли, ее мечты, ее планы…

Назар честно держался, пытаясь найти хоть какие-то плюсы в таких правильных отношениях. Плюсы были — это постель. Ему было хорошо с ней. Именно о такой девушке он мечтал: в меру скромная и, в то же время, ответная на его ласки. Сдержанная, но горячая, неопытная, но готовая верить ему и выполнять то, что он просит. Все было хорошо, только вот на душе было противно так, что, продержавшись полгода, он больше не мог притворяться. Да, именно так он и хотел все это назвать. Он притворялся перед ее родителями, став таким, каким должен быть. Притворялся перед ней, играя роль человека, готового создать семью. И самое страшное, он притворялся перед собой, а вот этого он и не хотел.

Когда они расстались, и он, вспоминая ее слезы и боль в глазах, долго сидел в машине и думал о произошедшем, в его сознание пришло понимание, почему все, что происходило — было не так. Он еще раз вспомнил Катю, а потом Алешу — те же светлые глаза, темные ресницы и брови, и светло-русые волосы, и ростом похожи, да и Катя щуплая, худенькая, похожая фигуркой на Лешу. Назар горько усмехнулся — он просто нашел для себя замену того, с кем хотел быть. Да вот только душу не обманешь, подделка никогда не станет оригиналом. Ему было горько от осознания этого, ему было жалко Катю, которая искренне влюбилась в него и теперь страдает. Одно он знал точно: пусть лучше так, чем обречь ее и себя на пожизненные страдания.

Вот так он и продолжал жить с этой неправильной любовью, скрывая ее от всех и сходя с ума от желания избавиться от нее навсегда. В какой-то миг отчаянья он был уже готов даже пойти к народным целителям, благо их сейчас развелось как мух. По телевизору регулярно вещал Кашпировский, говоря, что заряжает воду, если ее поставить рядом с экраном телевизора. Назар решил попробовать и поставил рядом с телевизором водку. Выпив потом эту бутылку водки, он сделал вывод, что все это полнейший развод. Еще он слышал о Ванге и Джуне, и о том, что они помогают даже в безвыходных случаях. Он был уже готов броситься к ним, чтобы за любые деньги избавили его от этой любви, но, увидев себя в зеркале с крестом на шее, решил, что нельзя, веря в Бога, предавать его и идти просить помощи у других.

Назар даже думал пойти в церковь на исповедь и покаяться в своем грехе, да вот только разве мог он о таком сказать, да еще и священнику?

Так и стал он жить дальше, зная, что должен сам с этим справиться — он сильный, он сможет. Ведь недаром в том молитвеннике было написано, что если дано что-то человеку свыше, то все по силам его. Значит там, наверху, точно знают, что ему по силам побороть в себе эту любовь…

* * *

За время борьбы с собой Назар похудел и осунулся, но его братва думала, что это из-за проблем, которые у них были. И действительно, в последнее время дела шли плохо. РУБОП вышел на их банду, и теперь они уже не нападали и даже не оборонялись, а пытались выжить.

Бурно отметив девяносто восьмой год, вся его бригада сразу погрузилась в реалии суровой действительности. Да и вообще встреча этого Нового года для Назара прошла странно, но в душе у него были плохие предчувствия, и постепенно они стали сбываться.

Уже зимой он узнал, что в Россию вернулся Гавр — Гавриил Владимирович Сарычев, сын покойного Сарычева, и пока Назар был занят "прятками" от рубоповцев, Гавр вернул себе свой банк и свой клуб. Причем сделал это настолько чисто и красиво, что Назару оставалось только утереться. Теперь "Grаnd lа bаnquе еurорееnnе" и "Оr lе раrаdis" стали принадлежать Гавру. Но самое плохое было в том, что это все сын Сарычева спланировал заранее, находясь в Англии. Оттуда он копал под Назара, а Назар и не подозревал об этом. Теперь он жалел, что не убил сына Сарычева, но сейчас было уже поздно. Они практически без боя отдали ему и клуб, и банк. Назару и его банде сейчас было не до этого.

Уже через месяц Назар понимал, что Гавр не остановится на достигнутом, видно в Россию он вернулся с одной целью: отомстить за родителей. Позже под Назара стали копать менты, получив от Гавра все данные о незаконном захвате им "Grаnd lа bаnquе еurорееnnе" и "Оr lе раrаdis" и убийстве Сарычева Владимира Леонидовича.

Теперь, собираясь на съемной квартире в Кунцево, они обсуждали эти события и планировали, как бы не попасться в руки служителей закона и сохранить нажитое добро. За это время Назар уже успел приобрести себе квартиру в центре Москвы и особняк на Рублевке, правда он не жил там. Ему было некогда, да и один оставаться он не хотел, поэтому так и ночевал у Ефима.

После очередного сходняка в Кунцево они возвращались к Ефиму в квартиру. Машину вел Ефим, а Назар устало смотрел в окно, понимая, что надвигается неизбежное.

— Ты что-то совсем плохо выглядишь, похудел вон как, — Ефим бросил на него тревожный взгляд.

— Не знаю, что с этим делать…

— А ты продай коня, легче станет.

Назар напрягся. Ефим — не тот человек, чтобы, не обдумав, бросать слова. Он лишнего не скажет, а если говорит, то знает, что может за слово ответить.

— Ты думаешь, что прибыль за коня решит наши проблемы? — Назар мягко прощупывал почву, пытаясь понять, что хотел сказать Ефим.

— Наши не решит… а тебе легче будет. Знаешь, как говорят: "С глаз долой — из сердца вон". А то, как на работу туда каждый месяц ездишь.

— Я деньги за коня привожу…

— Не будет коня — не нужно будет туда и ездить…

— Ефим… если ты что-то хочешь сказать, то говори, — Назар напрягся, сжав кулаки, но при этом сохраняя непроницаемое лицо.

— Нам лишние проблемы не нужны. За тебя сейчас пацаны умереть готовы, верят в тебя. Ты веру их не предай…

— Ты на что намекаешь? Уверен, что готов за слова ответить?

— Я ничего такого не сказал, за что надо ответить. Я лишь, как друг, предупредить хотел… Не горячись. Тебе решать и выбирать, — Ефим опять бросил на Назара быстрый взгляд.

— А я давно решил и выбрал.

— Раз решил, значит закрыли эту тему.

Больше они об этом не говорили. Ефим молча вел машину, Назар смотрел на дорогу через боковое окно. То, что Ефим — не дурак он знал, и что тот догадывается о его странном влечении к Леше, Назар тоже понимал. Хотя понимал и другое: не сможет Ефим ему предъяву кинуть. За такую предъяву ответ держать придется перед братвой, а доказательств нет. Значит Ефим действительно по-дружески предупредить хотел. Да он и сам понимал, что достаточно только намека на то, что Назар может парня хотеть, и все, конец ему. Братва за такое и его четвертует, и этого Лешку не пощадит.

Но он аккуратен. Не к чему придраться, конь у него там, и все это знают, Алешка на него работает — и это прикрытие для всех. Осторожней должен он быть, раз Ефим заметил это, может еще кто что заподозрит.

Назар опять задумался о том, как изжить из себя эту любовь, которой не должно было быть в его жизни.

Опять копаясь в себе и делая этим еще больнее, Назар искал понимание того, что с ним происходит. Неужели он так хочет физической близости с этим мальчиком? Да, хочет, да, до потемнения в глазах, до дрожи в руках, до помутнения разума. Да вот только желание обладать им и желание близости не являлось главным в том, что он чувствовал к парню. Он просто хотел быть с ним, зная, что Алеша его. Да, физическая близость была ему важна, но как слияние воедино с тем, кто стал для него так желанен и так дорог. Назар чувствовал к этому Леше намного больше, чем просто сексуальное влечение. Ему хотелось видеть того рядом с собой, ему были интересны Лешкины мысли, планы, желания и стремления, и Назар хотел идти с ним по жизни рядом, чтобы оберегать его и помогать реализовывать свои мечты, которые теперь и самому Назару стали близки и понятны. Назар вдруг понял, что полюбил он этого Алешу не потому, что тот — мальчик, нет. Он полюбил его просто потому, что есть такой Леша, и не важен его пол, а важна его суть, его душа. Ее Назар полюбил в парне, и его собственная душа наполнилась этой любовью, ища встречи с душой любимого. Любить всей душой… Да, вот только людям это не объяснить, и мир, который его окружает, не поймет этой любви, растопчет ее, разрушит, убьет, как чуждое, ненужное, неправильное.

А что тогда правильно? Создать семью с женщиной, к которой ты ничего не чувствуешь и растить детей в семье, где нет этой любви. Неужели это правильно?

Назар не знал ответов. Он запутался в себе и в том, что с ним происходит.

* * *

На эти майские праздники родители Ани уехали на два дня в дом отдыха. Они хотели и Аню взять с собой, но она, сославшись на завал в учебе, осталась дома. Конечно, причина была не в учебе, это был тот редкий момент, когда она могла пригласить к себе Алешу. Леша тоже ценил такие моменты. Они были нечасты за все время их знакомства, и когда он узнал, что в квартире они будут вдвоем, и у них есть два дня, взял отгул и, дав указания своему коноводу по лошадям, помчался к Ане.

Конечно, сначала они занимались любовью. Да, именно любовью. То, что было между ними, походило на наивные игры подростков во взрослых, так как ни Алеша, ни Аня особо много об этом процессе не знали. Так что, обладая минимальными знаниями и действуя по зову природы, они любили друг друга нежно и целомудренно, прячась под одеялом и не позволяя себе никаких лишних вещей, считая, что это не может быть между любящими друг друга людьми.

Алеше нравилось ласкать Аню и ощущать на себе ее несмелые ласки. Вот только, чувствуя ее руки на своем теле, он почему-то всегда вспоминал о других руках, и от этих воспоминаний его накрывало такой волной возбуждения, что он еле сдерживался, чтобы не кончить так быстро. Сначала он гнал от себя эти воспоминания, боролся с ними, а потом не стал. Ему нравилось то, что он чувствует в себе, вспоминая о "его" руках и губах.

После шквала оргазма, охватывающего его от таких воспоминаний, он раскаивался и корил себя за это, но не мог ничего с собой поделать и все воспоминания каждый раз повторялись.

Вот и сегодня, испытав взлет и падение в бездну и видя перед глазами "его" лицо, он, придя в себя, встал и проскользнул в душ. А чтобы загладить чувство вины, после душа пошел на кухню ставить кастрюлю с водой. Они решили опять сварить в ней банку сгущенки. Это стало их фирменным блюдом. Лешка не был большим сладкоежкой, но вареную сгущенку очень любил есть прямо из банки, смакую ее тягучий вкус и любуясь шоколадным цветом. Оказалась, его Аня такая же любительница этого лакомства. Так что в краткие моменты, когда была возможность, они варили банку сгущенки, зная основное правило: не забыть о ней, иначе сладкий взрыв в кухне гарантирован.

Пока сгущенка варилась Алешка вернулся в комнату, где Аня уже включила видеомагнитофон. У нее в доме было это чудо элитной техники и кассеты к нему с разными фильмами. Теперь не нужно было ходить в кинотеатр, куда интересней смотреть кино дома, сидя на диване и поглощая чипсы.

На сегодня они отобрали для просмотра два фильма. Аня хотела комедию и они решили посмотреть "Полицейскую академию", так как слышали, что там очень смешно. Лешка хотел что-нибудь мужественное и крутое и тогда Аня показала кассету с Ван Даммом. Парень уже смотрел несколько фильмов с этим актером и просто фанател от того, как круто тот расправляется со всеми, махая ногами и руками.

Так прошли для Алешки эти майские праздники, и он был счастлив жить такой жизнью, практически счастлив…

Но он знал, что обманывает себя. Он чувствовал, что все это не совсем то, чего он хочет. Тогда чего он хочет? Он так и не мог понять.

А после майских вечером в ЦСКА приехал Назар и сказал, что хотел по их старой традиции отметить уже давно прошедший Алешин День рождения посиделками в ресторане. Лешка мигом собрался и пулей выбежал на улицу, где у своего джипа ждал его Назар.

Назар вел машину и слушал Алешу, видно тот соскучился по нему и теперь так живо рассказывал все, что произошло за это время. Он говорил о соревнованиях, тренировках, о строгом и требовательном тренере, о поведении Вальхензея и о характере Зацепа. Назар слушал все это, казалось такое чуждое его жизни, но почему-то очень важное для него. Ему была важна Лешина жизнь, то, чем он живет, что чувствует, о чем думает.

Сидя в ресторане, Алеша продолжал рассказывать, а Назар слушал и только по привычке окидывал зал ресторана быстрым взглядом. Он не хотел, чтобы его застали вместе с Алешей. Он поэтому и поехал сюда без охраны, причем еле отделался от своих, выдумав массу предлогов, чтобы от него отстали, так как в последнее время при сложившихся обстоятельствах братва не отпускала его одного. Даже пока они ехали с Алешей в машине, он бросал тревожные взгляды, опасаясь, чтобы его люди не сели ему на "хвост", но вроде все обошлось. И ресторан он выбрал специально в другой части города, такой, где его люди обычно не бывают. Хотя вот странно, ведь он столько раз ходил в ресторан с Ефимом, и это не считалось чем-то неправильным, а здесь, сидя напротив Алешки, он знал, что братки не должны застать их тут. Вроде ничего между ними и нет, а вот этот подтекст происходящего не давал ему уверенности в правильности своих действий. И, несмотря на все это, он хотел сегодня увидеть Алешу, быть с ним, слушать его и смотреть на него. Назар смотрел на парня, отмечая, что за это время тот не особо изменился, возможно, немного в плечах раздался, но такой же худой, хотя чему удивляться: носится с этими конями, как заведенный, и поесть, наверное, забывает… Назар нахмурился: ему хотелось бы больше влиять на жизнь Леши, больше о нем заботиться.

Он опять перевел взгляд на лицо парня. Да, все-таки мальчишка повзрослел, приобрел уверенность в себе, черты лица стали более угловатые, детская округлость сошла.

На глаза Леши сейчас постоянно спадали волосы, которые он больше не стриг после возвращения из армии.

Назар вспомнил о своей просьбе не стричь волосы и сейчас, видя Алешу, понимал, что тот ее исполнил. Он был рад этому: на удивление, Леше шли более длинные волосы, они не придавали ему женственности, нет. Они добавляли его образу больше шарма, загадочности. И потом, его волосы были не просто светло-русыми, а с золотым мерцанием и это так нравилось Назару. А еще он помнил, какие они мягкие на ощупь, вот только сейчас он не мог уже позволить себе к ним прикоснуться.

Лешка говорил и говорил, плавно с лошадей, наверное, и сам не осознавая этого, перешел к рассказу об Анне и их планах на жизнь.

Назар лишь сильнее сжал вилку, зная, что на его лице никогда не отразится то, что он чувствует у себя внутри. А в нем бушевала ревность, болезненная ревность от того, что парень не с ним, а с ней.

Он отпил вина, запивая горечь внутри, и продолжал слушать Алешку. Не должен он ревновать, не имеет на это права. Наоборот, он должен радоваться за парня, что тот нормальный, и нет в нем этих нездоровых отклонений, которые есть у Назара. Он должен радоваться, что после окончания Аней университета Алеша возьмет ее в жены, и будет у него в жизни все по-правильному — семья, потом детишки. Так и будет жить Алешка, как должен жить, и забудет его, закрутившись в водовороте новой жизни… Назару стало еще горше от этих мыслей.

Алеша поймал этот взгляд, где промелькнула боль и еще что-то, чего он так и не мог понять.

— У тебя что-то произошло? — Леше стало стыдно, что за все это время он даже не поинтересовался у Назара его делами, а только сам все говорит и говорит.

— Нет. Все хорошо, ты рассказывай, Алеша, мы давно не виделись, я соскучился по тебе… — как-то само собой вырвалось у Назара.

— И я по тебе скучал… очень, — произнеся это, Лешка смутился, хотя и не понимал почему. Ведь это же нормально — скучать по другу.

Назар слышал искренность в его словах. Парень скучал по нему… его Алешка скучал… и было это произнесено так честно, так искреннее… Только этот мальчик вот так бесхитростно все может говорить.

— Давай выпьем за твой День рождения, — Назар прервал эту неловкую паузу, когда они оба не знали, что сказать друг другу. — Тебе ведь двадцать один исполнился. Так за это и выпьем. За тебя, Алеша, чтобы в твоей жизни все мечты сбылись и все желания исполнились.

Лешка покраснел и смущенно поднес свой бокал с вином к бокалу Назара, отпил немного и перевел на него взгляд.

— А тебе сколько лет?

— В этом году тридцать исполнилось.

Леша сидел, задумчиво вертя бокал с недопитым вином в руке.

— Почему ты столько для меня делаешь? Зачем тебе это? — он, не отрываясь, смотрел в глаза Назару.

— Сейчас модно спонсором быть. Куда мне еще деньги девать. Вот так хоть спорт российский поддерживаю. Ты готовься, Алеша, тренируйся, я тебя на Олимпиаду за границу отправлю, если, конечно, сам захочешь поехать.

— Ты же знаешь, что это моя мечта, я очень хочу на Олимпиаду поехать… Назар, я не понимаю тебя…

Назар не хотел этого разговора, он боялся себя, боялся, что не сдержится и скажет то, что разрушит все между ними. Хорошо в этот момент на сцену вышли музыканты и зазвучала песня, от которой Назару стало еще больнее.

Душа болит, а сердце плачет

А путь земной еще пылит

А тот, кто любит, слез не прячет

Ведь не напрасно душа болит. *

Леша так и не услышал ответа Назара на свой вопрос. Он молча слушал песню, от которой в душе становилось тревожно и болезненно. Хотя он опять не понимал, почему такое с ним происходит, ведь у него все хорошо в жизни. Все хорошо… только вот действительно хорошо сейчас вот здесь, рядом с Назаром…

Слова песни всколыхнули в душе щемящее чувство и предчувствие тревоги от осознания того, что это хорошее закончится. Назар довезет его до дома и опять пропадет из его жизни на месяц, а может и больше… и вот этого Алешка и не хочет. Он хочет быть рядом с Назаром, он хочет быть с ним…

— Поехали, тебе домой пора, — Леша очнулся от своих мыслей. Видя, что Назар уже встал из-за стола, расплатившись с официантом.

Домой они ехали молча. Назар, видно, погрузился в свои мысли и безотрывно смотрел на дорогу, а Алешка мучился вопросом, можно ли сказать Назару, что ему хорошо с ним и что он не хочет, чтобы Назар опять пропал из его жизни, и вообще он хочет… Что он хочет? И что он хочет сказать Назару? Разве можно все это говорить парню?

Леша знал ответ — нет. Он не может это ему сказать, иначе он потеряет Назара навсегда. Тот просто отвернется от него, и будет презирать его за такие слова. Значит, он будет молчать. Зато Назар пусть, хоть и редко, но будет приезжать навещать коня и его, и вот такими краткими минутами счастья будет он довольствоваться в своей жизни.

Формально и как-то скомкано попрощавшись, Алеша уже хотел выйти из машины, но Назар не отпускал его руку.

Леша медленно обернулся и встретился с его глазами, и опять он видел в них то, чего не мог понять…

— Береги себя… Хорошо? — Назар разжал его ладонь, — Иди.

Алеша вышел из машины, чувствуя, как ослабли ноги от этого прикосновения, а сердце в груди бьется так, что его стук отдается в ушах. Парень долго стоял в подъезде, прислонясь спиной к холодной стене и дожидаясь, когда все в нем успокоится, и он сможет войти в квартиру, не пугая бабушку своим странным видом.

"Назар, я не понимаю тебя… не понимаю…"

* * *

В ночь на двадцать первое июня в Москве прошел ураган. Такого в своей жизни Алешка еще не видел. Он был уже дома, когда это началось. Гроза, дождь и такой ветер, что казалось сейчас в их квартире выбьет все окна. На утро, выйдя из подъезда, он увидел масштаб разрушения: поваленные деревья, рекламные щиты, принесенный ветром мусор. Потом писали, что даже кого-то убило деревом, и несколько человек получили серьезные травмы.

Алеша, проезжая на троллейбусе до улицы Дыбенко, где находился ЦСКА, смотрел на разгул стихии и ему впервые было страшно от нехорошего предчувствия на душе. Казалось, этот ураган был предвестником плохого, того, что должно впоследствии произойти.

Так и случилось. Назар больше не приезжал после их последней встречи в ресторане в мае. Наступил август. Хорошо, что у Алеши были в запасе скопленные им деньги, и он мог оплачивать двух коней, но сейчас его волновали не деньги за коня Назара, которые тот ему всегда привозил. Алешу волновал вопрос: где Назар.

Окончательно изведя себя этим вопросом, он решил съездить на ипподром к Петровичу. Тот мог что-то знать, ведь братки так и ездили к нему пить.

Петровича он застал на конюшне. Тот обрадовался Алешке, по-отечески обнял его, прижал к себе, повел в свою комнату. Там они пили чай, и Петрович расспрашивал Алешу о его успех в спорте, о конях и тренировках. Лешка подробно рассказывал обо всем, искренне радуясь, что его тренер так интересуется его жизнью.

— А что с Назаром? Он перестал к своему коню приезжать. Я уже волноваться начал, — наконец спросил Алеша.

— А ты не знал? — видя наивные голубые глаза, смотрящие на него, Петрович все понял, — об этом даже в газете писали и по телевизору показывали… Но тебе, я понимаю, некогда телевизор смотреть. В конце июня их банду взяли. Там стрельба была, много ребят положили… Серого помнишь? Убили его, и Федю, и Костю, и еще многих… Назара, вроде, ранило в ногу, а Ефим и еще несколько пацанов успели уйти.

— А где Назар?

— Как где. В Лифортовском СИЗО. Следствие по нему ведется… там на него много всего вешают. Вот уж не знаю, что доказать смогут, но то, что посадят, так это точно. Другой вопрос — насколько…

Алешка чувствовал, что воздух перестал поступать в легкие. Его просто не стало в этой комнате.

— Я поеду… мне коней еще работать.

Быстро попрощавшись с Петровичем, он вышел на улицу в надежде, что на свежем воздухе сможет вздохнуть, но внутри так все сжалось, что он, как рыба, выкинутая на берег, делал ртом лишь рваные вдохи.

Вот так он, пребывая в этом вакууме, и добрел до платформы Беговая, где опустился на лавку и стал смотреть, как приходит электричка, из нее выходят люди, а в вагон садятся те, кто стоял на перроне, и электричка уезжает… Сколько вот таких электричек он пропустил, Алеша не знал. У него не было сил встать и двигаться. В ЦСКА он не поехал. Доехав домой, доплелся до кровати и там, упав на нее, смотрел в потолок, вспоминая Назара и их последнюю встречу.

* * *

Август принес с собой в жизнь Алеши не только это событие. Семнадцатого августа, он впервые в своей жизни узнал слово "дефолт". Не понимая смысла этого слова и его последствий, он просто работал лошадей, так как он это делал изо дня в день всегда, а вокруг него все говорили о происходящем, постоянно произнося это слово и переживая о деньгах. Алеша не понимал, о чем все говорят и как вообще можно переживать о деньгах, когда Назар в тюрьме? Леше казалось, что все вокруг него сошли с ума, что мир сошел сума. А ему было наплевать на все, на весь мир, когда он в один миг почувствовал, что потерял того, кто оказался его миром. Но теперь его нет, и что делать и как жить дальше Алеша не знал.

Придя домой он опять застал у подъезда скорую, а в квартире врачей. Оказалось, что бабушка настолько перенервничала из-за этого дефолта и того, что ее сбережения обесценились, что у нее случился гипертонический кризис с подозрением на инфаркт. Хорошо, что она успела позвонить соседке, а та вызвала скорую.

Леша ехал в скорой рядом с бабушкой, держал ее руку в своей, и пытался ее успокоить, говоря, что все будет нормально и они переживут этот дефолт. Из больницы он вернулся домой опять в пустую квартиру, где столкнулся с пустотой и одиночеством. На ближайшие две недели бабушку оставят в больнице, а дальше врачи решат, что делать. Вообще врачи сказали, что в этот день они только и успевали принимать больных с инфарктами и инсультами, а некоторых не успевали довозить до больницы и все это из-за дефолта.

Лешка думал, что его это не коснется. Но он глубоко ошибся. Все его частники, которые ему платили за тренировки и за работу лошадей, в один день отказались от его услуг, объяснив это тем самым дефолтом. Савва Игнатьевич тоже приехал и забрал двух своих коней, при этом отдав Алеше за их работу лишь часть денег, сказав, что остальное отдаст потом. На Алешин вопрос: привезет ли он еще коней, тот лишь посмотрел на него, как на больного и, махнув рукой, молча ушел.

И в этот момент Алеша понял, что такое дефолт. В больнице лежала бабушка, за уход которой нужно было платить нянечке и плюс — покупать бабушке лекарства. Но самое основное по затратам — это два коня: его Зацеп и Вальхензее Назара. Этот месяц постоя коней в ЦСКА был проплачен, а вот за сентябрь нужно было платить, но не только две аренды за денник. Коням нужен был коваль, причем, в связи травмами ног и одного и второго, они ковались на специальные подковы, и это было недешевое удовольствие, также у коней были плановые прививки, которые нужно было оплачивать и, конечно, специальные подкормки и поддерживающие их здоровье и спортивную форму витамины. Когда Алеша дома пересчитал скопленные сбережения, он понял, что такое дефолт. Его деньги обесценились настолько, что этого надолго ему не хватит.

Нужно было срочно искать источник дохода. Или что-то решать с лошадьми. Да вот только что? В условиях охватившего всех кризиса продать дорого коней было нереально, их вообще было нереально продать. Хотя Алеша не смог бы их продать, просто не смог. Тем более, что Вальхензее — не его, хотя у него и есть доверенность на право распоряжаться им, но он не может продать коня Назара, а Зацепа тем более не может продать. Да и не купят их сейчас. Их только на мясо и купят. Так что на нем были два коня и больная бабушка.

Так ничего не решив, Алеша продолжал ездить тренировать лошадей в ЦСКА и потом навещать бабушку в больнице. Но кроме денег все его мысли были заняты Назаром. Алеша думал о нем, хотел знать, что с ним, хотел увидеть его. Оставаться в этой неизвестности Алеша больше не мог. Тогда он решил попробовать найти Ефима. Ведь Петрович сказал, что того не поймали, а где живет Ефим Леша помнил. Приняв такое решение, парень поехал к нему.

В Ясенево Леша добрался небыстро, долго плутал по району, по памяти вспоминая, где этот дом. За это время район расстроился, и парень смутно узнавал местность. В квартиру звонил долго, наконец дверь открылась. На пороге стоял сонный мужик и тер глаза.

— Здравствуйте… Я к Ефиму приехал, — неуверенно проговорил Алеша.

— Задолбали этим Ефимом. То менты хотят его увидеть, то еще хрен знает кто. Нету тут Ефима.

— А где он?

Алеша видел, как дверь перед его носом закрывается.

— Не знаю. Я купил эту квартиру у агентства и не знаю я никаких Ефимов.

Дверь хлопнула и наступила тишина. Леша понимал, что больше идей у него нет, где искать Ефима. Остальных братков из бригады Назара он не знал.

Последняя слабая надежда оставалась на Петровича. Алешка поехал к нему. Может он хоть что-то знает.

Петрович, выслушав Алешку, долго молчал.

— Может тебе сюда ко мне коней переставить?

— Это коневоз придется нанимать. На него деньги нужны… Я пока подожду. Может люди немного от дефолта отойдут и опять захотят и сами заниматься, и чтобы я их коней тренировал…

— Долго ждать придется. А вот с Назаром… говорят, суд только к концу года будет, а может и позже. Там на него много скопилось… Лет пятнадцать ему светит… У тебя же есть доверенность на его коня? Продай Вальхензея, за любые деньги продай. Назару он уже не нужен.

— Нет, нужен. Я не буду продавать его коня. Я ждать его буду… мы ждать будем…

— Конь сдохнет от старости пока Назара дождется.

Алеша все это понимал. Сейчас Вальхензею девять, а лошади, в среднем, до двадцати лет живут, а иногда и меньше… Да разве это важно? Не продаст он коня.

От Петровича Алеша опять шел как в тумане. Дойдя до железнодорожной платформы Беговая, он сел на лавку и опять стал смотреть, как подходят электрички, открываются двери, из них выходят люди, а те, кто на перроне, заходят вовнутрь и потом уезжают.

Лешка думал, глядя на входящих в вагоны электрички людей, о том, что вот сейчас они здесь, в этом месте и в это время, а потом за ними закроются двери, и он их больше не увидит, как и они его. Такое странное сравнение этого железнодорожного перрона со своей жизнью возникло в его голове. Он раньше никогда так серьезно не задумывался ни о чем в своей жизни, да и вообще раньше его жизнь была проста и по-детски наивна. Но теперь он повзрослел и все изменилось. Он никогда не думал, что можно вот так в один миг потерять то, что тебе дорого. Хотя, разве он знал, что Назар так дорог ему? Всю боль от потери друга он ощутил только сейчас, осознав это, как и то, что это единственный человек, который стал так важен ему. Он и сам не мог уже вспомнить, когда это все началось. Когда он стал воспринимать Назара, как часть себя самого. Когда все, что он думает и хочет сделать, он стал мысленно обсуждать с Назаром. Когда о каждой своей удаче или разочаровании он стал рассказывать другу, хотя только в мыслях. И от этих мысленных диалогов с ним Алеше становилось легче. Когда этот человек, войдя в его жизнь, стал для него всем, он и не знал. Единственное, что Алеша понимал — это то, что ему легче жить, зная, что он не один, что есть Назар. И в мыслях он всегда может ему обо всем рассказывать, а иногда, хоть и редко, даже увидеть его и тогда, сидя напротив него, поделиться радостями и проблемами в своей жизни, зная, что Назару все поймет.

Весь этот идеалистический, созданный им же самим мир, рухнул в один день. Алеша впервые в своей жизни столкнулся с осознанием того, что есть еще в этом мире и другие вещи, которые в один миг могут повлиять на жизнь человека. Он никогда не задумывался о власти и только теперь, когда Назар оказался за решеткой, понял, что в их жизнь вмешалось то, чего они не в силах преодолеть. Леша только сейчас стал осознавать, что такое государство, закон и власть, и их сила такова, что обычные люди против их воли бессильны что-либо изменить. Он ощущал себя лишь частичкой обшей массы людей, которые живут в этой стране и подчиняются ее законам, и по этим законам Назар будет осужден, а он лишь примет это как должное и ничего уже не сможет изменить. Сам фатализм этого явления был для него страшен и непонятен. Он хотел помочь, он хотел повлиять на свою жизнь и жизнь Назара. Но, осмыслив происходящее, пришел к одному выводу: он — ничто, лишь песчинка в той массе людей, которую называют народом, и он должен смириться, быть в этой массе и принять все то, что с ним происходит. От осознания собственного бессилия ему стало еще тяжелее.

Алеша заставил себя встать с лавки и сесть в электричку, слыша, как за ним закрылись двери, и вагон, плавно качнувшись, двинулся вперед…

После того дня Леша сидел в пустой квартире на кухне и слушал как часы на стене отсчитывают время. Он вспоминал, как тогда на этой же вот кухне напротив него сидел Назар, и Алеше казалось, что все в его жизни будет хорошо, всегда хорошо. Но оказалось — это совсем не так.


Примечания:

*"Душа болит" (Шуфутинский Михаил) 1995 год.

ГЛАВА 2

Через месяц, в середине сентября, Алексей принял решение искать любую подработку, поскольку пока дополнительной работы с лошадьми не было. Частники исчезли, прокат перестал ходить, а сколько ждать, когда люди восстановятся финансово после кризиса, он не знал. Да и времени ждать у него не было. Нужно было зарабатывать деньги. Образования у него не было, только десять классов, да и то на три с редкими четверками, так что устроиться на какую-либо работу было нереально. Да и на какую? Поэтому, самое первое, что ему пришло в голову — это подработка грузчиком в магазине. Тем более, ему не нужна была постоянная работа, а лишь частичная занятость, так как он должен был обязательно каждый день еще успевать ездить к лошадям. Зная продавщицу в их продуктовом магазине, Алеша, переборов себя, свои комплексы, страхи и сомнения, подошел к ней и спросил о работе.

Вот так он и стал подрабатывать на разгрузке машин, приходящих в магазин. Его с радостью взяли, так как все работающие на разгрузке грузчики были алкашами и на них нельзя было положиться. Они могли в любой момент уйти в запой. У Леши с этим не было проблем, и поэтому вся надежда была на него, ну а будет второй грузчик ему в помощь или нет — это зависело от обстоятельств. Иногда ему приходилось самому разгружать машины с коробками и ящиками. Но он был рад, это была существенная подработка и, причем, не требующая от него больших временных затрат. Машины с товаром приходили с утра, и уже после обеда он был свободен. Конечно, эта работа была для Алеши тяжела как физически, так и морально. Впервые в своей жизни он столкнулся с миром людей, живущих ограниченными потребностями и примитивными желаниями. Магазин фасадом выходил на улицу, а вход на склад и в подсобные помещения располагался во дворе. Сюда и подъезжали машины с товаром, там же толпились странные неопрятные личности, распивающие водку или портвейн прямо из горлышка бутылки. Те, кто был еще трезв, шли на подмогу Алеше во время разгрузки. Эти люди с радостью брались за работу, вещая Леше о своих мечтах и планах на жизнь, которые заключались в разовом заработке с последующим пропитием всей суммы заработанного. Алеша не понимал этих людей, то чем и как они живут. Столкнувшись с такой правдой жизни, он терялся от реалий действительности и так скучал о своей прошлой жизни, когда он ничего этого не знал. Ему приходилось молча все выслушивать и стараться не вникать в их рассказы. Так Алеша и прожил октябрь, ноябрь и декабрь.

За это время бабушку выписали из больницы. Только вот теперь ей приходилось три раза в неделю приглашать оттуда медсестру для уколов и присмотра за ней. Алеше было проще платить нянечке, тогда у него освобождалось время на подработку.

Новый девяносто девятый год он встретил опять дома с бабушкой. Сейчас им было не до роскоши, и поэтому их праздничный стол был очень скромен. А первого января Алеша, как всегда, поехал к лошадям.

Все это время его мысли странным образом постоянно возвращались к Назару. Алеша и сам не мог понять, почему постоянно думает о нем. Конечно, этот человек столько сделал в его жизни, помогал все это время, и это логически объясняет Алешины переживания за его судьбу. Но Лешке казалось, что он как-то по-другому за него переживает: как за того, кто так ему дорог. Только вот почему? Когда Назар стал частью его самого? Алеше казалось, что это произошло на плацу в тот момент, когда он подавал Назару коня и Назар заговорил с ним в первый раз. Тогда он впервые увидел глаза Назара и с этого момента уже не мог разобраться в себе, в том, что с ним происходит. Откуда сейчас такая боль в душе? Почему ему так тяжело осознавать, что Назар сидит в тюрьме и не видит этого мира, этой зимы, снега и жизни, а ведь он такой молодой. Лешке было так грустно думать о том, что все свои лучшие годы Назар проведет за решеткой, а выйдет оттуда, когда ему будет уже за сорок.

Это так страшно — провести свои годы не на свободе. Алеша опять ощущал, что в жизни есть еще и силы, на которые обычный человек не может повлиять. Такой силой оказался закон и люди, его защищающие, а Назар попал под их власть. Все это сложно было понять и тем более знать, что он, Лешка — вообще никто, просто обычный маленький человечек и ничем не может помочь Назару. Совсем ничем. Он даже навестить Назара в СИЗО не может, так как не является его родственником.

Алеше было тяжело жить с этими мыслями и странным чувством в душе, которое заставляло болью отзываться у него внутри, когда он обо всем этом думал…

Отношения с Аней для Алеши были единственным радостным моментом в его так резко переменившейся жизни. Конечно, ему не очень нравилось, что Аня до сих пор против его знакомства с ее родителями, объясняя это тем, что не хочет их расстраивать. Ведь она обещала родителям сначала получить диплом, а потом думать о замужестве. Леша, поняв это, больше не настаивал на своем. Он был рад, что она понимала его тяжелое материальное положение и не просила водить ее в кино или кафе. Теперь они ходили с ней только на бесплатные мероприятия в виде выставок или просто гуляли по Москве. Когда была возможность, она приглашала его к себе домой, но такие встречи были нечасты — ее родители редко уезжали или уходили надолго в гости.

Думая о своей жизни и том, как резко она переменилась, Алеша, как обычно, разгружал машину с продуктами. В связи с новогодними праздниками у него было много подработки в магазине. Беря очередную коробку, он почувствовал сильную боль в спине и коробка выскользнула из рук. Хорошо, там были железные банки с тушенкой, они с грохотом раскатились по полу склада. Алешка хотел нагнуться за ними, но боль в спине была такая сильная, что он, схватившись за стеллаж, так и замер в полусогнутом состоянии.

На грохот прибежала Арина Петровна, она отвечала за приемку товара на склад и увидела Алешу в полусогнутом состоянии.

— Что, спина? — Алеша лишь кивнул на ее вопрос, стиснув зубы от не проходящей боли в спине, — тебе к врачу нужно. Сейчас пойдем в подсобку, отсидишься, а потом сразу к врачу поедешь. Понял?

Лешка опять кивнул, понимая и сам, что с ним не все в порядке.

До поликлиники он еле-еле доехал. Боль немного поутихла, но разогнуться полностью он так и не смог, а левая нога болела и тянула так, что приходилось подволакивать ее за собой.

В районной поликлинике, как всегда, была очередь в регистратуру. Он редко ходил сюда, поэтому его карточку очень долго искали, и Леша физически ощущал, как его ненавидит вся очередь, которая, в основном, состояла из бабушек и мам с детьми. Некоторые бабушки, раздраженные таким долгим его пребыванием у окна регистратуры, стали громко возмущаться, что молодежь совсем работать перестала, а вместо работы ходит по поликлиникам в рабочее время. Алешка понимал, что все эти намеки на него. Он стоял, краснел и прятал глаза от стыда. Наконец ему швырнули карточку, и зло сказали, чтобы шел к своему терапевту. Алешка, взяв карточку и стараясь не смотреть в глаза стоящим в очереди людям, прошел мимо них к лестнице на второй этаж.

На втором этаже по табличкам на дверях он нашел своего терапевта и, набравшись смелости, спросил у сидящих на неудобных кушетках в коридоре у кабинета людей, кто из них последний. Промаявшись час с лишним у дверей кабинета и стараясь не показывать, как ему больно стоять, он попал в кабинет к терапевту. Уставшего вида женщина в белом халате выслушала его, и даже не проведя осмотр, сделав запись в его медицинской карте, сказала, что ему нужно к травматологу. Травматолог послал его к ревматологу, а тот — к хирургу. Самое плохое, что к каждому врачу была очередь из бабушек и мам с детьми. На посещение всех кабинетов у Алеши ушел весь остаток дня. После всего этого мытарства хирург вынес диагноз его спине. Хорошо хоть, что он, сжалившись над измученным парнем, сделал ему укол обезболивающего, а потом выдал рецепт лекарств, с которыми Леша поковылял домой, осмысливая услышанное от всех врачей. Диагноз был неутешительным. У него появилась межпозвонковая грыжа. Врач сказал, что это часто бывает у спортсменов от постоянных нагрузок на спину, а поднятие тяжестей лишь спровоцировало ее обострение. Алеша вспоминал, что спина и раньше его беспокоила. От пинков коня под ним он мог чувствовать боли в спине, и при падениях тоже испытывал нехорошие болевые ощущения, но, естественно, никогда не обращал на это внимание. И вот, как всегда, все плохое случается одновременно. Теперь работа грузчика для него отпала навсегда — иначе он вообще ходить не сможет. Хотя доктор сказал, что нужно обследоваться, сделать магнитно-резонансную томографию позвоночника, и, возможно, придется лечь на операцию по удалению грыжи, но Лешка понимал, что ему сейчас не до этого. Да и денег на это нет. А рекомендации врача о том, что ему противопоказана верховая езда, он вообще пропустил мимо ушей. Единственно, что он решил точно соблюдать — это лечение, которое сейчас назначил доктор. Таблетки должны были снять воспаление грыжи, а поддерживающий пояс — помочь уменьшить нагрузку на спину. Все это он купил в аптеке и, измотавшись морально и физически, наконец попал домой.

Два дня Лешка сидел дома, а на третий поехал к лошадям, понимая, что хоть на корде, но нужно их погонять, тем более, у него уже появился один частник с конем, который был готов ему платить за работу его лошади. Поэтому Алеша не мог позволить себе отлеживаться дома.

Вот так и пролетел январь. Алешка еле-еле наскреб денег на оплату за двух коней и понял, что нужно что-то решать с работой, причем срочно. Хоть спина и восстановилась, но боли в ней он чувствовал каждый раз, когда садился верхом на лошадь. Однако, эти боли его не останавливали. Пообщавшись с другими спортсменами, он узнал, что у многих из них есть межпозвонковая грыжа и ничего — все ездят верхом. Хотя его и напугали рассказы о том, что были случаи, когда спина болела так, что ходить было нереально, а не то, что ездить, от боли отнимались ноги, и человек еле ползал. Алешка решил, что не будет думать о худшем варианте своей болезни, да и некогда ему было думать о себе. Нужно было искать подработку. Алеша решил съездить к Петровичу на ипподром, поговорить с ним о поисках такой подработки. Приняв это решение, он поехал на ипподром. Но самое основное во всем этом было то, что он очень хотел увидеть Петровича, так как тот являлся для него единственной ниточкой информации о Назаре. Только Петрович мог рассказать, что с Назаром, а Леша так хотел это узнать. Для него это было, как глоток воздуха, как лучик света во мраке вокруг себя. Наверное, он был слишком наивен и действительно не знал жизни, поскольку в своих мечтах верил, что услышит об оправдании Назара и о том, что его выпустили на свободу. Алешка мечтал, как это будет здорово, когда он узнает, что Назар свободен, и они увидятся.

Петрович был рад его приезду. Он напоил Алешку чаем в каптерке и, узнав о проблемах с его спиной, повторил уже услышанное Алешей от врачей, что это бывает у многих спортсменов. Подработку, к сожалению, Петрович у себя Леше не мог предложить, так как сам бедствовал. Последствия дефолта сильно задели и его конюшню. Частники разахались, забрав своих коней, а прокат практически не ходил. Алешка понимал, что Петрович и рад бы помочь, да вот нечем.

Уже прощаясь с ним, Петрович произнес:

— Назару дали десять лет. Хотя ему и больше светило, но, видно, за него сильно кто-то вступился, и часть улик исчезла, так говорят… — Петрович замялся, понимая, что сболтнул лишнего, — ему пятнадцать светило, так что десять — это самый лучший вариант.

Петрович пожал руку Алешке, который, как в тумане, пошел в сторону платформы Беговая.

Он опять сидел на лавке на перроне и смотрел на приходящие и отходящие электрички, на людей, садящихся в них, и слышал объявление машиниста: "Осторожно, двери закрываются…", а в ушах звучал обыденный голос Петровича — "Назару дали десять лет…"

Десять лет… Алеше стало страшно и больно от этого срока, но он ничего не мог сделать, ничего. Это та невидимая сила, о которой он и не подозревал, ворвалась в его жизнь и жизнь Назара, изменив их. Теперь Назар там, а Алеша здесь. Вот и все. Возвращение Назара нужно ждать десять лет…

— Лех, ты чего? — Алеша поднял глаза и увидел стоящую перед ним Маху, которая стала еще толще, с сигаретой в зубах. — Не спи, а то замерзнешь, — весело сказала она, сплюнув на перрон. — Короче, не парься так о работе, я все слышала, когда ты с Петровичем о работе говорил. Есть у меня знакомые на другой конюшне. Им человек нужен с упряжниками работать. Я сегодня все узнаю и тебе вечером домой позвоню, скажу, нужен ли еще человек или нет. Если нужен, тогда объясню, куда тебе ехать. Их конюшня в парке Горького находится, да ты, наверное, слышал о ней, в Нескучном саду.

Машка, подхватив его под руку, затолкала в подошедшую электричку, продолжая свой рассказ.

— Об этой конюшне все слышали — они там при прежнем хозяине наркотой торговали. Представляешь, в сене ее возили. Но это было в начале девяностых. Потом там всех накрыли и теперь у конюшни новый владелец. Они активно покатушками занимаются, на Воробьевы горы ездят катать. У них тройки и пары в повозках… В общем денег там хорошо платят…

* * *

Уже на следующей день Алеша поехал в Парк Горького искать конюшню в Нескучном саду. Он легко нашел ее по следам коней на снегу. Обычная конюшня: убогие строения, гора навоза, мусор, старые машины, деревянные левады с погрызенными досками и девчонки, громко матерящиеся, таскающие тачки с навозом и опилками. Начкон, отвечающий за все это, — мужчина, по типажу похожий на Петровича, был уже в курсе Лешкиного приезда. Он, опрокинув стакан и сморщившись от горечи напитка, слушал Алешку, а затем лишь махнул рукой, это означало, что Лешу приняли на работу. Дело было нехитрое: каждый день запрягать в повозку пару и ехать с одной из девчонок катать на Воробьевы горы. Туда обычно приезжали свадьбы, вот они и приносили основной доход. Несмотря на осенний дефолт, люди играли свадьбы, а свадьба для русского человека — это святое. На такое событие денег никто не жалел. Вот и на катание молодоженов и пьяных гостей в экипаже тоже не жалели. Поэтому свадьбы приносили основной доход, и если не было свадеб, заработок за день конечно падал в разы, но, все равно, находились желающие заплатить за катание в экипаже.

Теперь график жизни Алешки начинался рано утром, когда он несся в ЦСКА отработать Вальхензея и Зацепа и поработать еще и частную лошадь, а изредка там были и желающие заплатить ему за конкурную тренировку. Потом он ехал в Нескучный сад и там уже стоял с конями на Воробьевых горах в ожидании заработка до победного конца.

Зимой в мороз такой заработок был не из легких. Нахождение на улице столько времени давалось Алеше непросто. Домой он обычно приезжал уставший и замерзший., но с деньгами в кармане. Вот поэтому он и продолжал работать, несмотря на то, что врачи не рекомендовали ему застужаться. Соблюдать эту рекомендацию было нереально и только обезболивающие таблетки снимали боли в спине, а дома он теперь ходил, как его бабушка, с шерстенным платком, обмотанным вокруг поясницы.

Спорта в его жизни больше не было. Те времена, когда он выступал на соревнованиях, Алеша вспоминал, как лучшие дни своей жизни. Теперь на соревнования у него не было ни времени, ни денег. Но Алешка продолжал содержать двух коней, еще на что-то надеясь, хотя и не знал на что. Наверное, он просто жил и верил, что все может измениться к лучшему.

* * *

Назар спокойно выслушал приговор судьи: десять лет заключения в колонии строгого режима. Он заранее знал, что ему светит. За него боролись его люди. За него боролся Ефим, который остался на свободе. Правда Ефима искали и тому пришлось затаиться, но он действовал через подставных людей, и пока шло следствие, помогал Назару. Назар это знал и ценил, он не ошибся в своем друге, тот его не бросил, боролся за него до конца. Нанятые Ефимом адвокаты делали максимум возможного. Еще были значимые люди, которые замолвили за него слово, поэтому часть доказательств исчезла. Но даже эти люди не смогли сотворить чудо, слишком много в жизни Назара было крови, убийств и всего, что не оставляло ему шансов на освобождение. Так что Назар еще до начала долгого судебного процесса знал, что ему дадут минимум десять лет.

Сидя в тюрьме, он начал по-другому ощущать себя и свою жизнь, как будто воспринимал ее со стороны. Теперь у него было море времени все вспоминать и анализировать, то чем анализировать то, чем он жил все эти годы. Нет, он ни о чем не жалел. И если бы ему дали шанс прожить все заново, он бы, наверное, прожил эту жизнь точно так же ярко, насыщенно, весело, бедово… Да, и о чем ему жалеть? Он жил по полной. Он имел все, он не боялся, он шел к цели. Он позволил себе быть свободным. Он пил, гулял и веселился так, что этого на десять жизней хватит. Все в его жизни было, все… Так тогда о чем жалеть? Вот только об этих небесно-голубых глазах, которые он больше никогда не увидит. И о том, что, вроде, имея все, позволяя себе все, что он хочет и теша себя мыслью о свободе и о том, что он может управлять своей жизнью, Назар вдруг понял, что ничем он не управляет, что все это было самообманом. Он жил так, как принято в их бандитском мире, он не влиял ни на что, а лишь подчинялся общим правилам и законам и вот финал: он в тюрьме и на этом его жизнь там, на воле, закончилась, но началась другая, которую он не боялся. Только вот мысли о том, что он сам вершит свою судьбу и делает так, как он хочет, теперь являлись для него лишь самообманом. Он лишь винтик в механизме, лишь звено в общей схеме. Нет, он — не свободный человек, он просто деталь общего процесса и если он будет соблюдать все правила, тогда так и останется этой деталью. А ели нет — его перетрут жернова этой машины. Но Назар хотел жить. Ах, как же он хотел жить. Он хотел видеть небо не через прутья решетки, он хотел видеть это небо будучи свободным и вдыхать чистый воздух и жить… Вот поэтому он принял свою роль в их структуре криминального мира и стал ее частью, разочаровавшись в том, что вместо свободы, к которой так стремился, он обрел заточение и понимание того, что он — часть системы и не более…

Все, что сейчас с ним происходило, Назар воспринимал спокойно, даже равнодушно. Вот только сидя на суде в клетке и слушая весь это фарс, он искал глазами в зале суда того, кого больше всего в своей жизни хотел увидеть. Он так хотел увидеть Алешу. Но тот не пришел, и Назар понимал почему. Кто он для него? Бандюган и не более. Денежный мешок, платящий за коня и расходы на его спорт. Он для Алеши никто. Все это Назар осознавал, да вот только внутри так все болезненно сжималось от осознания того, что Алеша не пришел на суд и теперь он увидит его лишь через десять лет…

Судья зачитал приговор, и Назар в последний раз окинул зал суда, ища его глазами и не находя…

Весь этап на зону в Мордовию, куда Назара отправили из зала суда, он думал о Лешке, о мальчике с такими чистыми глазами. Наивный, добрый Алеша, так и не понявший то, что Назар к нему чувствует. Но теперь все это уже неважно. Теперь он забудет этого Алешу, хорошо, что он выдал ему доверенность на коня, по которой Леша сможет продать Вальхензея. Значит, Алешка продаст коня и будет жить, освободившись от всего, что их объединяло. Так лучше и для Алеши, и для Назара. Все закончилось. Больше они никогда не увидятся. Никогда.

Осознав это, Назар зашел в камеру, где теперь пройдут десять лет его жизни. Его лучшие годы, дарованные ему судьбой. Он обвел взглядом помещение. Нары, на них люди, кто с опаской глядит на него, кто с признанием его власти, а кто и с вызовом. О нем здесь уже все знают. Здесь он в авторитете. Конечно, это придется поддерживать каждую секунду нахождения здесь. Но для Назара это не впервой — биться за каждый день жизни. Назар опять вспомнил о Ефиме — своем друге, как же хорошо, что его не взяли. Ведь даже приход сюда, на зону, уточнение для него Ефим уже подготовил, переговорив с людьми, которые замолвили за Назара слово. Правда на ближайший год Ефиму нужно скрываться и не высовываться, но все равно Ефим остался на управлении всем их бизнесом. Так что через десять лет у Назара будет все, что он заработал за эти годы, в Ефиме он не сомневался. Значит не все так плохо в его жизни. Здесь, на зоне, у него есть авторитет и власть, а на будущее обеспечена жизнь и бизнес. Ну, а то, что душа болит… Так это лишь слова песни и не более. Нет у него души. Умерло все давно. Умерло…

* * *

Шел уже март месяц, но зима не уступала свои права. Алешка мерз, сидя на облучке экипажа и смотря, как пьяная компания несет жениха, а невеста в пышном белом платье с шубой поверх него пьет шампанское из горлышка бутылки. Наконец жениха усадили в экипаж, и один из гостей, обняв Алешку за плечи и дыша ему в лицо перегаром, как всегда, зычно покричал:

— Ямщик, гони лошадей. Да побыстрее. Прокати нас с ветерком.

Алешка, как всегда, кивнул и, тронув вожжи, медленно поехал по стандартному кругу. Позади себя он всю дорогу слышал смех и пьяные возгласы.

Накатавшись, все вылезли из экипажа, и, как обычно, полезли к Алешке с бутылкой, требуя, чтобы он выпил с ними за здоровье молодоженов, а часть подвыпивших гостей полезла к лошадям целоваться. Леша никогда не понимал этой традиции, но она была неизменна. Сам он уже привык отворачиваться от таких не неприятных ему объятий пьяных людей и бутылок с алкоголем у своего лица. Но еще приходилось отбивать лошадей у пьяных гостей. Почему-то те считали, что, заплатив за катание по кругу, теперь имеют полное право лезть к лошадям. Откуда это было в наших гражданах, Алеша не знал. Почему все эти подвыпившие люди считали, что имеют права так себя вести? Неужели эти деньги, которые они платили, создавали в их умах уверенность, что теперь все в этой жизни ими куплено? И, имея возможность платить, они получили такую вседозволенность?

Когда сильно пьяный уже немолодой мужчина в очередной раз попытался взобраться на лошадь, подталкиваемый своими друзьями, такими же пьяными и веселыми, Алеша не выдержал и, оттолкнув от себя двух мужиков с бутылкой водки в руке, слез с облучка. Он попытался стащись мужчину с коня, стараясь объяснить, что нельзя залезать на лошадь, когда она запряжена в экипаж. В ответ он получил кулаком по лицу и отлетел в подтаявшую лужу грязного снега.

— Да чтобы мне чмо какое-то указывало что делать, — кричал пьяный мужик, удерживаемый своими товарищами, — да кто ты такой? Я баблос плачу, что хочу то и делаю. Чмондер конюшенный. Еще пасть разевает… Пустите меня, я сейчас этому уроду объясню, кто он.

Алешка поднялся из грязного снега, чувствуя, как удар об асфальт болью отдается в застуженной пояснице. Он уже привык к этим оскорблениям, пинкам и ударам. Практически каждая свадьба заканчивалась вот так.

Подбежавшая на помощь девчонка из своих покатушечников быстро все уладила, показывая на Алешку и объясняя мужчинам, что это дурак и нечего с него взять. Гости поддержали ее и, продолжая оскорблять Алешу, дали еще денег, выпивки и закуски, а потом, шумя и матерясь, пошли к своим машинам.

— Леха, ну ты и лох, — смотря, как Алешка, морщась от боли, залезает в экипаж, прокомментировала деваха, — что полез то? Нужно было с них баблос рубить, пока они на коня лезли. Ты что, не видишь — они за все платить готовы. А ты, как всегда, полез коней защищать. И на хрена?

— Я по-другому не могу…

— Тяжело тебе тогда здесь придется…

* * *

В апреле Алешу выгнали с конюшни в Нескучном саду после очередной потасовки с богатыми клиентами из очередной свадьбы. Больше такого поведения начкон не хотел терпеть, хотя Алеша и хорошо управлялся с упряжными лошадьми, но его повышенное чувство справедливости и недопущение выпивших граждан отдыхать по полной привело к тому, что доход с заказа экипажей на свадьбы падал. Так как на Воробьевы горы приезжали еще и другие покатушечники, то конкуренция была жесткая, а Алешка вечно все портил, стараясь не дать пьяным клиентам творить все, что они хотят за свои деньги.

Алешке дали расчет, и он, сжав несколько купюр в ладошке, брел по парку Горького, размышляя о жизни, которая его окружала. В его жизни давно уже не было спорта, а была лишь неприглядная реальность, от которой он хотел бежать. Он ведь раньше и не замечал, как стремительно меняется мир вокруг него. Как люди, которые были в его детстве светлыми, чистыми, добрыми — вдруг стали другими. Теперь в глазах людей он видел безумие, а говорили они лишь о деньгах и о том, как их заработать. Теперь в этом новом для Алеши мире деньги стали основой всего. Тот, кто имел деньги, мог делать все, что захочет и ничто его не тормозило в своих поступках, а тот, кто не имел этих денег — стал человеком третьего сорта, вот таким, как он. Но почему? Ведь это неправильно. Он ведь так стремился стать спортсменом, тренировать лошадей, обучать всадников и выступать на соревнованиях, принося медали своей Родине. Да вот только это все никому не было нужно…

Потеряв работу и опять оставшись в этом мире один на один со своими проблемами, Алешка ехал в электричке на ипподром. Он просто хотел туда. Это как желание вернуться в то место, где тебе было так хорошо, когда все вокруг было ясно и понятно, и ты жил, мечтал и знал, что мечты обязательно сбудутся…

На конюшне он застал всех своих в каптерке. За столом сидел Петрович, который сильно сдал за эти годы, превратившись в старого алкаша, как бы ни печально это звучало. Здесь же была Раиса Петровна, которой сейчас было немногим за пятьдесят, но постоянное стояние на плацу с прокатом в любых погодных условиях состарили ее, и она смотрелась намного старше своего возраста. И очень толстая Маха, с опухшим от постоянного алкогольного возлияния лицом и несвежим видом. Хотя ей было всего двадцать шесть, но выглядела она на сорок с лишним. Они сидели за столом, пили и, видно, уже давно. Приходу Алешки все обрадовались, Петрович указал на табуретку и налил стопку, к которой парень не притронулся.

— Ты чего не пьешь-то? — Машка покосилась на нетронутую Лешкину стопку, — это бренди из Болгарии, "Слынчев Бряг" называется, или может тебе чего полегче налить? Так вот тогда, — она показала на бутылку, — "Монастырская изба", тоже из Болгарии, но это вино, оно легкое, не так по мозгам дает.

Алешка отрицательно покачал головой.

В промежутках между постоянными тостами Леша рассказал о том, что потерял работу и теперь не знает, как ему жить.

Петрович, махнув стопку бренди и закусив огурчиком из банки, посмотрел на Алешу.

— Молчать нужно было. На хрена ты выделывался? Ну полез клиент на лошадь и что? Молчал бы, сейчас все нормально было бы.

— Но ведь так неправильно. Я не могу смотреть, когда они пьяные к лошадям лезут. И вы ведь сами учили…

— Забудь, чему я учил. Сейчас главное — деньги, не научишься их зарабатывать — загнешься с голоду. Мало ли что я по-пьяни. говорил, да и время сейчас другое настало — главное сейчас — это деньги.

Петрович опять влил себе в рот стопку. Маха не отставала от него и, закусив, она спросила:

— Ты Вальхензея продал? — Лешка лишь отрицательно мотнул головой, — ну ты и дурак. На хрена он тебе? Все равно на соревнования не ездишь, да и не поедешь, на это бабки нужны. Что ты чужого коня содержишь?

— Он не чужой, он Назара…

— Да Назара уже больше нет. Он может вообще живой из тюрьмы не выйдет… а может ему срок продлят? И на хрена ему этот конь вообще? Он лошадками игрался, когда здесь был. Лошади, бабки шальные, бухло, проститутки. Знаешь, как они зажигали с блядями? Мне Саня рассказывал: трахались сутки на напролет, — вот так весело и жили, а теперь все. Все кончилось — продавай Вальхензея, не нужен он ему и тебе.

Слова о том, что Назар веселился с девушками, были болезненны для Алеши. Он раньше об этом и не думал, о том, что Назар взрослый и живет такой разгульной жизнью. Ему было больно узнавать подробности о таких его развлечениях. Но еще больнее было от слов Махи о том, что теперь этот конь никому не нужен…

Алешка под столом сжал руки и упрямо мотнул головой.

— Я не продам его… на ком я тогда олимпиаду выиграю?

— Ну ты и лошара, Леха, — Маха звонко рассмеялась, — да забудь ты о спорте. Теперь спорт никому не нужен. Нет больше спорта. Вернее, есть, но только у тех — у кого бабки.

— Маша права, — Раиса Петровна, хоть и была пьяна, но не теряла суть беседы, — ты вот сам, Алеша, подумай. Ты ведь уже одиннадцать лет конным спортом занимаешься и что? Хорошо, что раньше тебе Назар помогал, старты оплачивал и все остальное, и только благодаря его деньгам ты известным спортсменом стал. Но вот не стало Назара и о тебе все забыли. Ты без денег здесь никому не нужен. Здесь не нужен твой талант… в этой стране нужны деньги. Кстати, помнишь хозяек Вены? Так вот они в сборную по конкуру вошли, хотя до сих пор еле в седле держатся, при прыжке выпадают. А знаешь почему они в сборной, а ты нет? У них деньги. Они себе коней купили, Вену, кстати, в прокат продали покатушечникам. Говорят, она в Терехова стоит, на ней в городе катают. Вот так выкинули такую лошадь, когда она им больше не нужна стала. Так вот, коней они себе из Европы привезли, и деньги у них есть. Вот они и выступают сейчас, пока ты пьяных катаешь. А Кирилла помнишь? Ему конкур вообще не дан, прыгает конечно, но толку-то. У тебя талант, дар от Бога, а у него лишь слабое подобие. Так он тоже сейчас в рейтинге. У него три коня, да таких, что сами прыгают, говорят из-под немецкого спортсмена за немеренные бабки купил. И вот он прыгает и ездит по соревнованиям. А ты? А ты никто. Не нужны этой стране твои таланты. Ничего не нужно, только деньги нужны. Будут деньги — ты человек, а так чмондер…

Алешка в последнее время слишком часто слышал это слово по отношению к себе и не обиделся, когда его произнесла Раиса Петровна. Наверное, она права в том, кто он. Нет у него денег… так неужели все его стремления, упорство, знания и многолетний труд — все это впустую?

Раиса Петровна опять выпила стопку и, смотря на потерянное лицо Алеши, продолжила:

— Ты думаешь, у меня не было таланта? Или думаешь, я хотела вот так в любую погоду стоять на плацу прокат тренировать? Все у меня было… талант был… да вот только началась перестройка и бесплатный спорт закончился. А я не хотела от лошадей уходить и стала прокатом зарабатывать. Все мечтала: вот заработаю денег, куплю себе лошадь и продолжу выступать… Вот такая я наивная дура была… а сейчас уже не наивная, протрезвела после стольких лет стояния под снегом, дождем и солнцем, обучая тех, кому это не нужно, кто пришел лишь свою задницу покатать на лошадке. Теперь у меня ни здоровья, ни денег, да и таланта нет… хотя говорят — талант не пропьешь, — Раиса Петровна лихо выпила еще стопку и даже не стала закусывать.

— Правду Раиска говорит, — Петрович опять наполнил их стопки, — и у меня был талант… и мечты. Да толку что? Кому я нужен? Это вот в Европе тренеров ценят, приезжают к ним обучаться, знания почерпнуть. А у нас? Знаешь, кто теперь тренирует? Соплюшки по восемнадцать лет. Они и ездить-то толком не умеют, а уже стоят на плацу и объясняют, как прыгать. И к ним ходят на занятия и им платят деньги… за их знания платят… им, которым по восемнадцать лет, а не мне, хотя я всю жизнь в спорте. Так вот им больше платят за их знания… Вот такая страна дураков у нас.

— И у меня талант был… — Маша в задумчивости крутила в руке вилку с наколотой колбасой, — и у Насти с Соней… ты ведь их помнишь? Настя ребенка растит, муж от нее ушел, так что ей теперь не до спорта. Соня замужем, в Казахстан уехала, он у нее военный. Ему жена нужна была, а не спортсменка, так что о спорте она теперь навсегда забыла. Ей муж сразу сказал: или я, или лошади. Ну вот она и выбрала его… Пишет изредка, лошадей вспоминает… А я вот здесь… ни семьи, ни мужика, ни спорта. Зато не грущу. Заработаю на прокате и бухаю. Вот так и все у нас в стране.

— А помнишь Савву? Знаешь, сколько он коней продал туда, за бугор, этим иностранцам? Наших коней, лучших. Да что Савва, таких как он умников знаешь сколько было? Они всех лучших коней за копейки продали за бугор и знаешь, что теперь с этими конями? Им иностранцы другие документы сделали. Все другое. Теперь это их кони, рожденные у них, с родословной от их лошадей. Теперь уже не докажешь, что они у нас рождены. И вот они на этих лошадях выигрывают, у нас же выигрывают… на наших лошадях, — Раиса Петровна, отвернувшись, смахнула слезу с ресницы.

— Да здесь ни мы, ни лошади наши не нужны, — Петрович очнулся от накатывающего на него алкогольного сна, — кстати, помнишь своего Бадминтона? Тоху… его частник купил, прыгал на нем до усрачки, а потом за копейки малолеткам продал, они на нем прокат катают. Я видел Тоху, у метро с ним стояли. Тощий он и хромает, а глаза потухшие, понимает, что предали его… — язык Петровича уже стал заплетаться, как и его мысли, — а Быстрого помнишь? Так он от коликов год назад пал. Говорят, кто-то из проката ему буханку белого хлеба скормил… мы так и не смогли его откачать. И Аметиста больше нет… Мити, на котором Назар тогда ездил. Его тоже купили и где он теперь никто не знает…

Эти посиделки в каптерке Петровича тяжело дались Алеше. Он понимал всю правду того, что говорят ему люди, которых он знал уже более десяти лет. И он знал, что они правы. Он и сам видел эту правду. Он видел тех, кто наравне с ним начинал выступать на соревнованиях, а сейчас или спились, или вообще пропали, став обычными обывателями и забыв о спорте навсегда.

— Знаешь, кто в спорте остался? — в заключение этого тяжелого разговора произнес Петрович, — те, кто за границу уехал. Вот там спорт. Там наших тренеров и спортсменов ценят. Все, кто уехал, сейчас в "шоколаде", и лошади у них, и возможности тренироваться и выступать.

— Но я здесь хочу выступать за Россию…

— Глупый ты, Лешка, как был дураком, так и остался. Не нужен ты России, никто из нас ей не нужен…

Алеша вспоминал эти слова, сидя в электричке, которая ехала в сторону Рабочего Поселка и ему было бесконечно больно от правоты сказанного Петровичем. Нет, он не был глупым, он и сам все это знал, да вот только не хотел верить. Он ведь родился в этой стране, на этой земле. Это его Родина и он хотел на соревнованиях доказать всему миру, что русские — лучшие, что они могут побеждать. Да вот только все это были лишь пустые мечты, а реальность была другой. На нем были два коня, за которых нужно было платить, бабушка с пошатнувшимся здоровьем и понимание того, что он сам никому не нужен с его талантом, даром свыше. Здесь, в этой стране, только один талант ценился — это талант зарабатывать деньги, но вот его у Алеши и не было.

* * *

Бредя от железнодорожной станции, Алешка столкнулся со своим школьным другом Генкой. Они, наверное, года три не виделись. После школы их пути разошлись. Хотя Генка иногда и попадался ему на улице, но обычно они лишь здоровались и каждый шел по своим делам. После того случая, как Генка впервые увидел на Алешке импортные шмотки с Черкизовского рынка, отношение к нему переменилось, и Алеша это чувствовал. Да и потом, Леша, хоть и одевался скромно: всего лишь джинсы, кроссовки и майка с ветровкой, но все это он обычно покупал у девчонок на конюшне, так как ему некогда было ходить по магазинам, а оказалось, что эти вещи очень модные и дорогие. И Алеша видел на себе ненавидящий взгляд своего друга, когда они случайно встречались на улице. Он не понимал, почему. Ведь это всего лишь вещи. Просто тряпки. Тогда почему у Генки — его друга с детства такой взгляд? Но тогда Алеше некогда было с этим разбираться, как говорят: насильно мил не будешь. Вот так они и жили — каждый своей жизнью, а сейчас опять их дорожки пересеклись.

Генка, как всегда, зло оглядел его пуховик с швейцарским лейблом, джинсы Левайс, ботинки Гриндерсы и торчащие из под надвинутой на глаза шапки, уже сильно отросшие светлые прямые волосы.

Сначала их разговор не заладился. Алеша не знал, что сказать, чувствуя, что всем своим видом раздражает своего друга, но при этом видел, что Генка не старается, как обычно, быстро отделавшись от него, убежать. Видно сегодня Гена был готов к общению.

— Значит работа тебе нужна… — выслушав краткий сбивчивый рассказ о бедственном материальном положении Алеши, изрек Генка, — есть у меня одна идея. Я сам сейчас там работаю. Платят нормально, да и график свободный. Тебя же такой устроит, чтобы к коням ездить? Так вот, я поговорю с управляющим, он как раз сейчас новый штат набирает, вот только требования у них жесткие… но ты подойдешь, — Генка еще раз глянул на него — волосы только не стриги. Там таких любят, с волосами. Я официантом работаю в очень крутом кабаке. Платят хорошо и чаевые отличные. Работа ненапряжная, разнес заказы — получил баки.

Алеша заставил себя промолчать, услышав эти рассуждения. В его понимании работа официантом всегда ассоциировалась со словом халдей… Человек на побегушках, даже недочеловек, тот, кто готов прогибаться за деньги, улыбаться и выслуживаться. Более мерзкого занятия Алеша для себя и не знал. Но он вспомнил Вальхензея и Зацепа и промолчал, лишь согласно кивнув. Ради этих коней он был готов на все.

— Как называется этот ресторан, где ты работаешь? — спросил он.

— Этот кабак называется "Золотой рай".

ГЛАВА 3

Весенняя Москва, наблюдаемая Гавром из окон, выходящих на Тверскую улицу, его не радовала. Его вообще здесь в России ничего не радовало. Сюда он вернулся для того, чтобы вернуть себе то, что ему принадлежит по праву и мстить тем, кто его этого лишил и был причастен к смерти его родителей. Его тщательно подготовленный план мести сработал на славу. Он не впустую жил все это время в Лондоне, нет. Оттуда он следил за теми, кто был в Москве, и ждал момента, когда можно будет нанести удар. И этот момент настал. Гавр вернулся на Родину, которую ненавидел, как и всех, кто здесь живет. Он не считал эту страну своим домом, здесь все ему было чужим и вызывало отторжение. Но он вернулся ради памяти своих родителей, которые дали ему все, и он был не готов простить их смерть. Гавр знал главного виновника смерти родителей и разрушения его жизни. Этим человеком являлся Назар. Только вот время таких, как Назар, прошло, теперь настало время таких, как Гавр. Прошло время криминала, настало время бизнеса. Кем-кем, а бизнесменом он был до мозга костей: холодный и расчетливый, ничего личного, ни эмоций, ни чувств — только бизнес. Да и не было у него в жизни ничего личного. Перепробовав все в свои юные беззаботные годы, он успокоился и находил удовольствие в зарабатывании денег и осуществлении мести за потерянную семью. Его продуманный план сработал. Назар в тюрьме, а он вернул себе клуб "Оr lе раrаdis" и банк "Grаnd lа bаnquе еurорееnnе". Вернул квартиру родителей на Тверской, в которой сейчас и жил, и теперь активно вклинивается в бизнес-жизнь Москвы. Это было несложно с его деньгами и образованием. У Гавра был план: не только вернуть принадлежащее ему, но и забрать у Назара все, что тому принадлежало. Ему было недостаточно того, что за все содеянное Назар оказался в тюрьме. Он считал, что этого слишком мало, что этот человек должен страдать, ощутить на себе всю горечь от потери близких ему людей. Испить до дна всю чашу боли и только потом умереть. Вот такой план мести был у Гавра. Он был разочарован тем, что Назару дали лишь десять лет. Он надеялся, что тот получит намного больше. Но в процессе борьбы с ним Гавр ощутил, что за Назаром стоят сильные, влиятельные люди, и он отступил, посчитав, что теперь Назар никуда от него не денется. У него будет время здесь, в Москве, обзавестись нужными связями и людьми и тогда можно будет достать Назара даже в тюрьме. Пока же его план мести тоже шел неплохо. Теперь нужно было, узнав все о Назаре, начинать рушить жизни тех, кто ему дорог. Пусть Назар кусает прутья решетки от бессилия. Пусть страдает каждый день, теряя всех, кого он любит.

Перед Гавром уже лежал лист с биографией Назара, где было все, что нанятые Гавром люди о том узнали. Пока информации было немного, но и этого на первое время достаточно. У Назара живы родители, вот с них Гавр и начнет свою месть. Нет, он не собирался их убивать — это слишком просто и банально, да и смерть — это лишь краткий миг, а ему нужно было мучение и страдание. Гавр внимательно посмотрел на листок. У родителей Назара была любимая работа, судя по стажу, а в собственности — квартира. Значит, нужно лишить их этой работы и квартиры. Сейчас это сделать несложно. Вот такие распоряжения он отдал своему человеку, который уяснив его, принялся за исполнение. Гавру не нужна была спешка в этом деле, ему нужен был результат. Так что пока он живет и наслаждается жизнью, а жизнь совсем ему незнакомых людей будет медленно разрушаться.

Гавр опять посмотрел на лист бумаги, внимательно вчитываясь. Он был немного разочарован, что у Назара нет семьи: жены, детей. Вот это был бы самый болезненный удар. Но, не может же так быть, что у Назара не было того, кого бы он любил. Скорее всего, Назар очень бережет этого человека и поэтому о нем пока ничего не удалось узнать. Значит, нужно лучше искать именно того, кто по-настоящему дорог Назару, а найдя, Гавр насладится своей местью в полной мере.

В дверь позвонили, он, лениво встав с кресла, пошел в прихожую. За дверью стояли люди из его охраны и перед ними два смазливых мальчика, которых он заказал себе сегодня на вечер в эскорт-услугах. Гавр безразлично пробежался взглядом по их красивым лицам, встретился с ними глазами и брезгливо отвернулся. Пустые глаза, в которых лишь желание угодить за деньги — ничего нового. Иногда его бесили эти тупые взгляды, возможно, он хотел в них увидеть интеллект, личность, хотя — какая глупость. Ведь он заказал себе шлюх. Причем, не обычных, а для своих изощренных фантазий от скуки и перенасыщения уже всем.

Гавр жестом показал этим двум "мальчиками" идти за ним. Сам он, зайдя в комнату и закрыв дверь, опять вернулся в кресло и, плеснув себе немного виски в бокал, кратко пояснил, что он хочет. Мальчики кивнули головами и приступили к работе.

Гавр потягивал вискарь, чувствуя его привычный вкус, и постепенно ощущая, как спиртное снимает напряжение, смотрел, как на ковре перед ним один парень медленно вводил в анус другого большое дилдо. Это было только начало шоу, рядом с ними стаяла целая коробка с такими "игрушками". Гавру нравилось на все это смотреть. Это расслабляло, давало время подумать о бизнесе и развлекало лучше, чем видео. Обычно, такой вечер он завершал, давая команду отсосать у себя, и выставлял шлюх за дверь. Сам он таких не трахал, брезговал этим, а отсос — это лишь физиологическая потребность нормального мужчины. В очередной раз плеснув в бокал виски, он подумал, что нужно дать очередное распоряжение своему человеку предоставить ему список с незамужними дочкам у влиятельных политиков здесь. Ему нужно было жениться — пора, ведь ему уже тридцать один, и это было важно для его статуса. Главное — найти лучшую партию и заключив такой брак, сделать очередной рывок в своем плане. Сам факт женитьбы был ему безразличен, это лишь бизнес и ничего более.

* * *

И вот уже наступает осень, начало которой в Москве радовало всех солнцем, теплом, золотом листьев и голубым небом. Гавра все это только раздражало. Он скучал по хмурому лондонскому небу, густым туманам, мелкой изморози и промозглости. Все-таки он привык к такому климату Англии и только в другой стране ощутил грусть, что теперь у него этого нет. Но он опять убрал эти лишние эмоции, здесь он по делу, и вся эта романтика тумана и дождя совершенно лишняя в его жизни. Он должен изжить ее у себя, как и все остальные эмоции. Его ум должен быть четок и рационален, ничего лишнего, только холодный расчет. Все, что он делает — это лишь бизнес, здесь нет эмоций и чувств. Он опять брезгливо посмотрел в окно и отвернулся, пытаясь сосредоточиться на газете у себя в руках с надписью "Коммерсантъ".

"Неужели эти дикие люди, которые еще пару лет назад бегали в спортивных костюмах и кроссовках с цепями на шее и решали вопросы с помощью бит, считают себя коммерсантами?"

Гавр, криво усмехнувшись, перелистнул газету. Как же все здесь было ему мерзко и ненавистно. Вот уже скоро года как он сюда вернулся, а чувство тошнотворности ко всему, что его окружает, не только не проходит, а наоборот усиливается. Но он и эти эмоции уберет из своей жизни. Ему это не нужно. У него не должно быть ничего личного, ничего.

Его представительский Мерседес с двумя черными Гелендвагенами охраны остановился у клуба "Золотой рай", теперь надпись с его названием была выполнена на французском и русском языках.

"Все для быдла", — подумал он, входя в свой клуб. Даже надпись пришлось переделать, так как мало кто смог осилить французский текст.

Гавр быстро прошелся по клубу, цепким взглядом окидывая то, что ему попадалось на глаза. Клуб был еще закрыт, он открывался после двенадцати, но персонал активно подготавливал все к его открытию. Уборщицы пылесосили красные ковры и протирали зеркала. Диджей на своем пульте подбирал музыку на вечер. На стене большие экраны транслировали канал, где очередная ведущая, кривляясь как обезьянка, вливала в уши зрителям недалекий юмор. Слыша все это, Гавр отвернулся от экрана и быстро прошел дальше. Электрики проверяли лампочки подсветки. Крупье ходили между игральных столов, готовясь к приему гостей, жаждущих оставить здесь свои деньги. На круглой сцене танцовщицы стриптиза занимались у шеста. Официанты выставляли на столиках приборы и салфетки.

Хоть Гавр и считал свой клуб заведением для быдла, как и всех здесь живущих, но на самом деле его "Золотой рай" входил в топ лучших элитных заведений Москвы. Все здесь было сделано со вкусом и изяществом. Несколько залов давали возможность посетителям подобрать для себя отдых по вкусу. Те, кто любил играть, могли спокойно сидеть в зале с игорными столами; кто любил потанцевать — шел в зал с танцполом, уютными столиками и сценой, на которой выступали стриптизерши, а те, кто хотел поужинать без грохота музыки, шли в другой зал с большими столами и роялем в центре. Также здесь были и приват-комнаты для тех, кто хотел больше и за свои деньги мог это получить. Заведение Гавра отличалось лоском и изяществом. Все эти идеи он привез из Англии и воплотил здесь, когда, забрав этот клуб у Назара, сделал в нем ремонт, поменял персонал и установил строгие правила для всех, кто здесь работал.

Пройдя в свой кабинет и сев за массивный стол в кожаное кресло, он стал просматривать бумаги бухгалтерской отчетности. Затем, пригласив к себе бухгалтера, выслушал отчет и подписал подготовленные тем документы. Это была стандартная часть его работы, в клуб он приезжал для проверки пару раз в неделю днем и пару раз вечерами, когда веселье здесь шло полным ходом.

После бухгалтера зашел кадровик и потянул документы на подпись.

— Гавриил Владимирович, это те, кто прошел испытательный срок и должен быть принят на работу, — как всегда ежась под холодным взглядом Гавра проговорил кадровик.

Гавр стал смотреть личные дела тех, кого он брал на работу.

— Все соответствуют Вашим требованиям, — видя, что его шеф вникает в бумаги, стал пояснять кадровик, — там два новых крупье, помощник повара, уборщица и два официанта.

— Где личные дела официантов?

— Вот. Все совершеннолетние, хороши собой, культурные юноши. Внешне, как вы хотели — худенькие, нормального роста, волосы длинные, — видя взгляд Гавра, кадровик затараторил, — не шлюхи. Нормальные, вести себя умеют, и внешне, хоть и смазливые, но на шлюх не смахивают.

— Шлюхи мне не нужны, это при прежнем хозяине здесь дешевый бордель был, а у меня должно быть все дорого и респектабельно, — Гавр опустил глаза на личное дело первого официанта, — Крылов Алексей Иванович, двадцать два года, — Гавр безразлично скользнул взглядом на фотографию и подписал листок о принятии Крылова на работу. То же он сделал и с личным делом второго официанта. Затем протянул бумаги кадровику, — Официанта по имени Евгений Жаном назови, а Алексея — Лексом. С такими именами бейджики им сделай, нечего в моем заведении с колхозными именами ходить. Что там еще по бумагам?

Гавр углубился в чтение поданных кадровиком других личных дел его сотрудников. Вот так стандартно и проходила его работа в клубе.

* * *

Зайдя с переулка в дверь для персонала, Леша попал в здание клуба "Золотой рай". На охране ему сказали, что его в своем кабинете ждет кадровик. Он прошел по подвальным коридорам к административной части и, постучав, открыл дверь в кабинет.

— Заходи, Алексей. Могу тебя поздравить — ты прошел испытательный срок и принят на работу. Теперь ты стал членом нашего большого и сплоченного коллектива. Вот, подпиши бумаги и возьми, это твой бейджик, прикрепишь на форму.

— Но здесь не мое имя, — Алеша смотрел на небольшой прямоугольник, который с помощью булавки крепился слева на рубашку.

— Здесь теперь тебя будут звать Лекс.

Алеша не стал спорить. Он быстро подписал бумаги, выслушал очередное нравоучение от кадровика и пошел в комнату, где переодевался персонал. Это сначала, попав сюда с помощью Гены, он всему удивлялся, а теперь, можно сказать, привык.

Впервые, когда Гена привел его в этот клуб, Алеша, смотря на все и на всех, ощутил себя оторванным от жизни. Он и не знал насколько эта жизнь переменилась, пока он так увлеченно занимался спортом, а мир вокруг него менялся. Менялись люди, менялись ценности, менялось все, и сейчас он понимал, что отстал от всего, что происходило с жизнью в этой стране с началом перестройки. Хотя казалось, немного лет то прошло после окончания школы, когда он еще помнил, как все было по-другому. Люди были другими, они мечтали, они стремились, они жили и верили в чудо. Сейчас люди тоже мечтали, только раньше люди мечтали о покорении горных вершин, освоении новых профессий и звездном небе, а теперь все мечты сводились о зарабатыванию денег. Вот такие, как оказалось, сейчас у всех, кто окружал Алешу, были заветные мечты. У этих людей тоже были стремления — к деньгам, чтобы, заработав их, потратить на непонятные для Алеши, но почему-то ценные для всех вещи, вернее, тряпки с импортными мульками и другие покупки в виде машин, мебели и еще массы ненужных вещей. Раньше люди тоже стремились в своей жизни к целям и это были стремления получить образование, прочесть книги, получить на работе грамоту с почетной надписью: "Передовик производства".

Алеша был не готов окунуться в этот новый мир, который почему-то ему не нравился. Он даже не знал, о чем говорить с теми, кто работал с ним рядом. В модных вещах он не разбирался, да и неинтересно ему это было, ведь главное, чтобы одежда была удобной, а кто ее произвел — да какая разница. Цели, мечты и стремления у него были совсем другие, и он не понимал разговоров изо дня в день только о деньгах. Поэтому он так ни с кем здесь и не подружился. Постепенно слух о нем, как о недалеком и глупом, быстро распространился среди коллектива и прочно закрепился за ним. Хотя он был и рад этому, теперь к нему больше не лезли с разговорами и вопросами. Все держались от него на дистанции, как будто могли заразиться от него болезнью. Вот так Алеша здесь и работал это лето, пока шел его испытательный срок.

Ему было очень тяжело и даже не от того, что он был здесь чужим, он впервые увидел всю грязь этой жизни, конечно, не в прямом смысле этого слова. Чистота в клубе была идеальная, и все работающие здесь выглядели идеально. Причем, при приеме на работу кадровик практически не спрашивал Алешу об образовании, знаниях и умениях. Кадровик долго разглядывал его, несколько раз обошел вокруг и даже протянул руку к его уже отросшим до плеч прямым, светло-русым волосам. Алешка инстинктивно дернулся от него и уже хотел убежать из его кабинета, но пересилил себя и остался. Это было только начало той грязи, в которую он окунулся. Он выслушал все инструкции о поведении здесь, и только начав работать, осознал, о чем говорил так долго кадровик. Леша и не думал, что люди, приходившие в это заведение с целью поесть и развлечься, воспринимают персонал, как часть своего развлечения. Все официанты, в основном, были парнями примерно такого же как он возраста, девушек здесь было мало. Оказалось, сейчас это не модно, а модны в роли официантов именно парни. Парни были стройными, с правильными, а некоторые — и красивыми лицами и волосами, у кого до плеч, а у кого и длинней. Форма у официантов была стандартная: черные брюки, которые Алеше показались слишком узкими, с заниженной талией и белой рубашкой, заправленной в них, тоже слишком обтягивающей тело. Вместо галстука у всех были бабочки, а на ногах — красивые черные лаковые ботинки. Когда столь узкую одежду Алеша одел на себя, он порадовался, что так и не поправился со школы, хотя в плечах стал немного шире, да и мышцы на руках немного увеличились. Но в целом, то ли его тело имело особенность не меняться, то ли его образ жизни, когда он был в постоянном движении и с физической нагрузкой, а вот поесть-то не успевал — забывал, а иногда и нечего было есть. Вот так и остался он с телом подростка, и сейчас в этой узкой одежде ощущал себя голым, слишком все было обтянуто ей. Видя других парней в такой же одежде, и то, что их это не смущает, он решил пережить такой свой внешний вид.

Самое тяжелое для него было понимание того, что на него смотрят, и как казалось ему все, кто приходил в клуб, смотрели на него. Да вот только не просто, как раньше, как на обычного человека — его рассматривали с непонятными для него взглядами, которые он ловил в глазах посетителей. И если бы не чаевые, которые он принес домой сразу же после первого дня работы, он бы ушел оттуда. Но пересчитав заработанные им за один вечер в виде чаевых деньги, Алеша удивился, что эта сумма была равной месяцу его работы грузчиком. Значит и он такой же, как все, для него деньги стали главным. Он чувствовал, что переступил через себя, ему было противно это осознавать, но он заставил себя работать там. Леша старался не замечать этих взглядов на себе, причем как от женщин, которые годились ему в матери, хотя заигрывали с ним, когда он ставил закуски на стол, так и от мужчин. Мужчины, которые заводили с ним непонятные ему разговоры о встречах после работы, были однотипны, им было за пятьдесят, они были толстыми, с выпирающими животами и в очень дорогих костюмах. Многие из них были с охраной, некоторые с очень красивыми девушками, которых Алешка сначала принимал за их дочек или внучек, но потом один из официантов пояснил ему, что это совсем не так. Такое открытие для него было очередным разочарованием в жизни и в происходящем новом ему мире. Мужчины щедро оставлял ему чаевые и свои визитки. Леша заученно улыбался, старался не столкнуться с ними глазами, забирал чаевые и визитки, которые потом выкидывал в мусорный ящик.

Одно радовало, что никто его не трогал. Вот физического контакта он бы не перенес, а так опять, переступив через свои взгляды на жизнь, он работал и каждый день открывал для себя очередные шокирующие для себя вещи.

Как оказалось, многие из работающих здесь официантов потом перезванивают по таким вот полученным визиткам, и это неплохой заработок, которым большая часть официантов не брезгует. Причем перезванивали они как дамам в возрасте, так и этим мужчинам. Для чего мужчинам молодые парни, Алешка догадывался смутно, он не очень понимал, что и как там может происходить, и от одних мыслей об этом его начинало мутить. Наверное, если бы не его лошади, он долго не продержался бы на такой работе. Но каждое утро, приезжая в ЦСКА и видя глаза Вальхензея, слыша тихое ржание Зацепа, он заставлял себя во второй половине дня идти на эту работу. Хорошо, что график у него был два дня, через два и часы работы с двух дня до утра. Такой график жизни тоже дался ему нелегко, хотя со временем он привык и даже был рад, что есть еще два дня выходных, когда он может окунуться в спортивную жизнь, на время забыв обо всем.

Здоровье бабушки за это время ухудшалось, хотя ей и было всего шестьдесят четыре года, да вот только произошедший у нее инсульт уже не давал ей шансов восстановиться. Теперь днем к бабушке приезжала помощница по хозяйству, которая не только присматривала за ней, но и делала уколы и вообще контролировала ее здоровье, так как была раньше медиком. Алеша платил за это, понимая, что должен работать, чтобы его бабушка ни в чем не нуждалась, да и лекарства, выписанные ей, были дорогими.

Приходя домой, он всегда находил время посидеть рядом с креслом Варвары Петровны. Хоть та уже плохо видела и слышала, обычно она, присмотревшись и поправив очки, брала внука за руку или гладила его по голове, сетуя на его опять отросшие волосы и прося его их подстричь. Алеша всегда уводил этот разговор в сторону, теперь стричь волосы он не мог, таковы были требования к его внешнему виду и условия работы в клубе. Вот удивительно, что раньше он не хотел стричь волосы, ему они нравились, когда спадали на глаза, а теперь после всех этих взглядов на себе он хотел подстричься, только бы не смотрели на него так, но обрезать волосы было нельзя.

— Алешенька, — голос бабушки остановил ход его мыслей, он поднял на нее глаза, — давай ты меня в дом престарелых отправишь. Тише, не возмущайся, послушай меня. Я ведь вижу: тяжело тебе приходится. Работаешь много, а деньги тратишь не на себя, а на мою сиделку и лекарства. Ты пойми, мне уже немного осталось, я там поживу, а ты приезжать ко мне будешь.

— Бабуль. Не говори так больше никогда. Слышишь, никогда. Я лучше коней продам, но тебя никогда в дом престарелых не отправлю.

Алешка почувствовал, как комок, образовавшейся в горле, не дает ему говорить. Он уткнулся лицом в коленки бабушки, чувствуя, как по щекам потекли слезы. Так он и сидел, пока бабушка нежно гладила его по голове, а он, как маленький, всхлипывал, уткнувшись в ее ноги. Впервые за это время он позволил себе быть слабым. Ведь он держался, зная, что все на нем и он должен найти выход, чтобы обеспечить жизнь бабушки и не продавать коней. Эта борьба за выживание далась ему тяжело. Хотя он и не показывал этого, да вот только сейчас все накопившееся вырвалось наружу, и слезы сами лились из глаз, а он не сдерживал их, зная, что сейчас позволит себе слабость, а потом опять станет сильным, и ничто его не сломит. Только сейчас такие родные руки бабушки на его голове вернули Лешу в то время, когда он был счастливым подростком, мечтающим об олимпиаде. О том, как он будет выступать на красивом большом вороном коне, а кругом флаги, трибуны и зрители, аплодирующие ему и тому, как он на своем коне преодолевает барьер за барьером…

* * *

В кабинет офиса Гавра на Новом Арбате постучали, затем, открыв дверь, туда зашел мужчина лет сорока с выправкой военного, даже одетый на него деловой костюм не мог это скрыть. Он поздоровался с Гавром и присел в кресло напротив.

— Какие новости по нашим делам Вениамин? — Гавр откинулся в кресле, показывая тем самым, что готов слушать Вениамина, который являлся исполнителем всех его дел, и лишь которому он доверял.

— По родителям Назара: с работы их уволили. Все чисто, уволили по сокращению в связи с возрастом, так что здесь никто даже не подкопается. По их квартире работаю, "черных" риэлтеров уже нашел, обещали до конца года все подготовить.

— До конца года месяц остался. Ну, с этим делом я тебя не тороплю, пусть все тоже чисто сделают, спешка здесь не нужна. Что-нибудь еще по Назару есть?

— Ничего… была у него любовь — Наташа, да вот только она за другого замуж вышла и в Америку улетела. После этого никого у него не было, шлюхи только.

— Несчастная любовь значит, — Гавр поморщился и задумчиво стал смотреть на картину с пейзажем моря на стене.

Ему было обидно, что до сих пор он так и не смог по-серьезному больно задеть Назара. Тот был чист, Вениамин, перекопав все, так и не нашел того, кто бы был Назару дорог. Конечно, удар по родителям — тоже хорошая месть, да вот только родители — это одно, а любимая женщина — это другое. Почему-то Гавр чувствовал, что у Назара есть кто-то, кого он любит. Гавр даже сам не мог объяснить себе, откуда у него это ощущение, возможно, чутье. Ведь после расставания Назара с этой Наташкой прошло достаточно времени, да и вряд ли там была любовь… так, увлечение. И вот после этого проходит столько времени, а Назар так и не женится. Почему? Некогда? Нет, это не объяснение, на такие вещи всегда время находится, если в душе нет того, на ком он не может жениться. Неужели это замужняя женщина? Возможно…

Вениамин не мешал ходу мыслей своего босса. Ему нравилось работать на Гавра и нравились вот такие задания. В его жизни, после краха СССР и разочарования во всем, когда его — кадрового военного государство вышвырнуло на улицу, перестала мучить совесть. Даже наоборот, чем более аморально было его задание, тем большее удовольствие он испытывал от такой работы. Впервые попав по знакомству на работу к Гавриилу Сарычеву, он сразу с рвением стал исполнять все его поручения, и это их сблизило. Сарычев сразу понял, что нашел нужного ему человека, который не страдает этическими проблемами, а Вениамин нашел в лице Гавра босса, у которого очень много такой так любимой Вениамином работы, без морали и принципов.

— Кстати, через неделю у меня в коттедже опять вечеринка намечается, — Гавр отвел взгляд от созерцания картины на стене, — все, как обычно. Только узкий круг нужных мне людей. Там опять несколько политиков будет, из думы пару человек и бизнесмены, ты их по прошлым посиделкам помнишь. Сначала по плану переговоры, потом банька и все по полной. Ты мне официантов для обслуживания подбери, да чтобы знали, куда едут. Чтобы безотказные были, мои гости должны получить все, что пожелают, как пожелают и кого пожелают.

Последние слова Гавр произнес с намеком и брезгливо поморщился, вспоминая эти вечеринки. Когда нужные ему политики и бизнесмены, почувствовав полную вседозволенность, превращались из респектабельных дядек в похотливых скотов, устраивая спаривание прямо на столах, а потом все переходило в немыслимые груповушки и оргии.

— Из официантов девушки нужны?

— Нет. Официанты — только мальчики, а девочек мне эскорт-сервис предоставит. Ты там отбери их сам, чтобы не явные бляди были, поприличней бери. И официантов тоже посмазливей, но чтобы все по доброй воле — мне проблемы не нужны.

Вениамин понимающе кивнул головой, зная, что такие вечера щедро оплачиваются Гавром, и обычно желающих подзаработать всегда было много.

Закончив обсуждения остальных насущных вопросов, Вениамин вышел из кабинета Гавра. Он был доволен, особенно, предвкушая, как будут выселять из квартиры Назара его родителей, которым принесут документы о том, что теперь эта квартира им не принадлежит. Да еще и вечеринка в коттедже босса. Это была особая тема, он и сам любил на это смотреть, да и не брезговал потрахать понравившихся ему в независимости от пола, главное — за все было уплачено, так почему же на дармовщинку не воспользоваться юными телами.

Размышляя о приятном, Вениамин доехал до клуба "Золотой рай". Там, расположившись в кабинете кадровика, он, выгнав того за дверь, отдал распоряжение пригласить к нему в кабинет официанта Элая, а по нормальному — Геннадия.

Генка пулей забежал в кабинет и подобострастно согнулся с холдейской улыбкой на лице перед своим руководством.

Вениамин сразу заприметил этого парня из всех здесь работающих, у него нюх был на таких, и он не ошибся. Гена был здесь его ушами и глазами, он регулярно отчитывался о всем происходящем в коллективе клуба перед Вениамином и поэтому тот знал все мысли, витающие здесь. Это было важно, так как любые нездоровые тенденции здесь пресекались на корню, и всех недовольных хоть чем-то он моментально выгонял. Коллектив так и не мог понять, кто их закладывает, но после нескольких увольнений все работники стали держаться обособленно, меньше общаться друг с другом, и уж тем более, не высказывать недовольства.

Еще Элаю, то биш Гене, он обычно поручал подбор официантов на такие вот вечеринки босса. Гена и сам не брезговал такой подработкой, поэтому знал, что там будет и в его задание входило проинформировать об этом тех, кто на ней еще не был, но хотел заработать денег.

Гена, выслушав распоряжение Вениамина, опять согнулся в подобострастном поклоне и вышел из кабинета. Он был горд, что из всех работающих здесь официантов только он, Генка, был удостоен такой чести и приближен к начальству. Сам Гена понимал, что, если бы не это, его давно бы выгнали с этой работы. Ну не вышел он ни лицом, ни фигурой, хотя и был не толстым, а слишком высоким и неуклюжим, в отличии от пластичных, гибких ребят, работающих здесь. И лицо его тоже не отвечало требованиям сегодняшней моды, только волосы и спасали. Они у него были чуть длиннее плеч, хотя и жидкие, да еще и быстро засаливались так, что приходилось мыть каждый раз голову в раковине здешнего туалета, чтобы хоть на несколько часов работы они смотрелись опрятно и, частично закрывая лицо, скрашивали общую картину его внешнего вида.

Обводя глазами зал, он уже знал, каким официантам он предложит эту подработку. Некоторые уже были на таком мероприятии, а некоторые — нет, но Гена знал, что они не брезгуют такой работой и будут рады, что он их туда пригласил.

Гена жалел, что он сам не такой, как эти ребята, хотя ему тоже давали визитки, но слишком редко, а на таких вечеринках он чувствовал себя белой вороной, так как на него клевали лишь в сильном подпитии, а по трезвости — вообще игнорировали.

Столик прямо напротив стоящего в задумчивости Гены обслуживал Лекс. Генка криво усмехнулся, да какой это Лекс — лох, Леха, вот кто это. Он смотрел, как Алеша грациозно двигается вокруг стола, ставя с подноса тарелки перед тремя мужчинами и забирая грязную посуду. Гена видел взгляды этих мужчина и то, как один из них положил на поднос Леше несколько купюр и визитку.

Генка сжал кулаки и отвернулся, ему-то таких чаевых никогда не увидеть и не дождаться, чтобы вот такие хорошо одетые мужики клали визитку и в глазки заглядывали. Да, жизнь с ним поступила несправедливо…

Гена видел, как зайдя за стойку бара, Леша кинул визитку в мусорный бак.

"Идиот", — Гена еще сильнее сжал кулаки, — "Ну почему везет другим? Почему?"

Этот Лешка, Гена же помнит его в таких крутых шмотках, о которых и мечтать не мог, а этот вышагивал в них, и даже не зная, что это за фирма на нем надета.

А потом, сколько раз они сталкивались с ним на улице за эти годы, и всегда Лешка был одет лучше него, во сто раз лучше. И армия. Ну почему ему пришлось копать окопы два года в Вологодской области в какой-то задрипанной части, ходить строем и спать в казарме, а Лешка в Москве служил? Да разве это служба? Он на конях все это время катался и вообще, пока Гена впахивает все эти годы, какую только работу не перепробовав, этот Лешка катается на лошадках. И где справедливость?

Гена давно знал, что справедливости нет. Только он сам может своими руками творить эту справедливость.

— Лех, разговор есть, — Гена перехватил проходящего мимо него Алешу и потащил в сторону двери в коридор для персонала.

— У меня посетители…

— Подождут…

Выйдя в коридор и закрыв дверь в шумный зал, Генка, еще раз окинув друга оценивающим взглядом, заговорил.

— Выручай меня, друган, меня на следующий неделе отправляют к боссу в коттедж прием обсуживать, а я не могу… мама у меня болеет. Сможешь меня заменить, вместо меня поехать? — видя растерявшегося Алешку, он продолжил, — Ты не переживай, туда привезут и отвезут на спецавтобусе. Такие приемы босс часто у себя в коттедже устраивает. Работа, как обычно: принес, отнес, но платят хорошо. Так сможешь выручить?

— Какой босс? Какой прием?

— Ну ты дикий, столько работаешь, а до сих пор босса не знаешь. Босс — Сарычев Гавриил Владимирович, живет он на Рублевке, там у него огроменный коттедж. Вот там он переговоры для всяких бизнесменов и политиков организует, ну знаешь, чтобы лишних ушей не было, а те, конечно, на этих переговорах пожрать и выпить любят. Вот такая подработка. Так что, согласен?

— Конечно Ген, а что с мамой? Серьезное что-то?

— Да так… болеет. Спасибо тебе, друг, что выручил. Я потом тебе скажу во сколько автобус будет забирать персонал. Главным там будет Вениамин, ты хоть его-то видел? Мужик, такой как шкаф огромный и страшный, в костюме ходит. Вот он главный. Ты только молчи там, сам ничего не спрашивай, вопросы не задавай, Вениамин этого не любит. Хорошо?

Алеша кивнул и, вспомнив о своих клиентах за столиком, пошел в зал, а Гена ощутил приятное чувство радости в своей душе, что он сможет восстановить справедливость в этом мире своими руками.

Алеша же, обслуживая очередной столик, думал о просьбе Гены. Ему было приятно, что наконец его друг обратился к нему за помощью, как раньше в школьные годы. Значит, их дружба начинает восстанавливаться и скоро станет такой, как была прежде. Потом он вспомнил о предновогодних соревнованиях. Наконец, за все это время он решил принять в них участие, ведь теперь, при постоянной работе, не надо и при таком заработке, он сможет позволить себе вернуться в спорт. В ЦСКА всегда перед Новым годом в манеже устраивали костюмированный конкур. Это было очень захватывающие зрелище, когда все участники соревнований должны были прыгать на лошадях в костюмах, ими же придуманных. Алешке с его костюмом помогли девчонки с конюшни. Они нашли костюм тигренка — плюшевый комбинезон в полоску, к нему пришили хвост и достали детскую карнавальную шапочку с ушками на голову, а вот полоски на лице и усы, девочки обещали Алеше нарисовать уже перед стартом. Лешка думал о том, что он будет очень весело и смешно смотреться в этом костюме, это будет здорово. Все в его жизни наладится, он постепенно начнет ездить по стартам и прыгать, тем более, после Нового года будут еще старты, которые он запланировал, они должны будут проходить на Планерной. Так что хорошо, что сейчас его друг Генка дает ему такую подработку, теперь у него будут деньги и на эти старты. Да и вообще на Новый год он хотел побаловать бабушку чем-нибудь вкусным и сделать роскошный праздничный стол, как она любит, с сырокопченой колбасой, салатами и запечь в духовке утку с яблоками.

* * *

Остаток дней до намеченного банкета Гену мучила совесть, о наличии которой он и не подозревал, именно она грызла его изнутри, говоря ему, что нельзя так поступать с Лешкой. Эта дурацкая совесть извела его внутренними упреками и постоянным самокопанием в происходящем. С одной стороны — была ненависть к человеку, который все имеет в этой жизни на блюдечке с золотой каемочкой, как он видел Алешкину жизнь. С другой — это оправдание себя тем, что он дает своему другу хороший заработок, с третей — скрытие сути этого банкета, хотя Генка, видя своего друга, даже не сомневался в том, что тот тоже спит с мужиками, но, наверно, как-то избрирательно — не со всеми. Да и еще бы ему с ними не спать, видно же, как на него клюют. Так неужели Леха ни разу не пользовался своей внешностью для заработка? Конечно пользовался, а то откуда у него в жизни такая возможность не работать, только на лошадях кататься и с армией его отмазали нормально, видно хорошо задом поработал. Анализирую жизнь друга, Генка постоянно вел с собой внутренний диалог и к концу недели измучил себя сам так, что готов бы уже передумать и не отправлять туда Леху или рассказать ему правду о том, что будет потом в этом коттедже в течение всей ночи. Так и не придя ни к чему, Гена решил, что примет окончательное решение в пятницу вечером, так как вечеринка была намечена на субботний вечер.

ГЛАВА 4

В субботу вечером Алеша сел в ожидающий их спецавтобус, который стоял во дворе, у двери входа в "Золотой рай" для персонала. В автобусе было еще шесть ребят, с которыми он работал в клубе. Они переглянулись при его заходе в двери автобуса, но промолчали. Алешка видел их удивленные взгляды, но не стал с ними заговаривать, помня наставления Гены, что при Вениамине лучше молчать и ничего не говорить. Вениамин сидел спереди, рядом с водителем, и, видя, что все на месте, дал команду водителю трогаться.

Всю дорогу Леша смотрел в окно на проплывающий снежный пейзаж. В Москве зима так не ощущалась, как за городом. Как только их автобус пересек МКАД, глаза защипало от белизны снега и красоты зимней сказки вокруг. Но потом всю эту сказку стали портить заборы с двух сторон от дороги. Заборы были уродливыми: высокими и "глухими". Они скрывали всю красоту и на обозрение выставляли лишь свои серые поверхности, сквозь которые не было ничего видно.

Иногда Алешке казалось, что он едет в промышленной зоне, так в его представлении должны выглядеть производства с большими заборами и отсутствием всякой эстетики восприятия мира. Наконец, они свернули на боковую дорожку и заехали через заранее открытые ворота одного в одном из таких заборов, и вот тут Леша увидел всю красоту зимней сказки: красивые елки в снегу, расчищенные дорожки, деревья со снежными ветками и медленно падающий с них снег, в центре этого великолепия — сказочный замок.

Именно так Алеша мог сказать об увиденном строении. Он и не думал, что такие бывают. Широкая лестница вела вверх к большим дверям, все вокруг было украшено новогодними гирляндами и елочными игрушками. Второй и третий этажи этого коттеджа с балкончиками и террасами тоже были украшены новогодними гирляндами и шарами. На улице уже темнело и гирлянды, мерцая, создавали ощущение сказки и волшебства.

Алешка, как завороженный, вышел из автобуса и, открыв рот, смотрел на окружающую его красоту. Так он и зашел в дом с открытым ртом и переполняющими его эмоциями восхищения прекрасным. Правда, в дом они вошли не по парадной лестнице, а по боковой, через дверь для персонала. В доме сказка продолжалась — везде были гирлянды, шарики, бантики, елочные игрушки, а в холле стояла огромная живая елка.

Такую елку Алешка видел лишь раз в своем детстве, когда мама отправила его на елку в Кремлевский дворец съездов. Тогда, еще будучи маленьким мальчиком, он увидел впервые в своей жизни новогоднее представление. Лешка сидел далеко от сцены, но, несмотря на это, старался не упустить ничего из того, что происходило на сцене Кремлевского дворца. Он смотрел на настоящего Деда Мороза, Снегурочку и сказочных героев, оживших пред ним.

Потом, после представления в зале, в холле он водил хоровод с другими детьми вокруг огромной живой елки, такой красивой, что глаз не отвести. Шары, бумажные гирлянды, елочные игрушки, мишура от хлопушек — все слилось для него в тот день в единый поток праздника, а в заключении всего ему в руки дали розовую пластиковую коробку в виде конуса со звездой. Внутри этой коробки были конфеты. Он, как зачарованный, открыл ее, расковыряв пластиковое донышко внизу конуса и увидел несметное богатство, таких конфет он и не пробовал.

Он до сих пор помнит, как трепетно разворачивал обертку конфеты с надписью "Незнайка", с перечеркнутой буквой "И" в этом слове и веселым пареньком в шапке с оборкой, и какая удивительно вкусная была эта конфетка. Жалко, что этот подарок дома из его рук у него забрала мама, сказав, что будет выдавать ему по конфете в день. И он до сих пор помнил, как ему понравились ириски "Золотой Ключик", которые липли к зубам и еще "Холодок", он даже сейчас помнит эту трубочку, в которой были, как таблетки, плоские диски холодка с фруктовым вкусом. Те подарочные конфеты он еще долго ел и вспоминал о сказке, в которой он побывал.

— Ты чего, заснул? — Лешка вздрогнул от неприятного голоса, вернувшего его от воспоминаний детства. Он оторвал взгляд от елки и обернулся. Сзади него стоял тот самый Вениамин, который рассматривал его, и от этого взгляда Алешке стало не по себе.

Но мужчина быстро отвернулся, лишь махнув рукой, чтобы он шел за ним.

Вениамин показал всем приехавшим официантам планировку дома, где находится кухня, откуда они будут приносить еду и закуски, также, где находится винный погреб, да, именно погреб. В этом огромном доме был самый настоящей винный погреб, от вида которого Леша опять "завис". Такой погреб он видел только в исторических фильмах.

Дальше официантам показали холодильники с шампанским, а потом и сам зал, где будет проходить банкет. Но это оказалось не все, были еще и другие помещения в этом доме, куда нужно было тоже приносить еду, закуски и алкоголь. Первым помещением была баня, хотя баней это назвать тяжело, это был огромный зал с бассейном, столами и комнатами в виде парилок. Еще были небольшие залы, где тоже будут гости, и куда тоже нужно приходить с напитками и едой.

Объяснив все это, Вениамин провел ребят в комнату, где можно было переодеться, так как каждый с собой привез свою форму, и даже принять душ. Причем, почему-то душ был обязательным условием перед началом работы. Алеша не стал в это вникать, он уже привык к странностям людей с деньгами, поэтому, приняв душ и переодевшись в форму, он приступил к сервировке стола в главном зале.

Каждый раз, принося закуски или унося грязные тарелки, Алешка, пробегая мимо елки в холле, бросал на нее взгляды и уносился мыслями в свое детство и в ту сказку, которой он жил. Он вспоминал фильмы про Деда Мороза, приезжающего на тройке лошадей, и красивую Снегурочку, и, видя мигание огней гирлянд, ощущал, что сказка реальна, нужно лишь протянуть руку и дотронуться до елочной игрушки. И тогда все изменится, и он очутится в сказке, управляя санями с Дедом Морозом и несясь в санях сидят них по заснеженным просторам…

— В бане гости ждут холодного шампанского, — Лешка вздрогнул от голоса, вернувшего его в реальность. Опять сзади него стоял Вениамин, и опять от его взгляда на себе Леше стало нехорошо.

Он кивнул и пошел к холодильникам за шампанским. Мельком бросив взгляд на часы увидел, что время уже приближается к двенадцати. Он и не заметил, как оно пролетело. Витая в своих мыслях и любуясь сказочной елкой, он не обращал внимания на все, происходящее здесь. Конечно, он видел приехавших гостей — обычные пузатые мужчины за пятьдесят, он на таких уже в клубе насмотрелся.

Потом к ним за стол подсели девушки, теперь-то Леша уже знал, что это не их дочки и внучки. Алеша старался на них не смотреть, кто он, чтобы их осуждать? Поэтому он любовался мерцающей гирляндами елкой, и еще он думал о Назаре. Он часто о нем думал…

Дальше переговоры перешли в застолье с чрезмерным алкогольным возлиянием, но опять Алеша не стал на это обращать внимания, это было не его делом, он лишь выполнял работу официанта. После десяти вечера гости стали разбредаться по дому, его залам и комнатам, и теперь работы у официантов прибавилось. Нужно было успевать и туда носить, в основном, алкоголь. Так что, слова Вениамина его не удивили, и, поставив на поднос три бутылки холодного шампанского, он пошел в зал, где был бассейн.

В этом зале было пять полуголых мужчин, а за их спинами стояли четыре охранника. Многие здесь так и ходили со своей охраной, высокими широкоплечими парнями с отстраненным выражением лица и проницательными глазами.

Алеша поставил бутылки на стол, открыл одну и наполнил пустые бокалы. Уже собираясь уходить, он услышал голос:

— Ты пустую бутылку не уноси, она тебе понадобится.

Алешка обернулся и, не поняв услышанного, переспросил:

— Мне ее оставить?

— Конечно, и сам останься, куда пошел-то? Давай, начинай шоу.

— Какое?

— Эту бутылку себе в задницу засунь.

Алеша видел, что мужчины пьяны и поэтому даже не обиделся на их слова, он просто молча развернулся и пошел к выходу.

— Ты что, глухой или плохо слышишь? Я два раза не привык повторять. Штаны сними и трахни себя бутылкой.

Алеша упорно шел к выходу из этого помещения, стараясь не слышать возмущенных голосов за своей спиной. Уже потянув руку к двери, он почувствовал, как его схватили за плечи и потащили обратно.

— Ты что, пидорок, цену себе набиваешь?

Жирные, потные пальцы подняли его подбородок, и он увидел перед собой лицо одного из мужчин. Леша попытался дернуться, но два амбала-охранника в костюмах заломили ему руки так, что он даже пошевелиться не мог.

— Отпустите меня, я здесь работаю и должен идти…

— Вот в том-то и дело, что ты здесь работаешь. Вот сейчас и будешь отрабатывать, — мужчина перевел взгляд на охранников. — Животом на стол его и штаны спустите. Нужно пидренка проучить, уважению к старшим, так сказать, научить.

Алеша не осознавал, что все это с ним происходит. Он как со стороны наблюдал, как его грубо вдавили в стол лицом, вжав лапотками в поверхность стола так, что он стал задыхаться от боли в груди и от недостатка кислорода. Он чувствовал, как срываются с него штаны вместе с трусами, а потом ощутил чьи-то руки на своих ягодицах.

— Какая поджарая задница, неудивительно, что он такую себе цену набивал. Да вот только здесь за все уже уплачено. Так что, не нужно было грубить дядям, а теперь придется тебя воспитать.

Лешка чувствовал, как мнут его ягодицы, то раздвигая их, то сжимая, а потом на вход между ними надавили. Он стал дергаться и пытаться говорить, но резкая боль пронзила его такой вспышкой, что голос захлебнулся в слезах, и он лишь стал биться в судорогах, глотая воздух и сходя с ума от боли.

— Семен Иванович, вы же хотели его бутылкой трахнуть, а сами вот всаживаете ему по самые яйца.

— Жопа его понравилась… не удержался… дырка хорошая, узкая, — сквозь пыхтение выдавил из себя пузатый грузный мужчина, вколачиваясь вовсю в ягодицы парня.

— Узкая, говоришь?.. тогда я вторым буду… — надрачивая свой член, произнес сидящий на диване мужчина.

— А я третьим, — его сосед справа в кресле тоже достал из штанов свой член и стал его дрочить, глядя на разворачивающуюся перед ним картину.

— Рот ему заткни чем-нибудь, что он голосит-то, — посмотрев на стоящего с безразличным лицом в стороне амбала в костюме, проговорил мужчина лет пятидесяти, который тоже дрочил свой член.

Охранник оторвал кусок от разорванной Алешкиной рубашки и, скомкав его, воткнул ему в рот. Теперь дышать Леше стало еще тяжелее. Нос был забит соплями, из глаз лились слезы, а боль затуманивала сознание, и у него оставались лишь силы, чтобы пытаться дышать через тряпку во рту. Сопротивляться и что-либо делать он уже не мог. Вся нижняя часть тела пульсировала и отдавалась такой болью, что Алеше казалось, он сойдет сума, не выдержав этого.

— Алексей Петрович, теперь ваша очередь, — кончив, и снимая с члена окровавленный презерватив, сказал толстяк, отходя от парня.

— Да вы же его порвали, Семен Иванович.

— Он все равно узкий, вам понравится.

— Тогда спиной на стол положите этого.

Лешка чувствовал, как его тело перевернули и уложили спиной на стол, задирая ему ноги так, что его межпозвоночная грыжа сразу отдалась болью во всем позвоночнике. Но затем боль одна сменилась болью другой, и он стал терять сознание.

— Слышь, он отключается. Шампанское или коньяк ему в пасть залейте. Я трупы не привык трахать.

Услышав команду хозяина, два охранника, быстро приподняв плечи парня и выдернув у него изо рта кляп, стали вливать ему в рот коньяк.

Алешка захлебнулся от этого, но стал глотать то, что ему лили. Ему даже стало легче, теперь боль была, но приглушенная, а перед глазами все плыло и двоилось.

На своих губах он почувствовал, что-то мягкое и вонючее.

— Соси. И даже не думай укусить, иначе отделаю так, что мама родная не узнает.

Лешка не понимал, что от него хотят. Он так и лежал, смотря вверх в потолок и содрогаясь от равномерных движений внутри себя. Болезненные удары по лицу вернули его в действительность. Его щеки сжали, и он непроизвольно открыл рот. Внутрь рта вошло это плотное и неприятное на запах.

— Соси, ну же, лижи его, языком проведи.

Леша стал делать то, что слышал. Он не осознавал смысл сказанного и вообще уже не осознавал происходящее. Все смешалось в боли, расплывающейся действительности, словах, которые он не понимает, и опять боли. Боль была постоянно, каждое движение приносило боль, и он лишь ждал, когда эти движения прекратятся, и тогда он просто сможет свернуться калачиком и заснуть…

Опять удары по лицу, а в горле неприятный солоноватый вкус и его тело снимают со стола и ставят на пол, на четвереньки. Еще несколько ударов и опять боль сзади, а в рот пихают такое большое, что еще немного и его вырвет, и он давится рвотными позывами, но только боль сзади не дает его сознанию отключиться.

Следующий момент, когда его разум смог воспринять картинку действительности, это, когда, открыв глаза, он опять увидел потолок над головой, а в ушах голоса, как будто сквозь вату доносящиеся до его сознания. Алеша перевел взгляд от потолка на этот голос.

— Господа, я надеюсь, вам все понравилось? — Гавр на долю секунды встретился взглядом с распростертым на столе парнем, в которого вколачивался толстяк, того он без костюма сразу и не узнал. Хотя, при полном параде, этот жиртрест выглядит, как человек, а вот сейчас зрелище его жировых складок на талии было неприятно.

Поэтому Гавр быстро отвел взгляд от думского чиновника и притянул к себе плотнее хрупкую брюнетку, которую он отобрал для себя на эту ночь.

— Спасибо, Гавриил Владимирович, порадовали вы нас. Спасибо.

Гавр мило улыбнулся на такие слова, еще раз бросил взгляд на лежащего на столе в виде тряпичной куклы парня, и пошел дальше, проверять остальных гостей.

Взгляд этого парня преследовал его и не выходил из головы. В этих светлых голубых глазах он увидел боль и еще детское непонимание происходящего…

— Глупости все это, — размышляя вслух, проговорил Гавр.

— Что вы сказали, Гавриил Владимирович? — брюнетка плотнее прижалась к его боку.

Он, опустив глаза, рассматривал ее привлекательный бюст в разрезе лифа платья. Все-таки, иногда и в эскорт-услугах попадаются привлекательные шлюхи. Вот и эта, он сразу ее для себя заприметил, как только Вениамин привел девушек в зал. Видно, эта брюнетка недавно работает в таком бизнесе, она еще была не потаскана, и в ее глазах читались наивные надежды очаровать богатого принца и выйти за него замуж. Ну что же, не будет он ее разочаровывать. Сегодня он станет таким принцем и даже наговорит ей кучу всего, отчего она будет стараться всю ночь, в надежде обрести себе мужа, а вот с утра он выставит ее за дверь, даже недоплатив. Пусть знает, что сказки нет.

Гавр провел по щеке девушки рукой.

— Ты такая красивая… я всегда мечтал о такой и искал такую… и вот, наверное, под Новый Год, мечты сбываются — я нашел тебя.

Девушка смущенно опустила глаза, и Гавр понял, что она ему верит. Ему нравилось так играть с ними, теперь в предвкушении он будет ждать утра, чтобы увидеть в ее глазах разочарование и боль…

Боль, он опять вспомнил того парня на столе.

— Глупости все это, — уже про себя произнес Гавр, — Видно, парень не рассчитал своих сил. Так, не нужно было сюда приезжать. А раз денег захотел, так отработай их по полной, все по-честному.

* * *

Очередной всплеск сознания у Алеши произошел, когда он чуть не захлебнулся от солоноватой вязкой жидкости в своем рту. Он попытался выплюнуть это и продышаться, но его голову грубо задрали вверх и сжали щеки.

— Глотай сука, слышишь? Глотай.

Леша проглотил, и тогда его подбородок отпустили, и он смог вдохнуть в себя воздух.

— Кто еще будет этого трахать? — услышал он сквозь шум в ушах, — ну, раз, больше нет желающих… Где там бутылка шампанского?

Тело Лешки опять пронзила боль, которая все усиливалась и становилась невыносимой, и он, захлебнувшись в крике, провалился в пустоту…

* * *

Сознание возвращалось к нему долго, он попытался пошевелиться, но это приносило боль, и он тогда просто лежал и пытался вернуть реальность и осознать, что с ним. Сзади он чувствовал, что его распирает так, что боль, разливаясь по телу, переходила в озноб, а мысли путались, и он не мог понять, что с ним. Еще раз очнувшись из болезненного забытья, Леша медленно завел руку за спину и стал ощупывать свои ягодицы, пытаясь понять, почему так больно. Его рука наткнулась на горлышко бутылки. В сознании вспышкой пронеслась страшная догадка, что эта бутылка воткнута в него…

Он обхватил рукой горлышко и также, лежа на боку на кафеле пола около бассейна, резко дернул бутылку из себя.

Такой боли он еще никогда не испытывал. В его горле застрял крик, так и не вырвавшийся наружу, потому, что его сознание померкло. Но даже там, в пустоте, он ощущал боль.

Опять действительность медленно возвращалась к нему. С трудом приподняв голову от пола, он увидел проем окна, там было светло, значит, уже утро.

Утро… Алеша, превозмогая боль, приподнялся. Нет, он не хочет, чтобы его нашли вот такого… Значит, он должен уйти отсюда, пока никто не проснулся.

Полусидя на кафеле пола, он медленно повернул голову назад, чувствуя неприятный запах испражнений и ощущая липкое на своих ногах и между ягодицами. То, что он увидел, ввергло его в шок. Он сидел в луже крови вперемешку с жидким дерьмом. И, судя по ощущениям, из него еще что-то вытекало.

Алеша попытался встать. То, что это было так больно, он не ожидал, но осознание, что его найдут посторонние люди вот так, в крови и дерьме, дало ему силы встать и, хватаясь за мебель, а потом за стены, дойти до двери в душ. Хорошо, это была баня, и комната с душевыми кабинками была недалеко от него. В душе он опять рухнул на пол, и уже ползком дополз до душевой, а там дотянулся трясущейся рукой до крана. Поскольку он смог повернуть только один кран, то с потолка на него обрушился поток холодной воды. Это привело его в чувство и смыло с него дерьмо и кровь. Задыхаясь от холода, но чувствуя, что силы возвращаются к нему, он приподнялся и, закрыв воду, смог выйти из кабинки, и даже дойти до висящих на стене полотенец.

Обтеревшись и видя, что оно в свежей крови, он, взяв маленькое полотенце, проложил им между ягодиц. Пока силы от холодного омовения его не покинули, Леша вышел из душевой и поискал глазами свою одежду. Его штаны валялись под столом. Хоть они и были мятыми, но главное — остались целы, а вот рубашка представляла жалкое зрелище. Но он надел и ее. Затем бросил взгляд на вонючую лужу на полу. Подумал убрать это, но потом решил, что тогда у него не останется сил уйти отсюда.

Леша подошел к двери и, тихо приоткрыв ее, выглянул в коридор. В доме стояла удивительная тишина, хотя, чему удивляться? После такого отрыва вряд ли кто из гостей рано проснется.

Молясь всем святым, чтобы никого не встретить в коридорах и залах коттеджа, Алеша, хватаясь за стены и мебель, дошел до раздевалки, где надел на себя куртку и пошел к выходу отсюда. Переодевать штаны он не стал, а идя уже по снегу, понял, что так и идет в легких ботинках, а свои зимние забыл в этом доме. Но ему было все равно. Боль от каждого шага усиливалась, он чувствовал, что силы выдержать это исчезают и еще немного, и он просто упадет на снег. Но он шел и шел.

Охрана на выходе за территорию коттеджа, безразлично окинув его равнодушным взглядом, указала на боковую калитку, открыв ее. Алеша вышел и, услышав щелчок закрывшейся за ним калитки, почувствовал свободу. Теперь уже не важно, пусть он и упадет на снег, но это будет здесь, а не там, в этом доме, от которого он бежал, стараясь не давать своему сознанию сформировать мысли о произошедшим с ним. Он не разрешал себе думать, он не разрешал вспоминать. Он поставил цель просто идти, идти, пока хватит сил, как можно дальше отсюда…

* * *

Гавр проснулся от звона будильника на прикроватной тумбочке. Он лениво потянулся до него, а затем перевел взгляд на копну темных волос на соседней подушке. Брезгливо поморщившись, он быстро встал с кровати, подумав, что вид таких существ с утра — это прекрасный стимул не иметь желания залеживаться в постели.

Чувствуя на своей коже ее прикосновения, поцелуи и следы близости, он быстро пошел в душ, где долго отмывался от этого.

Свежий после душа, чисто выбритый, с просушенными и зачесанными назад темно-русыми волосами, он вышел из ванной комнаты. Одевшись в свежую рубашку, деловой костюм и, брызнув на себя "Фаренгейта" от Кристиан Диора, Гавр перевел взгляд на то, что спало в его кровати. Теперь настал момент небольшого утреннего развлечения.

Гавр улыбнулся и, подойдя к кровати, присел на нее, нежно убрал волосы с лица девушки, провел рукой по ее щеке. Девушка проснулась. В ее глазах вспыхнула надежда, и она мило улыбнулась.

— Радость моя, ты так прекрасна с утра, — Гавр приложил в этот монолог весь свой актерский талант, — я так счастлив, что нашел тебя. Такую, как ты, я искал всю свою жизнь. Ты выйдешь за меня замуж?

Девушка встрепенулась, приподнялась в кровати, в ее глазах разлилось счастье, и она, раскрыв объятия, обхватила шею Гавра, задыхаясь и шепча ему на ухо:

— Любимый… я не верила, что моя мечта сбудется. Я тоже так долго тебя искала и нашла. Ты — моя мечта, я люблю тебя.

— Тогда, давай поженимся? Я хочу, чтобы ты переехала сюда жить. Вернее, оставайся здесь. Зачем тебе уезжать? Через месяц мы сыграем свадьбу. Ты хочешь свадьбу на Маврикии?

— Хочу. А где это? — глупо улыбаясь, спросила девушка, смотря в глаза Гавра.

"Вот дура провинциальная", — подумал Гавр, понимая, что эта кукла даже не учила географию в школе.

— Это недалеко отсюда, километров сто. Но там хорошо, там пальмы, океан и негры. Там рай, знаешь, как там красиво.

Наверное, все-таки, эти слова Гавра пробудили частичку интеллекта в сознании девушки, и она судорожно стала вспоминать, могут ли в ста километрах отсюда быть океан и пальмы. Но нежный поцелуй Гавра в ее губы отшиб ее мозг полностью.

— Конечно. Давай там сыграем свадьбу. А маму мою можно будет пригласить в Маврикий?

— Конечно. Я ведь еще с ней не знаком, а я так хочу познакомиться с мамой, у которой такая чудесная дочка.

— Ее Лидия Сергеевна зовут.

— Я всю жизнь мечтал, чтобы у меня тещу так звали — Лидия Сергеевна. Любимая, а сколько ты хочешь детей? Я хочу, чтобы у нас было трое детей.

— Да… — девушка сжимала руки Гавра и плыла от его слов, чувствуя, что реальности уже нет, что все, о чем она мечтала, сбывается.

— Какая же ты милая, красивая, чудесная, — Гавр покрыл поцелуями ее лицо, — ты ведь любишь меня?

— Да, Гавр, люблю. Я больше жизни тебя люблю.

— Ну, вот и хорошо, — Гавр сдержал ее порыв опять повиснуть у него на шее, — тогда ты, как моя будущая жена, а сейчас невеста, ни в чем мне не откажешь?

— Я все сделаю для тебя, все.

Гавр нежно коснулся ее губ и, загадочно улыбнувшись, встал с кровати. Отойдя к внутреннему телефону, он, подняв трубку быстро что-то сказал, девушка даже этого не расслышала, продолжая сидеть голой на кровати в состоянии полной эйфории.

— Любимая, а какое ты хочешь обручальное кольцо? Я думал тебе подарить с большим бриллиантом. Ты ведь такое хочешь?

— Да…

— А еще я тебе подарю три шубки: из чернобурки, норки и лисы и машину…

В дверь постучали, Гавр опять мило улыбнулся девушке, и открыл дверь. В комнату зашли четыре охранника. Девушка при виде их очнулась от состояния эйфории и натянула на грудь одеяло.

— Любимая, откинь одеяло, не нужно стеснения. Это — мои люди. Они работают на меня, и они — моя семья. Я доверяю им и всем с ними делюсь. Покажи им себя, пусть посмотрят, оценят. Ну же, откинь одеяло.

Девушка натянула одеяло аж до подбородка, в ее глазах промелькнул страх и непонимание.

— Гавр… но я же твоя будущая жена… я должна ей стать. Гавр, что происходит?

— Не Гавр, а Гавриил Владимирович. Не жена, а шлюшка по вызову. Не что происходит, а обслуживание клиентов. Тебе что-то непонятно?

По щекам девушки потекли слезы, ее иллюзорный мир разбился, больно царапая ее сердце осколками призрачной иллюзии, в которую она поверила.

— Не слышу ответа. Ты сюда для чего ехала? Клиентов ублажать. Тебя предупреждали, что здесь ни в чем отказывать не принято? Предупреждали? Отвечай?

— Да, — всхлипывая и утирая слезы, прошептала девушка.

— Тогда, встала раком на кровати. Быстро. Ребят, что застыли? Трахайте ее во все щели. Она ваша. Хорошего вам дня.

— И вам хорошего, Гавриил Владимирович.

На этих словах Гавр закрыл за собой дверь, краем глаза видя, как парни стали скидывать с себя пиджаки, подходя к стоящей на кровати на четвереньках девушке. Гавр опять улыбнулся. Его день удался. Хорошее настроение он себе уже сделал.

У лестницы коттеджа его ждал его мерс и черные джипы-Гелики с охраной. Вениамин открыл ему дверь и, дождавшись, когда он сядет внутрь машины, закрыл за ним ее, а сам сел спереди рядом с водителем.

Их машины тронулись в сторону Москвы. Миновав ворота, они поехали по дороге, ведущей из их коттеджного поселка к трассе. Гавр задумчиво смотрел в окно — этот снег, голубое небо, зимнее слепящее солнце, — все ему было чуждо и неприятно. Перед глазами промелькнул силуэт пошатывающегося парня со светло-русыми волосами и странно знакомым лицом…

— Машину останови, — отдал приказ Гавр.

Машина остановилась, он вышел из нее, там стояли уже его люди из охраны, вылезшие из джипов. Гавр смотрел на парня, который шел по обочине. Парня шатало, он был в распахнутой куртке, под которой виднелась порванная рубашка.

Гавр пошел ему на встречу, за ним двинулись все его люди. Парень поднял глаза и замер. Гавр приблизился к нему. Он узнал эти глаза — небесно-голубые, в них опять он видел боль и то же детское непонимание происходящего…

Гавр узнал его, это тот, кто лежал там, в бане, на столе. Он внимательно присмотрелся к стоящему перед ним парню: разорванная рубашка, на лице — следы побоев, порванные, с запекшейся кровью, уголки губ. Он перевел взгляд ниже. Под парнем снег окрашивался красными каплями. Его штаны прилипли к ногам.

— Вениамин, нужно позаботиться о нем, — Гавр кивнул в сторону парня, по виду которого он видел, что тот еле держится.

— Конечно босс. Не волнуйтесь. В лесок подальше завезем, и нет проблем.

— Оставь свои методы работы начала девяностых в прошлом. Он числится в моем клубе, причем официально, — теперь Гавр вспомнил его, у него была хорошая память на лица. — Вениамин, ты хочешь мне создать проблемы? — тот тупо смотрел на босса, — мои гости перестарались. Значит, это наши проблемы. Нужно все замять. Парня вернуть в мой коттедж. Вызвать моего врача и сделать все, что тот скажет. А потом я сам с этим поговорю. Надеюсь, денежная компенсация за порванную задницу его устроит. Ты все понял? — Вениамин качнул утвердительно головой, — Вот и хорошо. Мне в Москву нужно, а ты с этим оставайся. И не забудь — все самое лучшее для него и еще любовь и забота. Понял?

Видя, что Вениамин понял, Гавр пошел обратно к машине. Вениамин понимал, что ему придется разгребать это дерьмо и, причем не нормальными методами, как он привык — пулю в лоб и проблема решена, а по-другому.

Когда машины с боссом и охраной скрылись за поворотом, он достал из кармана свой раскладной "Моторола" и, вытянув зубами антенну, набрал телефон начальника охраны в коттедже и объяснил ему суть произошедшего.

Алеша как сквозь пелену различал происходящее вокруг него. Ему казалось, что он видит Гавра… это хозяин клуба, где он работает. Но видит ли он его реально или нет, Леша не понимал. Затем видение исчезло, и он двинулся вперед.

— Педрило, куда поперся?

Вениамин видел по лицу парня, что тот в состоянии невменяемости. Поэтому он, недолго думая, ударил парня по шее и вырубил его таким способом, а затем стал ждать, когда за ними приедет фургон из коттеджа, чтобы забрать их и отвезти обратно. Он специально сказал, чтобы пригнали джип-фургон, так как запачкать сиденья нормальной машины этим дерьмом в виде педика, Вениамин не хотел.

Когда задние двери подъехавшей машины открылись, туда двое ребят забросили валяющегося без сознания на обочине дороги Алешу. Внутрь дома его тоже тащили трое ребят, двое взяли под руки, один нес ноги. Комнату для него уже подготовили, а потом приехал врач.

Ко второй половине дня у Гавра был отчет по состоянию этого парня. Врач сказал, что сделал все, что смог, но такой случай лучше лечить в больнице, в стационаре. Гавр объяснил, что заплатит, но лечиться парень будет у него дома. Деньги решили все проблемы, и врач назначил к больному медбрата, который будет его обслуживать, пока пациент не придет в норму.

Гавр порадовался, что деньги решают все. Ему не нужна была огласка всего произошедшего. Ему нужно было подлечить эту проститутку и, дав ему денег за моральный ущерб, забыть о нем навсегда.

Но уже на следующий день у Гавра начались проблемы с этим парнем. Вениамин сообщил, что того пришлось приковать наручниками к кровати, так как парень, очнувшись от лекарств, пытался уйти и когда ему не дали это сделать, начал буйствовать и вырываться.

Понимая, что в его жизни возникла непредвиденная проблема, Гавр, приехав вечером с работы домой, пошел в комнату больного.

* * *

Парень лежал на кровати, его руки были подняты к изголовью кровати и на них были надеты наручники, которые крепились к боковым стойкам изголовья. Лицо у паря было мертвенно-бледное, глаза запавшие, губы — потрескавшиеся от температуры. Выглядел он очень плохо. Но при всем этом постоянно дергался, хотя видно, сил у него совсем не осталось.

— Привет, — Гавр сел на стул рядом с кроватью, — тебя ведь Лекс зовут? — он, наконец, вспомнил имя этого парня.

Тот безжизненным взглядом смотрел в потолок.

— Знаешь, я готов материально все компенсировать. Ну, ты понимаешь, о чем я говорю. Ты ведь сам напросился на эту подработку. Ведь не маленький, должен понимать, что работа шлюхи имеет свои нюансы… — Гавр видел, что говорил в пустоту, но все-таки продолжил, — не нужно из мухи делать слона. Ты итак уже достаточно набил себе цену. Я готов заплатить. В этом нет проблемы. Просто мне нужно знать, что ты не станешь никуда заявлять… Я нанял тебе врача, он подлечит тебя, ты получишь денег и продолжишь работу в моем клубе, причем, я оплачу твой больничный. Так в чем проблема? Что ты истерики-то устраиваешь?

— Мне нужно домой позвонить… Мне нужно позвонить… очень нужно… мне нужно домой, — из всего сказанного этим человеком, сидящем сбоку от его кровати, Алеша услышал лишь последний вопрос.

— Хорошо, если скажешь — кому, и пообещаешь мне, что не будешь рассказывать, что с тобой случилось, я дам позвонить.

— Бабушке… она волнуется… мне нужно домой…

— Тише, хватит, — Гавр впервые более внимательно вгляделся в лицо парня. Странно, что у проститута такое волнение о бабушке, хотя, ему вот лично вообще точно все равно, кому он хочет звонить. — Я прямо сейчас дам тебе телефон, и ты позвонишь бабушке, но ты мне обещаешь, что ничего ей не расскажешь о произошедшем?

— Обещаю.

— Говори номер.

Гавр набрал номер на трубке мобильного телефона, и прижал ее к уху Леши.

— Бабуль, это я… Не волнуйся, пожалуйста… Прости меня, я с друзьями был. Мы за город поехали… К тебе же нянечка из больницы приходит?.. Хорошо. Тогда я здесь еще с друзьями побуду… Ты попроси нянечку, чтобы она каждый день сейчас приходила, я доплачу ей… Спасибо тебе, бабуль… Люблю тебя…

Впервые за все это время всего кошмара, боли и мерзости, в которой Алеша был, после разговора с бабушкой он ощутил спокойствие.

— Ну как, все нормально? — Гавр слышал весь этот разговор и заинтересованно рассматривал лежащего на кровати парня.

— Да. Спасибо… сколько мне здесь еще быть?

— Ну, это доктор решит. Значит, мы обо всем договорились?

Алеша, погружаясь в сон, пытался осознать, кто этот человек рядом с ним, и о чем он спрашивает, но его сознание не давало ему эти ответы.

— Да, — прошептал он и заснул.

Гавр еще раз посмотрел на заснувшего парня и вышел из его комнаты. Там его ждал Вениамин.

— Крупно мы попали с этой шлюхой. Совсем тормозов у зажравшихся чиновников нет. Ты мне все об этом Лексе разузнай, биографию его, и отчет по нему подготовь, хорошо?

— А Лекс это кто?

— Это та порванная шлюха.

Вениамин скривился в брезгливой улыбке и кивнул головой.

ГЛАВА 5

Алеша проснулся и опять долго смотрел в потолок над головой, потом медленно перевел взгляд на окно. Сквозь прикрытые шторы проникали лучики солнца, которые бросали блики на стену и пол. Теперь, окончательно очнувшись от дурмана лекарств и сна, он впервые осмотрел то помещение, где находился. Комната была большой и красивой. Он раньше в таких никогда и не был.

"Это то, что сейчас называют, наверное, евроотделкой", — промелькнуло в его сознании. Он попытался приподняться, но резкая боль в нижней части спины и между ягодиц вернула его в горизонтальное положение, а его созерцательное настроение прекрасного вернулось в воспоминания того, что с ним произошло.

"Меня изнасиловали" — эта мысль, все это время сдерживаемая, наконец вырвалась из-под контроля и стала долбить сознание, сводя его с ума пониманием произошедшего.

Алеша застонал и заметался на кровати, не в силах это осознать и тем более принять как свершившееся с ним.

На его стоны в комнату вбежал высокий парень в белом халате и, придавив своими руками мечущегося в судорогах Лешу, стал бубнить:

— Тише… не дергайся так, а то швы разойдутся… тише, себе же больнее делаешь… Я сейчас укол тебе сделаю… Заснешь опять. Да не дергайся ты.

Парень в белом халате был сильным, он легко справился со слабыми попытками больного отпихнуть его и, быстро наполнив шприц лекарством, ввел его в вену на руке разбушевавшегося пациента.

Через несколько минут пациент заснул. Медбрат поправил сбившееся одеяло на нем и, устроившись в кресле у окна, стал читать конспект лекции. Он был рад, что ему дали такую подработку. В его бедной студенческой жизни любая копейка не лишняя, тем более практика по будущей профессии, а он учится на хирурга. То, что с его подопечным произошло, он, конечно, видел такое впервые, но, как будущий врач, совершенно спокойно все воспринял и просто выполнял свою работу.

* * *

На стол Гавра Вениамин положил папку обо всем, что он узнал об этом Лексе. Сам Вениамин сел напротив него и стал ждать, пока Гавриил Владимирович ознакомится с добытыми им данными. А данных на самом деле было немного. Год рождения, год окончания школы, год, когда забрали в армию и когда, отслужив, вернулся на гражданку. Оказалось, парень живет с бабушкой, отца нет, мать уехала за рубеж. И все… Правда, еще такие никому не интересные подробности: что учился этот Лекс на тройки, после школы никуда не стал поступать, отслужил в армии положенные два года…

— Это все? — прочтя это, спросил Гавр.

— Да, босс. Это все.

— Странно… хотя, в общем-то, понятно. Если он всю сознательную жизнь задницей подрабатывал, то понятно. И в школе учиться ему некогда было, а потом даже поступать никуда не стал, лишь армию по обязаловке оттрубил и опять вернулся к своему поприщу. Видно, неплохо зарабатывал, раз ни образования, ни работы нормальной нет. Странно, что он ко мне в клуб официантом пошел работать, такие, как этот, работать не привыкли.

— Да что странного, в вашем заведении богатых мужиков подцепить можно. А то где ему клиентов искать? На Ленинградке, что ли, с девчонками стоять? — Вениамин пошло улыбнулся.

— Спасибо за работу, Вениамин.

— Что с ним делать-то будем? С этим Лексом?

— Мне нужно это дело замять. Поэтому подлечу его, потом поработает у меня еще пару-тройку месяцев, и выгонишь его за какую-нибудь провинность, а там… Мне не нужно, чтобы он языком начал болтать, когда уйдет от меня…

— Я вас понял, босс. В лесок его…

— Да. И закрыли эту тему. Она мне уже надоела.

* * *

Опять в окна пробивается свет, но уже не такой яркий, наверное, это вечер. Алеша обвел взглядом комнату и встретился глазами с сидящим в кресле парнем в белом халате, который читал книжку. На Лешины шевеления парень поднял глаза и, встав, подошел к нему.

— Слышь, чувак, — он склонился над Алешей, — ты прекрати буйствовать, а то мне придется тебя постоянно вырубать, всякую хрень вкалывая. Это не очень полезно. Давай ты просто спокойно полежишь. Хорошо?

Леша кивнул головой. Он и сам не хотел опять проваливаться в сон, который отключал его сознание.

— Когда я поправлюсь? — говорить оказалось тяжело, губы еле шевелились. Вместо слов раздавались лишь приглушенные звуки.

— О, отлично. Ты молодец, что о выздоровлении заговорил. Так вот, пойми: если будешь дергаться и истерить постоянно, все это к добру не приведет. А если хочешь побыстрее выздороветь, тогда слушайся меня. Я тебя быстро на ноги поставлю. Тем более жопа твоя уже заживает, скоро швы снимут и все будет окей. Опять сможешь на работу выходить.

В глазах у Алешки защипало. Он нервно сглотнул. Он даже не знал, что было больнее: услышать от постороннего ему человека о произошедшем с ним или то, что этот парень считает его таким… Алешка опять всхлипнул, понимая, что он уже слышал это о себе

то, что он педик… Но ведь теперь, после всего произошедшего, он им и стал…

— Эй, ты чего раскис-то? Ты за задницу не переживай. Ее доктор тебе починил, она теперь еще уже, чем была, станет, хорошая рабочая задница у тебя будет. Так что ты должен быть доволен… — видя катящиеся по щекам лежащего парня слезы, медбрат задумчиво произнес: — Давай я тебя опять этой хренью кольну, поспишь еще, а то вы, педики, такие все чувствительные натуры…

— Не нужно… прости… я просто еще не в норме… я не буду больше так себя вести… Скажи, что нужно делать, чтобы поправиться?

— Ну вот, это другой разговор. Я понимаю, что пока ты здесь лежишь, деньги-то мимо тебя плывут. Так ты не переживай, я тебя быстро восстановлю, и к работе скоро вернуться сможешь, тем более губы у тебя уже подзажили…

Дальше Алеша не слушал болтовню парня в белом халате, который, достаточно аккуратно перевернув его на живот, стал что-то делать с его задним проходом. Сейчас Алеша думал о том, что он просто не имеет права быть слабым. Он не может себе позволить жалеть себя. На нем ответственность. На нем его бабушка, на нем два коня — Зяма и Вальхензее, конь Назара. Назара… Алешка так ярко увидел перед своими глазами его волчий взгляд и почувствовал, что горячие слезы застилают глаза. Хорошо, что он лежал на животе и, уткнувшись лицом в подушку, смог скрыть их от медбрата.

"Назар, теперь он и близко ко мне не подойдет, когда узнает, что произошло…"

Понимание этого, именно того, что Назар станет его презирать, стало последней каплей в произошедшем. Алеша не смог сдержаться и разрыдался в голос, борясь с душащими его слезами и утыкаясь лицом в подушку.

— Опять истерика.

Медбрат, видя рыдающего в подушку пациента, стал набирать в шприц снотворное.

* * *

Гавр больше не приезжал в свой коттедж. Он жил в квартире родителей на Тверской, ему было так удобнее, ближе до работы. Да и не хотел он туда ехать, пока там выздоравливала эта порванная проститутка. Мысль об этом его не оставляла. Все это его порядком достало.

Когда прошло уже достаточно времени для выдворения этого педика из его дома, он попросил подготовить отчет по его здоровью доктора, который его лечил.

Доктор приехал в офис Гавра и, сев напротив него в кресло, протянул отчет. Гавр отмахнулся от папки.

— Мне эти анализы не нужны. Вы мне скажите, он поправился? Его можно домой отправить?

— Физически да…

— А что еще может быть?

— Эмоционально… он в очень плохом состоянии, хотя и держится. То есть парень хочет поправиться, но его психика… ему тяжело… с ним что-то не так, — доктор замолчал, а потом, смотря в глаза Гавра, произнес, — этот парень точно работал до этого проституткой?

— Конечно. А почему вы спрашиваете?

— Так ведут себя жертвы изнасилования…

— Спасибо, док, за ваши наблюдения. Но это лишнее. Все было по доброй воле. Так когда он поправится?

— Физически он здоров.

— Спасибо, — Гавр, достав из ящика стола конверт, положил его на стол.

Доктор взял конверт, ощущая его приятную припухлость, и убрал во внутренний карман пиджака.

Попрощавшись, он вышел из кабинета.

Гавр в задумчивости сидел за столом. Это он только сделал вид, что слова доктора его не задели, но на самом деле они оставили отголосок внутри него. Он был слишком умен, он никогда не упускал мелочей, он все видел и все анализировал. И с этим Лексом все было не так просто, как это видел Вениамин. Гавр это знал, вот только он не хотел в это вникать. Но сейчас он не хотел узнать из прессы о самоубийстве работника своего клуба, а потом еще и принимать у себя в кабинете ментов с расспросами об этом Лексе. А то, что Лекс мог решиться на такой шаг, после рассказа доктора Гавр осознавал. Так вот, ему все эти проблемы были не нужны. Он предвидел любые ситуации на десять ходов вперед.

Гавр еще с полчаса посидел в задумчивости, затем набрал телефон Вениамина и дал ему задание разузнать, как Лекс попал на эту вечеринку. Сначала Вениамин опять тупил и не въезжал в суть проблемы, но потом его мозг заработал и он доехал до того, что от него хочет босс.

* * *

Гена в приподнятом настроении возвращался из клуба, ощущая во внутреннем кармане купюры, которые приятно грели его сознание. Чаевые сегодня были большие, да и не удивительно. Ведь когда на его смене работал Леха, ему, Генке, чаевых вообще не доставалось, зато теперь, пока Лехи нет, ему нормально перепадало от клиентов. Кстати, Лехи не было уже скоро как месяц, но Гену это не особо беспокоило, так как им сказали, что Лекс взял на Новый год заработанные им отгулы и выйдет на работу после окончания всех праздников. Это Генку тоже дико взбесило. Вот он все новогодние праздники пахал, как раб, а этот Леха, взяв отгулы, где-то прохлаждался, отдыхая или катаясь на своих лошадках.

Около Гены затормозила машина, и голос, который он сразу узнал, приказал ему сесть внутрь нее.

Гена подчинился словам Вениамина, он боялся его и никогда ему не противоречил.

Машина тронулась. Вениамин молчал, Гена тоже, сидя рядом с ним и практически не дыша.

Когда машина остановилась, его грубо вытащили из нее, и сразу он ощутил удары.

Били его долго…

Генка уже и не понимал, где он и что с ним, была лишь боль…

— Говори. Говори, мать твою.

Гена разлепил глаза и опять услышал этот вопрос, сотрясаясь от боли и захлебываясь рыданиями.

— Что? — прошептал он, так и не поняв, что он должен говорить.

— Почему Лекс поехал на эту вечеринку перед Новым годом?

— Я сказал, что у меня мама болеет, он согласился меня заменить, — Гене было так больно, что он и не осознавал, что говорит, боль затмила все, он был готов говорить этим людям все, что он знает, только бы эта боль прекратилась.

— Лекс не знал, что там будет?

— Нет… не знал… я не сказал… я сказал, что моя мама болеет… попросил его поехать…

— Он не знал, что там трахать будут во все щели?

— Нет… я не сказал…

После этих слов Генка почувствовал, как его отпустили, он упал лицом в снег. Потом он слышал хлопки дверей и шум отъезжающих машин.

Холод привел его в чувство, он чувствовал холодный снег на лице и холод, пробравшийся под одежду.

Гена медленно встал, его шатало, из носа шла кровь, но в целом он ощущал себя вполне способным идти.

Он зачерпнул снег и протер им лицо, затем поправил на себе одежду и огляделся. Неподалеку светились огни, там были дома, люди, жизнь. Гена, немного прихрамывая, побрел в сторону света, ощущая приятную тяжесть купюр в кармане. Это значило, что его чаевые с ним. А то, что из-за этого лоха Лехи у него всегда проблемы, он уже привык. Сам виноват, устроил друга на эту работу, пожалел, а теперь вот сколько из-за него проблем. Вот и делай вывод из пословицы: не делай добра — не получишь зла.

Как же он ненавидел его, ведь если бы не Леха, ничего этого не было бы.

* * *

Новый Арбат встретил Гавра потоком машин, огнями вывесок и толпами людей. Новогодняя иллюминация мигала и пестрила в глазах. Начало двухтысячного года он встретил в своем клубе. Хотя у него и возникала мысль бросить все и улететь на Новый год в тепло, где пальмы и солнце, но вот только в душе у него не было праздника, и не хотел он ничего. У него было только одно желание — это месть, и он с ним жил изо дня в день, просыпаясь и засыпая с мыслями об этом. Поэтому никакие заморские страны его не привлекали. Так что праздник он совместил с работой, весь вечер был в своем "Золотом раю" и следил за тем, чтобы гости клуба получали качественный сервис и отдых.

После такой встречи Нового года он опять вернулся к деловой жизни, но пока шли новогодние праздники, эта деловая жизнь затихла, и поэтому вечерами у него оставалась масса свободного времени.

Сегодня вечером Гавр решил посетить "Метелицу" — самый известный клуб в Москве, который располагался на Новом Арбате. Иногда стоило посещать конкурентов, чтобы держать руку на пульсе в развлекательном бизнесе столицы.

Пройдя под мигающей всеми цветами вывеской "Черри Казино", он зашел внутрь, где сразу окунулся в вычурную роскошь красных ковров и зеркал. Пройдя в зал с игровыми столами, он присел на освободившееся место, решив немного поиграть. Это отвлекало от постоянных мыслей и позволяло мозгу расслабиться, сосредоточившись на игре.

В кармане зазвонил телефон, сначала Гавр не хотел отвечать, но звонили настойчиво. На экране определился номер Вениамина.

— Да, — раздраженно проговорил Гавр.

— Это по Лексу. Я добыл информацию, — понимая, что босс его слушает, Вениамин продолжил: — Он действительно не знал, куда идет. Он не знал, что будет на этой вечеринке.

— Я понял тебя. Это все?

— Да. Что вы будете с ним делать?

— Пока не решил…

Гавр не считал нужным более о чем-либо говорить с Вениамином, он нажал на отключение разговора и, убрав телефон в карман пиджака, задумался. Теперь ему было о чем подумать. Все складывалось не лучшим образом. Если действительно этого парня изнасиловали на его вечеринке и еще в его доме, то это вообще все лишнее для его имиджа успешного бизнесмена и человека, начавшего пробовать себя в политике. Только он переговорил с нужными людьми о продвижении его в депутаты Госдумы, как здесь такое пятно на его светлый образ. От такого век не отмоешься. Жалко, что просто убрать мальчишку нельзя, жаль, что сейчас методы Вениамина неприемлемы, а то пулю в лоб и в снег, кто его там в лесу найдет. Но сейчас другое время пришло, сейчас уже двухтысячный, этот вопрос нужно решать по-другому…

Гавр обвел взглядом зал, играть перехотелось. Он механически поставил фишки на черное и, видя, что проиграл, вышел из-за стола. Поскольку вечер был уже испорчен, он решил поехать домой и там еще раз все обдумать.

Сидя в машине и смотря на огни вечерней Москвы, Гавр вспомнил слова доктора об этом Лексе. Значит, врач был прав, и такое состояние парня говорит о том, что тот был не в курсе, что должно происходить в этот вечер. Но неужели парень девственник? Это глупо, ему не пятнадцать и внешность нормальная, не красавец, но… Гавр вспомнил его у себя в клубе. Да, он его видел в общей массе снующих официантов. Парень не красавец, но стройный, гибкий, пластичный, светлые волосы и глаза… Гавр вспомнил этот взгляд, когда столкнулся с ним глазами — небесно-голубые, в них боль и детское непонимание…

"Неужели он ни разу не спал с мужиками? Ну, в это-то я не поверю. Наверное, все было по доброй воле или по любви".

Вообще, он попал с этим Лексом, и Гавр это осознавал. Теперь нужно было найти из этого выход.

Нанять парню психолога? Нельзя, это лишняя информация для чужих ушей. Отправить к нему Вениамина — глупо: этот бывший солдафон только и умеет, что бошки проламывать, душевные проблемы он точно не сможет решить. Значит, он сам должен поговорить с этим Лексом, успокоить, объяснить, что после такого можно жить дальше, а не лезть в петлю, и деньгами помочь, тем более у парня бабушка, о которой он так трогательно заботится. Ведь все это время Вениамин давал по распоряжению Гавра телефон Лексу, чтобы тот звонил бабушке, иначе парень начинал буйствовать и становился невменяемым. Значит, ради бабушки он захочет жить, вот на этом и стоит сыграть.

Ну, а потом, месяца через три, его Вениамин уберет, чтобы не было в жизни Гавра лишнего риска. А то станет он депутатом, а такой, как Лекс, начнет потом всю правду про него в прессе рассказывать.

Приняв перед сном такое решение, Гавр со спокойной совестью лег спать.

* * *

Очередное утро. Одно из череды многих, что слились для Алеши в общий ряд времени. Он уже и не знал, сколько он здесь и какой сейчас день недели, даже месяц. Лекарства, которые ему кололи, и таблетки, которые он принимал, хоть его и уверяли, что это для выздоровления, он подозревал, что в них есть что-то, влияющее на его сознание. Ему все стало безразлично, хотя в глубине сознания и остались воспоминания о произошедшем и весь ужас того, что с ним случилось, но теперь это было как будто за дымкой тумана. Все стало не так четко, остро, болезненно. Он жил изо дня в день как в вакууме, механически делал все, что ему говорили, и позволял с собой делать все, что от него хотели. Медбрат был постоянно с ним, он обслуживал его как маленького ребенка, пока Алеша был сам не способен это делать, и постепенно стал лишь помогать в некоторых вещах, а большей частью следил за его регулярным приемом пищи и таблеток и делал уколы. Изредка приезжал доктор, который его внимательно осматривал, задавал вопросы о здоровье и уезжал. Еще приходил Вениамин, он молча давал Леше в руку мобильный телефон и сидел рядом с ним, пока тот говорил с бабушкой.

* * *

Сегодня день для Алеши начался так же, как и все предыдущие дни, а вот в обед в комнату зашел Гавр. Леша сразу узнал его, хотя никогда вблизи его и не видел. В клубе, где он работал, своего босса Алеша видел лишь несколько раз, и то на расстоянии, а в тот злополучный вечер он помнил его, то, как он смотрел на него, лежащего на столе. Смотрел ему прямо в глаза…

Леша тряхнул головой и, сбросив с себя опять очередной кошмар прошлого, перевел взгляд на Гавра.

Он рассматривал стоящего перед ним мужчину. Высокий, с хорошей мужской фигурой, с достаточной шириной плеч, чтобы подчеркнуть свою мужественность, но не делая перевес в мышцы, а давая понять, что этот человек больше привык работать головой, чем руками. Лицо мужчины, смотрящего на него, не выглядело красивым, но было ухоженным, гладковыбритым, с благородными чертами и с отпечатком власти на нем. Он был одет в темный костюм в незаметную полоску, галстук в тон костюму и идеальную белую рубашку, из дорогой ткани, отглаженную, с поблескивающими, наверное, настоящими камнями-запонками. Алеша перевел взгляд на его глаза, они были темно-оливкового цвета. Что скрывалось в них, Леша не понимал.

— Привет. Можно войти?

Алеша кивнул головой, осознавая, что этот человек и так уже вошел, тогда зачем он это спрашивает…

Гавр присел на стул напротив кровати, на которой сидел Лешка, обхватив руками подтянутые к подбородку колени.

— Как ты? — Гавр заглянул в его глаза. — Я беспокоился.

Гавр видел этот детский, наивный взгляд, в нем читалось непонимание произошедшего и боль… Внутри у него вдруг возникло чувство совести, которое болезненно укололо его. Он убрал эту лишнюю в своей жизни эмоцию глубоко в себя и отвел взгляд.

Что же, теперь, зная всю картину происходящего и видя перед собой ее в реальности, он должен действовать по намеченному плану. И Гавр, придав лицу сострадающее выражение, произнес:

— Прости… мне так жаль, что все это с тобой произошло. Я правда не знал, что тогда, когда я видел тебя с этими мужчинами, они делали это против твоей воли. Подожди, не отворачивайся от меня, послушай, — Гавр нежно взял руку Леши и, не отпуская, продолжил: — Я действительно иногда у себя здесь устраиваю такие вечеринки. Но ты же понимаешь, все люди взрослые… я ведь не нянька, чтобы контролировать, кто чем здесь занимается, кто как любит отдыхать. И вот когда я увидел тебя… пойми, многим такое нравится, вот такой секс, когда несколько партнеров… Не отворачивайся, послушай меня, ты должен понять… Я не знал, что ты против… Ведь ты же мне ничего не сказал тогда, даже не позвал, не кричал о помощи… Если бы ты тогда сказал, что ты против, я сразу бы прекратил это. Я никогда не допускаю насилия в своем доме. Но ты молчал, и я решил, что все происходит по взаимному согласию, — Гавр нежно сжал холодную, чуть дрожащую ладонь парня и, выдохнув, опять постарался говорить убедительно: — Прости за то, что они с тобой сделали. Я очень виноват, очень… Как мне загладить свою вину?

Гавр сокрушенно опустил голову, а Алеша наконец посмотрел на него.

— Вы ни в чем не виноваты… Вам незачем просить у меня прощения.

— Я виноват, — Гавр опять поднял голову и впился глазами в глаза парня, — это произошло в моем доме. Мне теперь придется жить с этим, осознавая, что здесь произошло насилие, гнусное насилие над человеком. Мне так тяжело это понимать. Когда я узнал о произошедшем, я сразу захотел тебе помочь, и все это время, пока ты болел, я так хотел прийти к тебе и покаяться в своей вине, но доктор запретил… сказал, что тебе сначала нужно восстановиться. Поэтому я ждал, а сейчас… Прости меня.

Алеша впервые за все это время услышал искреннее сочувствие к себе. Ведь те люди, которые с ним были: медбрат, доктор и Вениамин — они видели в нем часть своей работы, не более. А вот Гавр, Гавриил Владимирович, он говорил с ним о его боли, он жалел его, и Алеша почувствовал, как слезы побежали из его глаз. Ему так нужно было все это время просто человеческое сочувствие…

— Тише… не плачь.

Гавр притянул к своей груди всхлипывающего парня и нежно гладил его по голове, думая о том, что теперь придется сменить рубашку и костюм, так как этот истерик заляпает их своими слюнями и соплями. Но Гавр терпел и продолжал играть искреннее сочувствие и сострадание.

Когда Лешка выплакался, Гавр протянул ему свой платок из кармана и даже сам вытер ему слезы с лица.

— Ты когда-нибудь сможешь простить меня? — удрученно произнес Гавр, уже уставший от этой комедии.

— Я вас простил, Гавриил Владимирович, вы ни в чем не виноваты, — Алеша еще судорожно всхлипывал.

Гавр заботливо налил ему воды и протянул стакан.

— Обращайся ко мне на "ты", хорошо? — Гавр выжал на своем лице милую улыбку. — Я хотел тебе сказать… ты должен научиться жить с этим. Вернее, забудь все это и просто живи дальше. Хорошо?

— Мне тяжело… я это вспоминаю, постоянно… Как мне с этим жить…

Опять слезы полились из глаз парня. Гавр раздраженно сжал пальцы своих рук, но заставил себя продолжить играть эту комедию.

— Ведь у тебя есть бабушка? Ты ведь ее любишь, — видя, что парень кивнул головой и в глазах его появилась жизнь, он продолжил: — Ты должен жить ради нее. Представь, что она будет делать, если тебя не станет? Поверь, с этим можно тоже жить. Просто забудь все и живи ради тех, кто тебя любит, и ради тех, кого любишь ты. Хорошо?

Парень, сидящий перед ним на кровати, нервно теребил одеяло под собой, но потом, подняв на Гавра небесно-голубые глаза, такие ясные и чистые, омытые его слезами, произнес:

— Хорошо… я буду жить ради них…

— Вот и замечательно.

— Спасибо вам, что позаботились обо мне, вылечили… я вам теперь за все это столько денег должен… это лечение, лекарства, врач. Я же понимаю, что все это дорого. Но я в клубе отработаю и буду вам деньги отдавать, понемножку отдавать…

— Пойми, я чувствую огромную вину перед тобой. Разреши мне ее сгладить хоть немного. Мне ведь тоже так тяжело жить, осознавая, в чем я виноват, хотя и косвенно. Поэтому прими все, что я сейчас делаю для тебя, как мое искупление перед тобой… И тебе еще нужно продолжить лечение… лекарства покупать. Я тебе денег оставлю. Даже не спорь. Если ты их не возьмешь, меня совесть загложет. Пожалуйста, возьми деньги на лечение. Не нужно их мне отдавать, это будет для меня как облегчение, и на душе станет легче, что я хоть малую часть вины перед тобой смог загладить… искупить…

Алеша понимал этого человека. Конечно, Гавр ни в чем не виноват. Он только недавно узнал, что такое произошло в его доме, наверное, как же ему будет тяжело с этим жить. Если эти деньги помогут Гавриилу Владимировичу чувствовать себя лучше, то, конечно, Алеша их возьмет. За что же он будет мстить человеку черной неблагодарностью, когда он вот так искренне перед ним раскаялся.

— Спасибо вам.

Гавр широко улыбнулся, ощущая вкус победы, вкус, который он так любил, и не важно в чем, главное — добиться своей цели и выйти победителем.

— Расскажи мне о себе, — Гавр опять взял руку парня и заглянул ему в глаза сочувственным взглядом, — теперь, когда судьба нас так странно свела вместе, я хочу больше узнать о тебе. Что ты любишь? Чем занимаешься в свободное время? Что тебе интересно…

Гавр, заранее проконсультировавшись с психологами, знал, как вести себя с жертвами изнасилования. Ему нужно было не только разговорить жертву и вытянуть из нее прощение, нужно было втереться в доверие, стать самым близким другом. Психолог сказал, что человек в таком состоянии очень открыт любому, кто готов проявить сочувствие и тепло. Вот Гавр этим и воспользовался. Но главное, что сказал психолог, что, став таким другом, он сможет контролировать парня при попытках суицида, так как теперь будет единственным близким ему во всем мире человеком, знающим его тайну. Так что Гавру нужно было действовать по четкой схеме — искренне расспросить о жизни жертвы и, узнав все ее увлечения, мечты и планы, стать ее другом.

От часовой болтовни этого парня Гавр порядком подустал, но он не переставал контролировать себя, сохраняя на лице заинтересованное выражение, а в глазах сочувствие и понимание. А парень рассказывал и рассказывал. Причем, что поразило Гавра, оказывается, парень занимается конным спортом и даже вступал на соревнованиях. Но весь рассказ этого чудика был сбивчив и хаотичен. В нем перемешались и кони, и люди, и эти странные клички лошадей: Митя, Тоха, Валя…

Гавр отстранено слушал весь этот бред, даже не вникая в него. Наконец парень подустал, Гавр заботливо уложил его в кровать, накрыв одеялом, сам удивляясь себе — прямо мать Тереза… Чтобы парень не видел смешка, он быстро отвернулся.

— Когда меня отсюда выпустят… выпишут… Когда я смогу уехать?

— Завтра. Только давай договоримся: теперь я твой друг, ты мне доверяешь, ведь так? — видя утвердительный кивок парня, Гавр продолжил: — Через три дня выходи на работу, там бухгалтер тебе уже начислил деньги за больничный, зайдешь к нему, заберешь, а потом зайдешь ко мне и расскажешь, как ты провел эти три дня. Хорошо?

— Хорошо, — видя, что Гавр встает со стула и идет к двери, Алеша произнес: — Спасибо, Гавр.

— Выздоравливай, Лекс.

Дверь за Гавром закрылась, а Леша лежал и смотрел в потолок, чувствуя, что вот это имя "Лекс" болезненным шипом вонзилось в его сердце. Ведь он поверил всему, что ему говорил этот человек, и поверил в его искреннее сочувствие и переживание за него, но вот только это имя… Это не его имя, это имя парня, которым он не хотел быть, но по воле судьбы стал. Теперь он Лекс…

"Наверное, Гавриил Владимирович сказал это не со зла, он ведь и не знает, как меня зовут…" — Алеша нашел оправдание Гавру и, приняв за чистую правду все, что тот говорил, заснул.

* * *

Жизнь Алеши постепенно восстанавливалась. Он вернулся домой с пачкой денег, и, как бы они ни претили ему, они были жизненно необходимы. Он сразу оплатил труд нянечки, которая весь этот месяц была с его бабушкой, да еще и покупала продукты за свой счет. Он, съездив на конюшню, оплатил постой коней за начавшийся февраль и оплатил коваля для них, в лазарете заплатил за плановые прививки и забор крови на анализ. Заплатил коноводу, которая водила его коней каждый день гулять в леваду. И, конечно, узнал от коновода, что его кони, как всегда, жили своей жизнью и не брали в расчет его проблемы. Зяма порвал попону, причем так, что она не подлежала восстановлению, а Валя разодрал ногавки, и все это Алеше пришлось им купить новое.

Одно его радовало: у него сохранилась его работа и, выйдя на нее через три дня, он опять знал, что у него будет стабильный заработок. На работе он видел Генку, который почему-то его избегал, да и сам Леша особо не хотел с ним общаться, только радовался, что Генка не попал в тот дом, куда попал Леша… и его другу Генке удалось чудом избежать такой участи, которая выпала на его долю.

Еще Леша был рад, что теперь у него есть настоящий друг в виде его босса Гавриила Владимировича. Теперь он каждый день заходил к нему в кабинет и рассказывал ему все, что с ним происходит.

Лешка был рад, что в его жизни появился человек, который так искренне интересуется его судьбой.

* * *

Прошел уже месяц после начала работы Алешки в клубе после этого случая. Он опять зашел в кабинет босса и, скромно сев на стул, стал рассказывать Гавру о прошедших выходных и о том, что он в это воскресенье ездил на соревнования. Соревнования проходили на Планерной. Возил он туда двух своих коней. Теперь были деньги на такие старты, хотя ездить верхом Алеше было еще немного болезненно, тем более прыгать, но Лешка не стал ждать, когда все пройдет. Он хотел выступать и поэтому поехал, прыгал и был очень доволен результатами. И вот теперь этой радостью он делился с человеком, который так искренне его слушал.

Гавр уже порядком притомился за этот месяц играть сострадание и понимание. Но он знал, что только так сможет контролировать нестабильную психику жертвы изнасилования, поэтому из последних сил держался, зная, что в конце апреля Вениамин уберет из его жизни этого парня навсегда.

А парень пел соловьем, опять про конюшню, коней, соревнования… Гавр понимающе кивал и думал о своем, не слушая весь этот бред.

— Я поздравляю тебя, Лекс, с победой. Ты молодец, — Алешку опять больно задело это чуждое ему имя, но, видя искренность в глазах Гавра, он проглотил этот укол внутри себя. — Я все спросить тебя хотел, а что всех коней так странно зовут… Замы, Тохи…

Гавру действительно уже надоело слушать эти странные имена лошадей, у него от этого уже оскомина набилась.

— Конечно, нет. Коней по-другому зовут, это просто так принято ласково их называть, — видя непонимание в глазах босса, Алеша стал пояснять: — Вот, например, Тоху Бадминтоном зовут, Зяму — Зацепом, а Валю — Вальхензее…

Гавр побледнел, услышав это имя. Прошло уже столько лет, и теперь он опять слышит, что лошадь зовут так странно… как озеро в Альпах…

— Какое красивое имя — Вальхензее, ты знаешь, что в Германии есть такое озеро с водой небесно-голубого цвета…

— Да, знаю. Так Вальхензее оттуда и привезен, из Германии. Его на аукционе купили… еще в начале девяностых.

— У тебя есть документы на этого коня? — наверное, Гавр произнес это слишком сухо, и, видя, что парень напрягся, он быстро поменял тон: — Я разбираюсь в родословной лошадей. Если ты мне покажешь документы, я тебе многое смогу рассказать о происхождении этого коня.

Алешка аж подпрыгнул на стуле. Наконец-то нашелся человек, который сможет рассказать ему о происхождении Валюши.

— Я завтра принесу документы Вальхензее.

— Хорошо. Приноси. Тогда до завтра, Лекс.

Гавр уткнулся в бумаги, чувствуя, что сейчас не может смотреть в лицо этого парня, чтобы себя не выдать.

Алеша опять поежился от этого имени, но сразу переключил мысли на то, что теперь есть человек, который так интересуется его судьбой и еще разбирается в происхождении лошадей. Значит, завтра он принесет ему документы Валюши.

Гавр думал о том, что он помнит эти документы на коня настолько четко и ясно, как будто это было вчера…

— Вальхензее… неужели я тебя нашел… только вот что ты делаешь у Лекса?

ГЛАВА 6

Весна на зоне воспринималась иначе, чем на воле. Осознание того, что там, за колючей проволокой, мир расцветает после зимы и окрашивается свежими весенними красками, давалось тяжело, а ведь это всего лишь вторая весна здесь… Второй год отсидки из десяти лет.

Назар сидел на лавке невдалеке от тюремного блока и курил, наблюдая, как заключенные убирают снег и территорию после прошедшей зимы. Рядом с ним, как всегда, были четыре человека — его охрана, они теперь всегда были с ним. Сохранить и удержать власть на зоне нелегко, здесь непозволительная роскошь расслабиться хоть на секунду. Так что и он, и его люди цепким взглядом сканировали пространство вокруг себя. Назар был здесь авторитетом. Он сразу, как только прибыл сюда по этапу, поставил всех на место: жестко, кроваво, заставил себе подчиниться и показал, кто он есть. И его зауважали, его власти подчинились, его боялись. За все это время он ни разу не дал слабины или промаха даже в малом. Здесь такое не прощают, здесь уважают силу и убивают за слабость. Он был сильным, всегда таким был, и здесь он показал всем эту силу, власть и жестокость. О нем даже говорили шепотом, пугая друг друга рассказами о тех зверствах, что он творил с непокорными, провинившимися или теми, кто посягал на его власть.

За это время Назар и в одиночке сидел ни раз, и в больнице с ножевыми ранениями лежал. Но это только прибавляло злости и давало силы бороться за свою жизнь.

— Волк, — Назар поднял тяжелый взгляд на человека, позволившего прервать ход его мыслей, — в котельную вновь прибывшего привели. Тебя только ждут…

Назар медленно встал с лавки и, бросив окурок в грязную лужицу подтаявшего снега, пошел в сторону котельной. Теперь он перестал быть Назаром, здесь к нему прилипла кличка Волк, наверное, за его взгляд…

В темноте котельной, в небольшом затхлом помещении, освещенном одной тусклой лампочкой, несколько зеков держали бившегося в их руках другого зека. Тот, кого они держали, был молоденьким пареньком, несмотря на обритую под ноль голову, черты лица парня показались Назару даже красивыми. Он еще раз безразлично мазанул по нему взглядом.

Назар присел на ящики и продолжал так же безразлично смотреть, как зеки спустили с парня штаны и замерли, дожидаясь его команды.

Он махнул рукой, и парня подтащили к нему поближе. Назар заглянул в его еще детские глаза, наивные, полные страха.

— Петухом рабочим здесь будешь, — хрипло проговорил Назар. Постоянные сквозняки и холод в бараках дали о себе знать, его легкие были застужены, и поэтому говорил он теперь с хрипами, прерываемыми постоянным кашлем, — правила тебе Зойка расскажет, он объяснит, что можно, а что нельзя. Нарушишь правила — отвечать будешь.

— Не надо этого делать, — сквозь всхлип в голосе прошептал парень, смотря на всех, кто его окружает, как загнанная лань.

Назар холодно усмехнулся и махнул рукой, зеки только и ждали этой команды. Уже через минуту парень захлебывался в слезах и рваных вздохах, так как в задницу ему вколачивался первый желающий поразвлечься. А через несколько минут парень замолчал, так как рот его был занят членом, который он усердно сосал, не в силах вынести побои и боль. Этот парень быстро сломался и смирился со своей участью.

Назар отстранено наблюдал за происходящим. Ничего нового здесь не происходило, все как всегда. Хотя за это время встречались экземпляры, которые дрались, но что толку, их зеки забивали до бессознательного состояния и все равно "опускали" и пускали по кругу. А потом, после процедур посвящения, все рабочие петухи переходили под контроль Зойки — главного петуха, который отсиживал здесь уже не первый год и досиделся до должности главного в петушатнике.

Видя, что его присутствие здесь больше не нужно, Назар вышел из котельной. Хотелось на свежий воздух…

И опять предательский воздух весны заполнил легкие. Он поднял взгляд от грязного асфальта и увидел над собой чистое небо небесно-голубого цвета, как его глаза…

Все это время он думал о нем… об Алеше. Только этот лучик света в темном царстве мрака давал ему силы жить и выживать. Эти мысли сначала были как наваждение, от которого он хотел уйти, забыв его. Но потом, наоборот, он стал позволять себе думать о нем, зная, что это дает ему силы жить. Его Алешенька, добрый, чистый, светлый мальчик, такой наивный и верующий в свою мечту. Алеша так и не понял ничего того, что происходило в душе у Назара, что он чувствовал к нему и почему все это делал для него. Но это и к лучшему, не нужна Алеше эта грязь. Назар все делал для того, чтобы Леша жил в другом мире и верил в свою мечту. Пусть так все и остается, пусть и сейчас Алешенька строит свою жизнь, в которой не было и никогда не будет места ему, пусть живет в своем мире и никогда не сталкивается с грязью этой жизни.

Здесь, за решеткой и колючей проволокой, в такой дали от обычного мира, он жил в другом мире со своими правилами и законами. А Алеша стал для него тем единственным светом, который еще не померк в его душе, оставляя в нем каплю человечности и не давая превратиться в зверя в облике человека.

Назар позволял себе думать об Алеше, сохраняя на лице непроницаемую жестокую маску и зная, что ни одна эмоция не проскользнет в его взгляде, выдавая его больную душу, обреченную страдать от неразделенной любви, неправильной любви, но любви…

* * *

Ожидание, когда Лекс принесет Гавру документы на коня, превратилось для него в долгую мучительную пытку. Он весь извелся внутренне, хотя внешне никто и не мог заподозрить его мучений. И вот, наконец, перед его глазами лежали листки бумаги с кличками лошадей, это была родословная Вальхензее на немецком языке. Строчки перед его глазами стали расползаться как в тумане, когда он понял, что это тот самый конь, конь, купленный им на аукционе для отца много лет назад. Сейчас Вальхензее было уже одиннадцать лет.

Гавр выровнял дыхание и, сделав над собой усилие, чтобы не выдать своего состояния, поднял глаза от бумаг. Теперь его задача была узнать у этого наивного дурочка, как попал к нему конь его покойного отца.

— Прекрасная лошадь, очень породистая и очень дорогая. У него очень знаменитые родители, выступавшие в Германии на соревнованиях, — Гавр судорожно вспоминал, что тогда ему говорил про этого коня специалист по лошадям, — тебе повезло, что у тебя такая лошадь.

— Это не мой конь. Я лишь за ним смотрю, пока его хозяина нет…

— Не твой… А где его хозяин? Как его зовут. Может, я знаю его…

— Нет, вряд ли… вы бизнесмен, Гавриил Владимирович, а его хозяин… Ну, он не совсем бизнесмен, хотя тоже бизнесом занимался, — Алешка запутался в словах, уже и Гавра на "вы" назвав и теперь не зная, может ли он говорить Гавру о Назаре или не стоит это рассказывать…

— Так как его зовут? Я многих знаю, мне очень интересно, кто хозяин такого прекрасного дорогого коня.

— Назар… — вырвалось у Алеши, и он замолчал, видя темнеющие глаза Гавра, — но вы вряд ли его знаете…

— Я бы хотел с ним познакомиться. У него такая прекрасная лошадь, мне было бы интересно с ним пообщаться о лошадях…

— Это вряд ли, он в тюрьме… на десять лет…

Алешка замолчал, коря себя за то, что все разболтал, а с другой стороны, почему он не мог это сказать человеку, который стал теперь его другом и столько сделал для него. Да и Назару это вряд ли повредит, так как Назар уже в тюрьме и надолго там…

Гавр вцепился ногтями в подлокотник кресла, но то, что творилось внутри него, не отразилось на его лице. Он, тихо выдохнув из легких воздух и придав голосу дружеское участие, заговорил:

— Как жалко, что такого хорошего человека посадили, да еще на десять лет… Мне искренне жаль… ты, наверное, тоже переживаешь за него? Расскажи мне, как вы познакомились?

И Алеша, слыша в голосе участие и переживание за него, стал рассказывать все как на духу: о своей первой встрече с Назаром на ипподроме, об обстриженных волосах, а потом о Вальхензее, которого Назар купил для себя, но все это время сам на нем ездил лишь изредка. А вот Алеше разрешил на нем выступать и оплачивал ему все: старты, снаряжение, коневоз, его спортивную форму и лечение коня, да еще не только Валюши, но и Зямы. И в лагерь конный его с Валюшей отправлял, и на соревнования в Кострому…

Леша говорил, говорил и говорил… а Гавр смотрел на его лицо и пытался понять, почему все это Назар делал для этого Алеши?

И когда, наконец, Алеша закончил с этой исповедью и, замявшись, видя, что Гавр молчит, сказал, что ему пора в зал, чтобы продолжить работу, Гавр лишь кивнул.

За Лексом закрылась дверь, а Гавр так и продолжал сидеть за столом, осмысливая все услышанное и складывая пазл из слов и поступков других людей. Он знал, что как только этот пазл сложится, в его руке окажется не просто козырь, он получит джокер, который осуществит его месть за смерть отца.

Гавр, налив себе виски в бокал, отпив из него и, откинувшись в кресле, сказал секретарю, чтобы его не беспокоили, после чего стал еще раз все анализировать.

Самое разумное объяснение такого поведения Назара — это дружба. Да вот только это глупое объяснение в этом случае. О какой дружбе может идти речь? Назар — криминальный авторитет и этот мальчик-одуванчик, только и говорящий о лошадях и соревнованиях на них. Нет, это не дружба…

Назар корчил из себя мецената, человека, жаждущего поддержать российский спорт. Ради престижа Родины и всей этой чуши, в виде патриотизма и прочей патриотической фигни, финансировал мальчишке его спортивную жизнь. Еще более глупое объяснение мотивации Назара. Назар жестокий и беспощадный убийца, такие люди никогда не страдают фигней вроде патриотизма и прочей идеалистической чушью. Тем более любовь к Родине и патриотизм у Назара, наверное, еще война в Афгане отбила, недаром он так озверел, что убивал, даже глазом не моргнув.

Тогда что толкало все эти годы Назара помогать Лексу…

Гавр еще раз отпил виски и понял, какое слово может разумно все это объяснить — любовь…

Гавр аж поперхнулся.

"Не может этого быть… Хотя почему и нет? У всех есть свои слабости, и ничто человеческое не чуждо даже таким людям, как Назар… Любовь…"

Да, только это слово объясняло все. И то, что Назар делал для Лекса. И даже то, что за все это время у Назара никого не было, лишь шлюхи, видно, для прикрытия от братков, которые, узнав о такой слабости Назара, натянули бы его жопу все по очереди, а потом разделали бы на куски, так как такая любовь в их криминальном мире карается жестоко и беспощадно.

Значит, если Гавру сейчас удастся доказать, что Назар трахал Лекса, вот тогда Назару на зоне мало не покажется, там его вся зона "опустит" и по кругу иметь будет.

Гавр все это время отслеживал судьбу Назара за решеткой. Он считал, что десять лет — это слишком мало для такого человека, и этот срок не удовлетворил Гавра в его мести. Он жаждал большего, он хотел, чтобы Назар страдал, харкал кровью и медленно издыхал, вот тогда, возможно, Гавр был бы доволен тем, что смог отомстить. Но ему регулярно сообщали, что на зоне Назар в авторитете и в целом живется ему там неплохо. И это бесило Гавра, но как подобраться к Назару, он не знал.

А вот теперь узнал. Все просто — нужно опорочить светлый образ крутого авторитета, тогда его же собратья сделают все за Гавра и участь Назара будет страшна…

Да только как он сможет доказать, что Назар трахал Лекса… Да никак. Гавр аж побелел от злости. Он понимал, что даже чистосердечное признание Лекса в связи с Назаром серьезно никем не воспримется, все просто решат, что это подстава. Для того, чтобы кинуть такую предъяву, как говорят в их бандитском мире, ему нужны неоспоримые факты, а то еще и ему за это отвечать придется.

Гавр долго думал о доказательствах связи Назара и Лекса, но потом бросил это занятие. Нет у него доказательств. Это доказать нереально. Тогда, значит, его месть провалилась? Ну уж нет, он не привык сдаваться. Значит, если таким путем он не достанет Назара за живое, то нужно придумать другой план.

Гавр опять отпил виски из бокала и вновь задумался.

К вечеру у него был план. Он вызвал к себе в кабинет Вениамина.

— Нужно выселить Лекса из его квартиры, — Гавр сразу перешел к конкретике, — подключи к этому "черных" риэлторов. Только чтобы на этот раз было все без промаха.

Гавр имел в виду неудавшееся выселение родителей Назара из их квартиры, когда все в последний момент сорвалось.

— Гаврил Владимирович, но вы не сравнивайте Назара и то, что тогда вмешались в этот процесс очень влиятельные люди, и этого Лекса, за которого никто не вступится. Так что не переживайте, отберут у него квартиру, а потом парня в лесок вывезти?

— Нет. Это пока отменяется. У меня другой план. Когда будет нужно, я тебя с ним ознакомлю, а сейчас иди работай.

Вениамин по-военному быстро встал, получив приказ, оправил пиджак и вышел из кабинета.

Гавр тоже решил, что пора уходить с работы и нужно съездить куда-нибудь развлечься. Он был доволен собой, план мести Назару четко вырисовался в его голове.

* * *

Вечерняя Москва манила рекламой и огнями ярких, пестрящих вывесок. Гавр с безразличием скользил взглядом из окна машины по улицам и думал о своем.

Даже когда он приехал к дверям клуба, куда его пропустили без проблем, в отличие от других жаждущих, он продолжал быть в своих мыслях, не замечая ничего…

В клубе его ждали теперь уже новые друзья, это те люди, с которыми он вращался в бизнесе. Они его и пригласили сюда, сказав, что в Москве есть интересные места, где вечером можно неплохо развлечься. Одним из таких мест было пока новое для ночной жизни Москвы явление — травести-шоу. Когда Гавр это услышал, он еле сдержал улыбку на своем лице, подумав, что его окружают поистине дикие люди. Уж он-то в Лондоне на этих трансвеститов насмотрелся до тошноты, а здесь, в Москве, это было только на пике и считалось модным явлением. Но Гавр не стал разочаровывать своих новых друзей и поблагодарил их за приглашение. И вот сегодня он здесь, в этом клубе, смотрит шоу под названием "Райские птицы".

Картина размалеванных и одетых в женские шмотки парней его не впечатляла. Его больше завораживал собственный план и его осуществление и, главное, потом осознание того, как Назар в бессильной злобе будет кусать прутья решетки и ничего не сможет изменить. Он будет все десять лет жить там, в тюрьме, с этой болью в душе и разбитым сердцем. Гавр аж засиял от такого поэтического сравнения того, что он хочет сделать с жизнью Назара.

Итак, его план был прост. Назар любит Лекса, значит, нужно соблазнить парня и положить его под себя, да так, чтобы Назар узнал об этом, но главное в этом плане — чтобы Назар осознал, что Лекс бросил его по доброй воле, разлюбил и ушел к другому. В этой игре принуждение и насилие над Лексом неприемлемо. Здесь нужно именно искреннее желание Лекса быть с Гавром, и вот тогда, узнав об этом, Назар будет выть от боли и метаться в клетке как раненый зверь, а Гавр будет трахать Лекса и наслаждаться своей местью, разрушая жизнь одного и второго. Ведь теперь он возненавидел и Лекса за то, что тот имел отношение к Назару. Все, что имело отношение к Назару, было ненавистно Гавру.

Правда, в его плане был один нюанс: нужно было заставить Лекса добровольно быть с ним. Конечно, можно было приступить к долгому романтическому ухаживанию за Лексом и его соблазнению. Но это долго, да и судя по тому, как восторженно Лекс рассказывает о Назаре, он его любит, и значит, ему, Гавру, нет места в сердце Лекса. Значит, нужен план, как добровольно-принудительно заставить Лекса лечь под него. Гавр придумал этот план. Все просто: с одной стороны, он друг Лекса, он уже вошел в его жизнь и там так и останется, как друг, который знает тайну парня и помогает ему во всем. И вот эту игру Гавр и продолжит. Но есть еще и то, что будет в жизни Лекса происходить параллельно, у этого парня в жизни должны начаться неприятности, большие неприятности. И главная из них — это потеря квартиры. Тем более Гавр знает, что там еще и больная бабушка. Значит, парень крупно попадет на деньги. Ему нужно будет снимать жилье, содержать бабушку и еще двух коней, и тогда Гавр предложит ему свою помощь… Скажет, что полюбил его и жить не может без него и все в таком духе, и Лекс, припертый к стене проблемами с финансами и всем, что на него свалилось, сам ляжет под него… А как сделать, чтобы об их романтической и плотской связи узнал Назар… над этим он потом подумает.

Гавр перевел взгляд на сцену — знаменитая на всю Москву травести-дива Заза Наполи, а в миру Влад, в образе размалеванной рыночной бабищи вещала вроде как остроумные шутки в массы, и массы весело смеялись этому незамысловатому юмору. Гавр поморщился, но остался. Он не мог не поддерживать связи с такими же, как он сам, бизнесменами. Теперь это был его мир, и он должен вращаться в нем.

* * *

Проходя по коридорам второго этажа ЦСКА и идя в амуничник, где обычно он переодевался и хранилась амуниция для лошадей, Алешка здоровался с попадающимися ему навстречу людьми. За годы, проведенные здесь, он уже знал всех: от уборщиц до спортсменов и тренеров. Также знал весь административный штат комплекса, ведь он регулярно ходил в бухгалтерию, оплачивать постой за лошадей, и знал некоторых частников, которые здесь уже достаточно долго стояли со своими лошадьми.

— Привет, Леха, ты, говорят, неделю назад в Битце опять всех сделал, опять выиграл, — один из стоящих парней, немного старше Алеши, смотрел на запыхавшегося парня, бегущего переодеваться.

— Не выиграл, а вторым остался на Вальхензее и третьим — на Зацепе, — оправдался Алеша, остановившись напротив двух ребят.

— Можно сказать, что выиграл, — неискренне улыбаясь, выдавил сквозь зубы второй парень, — тебе прямо равных нет. И так уже говорят, что если ты едешь на соревнования, туда лучше не ехать, все равно Леха всех сделает.

— Да ладно вам, ребята… я и проигрываю иногда, — видя, что два парня холодно смотрят на него и не продолжают разговор, Алеша произнес: — Я переодеваться побегу… а то мне потом еще на работу ехать…

Алешка быстро скрылся за поворотом коридора, а стоящие парни проводили его взглядами.

— Там двух коней с Европы Лагодину привезли. Говорят, выбраковка, на Западе их на мясо хотели списать, но наши перекупили и подороже продали Лагодину, а он, дурак, и повелся, что кони немецкие, с документами, привезенные из-за бугра. Только вот на этих конях никто усидеть не может. Все, как болванчики, с них слетают. Рассказывают, что уже двух после таких полетов в больницу увезли, что-то серьезное поломали себе. Теперь и Лагодин понял, почему там этих коней на колбасу отправить хотели. Да вот только он за них такие бабки отвалил…

— Ты к чему клонишь, я про этих коней уже слышал и видел, как они мастерски с седла высаживают. На этих уродах на раз-два убиться можно.

— У нас же здесь супер-спортсмен есть… Давай его попросим показать нам, безруким, как нужно с конями справляться…

— Ты об этом зазнавшемся длинноволосом говоришь? А давай, пусть мастер-класс покажет, — парень зло улыбнулся, сверкнув кривыми зубами.

* * *

Алешка, вбежав в амуничник и поздоровавшись с компанией сидящих на диване вокруг стола людей, стал быстро переодеваться. Их амуничник, как и все остальные здесь, представлял собой полный хаос и бардак. По стенам были ввинчены кронштейны с седлами, на которых лежало не по одному, а по два, а иногда и по три седла. Часть стен была в стеллажах, куда клали попоны, вальтрапы и еще массу нужных для лошадей вещей, причем никто не утруждался положить это аккуратно. Внизу часть пола занимали сундуки, тоже с амуницией, мелкие ящики и коробки с лекарствами и разной конной мелочевкой в виде щеток и скребков. На еще одной стене были крючки под уздечки, и там же в углу стояли всевозможные хлысты и бичи. Поскольку через комнату шли трубы, то на них обычно висели попоны или вальтрапы, которые нужно было просушить от конского пота.

Также здесь стояли и шкафы для одежды тех, кто здесь переодевался. Народу к одному амуничнику обычно прикрепляли много, за неимением свободных помещений, и поэтому весь этот народ еле умещался в этом не очень большом пространстве со своими и лошадиными вещами. И, конечно, никто не находил времени, чтобы навести здесь порядок. Везде вечно валялись чомбура и недоуздки; несмотанные, уже давно высохшие бинты, как цветные змеи, свисали с полок или с труб отопления. У батареи в стене лежали груды промокшей обуви. Рядом сушились всевозможные модификации лошадиных ногавок. А в центре этого хаоса стоял небольшой длинный столик на невысоких ножках, с одной стороны которого стоял диван, такой старый и такой страшный, что его постоянно пытались закрывать пледами, но это особо не помогало. Вот на этом диване и собиралась вечная тусовка из тех, кто здесь работал: частники, спортсмены, берейторы, тренеры и просто те, кто брал лошадей на прокат. Коллектив был дружный, как они сами говорили о себе — спитой или спившийся в постоянных таких попойках.

Сегодня все было так же, как и всегда. Тем, кому не хватило места на диване, подставили к столу четыре стула, еще живых, но уже небезопасных в эксплуатации, а остальные разместились на сундуках или стояли, прислонившись к стеллажам.

— Леха, привет, — услышал Алешка возгласы из-за стола, как только зашел.

— Пить будешь?

— Давай к нам, присоединяйся.

— У нас сегодня коньяк французский, "Хеннесси", уж не побрезгуй, выпей с коллективом.

Алеша видел, как, наверное, очень дорогой коньяк, судя по такой красивой бутылке, народ разливает в плохо отмытые чашки из-под чая или в одноразовые пластиковые стаканчики. Из закуски на этом столе лежал полный ассортимент всего, что душе угодно. В центре стола стоял наполовину съеденный торт, рядом — банка открытых соленых огурцов, там же лежал пакет чипсов "Лэйс", недоеденные шпроты, уже чуть увядшие, плавали в банке с маслом. Везде лежала грязная посуда, на одноразовых тарелках оставались остатки торта, пластиковые вилки валялись даже на полу, но никто их не поднимал. Алешку всегда коробил такой вид еды и вся эстетика восприятия людьми дружеских посиделок. Он быстро отвел взгляд от этой компании за столом.

— У меня вечером работа, мне нужно успеть двух своих коней отработать, еще ученик у меня тренируется, я с ним позаниматься должен. И частного коня тоже нужно подвигать…

— Понятно, как всегда, брезгуешь коллективом…

— Неудивительно, ты ведь теперь опять в призах, за этот месяц только и выигрываешь на всех стартах.

Алешку покоробил тон, с которым эти люди обсуждали его за столом, но он промолчал и, быстро переодевшись и захватив часть амуниции, вышел из комнаты.

— Зазнался, — услышав хлопок закрывшейся двери за Алексеем, констатировала факт сидящая за столом женщина лет тридцати, которая здесь тренировала своих учеников.

— С такими, как мы, такой, как он, не пьет, — зло произнесла тетка в объемной жилетке и бриджах, некрасиво сидящих на ее больших габаритах расплывшейся фигуры, она тоже занималась здесь с прокатом.

— Он всегда нас презирал, спортсмен великий. Вообще, непонятно, откуда у него деньги, чтобы двух своих лошадей оплачивать, — молодая девчонка закурила здесь же сигарету и придвинула к себе пепельницу, полную окурков.

— Надь, ну ты что, дура совсем? Как неизвестно, откуда деньги. Он же сказал, вечером у него работа. И так ясно, какая может быть вечером работа, — подружка Нади чиркнула зажигалкой.

— Да и какой он спортсмен. На таких конях любой выиграть сможет. Если бы не эти кони — был бы он никем, — подвела итог еще одна уже немолодая женщина и стала разливать коньяк по уже пустой посуде.

Они еще долго перемывали кости Алешке, это было любимое их занятие, впрочем, как и обсуждение всех остальных, кто не вписался в их коллектив. Позже под критику попала и частница с хорошим конем, которую они тоже считали неумехой, ставшей спортсменкой только из-за коня, и потом еще троих берейторов, которых они тоже считали бездарностями.

* * *

Алешка уже заканчивал тренировку своего ученика, который, слушая его подсказки, аккуратно заводил коня на барьер и даже успешно прыгал. Лешка был рад за парня, который постепенно за это время, тренируясь у него, стал показывать неплохие результаты, и теперь они готовились к его первым соревнованиям, пусть и на небольшую высоту, но все равно. Ведь с чего-то нужно было начинать.

Парень отпрыгал и, шагая на коне вокруг стоящего в центре манежа Алешки, слушал его. Леша подробно еще раз разбирал сегодняшнюю тренировку, его ошибки и правильные моменты.

— Алексей, мы тут с конем не можем справиться, на барьер завести. Может, поможешь? Ты ведь у нас спортсмен и тренер, в отличие от нас.

Алеша обернулся на голос. Напротив него стоял парень, которого он встретил с утра в коридоре, и держал в руках поводья коня: высокого, серой масти мерина, который недобро косил глазом на все происходящее в манеже.

Лешка хотел отказаться, но увидел лицо своего ученика, и слова о том, что он тренер, промелькнули в его сознании возложенной на него ответственностью. Отказаться сесть на лошадь при ученике — признать свою некомпетентность как тренера и как спортсмена.

— Хорошо. Как коня зовут?

— Кеша… Контендро, он привозной, голштин по породе. Конкурный, там на нем сто пятьдесят выигрывали, а здесь никто прыгнуть на нем по-нормальному не может. Наверное, опыта езды на хороших лошадях нет. У тебя же тоже немецкая лошадь. Вот ты нам и покажи, как на таких прыгать нужно.

Алешка молча кивнул и, проверив подпруги, легко запрыгнул в седло Кеши.

Сначала все шло как обычно, конь слушался всадника. Алешка для порядка сделал несколько кругов на галопе, потом перевел коня в рысь, затем в шаг и опять поднял в галоп. Конь все выполнял четко, как хорошая немецкая лошадь. Сопротивления или неповиновения не было, и тогда Алеша направил коня на стоящий в центре манежа барьер. Высота была где-то метр десять, то есть совсем небольшая для такого коня. Контендро шел ровно и, как обычно, сгруппировался перед прыжком и оттолкнулся от земли. Вот только траекторию прыжка он взял не как при метре десять, а такую, как будто они стену под два метра прыгают. Алеша был не готов к такому и на верхней точке полета почувствовал, как конь еще и нагнал его поясницей. От такого мощного удара снизу вверх Лешка, как снаряд, вылетел из седла и, сделав эффектный кульбит, со всей высоты плюхнулся на песок манежа. Резкая боль в пояснице на секунду лишила возможности дышать, а в глазах заплясали звездочки.

Наверное, пару минут он точно не мог ни дышать, ни говорить, хотя и видел вокруг себя суетящихся людей. Потом дыхание восстановилось, и он, с помощью подбежавшего народа, поднялся. Сделав пару шагов, сразу понял, что его межпозвоночная грыжа опять воспалилась от такого удара и теперь он может лишь еле идти, подволакивая за собой левую ногу.

Он отказался от предложения вызвать ему скорую, чувствуя, что ничего не сломано и все цело.

Хорошо, что его ученик помог ему расседлать коня, на котором тот занимался, и занялся с амуницией, помыв то, что нужно было вымыть после работы лошади в мойке, и отнеся все остальное на второй этаж в амуничник.

Когда Леша доковылял туда переодеваться, там все уже были в курсе его звездного полета и бурно обсуждали эту тему. Когда он вошел, все замолкли.

Наблюдая, как он, хромая и не сгибаясь, пытается переодеться. Одна из девчонок изрекла:

— Нахрена ты на Контендро полез. С него все летают. А ты, наверное, думал, что все такие дураки и никто не умеет ездить? Хотел повыделываться, всем доказать, что самый крутой. Вот и получил за это.

Народ поддержал эту мысль. И дальше продолжили обсуждать это падение уже при Алешке, не стесняясь его присутствия и делая вид, что не замечают его.

Лешка, сдерживая слезы то ли от боли в спине, то ли от обиды, переодевшись, вышел из комнаты.

Странно, но, несмотря на то, что он здесь уже столько лет и никогда никому ничего плохого не делал, его так и не считали своим. Он это чувствовал, это отторжение коллектива и то, что за его спиной постоянно шепчутся и распускают про него всякие сплетни. Может, это от того, что он не пьет со всеми? Неужели это было основным способом, чтобы не выделяться среди них и влиться в коллектив? Но он не хотел вот так, как они, сидеть и пить. Он приезжал сюда тренировать лошадей и тренироваться самому. Он никогда ни о ком ничего плохого не говорил и никогда не участвовал в постоянных склоках, как здесь всегда было. Тогда почему он так и не вписался сюда, почему он всегда здесь себя чувствует белой вороной?

С такими грустными мыслями и непониманием, почему его ненавидят все, он доковылял до дома, понимая, что в ближайший месяц уже не сможет сесть в седло, да и работать официантом, наверное, неделю не сможет. Кому нужен официант, который еле ноги переставляет и весь перекошенный на одну сторону. На работе придется брать отгул, а коней поручить коноводу, чтобы отгоняла их на корде. А он сам, как пенсионер, будет ходить с шерстяным платком на пояснице и пить таблетки, которые ему тогда, еще в первый раз, врач прописал от таких случаев с его грыжей.

Подойдя к подъезду, Алешка почувствовал неладное. У подъезда стояла машина милиции и две газели, из которых выгружали мебель. Вокруг столпился народ, который перешептывался друг с другом. Алешка, как мог, ускорил свой шаг и, сжав зубы от боли в спине, еле поднялся по лестнице на свой этаж. Его удивил шум голосов и количество народа в подъезде и на его этаже. Протиснувшись между этими людьми, он зашел в свою квартиру, там тоже были люди и милиция.

— Ты куда прешь? — человек в костюме преградил ему дорогу.

— Я здесь живу… — Леша с ужасом наблюдал всех этих людей у себя в квартире.

— Здесь живу теперь я, а ты выматывайся отсюда.

— Тише, граждане, — в разговор вмешался милиционер, — молодой человек, документы предъявите, пожалуйста.

Алеша не стал возражать и протянул паспорт милиционеру. Тот внимательно с ним ознакомился и вернул его Алексею, затем, посмотрев на него, произнес.

— Алексей Иванович, вы больше здесь не проживаете, причем уже как месяц, эта квартира вами же продана вот этому гражданину. Поэтому просьба, пока просьба… забирайте вашу бабушку и, пожалуйста, покиньте это помещение.

Лешка непонимающе смотрел на милиционера, а дальше все закрутилось как в плохом кино. К нему протиснулись три человека в деловых костюмах, которые вежливо представились риэлторами московского агентства недвижимости и стали показывать Алеше бумаги, на которых действительно стояла подпись его бабушки. Он ее сразу узнал. Люди, стоящие рядом с ним, подробно поясняли Алеше, что это документы по сделке и все совершенно законно. Везде подпись его бабушки, и теперь, на основании подписанных ею бумаг, эта квартира продана, деньги за нее она получила, и они уже как месяц находятся здесь незаконно.

Среди всего этого шума, гама и хаоса, на пороге прихожей появилась его бабушка, которая, опираясь на палочку, дошла до Алеши.

— Лешенька… внучок… Я действительно сама все эти бумаги подписала… ко мне месяц назад две женщины приходили, сказали, что они ведут учет ветеранов войны в нашем районе, чтобы к девятому мая никого подарками не обидеть и не забыть. И я все это подписывала… они сказали, что это обычные документы по ветеранам… Лешенька, что же нам теперь делать-то?..

Бабушка побледнела и стала оседать. Милиционер взял рацию и связался с постом, сказал, чтобы вызывали скорую. Несколько человек помогли положить бабушку на диван. Алешка хотел быть с ней, но его оторвали от бабушки и прямо в лицо сказали, что у него полчаса, чтобы собрать вещи, которые ему нужны, а потом больше его никто сюда не пустит. Леша, видя, что бабушка жива и вроде даже ее щеки немного порозовели, стал, как на автомате, скидывать в первую попавшуюся сумку вещи, которые ему попадались на глаза. Хорошо, что в этот момент к нему через толпу протиснулась их соседка по этажу.

— Горе-то какое… — запричитала она, но затем, посмотрев на Алешку, командным голосом сказала: — Основное — это документы и бумаги. Я помогу тебе со сборами. Все вещи пока ко мне в квартиру перенесем, а потом разберемся, как вам теперь с Варварой дальше жить.

Соседка толкнула стоящего в ступоре Алешку к комоду, где были основные бумаги и альбомы с фотографиями, а сама она метнулась к шкафу и, не разбирая, стала пихать одежду в принесенную ею же большую пластиковую сумку в клетку. Алешка взял такую же сумку и, тоже не разбирая, стал складывать в нее все, что ему попадалось на глаза.

Позже приехала скорая, врачи сразу сказали, что бабушке срочно нужно в больницу, подозрение на инфаркт.

Алешка бросил сбор вещей и метнулся к бабушке, решив, что поедет с ней.

Соседка опять схватила его под руку и зашептала в ухо:

— Ты деньги забрал? Бери деньги и поезжай с Варварой, я сама сумки к себе перетаскаю.

Лешка метнулся к бельевому шкафу и выгреб из-под белья их с бабушкой небольшие сбережения. Видя, что бабушку уже положили на носилки, он заковылял за ними.

Дальше кошмар в его жизни продолжился. После того, как он несколько часов прождал в приемном отделении, к нему вышел доктор и сообщил, что у бабушки был инсульт, что теперь она частично парализована, и это уже навсегда. Теперь она не сможет ходить и вообще себя обслуживать. Только с посторонней помощью она сможет дальше продолжать жить. Доктор отправил Алешу к нянечке, которая за немалые деньги согласилась пока взять на себя роль сиделки.

К самой бабушке Лешу не пустили, сказав, чтобы он приезжал завтра или в дни посещения больных.

Приехав к своему дому, он еле вполз по лестнице на свой этаж и увидел новенькие замки на двери своей квартиры. Алеша понимал, что все происходящее — не дурной сон. Это реальность, и вот эти замки, к которым не подходит его ключ, говорят о реальности всего происходящего в его жизни.

Он позвонил в дверь соседки, та с уставшим лицом открыла ему дверь и показала на пластиковые сумки, горой лежащие в углу ее прихожей. Она не пригласила его пройти внутрь, а, так и стоя в коридоре, выслушала его рассказ о диагнозе Варвары Петровны.

— Жаль Варвару… если бы не все это… она бы еще долго прожила…

— Она жива.

— Да зачем ей такая жизнь, она теперь как овощ лежать будет, под себя ходить… Жалко Варвару.

Лешка хотел вскипеть и сказать, что не нужно хоронить его бабушку, но он настолько был вымотан за сегодняшний день, что просто промолчал.

— Ваши вещи пока полежат у меня, но недолго. Сам видишь, какой с ними бардак теперь в квартире, — соседка стала выдавливать Алешу из своей прихожей. — Запомни, недолго. Все, иди-иди, а то я устала сегодня. Такой день, такой день…

Дверь перед носом Леши захлопнулась, и он остался стоять на лестничной площадке, не зная, что ему делать и как теперь жить дальше.

ГЛАВА 7

Ночная Москва встретила Алешку холодными порывами весеннего ветра. Впервые в своей жизни он оказался выброшенным на улицу, один на один с суровой правдой жизни. Было уже поздно, и что делать ночью, оставшись без крыши над головой, Алеша не знал. Он вообще сейчас ничего не знал и не понимал, почему в его жизни все это происходит. Спина невыносимо болела, и он двигался как негнущийся оловянный солдатик, подволакивая за собой левую ногу. Обдуваемый холодным ветром, он брел по улице, не зная, что теперь ему делать. Наверное, холодный ветер быстро вывел его из ступора, заставив мыслить и думать: он вспомнил об ипподроме, Петровиче и амуничнике, и о том, что там можно переночевать на сундуках, накрывшись попонами. Леша огляделся — хорошо, что он ушел недалеко от станции Рабочий Поселок. Посмотрев на часы решил, что по времени он еще успеет на электричку. Алеша пошел на неяркие огни станции. Сейчас это для него единственное спасение, единственный выход — добраться до конюшни.

Когда механический голос в вагоне электрички объявил: станция Беговая, он, превозмогая боль в спине, спрыгнул со ступенек вагона и похромал в сторону ипподрома. Охранник на входе его помнил и пропустил внутрь, а там он долго стучал в окно каптерки Петровича в надежде, что тот там и откроет ему запертые изнутри двери конюшни. Так все и сложилось. Сонный Петрович долго таращил на Лешку глаза, потом пропустил его внутрь.

Как же в конюшне было тепло и как хорошо пахло: сеном, конями, добротой и его миром, где он был счастлив…

Слезы опять навернулись на глаза Алеши, но он сдержал их и, медленно бредя по проходу конюшни, смотрел на лошадей, дремавших в денниках.

Петрович завел его в каптерку и, включив свет, поставил чайник. Он уже протрезвел и проспался после вечерних возлияний, и поэтому, смотря на Алешкин вид, сразу понял — у парня что-то случилось.

Налив ему и себе горячего чаю и принеся остатки разной еды из холодильника, Петрович сел за стол. Попив молча чаю и придя в себя, Алешка заговорил сам. Неужели он станет скрывать от своего тренера то, что с ним произошло? Ведь Петрович стал для него тем человеком, который раскрыл в нем, обычном мальчишке, талант конкуриста. Петрович дал ему путевку в жизнь, он его тренер, он первый человек в этом мире, поверивший в него.

Петрович молча слушал и только вздыхал. Он ничего не смог посоветовать Алешке в его ситуации, лишь только предложил продать коней. Но, видя глаза парня, сказал, что если продавать не будет, тогда переставить их из ЦСКА к нему на конюшню. У него аренда намного дешевле, чем там, да и с оплатой ее он может подождать; пожить здесь, в амуничнике, он разрешил Алешке столько, сколько будет нужно.

Вот на этом они и завершили разговор. Леша поблагодарил тренера за все и побрел в амуничник, где соорудил себе кровать сдвинув два сундука и застелив их попонами, а одной попоной накрылся сверху. Несмотря на боль в спине и такой страшный день в своей жизни, он быстро провалился в сон…

* * *

Гавр сидел за столом в своем кабинете и наслаждался видом Леши. Ему стоило невероятных усилий все это время сохранять на лице маску сострадания и сочувствия. То, что Леша сегодня придет к нему, он знал. Он сам был режиссером этот спектакля под названием "месть", и он был хорошим режиссером. Все в его сценарии удачно складывалось и происходило именно так, как он этого хотел. И вот этот Леша, подстилка Назара, его вроде как любовь, сейчас такой жалкий и потерянный, сидит напротив него и, нервно сжимая пальцы рук, мямлит о своих бедах. Гавр еще раз переключил взгляд на руки парня, которыми он нервно теребил салфетку. Красивые, тонкие, длинные пальцы, неширокая кисть, изящная рука…

Гавр поймал себя на мысли, что любуется его руками. "Глупости", — сам себя осек он и окинул парня оценивающим взглядом: впалые щеки, не портили его, а наоборот — красиво подчеркивали скулы, правильную линию подбородка, темные круги под глазами, из-за чего взгляд этих глаз становился еще более пронзительным небесно-голубым; длинные трепещущие ресницы, правильная линия бровей, гладкий лоб и собранные в хвост светлые, золотистые волосы, которые хочется избавить от этой резинки, чтобы смотреть, как они рассыпались по его плечам…

Гавру нравилось на него смотреть. Может, это и к лучшему — раз уж ему трахать этого Лекса, хоть не противно будет; так оправдал для себя Гавр созерцание этого жалкого создания перед собой.

Итак, все шло по плану Гавра. Причем, судя из рассказа этого Лекса, все шло даже намного лучше. Бабушку парализовало, а это значит, что парень теперь попадает на большие деньги, содержа такого человека и оплачивая уход за ним. Так это только на руку Гавру.

Да еще травма спины…

— Лекс, мне очень жаль, что все это произошло в твоей жизни… Но вот с работой… Твоя травма — пока ты не восстановишься, я не могу так долго оплачивать твой больничный… Ты ведь понимаешь, я не могу позволить себе нести такие расходы. На твое место придется нанять другого официанта… Но ты не переживай, когда ты поправишься, я обещаю опять взять тебя на работу, — Гавр изобразил на лице милую улыбку.

— Но, может, я смогу у вас хоть на кухне посудомойкой подрабатывать… поймите, мне очень нужна работа…

— Я не смогу дать тебе работу… Если трудовая инспекция узнает, что больной человек у меня работает, — представь, какие у меня будут неприятности.

— Да, я понимаю… Но что же мне делать?

— Я дам тебе телефон юриста, он возьмется за твое дело по квартире. Поверь, этот человек сможет вернуть вам с бабушкой квартиру — конечно, не сразу, но сможет… но это будет недешево.

— У меня еще остались деньги… Мне нужен юрист, ведь квартиру забрали незаконно, и юрист сможет ее вернуть.

— Конечно сможет. Он много судов выигрывал, так что плохого юриста я тебе не посоветую. Вот его визитка, позвонишь, скажешь, что от меня.

— Спасибо вам. Я пойду…

Парень неуклюже встал из-за стола, было видно, что ему больно.

Гавр выждал, созерцая эти мучения, потом, вовремя подойдя к Леше, придержал его за талию, когда тот пошатнулся.

— Тебе врач нужен. Разреши, я помогу тебе, отвезу к врачу, — Гавр сделал искренний взгляд и посмотрел в глаза Алеши, в которых мелькали смятение и неуверенность. — Я ведь виноват перед тобой за тот случай. Разреши сейчас помочь. Раз уж я с другим помочь не могу, так хоть с врачом.

Алеша кивнул в знак согласия. Боль в спине так и не снялась таблетками, и он уже лез на стену от ощущения ее в себе. Да и не мог он сейчас позволить себе болеть. У него столько дел: бабушку нужно в больнице проведать, до коней доехать, и еще юристу позвонить, ведь Гавр же дал надежду, что квартиру можно вернуть.

Гавр, обрадованный его согласием и своей победой в начале этой игры, заботливо повел его на выход из клуба к своей машине.

В дорогой частной клинике, где все было настолько необычным, не как в районной поликлинике и больнице, Леша смотрел на все, как смотрят посетители в музее.

Алешу долго обследовали, ему сделали томографию спины, взяли анализы, его смотрел мануальный терапевт и еще несколько врачей. Ему сделали уколы и назначили лекарства. Садясь в машину к Гавру после дня, проведенного в больнице, накачанный таблетками, да и не только таблетками, Алеша уже слабо соображал и осознавал происходящее, он хотел только лечь и заснуть. До него донесся заботливый голос Гавра:

— Куда тебя довезти?

Алеша растерялся. Теперь он и не знал, куда его везти, и где его дом, и где он будет жить.

— На ипподром… на ЦМИ.

— Зачем? Тебе пока нельзя ходить и тем более ездить верхом.

— Я там сейчас живу.

— Там есть где жить? — Гавр был рад, что были уже сумерки и парень не видел его победной улыбки на лице.

— Да, там в амуничнике… там я ночевал сегодня.

— Послушай, у тебя серьезная травма спины. Тебе нужна нормальная кровать и соблюдение всех рекомендаций врача, тогда ты поправишься. А ты хочешь ютиться в каком-то амуничнике. Тогда зачем я сегодня потратил столько денег на твое обследование и всех врачей, если ты готов все это перечеркнуть?

— У меня есть деньги, я вам их верну.

Алеша испугался такого тона Гавра и растерялся, услышав злые нотки в его голосе.

Гавр понял, что перегнул палку, и быстро исправился.

— Я не об этом хотел сказать, я хотел предложить тебе помощь — поживи пока у меня… там же, за городом. Тебе нужно время восстановить спину, принимать лекарства; тебе нужна нормальная кровать и условия для жизни. Прими мою помощь. Пожалуйста.

Слова Гавра звучали искренне. Алешка так устал от всего, и эта боль в спине его вымотала окончательно, и еще он хотел просто лечь и поспать, забыв хоть на время обо всем ужасе в своей жизни.

— Хорошо. Но я недолго… Спасибо вам, Гавриил Владимирович.

— Мы же договорились — на ты.

Леша слабо улыбнулся и, когда машина мягко тронулась, он стал проваливаться в сон. Потом он смутно осознавал, как Гавр, приобнимая его, вел в дом, который он помнил. И как завел в ту комнату, где он уже раньше жил. Здесь Алеша проснулся и, еще раз поблагодарив Гавра за все, закрыл за ним дверь.

Гавр удовлетворенно потер руки, понимая, что птичка попалась в клетку и теперь дело за малым. Сладкая месть пьянила его своим вкусом.

* * *

Алеша проснулся и долго пытался понять, где он. Он помнил вчерашний день и то, что, проснувшись в конюшне в амуничнике, он поехал на работу в клуб — уже второй день шла его смена, а он просто пропал и не сообщил никому о своей болезни. Приехав в клуб, он узнал, что сам Гавриил Владимирович ждет его в своем кабинете, и он пошел к нему — объяснять, почему пропустил свои смены на работе. Дальше он вспомнил помощь Гавра, частную дорогую клинику… и вот теперь он здесь.

Он захотел встать, но боль в пояснице напомнила о себе. Пришлось, согнувшись, как старый дед, держась за мебель и еле переставляя ноги, добрести до ванной, а потом, измотав себя постоянной болью в спине, доползти до кровати.

В его комнату постучали, и вошла девушка, которая сказала, что по распоряжению Гавриила Владимировича она присматривает за ним, пока он не поправится. Девушка принесла шприц и лекарства и, деловито набрав шприц, сказала, чтобы он повернулся на живот.

Хоть и было стыдно оголять ягодицы при молоденькой девушке, но боль пересилила стыд. Когда лекарство подействовало, он даже смог поесть принесенный в его комнату завтрак. Потом Алеша заснул — то ли лекарства, которые он принимал, то ли стресс от всего на него так повлияли, но он провалился в сон и проспал до вечера.

Вот в таком лечении прошли несколько дней, когда ему делали уколы, давали таблетки, кормили, и потом он спал. За все это время он не видел Гавра, да это и неудивительно — наверное у Гавра и так хватает дел, чтобы еще и с Алешей носиться.

Когда Алеша почувствовал, что боль в спине отступила и ему стало легче, он решил, что пора съездить в Москву. Его мысли как будто были услышаны. В тот день в коттедж приехал Гавр и предложил довезти его в больницу к бабушке. Леша хотел отказаться, но Гавр был так мил и так добр, и опять говорил о чувстве своей вины перед ним, и Алеша поверил его словам и принял помощь.

Посещение бабушки не принесло Лешке радости или облегчения. Он увидел перед собой ее пустые, потухшие глаза; она хоть и узнала его, но практически не могла говорить и уж тем более двигаться. Алеша предполагал, что все плохо, но что настолько плохо — он не ожидал. Заплатив нянечке за обслуживание бабушки и договорившись, чтобы она продолжала быть с ней, Алеша вышел из больницы.

Гавр не стал его дожидаться после больницы, оставив в его распоряжении другую машину с водителем. Алешка не знал, как отказаться от такой помощи, но спина болела, ходил он небыстро и особо не гнулся, а нужно было сделать столько дел. Он воспользовался этой машиной и поехал в ЦСКА. Ему нужно было проведать коней и знать, что коновод будет их выводить гулять в леваду и вообще присматривать за ними. Там он, тоже заплатив коноводу и убедившись, что с конями все в порядке, удрученно вышел из комплекса. Сев в машину, он узнал, что его ждет юрист, которого рекомендовал Гавр.

В кабинете юриста Леша пробыл часа три. Солидный мужчина лет пятидесяти внушал доверие и веру в себя. Он очень скрупулезно и подробно выспрашивал у Леши все об этой квартире и о документах на нее, а потом так же подробно и не спеша объяснял суть предстоящего судебного разбирательства. Алеша слабо понимал термины, которыми говорил юрист, и вообще он слабо разбирался в этих вопросах. Но он верил этому мужчине, и когда тот заверил, что квартиру он ему вернет, Лешка воспрянул духам и, оставив на столе юриста названную им денежную сумму, счастливый вышел из его кабинета.

Юрист небрежно бросил деньги в верхней ящик стола, и набрал личный мобильный номер Сарычева.

— Гавриил Владимирович, все прошло так, как вы хотели. Крылов Алексей только что вышел от меня… Да, он поверил, что я верну ему квартиру… Да, поверил всему… Да, заплатил… Хорошо, я буду брать с него тройной гонорар… Да, я растяну этот процесс до бесконечности… До свидания.

Юрист положил трубку. Ему было совершено плевать на Крылова, который явно ни в чем не разбирался и не понимал, что его квартиру уже нереально вернуть. Его интересовали деньги от этого Крылова и от Сарычева.

* * *

После такого насыщенного дня Алеша вернулся в коттедж, так как не знал, куда ехать, и просто хотел спать, но ему сказали, что Гавриил Владимирович ждет его в зале. Леша попросил проводить его туда, слабо ориентируясь в этом доме. Зайдя в залу с камином, люстрами на потолке и столом посередине, он увидел Гавра.

— Поужинаешь со мной? — Гавр улыбнулся, показывая на накрытый стол. — А то знаешь, как тяжело есть одному? Я поэтому здесь редко и бываю. Но вот сегодня из-за работы приходится здесь переночевать, а вот есть одному не хочется. Составишь мне компанию.

Алеша понимал, о чем говорит Гавр, он бы и сам не хотел есть в таком зале один. Здесь так пустынно и одиноко.

— Конечно. Спасибо, — Алеша искренне улыбнулся и подошел к столу. Гавр опередил его и отодвинул стул, а когда растерявшийся Леша стал опускаться на стул, Гавр заботливо придвинул его.

— Переживаю за твою спину, — чуть склоняясь и заглядывая в глаза парню сказал Гавр. — Кстати, как спина? Как ты себя чувствуешь?

Вот в такой трогательной беседе и проходил их ужин. Алеше было приятно, что есть человек в его жизни, который искренне интересуется его делами, и с таким человеком можно поделиться своими проблемами и заботами.

— Я квартиру хотел снять… или комнату. Бабушку через неделю нужно из больницы забирать. Только вот я никогда жилье не снимал и не знаю, как это делать, — уже в конце ужина Леша поделился мучившими его мыслями.

— Я дам тебе телефон знакомого в агентстве недвижимости, скажешь ему, что от меня звонишь. Он подберет тебе жилье, как ты сам захочешь, а пока поживи здесь. Хорошо?

— Спасибо.

Он так и не смог сейчас сказать Гавру, что хочет уехать от него. Сейчас он не стал об этом говорить, чувствуя, что засыпает.

— Иди спать.

Гавр видел, что парень засыпает, сидя за столом, и, по-дружески улыбнувшись ему, пожелал спокойной ночи. Когда шаги в коридоре стихли, Гавр набрал номер своего агента по недвижимости и кратко дал основные указания.

— Самые дорогие варианты жилья… да, ты правильно все понял. Звонить будет Крылов Алексей… Еще раз повторяю — квартиры дорогие и плохие… Уж постарайся подобрать такое для него, я заплачу… и без лишних вопросов — я плачу, а ты исполняешь то, что я сказал.

Гавр нажал на завершение звонка. Он, довольный, отпил вина из бокала, думая, как все хорошо складывается в его плане. Конечно, затащить в постель этого Лекса будет не так просто, Гавр уже это почувствовал по недоверчивому настрою к себе парня. Но с другой стороны ему нравилась эта игра, так зачем спешить? Ведь мышеловка все равно захлопнется, и вот тогда он насладится своей победой.

"Игра, вся жизнь — игра, и это именно так".

Гавр улыбался, смотря на темно-красную жидкость в своем бокале. Вино было терпким и пьянило так же, как и вкус мести.

* * *

Вся оставшаяся неделя до выписки бабушки из больницы прошла для Алексея в постоянных разъездах и заботах. Он был благодарен Гавру за машину с водителем, которую он так ему и оставил. Теперь каждый день Леша ездил смотреть предлагаемые агентом варианты съемного жилья. Когда Алексей услышал стоимость аренды квартиры в месяц, он понял, что не вытянет таких расходов. Поэтому остановился на съеме комнаты в коммуналке. Вот их он и просматривал: ему нужно было подобрать и по цене приемлемую комнату и по расположению досягаемости общественного транспорта. Да еще и в их районе, так как к бабушке из их Кунцевской районной поликлиники должен был приходить врач, наблюдать за ее здоровьем. Поэтому Алеша не хотел менять район. Наконец, ему удалось найти такую комнату. Оплатив агенту первый и последний месяц и гонорар за подбор жилья, Алеша осознал, что все его деньги закончились.

За очередным ужином с Гавром, когда тот опять искренне интересовался его делами и жизнью, Алеша поделился проблемой, что нужно забрать уцелевшие после спонтанного выселения вещи у соседки. Гавр сразу сказал, что поможет с этим. И действительно — на следующий день Алешу ждала газель и два грузчика, которые перевезли их с бабушкой вещи в новое жилье. Остаток дня Алеша отмывал комнату и раскладывал вещи, пытаясь придать их с бабушкой новому жилью немного уюта. Спина хоть еще и болела, но лекарства и лечение дали результаты — теперь он мог двигаться и даже сгибаться.

* * *

Сегодня был последний их совместный ужин в доме Гавра. Завтра с утра Алеша должен был забирать бабушку из больницы.

— Через неделю выходи на работу в клуб, — выслушав планы парня, произнес Гавр, — и вот, возьми, — он положил на стол конверт, — там деньги. Бери, не спорь. Это для бабушки. Тебе ведь нужно сиделку оплачивать. Ты сам не сможешь и с ней сидеть, и деньги зарабатывать.

Алеша взял конверт, уже по его весу он понимал, что там много денег.

— Я вам все верну… — если бы не напоминание о том, что бабушке нужна сиделка, он бы не взял эти деньги. Но его финансы подошли к концу, а вот зарабатывать он пока не начал.

— Хорошо. Вернешь, я даже в этом не сомневаюсь, — Гавр отвел глаза, чтобы парень не видел его потемневшего взгляда. — И еще, ты должен знать, что я твой друг. Ты можешь всегда прийти ко мне за помощью. Хорошо? Обещаешь?

— Да, Гавр. У меня никогда не было таких друзей… Спасибо, — Щеки Алеши вспыхнули румянцем, он был благодарен Гавру, что в такой сложный момент его жизни тот рядом с ним.

Гавр смотрел на лицо парня, как оно искренне и бесхитростно отражало все его мысли и чувства. Вроде и красивым не назовешь, а вот хочется смотреть на него… Он отвел глаза, понимая, что сейчас не может приступить к более активным действиям с этим Лексом, иначе спугнет его. Хотя, зачем ему спешить? Лучше поиграть с ним в кошки-мышки подольше.

— Иди спать. Через неделю жду тебя в клубе.

— Спасибо, Гавр.

Алеша, смутившись странному взгляду Гавра, быстро вышел из-за стола. Он не стал анализировать ни этот взгляд, ни поступки Гавра — слишком сразу и слишком много на него всего свалилось. Он и так еле держался на плаву, зная, что не имеет права сдаться, ведь на нем бабушка и его кони — Зацеп и Вальхензее.

* * *

Деньги Гавра спасли Алешу, причем в прямом смысле этого слова. Сиделка для тяжело больной стоила очень дорого.

Алеша, сидя дома на кровати напротив бабушки, взял тетрадку и написал в ней ежемесячные затраты: аренда комнаты, оплата сиделки, продукты, лекарства, оплата юриста, который вел суд по их квартире, аренда двух коней, мелкие расходы… и он ужаснулся сумме "итого".

Что пока делать со всем этим, он не знал. Хорошо, что в ЦСКА у него были два частника, которых он тренировал, и еще двух частных коней ему дали в работу за хорошую зарплату в месяц; еще изредка к нему обращались за разовыми тренировками, так что подработка была. Спина еще болела, но он уже ездил верхом и прыгал. Он не мог позволить себе отказаться от работы с частными лошадьми, это были неплохие деньги.

Хорошо, что Гавр вернул ему работу официанта в клубе — там были чаевые, стабильная зарплата и, конечно, Гавр, к которому он так же регулярно приходил в кабинет, и они говорили как приятели. Хотя он и не понимал, почему Гавр так к нему относится и для чего ему это нужно. Но вникать в поступки людей ему было некогда, да и в людях он особо не разбирался.

Вот так он и жил. Лето вступило в свои права, и у его Ани начались каникулы. Все это время они и не виделись: у Алешки было столько проблем в жизни, а Аня училась и сдавала сессии. И вот, наконец, летом они возобновили их встречи. Алешка выкраивал из своего скудного бюджета деньги, чтобы сводить свою девушку в кино или посидеть с ней в Шоколаднице. Когда родители Ани уехали на неделю на юг, у них начался страстный секс. Такого Лешка и предположить не мог, как это классно — вот так валяться в кровати с тем, кого любишь, касаться его, целовать и потом, все больше распаляясь, предаваться страсти. Но неделя подходила к концу. Значит, родители Ани вернутся и все будет как прежде.

Алеша понимал это, он вообще много думал об их отношениях, о том, что он чувствует и чего хочет.

И вот он решился на то, что считал правильным, верным. То, что должен был уже давно сказать своей девушке, но говорил только сейчас:

— Выходи за меня замуж.

Алешка навис над лежащей на кровати Аней, ее расплетенная коса змеями спутавшихся волос покрывала подушку. Аня долго смотрела в его глаза, а затем отвела взгляд в сторону.

— Я не могу сейчас…

— Я люблю тебя. Будь моей женой.

— Алешенька… я не могу, — Аня выбралась из-под него и, закутавшись в одеяло, села на край кровати. — Мама не знает, что у меня кто-то есть… Пойми, мои родители хотят, чтобы я сначала выучилась, получила диплом, работу, и только потом думала о семье. Если я сейчас скажу о женитьбе… это разобьет им сердце. Я очень люблю своих родителей. Понимаешь… я не могу с ними так поступить…

Алеша все понимал и в то же время не понимал, почему… ведь он хочет жениться на Ане, так неужели ее родители этого не поймут?

— Я хочу познакомиться с твоим родителями. Мы столько вместе, а я с ними так и не знаком. Давай я приду к вам в гости в эти выходные…

— Нет.

— Ну почему? Я ведь люблю тебя.

Аня нервно сжимала пальцы рук и не смотрела не него.

— Пожалуйста… давай подождем… мне уже недолго учиться. Я не хочу их огорчать. Пойми, я им обещала — сначала диплом, а потом мысли о замужестве. — Видя потерянное лицо Алеши, Аня не сдержалась: — Они очень консервативных взглядов на все. Моя мама думает, что я еще девочка… Я не могу их разочаровать. Прошу тебя, давай подождем… Мне немного еще осталось учиться. Мы поженимся в следующем году, летом… Алеша…

Аня обернулась к ему и, обхватив его шею, прижалась к его груди.

Алешка понимал, что не сможет никогда сделать то, что причинит ей боль или страдание. И если она просит его подождать, значит, он подождет.

Затем он вспомнил о подарке, который купил и хотел подарить ей сегодня, в их последний день любви, перед приездом ее родителей. Он достал из кармана ветровки коробочку и положил ее в руку Ани.

— Это тебе… Мне очень понравилось, как они пахнут, и название у них такое красивое "Ангел". Это ты — мой ангел.

Аня зачарованно смотрела на голубою коробочку, а когда открыла ее, то увидела такую же голубую пятиконечную звезду. Она поднесла флакончик духов к себе и брызнула на свою кожу на тыльной стороне запястья. Воздух наполнился сладким ароматом — наверное, так пахнут ангелы…

* * *

Гавр слушал рассказ парня о его скудной, неинтересной жизни и опять ловил себя на мысли, что рассматривает его. Хотя, что ему еще делать? Не слушать же всю эту чушь про бабушку, коней, частников… и девушку… Гавр насторожился. Вот что-то новенькое и интересное проскочило в обыденности этого серого убожества. Оказывается, у него есть девушка.

Алешка понимал, что сболтнул лишнее, но Гавр — он же друг, и он так искренне интересуется его жизнью. А у Леши этот разговор с Аней не выходил из головы, вот он и сказал о ней…

— У тебя есть девушка? — Гавр был шокирован уже второй раз. Сначала — узнав, что у этого пидорка есть кони и вообще он спортсмен. А теперь, что у него еще и есть девушка. Вот, значит, какие у него широкие вкусы в сексе…

Алешка даже не услышал язвительности в голосе Гавра. Он был весь в их с Анной разговоре…

— Да, ее Аней зовут. Мы уже давно знакомы, она ко мне приходила заниматься конкуром, я ее тренировал… она тоже выступать хотела, прыгать…

Алешка понимал, что опять чистосердечно все рассказал Гавру, но ведь Гавр столько сделал в его жизни.

Гавр опустил голову, слушая это. Он уже мысленно съязвил на тему тренировать… прыгать. На члене прыгать ей понравилось? Интересные у них, наверное, тренировки были, раз она так на этого педика запала. Наверное, тоже извращенка, ездить верхом любит на члене.

Он особо и не слышал излияния парня о любви. Да и вообще ему было смешно, что педик запал на девку. Поэтому Гавр отвлеченно смотрел в сторону и лишь кивал на речь, которую и не слушал.

Алешка как на духу излил перед своим другом всю боль, скопившуюся в нем. Об их с Аней любви, о том, что она не может огорчить родителей, а он любит ее и поэтому будет ждать столько, сколько нужно.

Гавр пробормотал общие фразы о поддержке друга в любовных переживаниях — он вспомнил эти фразы из какого-то фильма. И, видя светящееся от счастье лицо Лекса, с радостью выдохнул, когда за ним закрылась дверь.

Теперь его месть приобретала новые краски. Он очень захотел увидеть девушку пидовки. А еще больше захотел ее трахнуть. Вот это мелодрама. А может, они и на тройничок раскутятся? Хотя нет, этот Лекс все еще строит из себя целку и на все его намеки на более близкие отношения делает большие и наивные глаза. Тогда стоит попробовать его Аню раскрутить на секс, может, хоть она не разочарует его?

Гавр набрал телефон Вениамина.

— Проследи за Лексом. У него есть девушка, зовут ее Аня, они встречаются. Так вот — мне нужно знать об Ане все. Понял? Все.

* * *

Через пять дней у Гавра на столе лежал подробный отчет Вениамина с фотографиями девушки Лекса. Он просматривал сухие цифры биографии этой извращенки, имена ее родителей и затем остановился взглядом на ее фото.

Странно, что таким дурам нравятся такие, как Лекс. Хотя, что странного? Лекс забавный, иногда такое мелет — прямо жалость берет, а девчонкам это нравится. Наверное Лекс ее жалостью к себе недоделанному и привлек.

Гавр рассматривал фотографию девушки, строя в уме план. Отличный план. Раз Лекс корчил из себя непонятливого недотрогу, который за все их время совместных бесед так еще и не понял, что Гавр ждет от него отсоса — и тогда деньги не нужно будет зарабатывать, разнося пьяным клиентам бухло в его клубе. Конечно, не только отсоса, но и его услужливой задницы — и тогда он будет платить Лексу, и Лекс будет жить в шоколаде, так же, как и при Назаре, который тоже платил ему за обслуживание себя. Раз это вариант никак не стыкуется, Гавр решил поразвлечься — на досуге натягивать подружку Лекса — тоже неплохой вариант.

Внимательно изучив о ней все, он выстроил план затаскивания ее в постель, решив, что такие романтичные дуры с журфака, да еще трахающиеся с пидорасами, явно хотят в своей жизни романтики. И он даст ей этой романтики.

* * *

Аня всю лекцию в институте думала об Алеше. Он стал в ее жизни тем самым близким и единственным человеком. Хотя она и не хотела сама себе признаваться в том, что полюбила его, но она полюбила. Но потом возникал образ строгой мамы и гнев отца. Она всегда боялась и уважала своих родителей и, даже любя Алешу, не могла пойти против них. Но ведь осталось совсем немного подождать. Она получит диплом и тогда… они поженятся.

Аня мечтательно подняла глаза к небу и налетела плечом на человека, идущего ей навстречу. Ее сумка с учебниками выпала из рук, а у человека, которого она задела, на ступеньки лестницы посыпались листки бумаги.

— Извините… — Аня в растерянности смотрела, как листки бумаги тонут в луже с водой.

— Вы меня извините, я задумался и толкнул вас. Простите, — Гавр поднял сумку девушки.

— Это я задумалась… — Аня механически взяла сумку и взглянула на стоящего рядом с ней мужчину — он был в деловом костюме, дорогом костюме, высокий, широкоплечий, не красив, но именно его лицо было таким, какое должно быть у мужчины. Властное, волевое, а глаза темно-оливкового цвета и такие серьезные, проницательные, уверенные, со взглядом человека, знающего, что он хочет. — Ваши бумаги, они испорчены, — Аня перевела взгляд на тонувшие в луже бумаги этого мужчины.

— Да… это важные документы… но теперь уже не важные, — он повернулся к ней и улыбнулся, глядя ей в глаза. — Гавр, меня зовут Гавр. А вас, прекрасное создание, одним движением плеча уничтожившее контракт в миллион долларов?

Аня смущенно опустила глаза. То ли слова о сумме ущерба вогнали ее в стыд, то ли это жаркий взгляд. Еще никто и никогда так на нее не смотрел. Этот взгляд, он раздевал ее, он осматривал ее тело, как будто она была без одежды, и самое стыдное было в том, что ей это нравилось.

— Аня… — промямлила она, краснея и чувствуя, что ей жарко.

— С вас чашка кофе и шоколадка за то, что вы разрушили эту сделку века. Вы согласны?

— Но я… я не могу… я шла домой… меня ждут…

— Моя машина там, пойдемте. Кафе я сам выберу. Это только кофе.

Гавр подхватил под локоть мямлящую девушку и увлек ее в свою машину. Аня металась между словом "нет" и вопросом к себе — "Почему нет?" Ведь она виновата, все бумаги этого мужчины так и лежали в луже, а он даже не стал возмущаться. Аня еще раз взглянула на него. Такие мужчины на нее обычно и не смотрят… Потом она вспомнила, что ей пора домой… Хотя, после курсов английского у нее есть промежуток времени, когда она может посидеть в кафе вот с таким настоящим мужчиной — обходительным, галантным, таким взрослым и так смотрящим на нее, что жар постоянно волнами охватывал ее тело. Волнение и томление в груди не оставляли ее, как будто сказка стала реальностью — и вот он — принц, а она — Золушка, и волшебство в ее жизни произошло, и она в сказке, и совсем не хочется думать, что с ударом часов все изменится…

ГЛАВА 8

Зал ресторана "Прага" на новом Арбате поражал Гавра своей безвкусицей и совковской роскошью. Он как будто попал в музей прошлого, где люди, жившие при коммунизме, так хотели получить кусочек капитализма, ну хоть малую толику того, куда им был вход воспрещен. И вот, наверное, в этом ресторане и воплотился капитализм. Только вот одно "но" — это было восприятие капиталистической роскоши советского человека, а не то, как на самом деле выглядит роскошь там, за бугром. Поэтому Гавру и было так интересно созерцать это место — самое главное в жизни советских людей еще до перестройки, да и в это время. Ресторан "Прага" даже сейчас держал марку элитного места, куда хотели попасть те, кто вышел из грязи в князи, как принято называть обычное быдло, дорвавшееся до денег и положения в обществе. И вот таким быдлом здесь все и кишело. Хотя все и вели себя спокойно и культурно, но по одежде, повадкам и манерам посетителей Гавр видел, откуда вышли эти люди. Он, как человек, выросший на западе, в эпицентре этого самого пресловутого капитализма, с интересом рассматривал вульгарный интерьер ресторана и такую же публику. Он не понимал, как тяжелые тряпки с кистями на окнах могут называться шторами, а дурацкие стулья с бежево-розовыми мягкими вставками — быть удобными. И еще эти столы, застеленные толстыми скатертями в тон стульев, и такие же стены с картинами, где изображалась еда в стилистике реализма пятидесятых годов.

Гавр перевел взгляд от созерцания этого заведения на девушку, сидящую напротив него. По ее восторженным глазам и румянцу на щеках он понял, что как нельзя лучше угадал с заведением, куда нужно привести такую, как она. Наверное, она еще от мамы в детстве слышала о самом крутом ресторане Москвы, о "Праге". И вот он осуществил несбыточную мечту ее родителей — посетить это заведение, пригласив ее сюда. Гавр поморщился от примитивизма этих людей и придал взгляду всю пылкость страсти.

— Ты сегодня очаровательна. Выбирай, что ты хочешь? — Гавр указал ей на меню, видя, что официант в услужливой позе так и стоял рядом с ними все это время, ожидая заказа.

Аня почувствовала, как опять вспыхнули ее щеки от его взгляда и быстро опустила глаза в меню. Там строчки смешивались и расплывались перед ее глазами, она никак не могла сосредоточиться на странных, непонятных ей названиях блюд, а их цены окончательно сбили ее с толку.

Официант переминался с ноги на ногу, и Аня, понимая, что исчерпала весь резерв времени, положенного на выбор, ткнула пальцем на первое попавшееся блюдо. Официант сделал удивленные глаза, но записал заказ. Гавр видел, что заказала эта простушка, видно впервые вообще посетившая ресторан, но он не стал ей помогать. Он был настроен на игру и получал удовольствие даже от таких мелочей, как созерцание этой дуры. Никем другим он ее не считал, хотя она была порой и забавна. Так мило краснела и терялась, и так легко велась на его развод.

Со своим заказом Гавр быстро определился и опять улыбнулся девушке, помня о своей игре и постоянно поддерживая ее.

Аня опять вспыхнула и смущенно перевела глаза в зал ресторана. Кто бы мог подумать, что она сюда попадет. Об этом ресторане ей рассказывала мама еще в детстве, ведь это был самый лучший ресторан в Москве, и попасть сюда мог не каждый. Ее родители, когда еще только поженились, позволили себе один раз в жизни пойти в "Прагу". Мама рассказывала ей об этом ресторане, как здесь все красиво, и Аня понимала теперь, почему. Эти огромные окна со шторами, присборенными кистями, мебель в тон стен, а на стенах — настоящие, нарисованные маслом картины. На них так реалистично художник изобразил еду, кувшины, фрукты, бокалы. Аня засмотрелась на эти картины, а потом вспомнила.

— Гавр, вы говорили, что это деловая встреча…

— Аня, не обижай меня, мы же договорились на "ты"… Да, деловая, но я весь день не ел и подумал, что просто умру с голоду, если не поем сейчас. Ведь ты не откажешь мне в этом, составить компанию за ужином. Тем более здесь, за столом, удобно все обсудить, — Гавр опять оглядел девушку, зная, как такой взгляд действует на женщин, — я взял с собой бумаги, договора, которые мне нужно перевести с английского на русский. Но только давай сначала поужинаем. Хорошо?

— Хорошо… Но я никогда не занималась переводом деловой документации… Почему бы вам… тебе не обратиться к специалистам, которые это делают.

— Пойми, это очень важные договора, а в бизнесе нельзя никому доверять… А тебе я верю, и тем более ты мне должна за те бумаги, которые утонули в луже, — Гавр опять со всей страстью во взгляде посмотрел на девушку. — Помоги мне, Аня… к сожалению, я очень слабо владею английским, иначе сам бы все перевел. Для меня это очень важная сделка. Помоги мне, пожалуйста.

— Конечно, Гавр… я сделаю все, что смогу. Когда нужно закончить перевод?

— К этим выходным. Я заеду за тобой, съездим, посидим в ресторане, там я и посмотрю переведенные тобой бумаги.

— Я вечером не могу… Поздно не могу. Может, я просто тебе отдам переведенные договора.

— А если у меня будут вопросы по переводу? Пожалуйста, Аня, не отказывай мне. Во сколько ты сможешь в субботу?

Аня почувствовала укол совести. Но, успокоив себя мыслями о помощи человеку и тем, что она, хоть и ненароком, утопила его бумаги в луже, она ответила.

— В пять… но в восемь я должна быть дома.

— Конечно.

Гавр опять изобразил на лице страсть, а затем увидел, что официант несет поднос с едой. Гавр приготовился к шоу.

Перед Аней поставили огромное блюдо с разными видами мяса. Обычно это блюдо бралось на компанию из нескольких человек.

Аня покраснела до корней волос, когда перевела взгляд со своего огромного блюда на небольшую порцию Гавра, где скромные листья салата оттеняли кусочек рыбы.

— Я это не заказывала, — в растерянности пробормотала Аня.

— У меня все записано, вы это заказали.

Видно, официант не привык слышать о своей некомпетентности от посетителей ресторана, и поэтому слова девушки его задели.

Гавр насладился немой сценой: разъяренный официант и сгорающая от стыда Аня.

— Принесите, пожалуйста, тарелку, — повелительным тоном изрек Гавр.

Официант, слыша командные нотки в голосе мужчины, моментально бросился исполнять его просьбу.

Когда перед Аней наконец поставили маленькую тарелку, а большое блюдо отодвинули в центр стола, она перехотела есть. Аппетит пропал, а краска стыда так и не сходила с ее лица.

Гавр почувствовал момент и, подняв бокал вина, посмотрел на девушку.

— За тебя, за такое прекрасное творение природы, которое создано, чтобы им любовались и восхищались. За мою спасительницу и за мой проект, за его осуществление. До дна, Аня, ты же ведь хочешь, чтобы мой проект осуществился?

Аня подняла бокал и выпила до дна, видя глаза Гавра, его улыбку и слыша его слова.

Вино скрасило ситуацию, и этот вечер для Ани прошел как в сказке. И даже руки Гавра на своей талии она потом восприняла так естественно, не возмутилась его прикосновениям и позволила поцеловать себя в губы. Ведь это же всего лишь дружеский поцелуй и не более…

Голова кружилась от всего произошедшего в ее жизни, и она не знала — то ли это вино, то ли этот мужчина так на нее действует.

Хотя наутро она ругала себя за лишнюю вольность в виде поцелуя, но ведь это лишь прикосновение губ к губам и не более. Оправдав себя этим, Аня приступила к переводу договоров, которые ей оставил Гавр. Хотелось перевести все правильно и в обещанный срок и она искренне хотела, чтобы проект по этим договорам, о котором говорил Гавр, у него осуществился.

* * *

Этот двухтысячный год для Алешки стал просто катастрофой. Недаром говорят — "миллениум", хотя разве в цифрах дело? Наверное, просто он родился под такой несчастливой звездой, и счастья в его жизни уже и не будет. О счастье теперь можно только вспоминать — это осталось в прошлом, том далеком прошлом, когда на свободе был Назар, и тогда у Алешки было все. Но главное — у него был спорт и цель, к которой он шел — олимпиада и победа на ней. Сейчас эта цель казалась такой далекой и скрытой от его глаз целым ворохом навалившихся на него проблем. Ему казалось, что он бьется как рыба об лед, но ничего не меняется.

Суды по их с бабушкой квартире регулярно проходили, и он даже был на паре таких судов, да только так толком ничего и не понял. А вот деньги приходилось регулярно платить юристу, который в очередной раз так спокойно и подробно объяснял ему, что они подадут апелляцию, ее рассмотрят, назначат заседания суда и там, возможно, что-либо решится. Алешка путался в терминах, которыми говорил этот человек, но он продолжал верить мужчине и каждый раз привозил ему деньги за работу.

Здоровье бабушки не улучшалось, да на это и не было надежды. Он покупал для нее все назначенные лекарства, вне зависимости от цены на них, и платил сиделке за уход за бабушкой.

Вечерами сам успевал на маленькой, грязной кухне в коммунальной квартире готовить для нее обед, потом убирался в их комнате.

В клубе у него была работа, но Гавр, сославшись на его проблемы со спиной и кары трудовой инспекции, если она узнает, что он эксплуатирует больного сотрудника, поменял его график выхода в зал. Теперь Леша работал официантом в самые плохие часы, когда было очень мало посетителей, а если и были, то чаевых они практически не оставляли.

Хорошо, что в ЦСКА у него появилось три частника, лошадей которых он работал, и еще образовался небольшой круг людей, регулярно берущих у него конкурные тренировки. Алешке даже пришлось сажать прокат на Зацепа, так как нужны были деньги. Хорошо, что хоть Зяма с возрастом поубавил свой норов и катал прокат. Хотя на жеребца Алешка мог посадить не всех, и это тоже была проблема, но хоть часть аренды Зацеп сам себе отрабатывал.

Одно радовало Алешу — в его жизни был Гавр, с которым можно было поговорить, рассказать обо всем, поделиться накопившимся. За это время Гавр еще раз дал Леше денег, и тот, скрепя сердце и переступая через себя, взял их, понимая, что сам не вытянет всего, что на него свалилось.

* * *

— Поедем сегодня со мной в клуб? — сразу спросил Гавр, как только Алеша вошел в его кабинет для очередной душещипательной беседы. — Составь мне компанию. Пожалуйста. Там и расскажешь обо всем. Хорошо?

Смена Леши уже закончилась. С бабушкой была сиделка, и он согласился, понимая, что Гавр столько для него делает, и вообще он его друг.

— Хорошо, — просто ответил Алеша и искренне ему улыбнулся.

По пути Гавр окинул его критичным взглядом.

— Мы сейчас в бутик заедем, там тебе одежду подберут, — видя возражение на лице Алеши, Гавр не дал ему сказать. — Пойми, ты со мной идешь. Там будут мои знакомые, а ты в свитере и джинсах. Пожалуйста, ради меня переоденься в то, что я для тебя подберу. Хорошо?

Алеша понимал разумность довода. Он-то сам безразлично относился к тому, как выглядит, но, оглядев себя, тоже решил, что застиранные джины и вытянутый свитер — это не вариант для клуба.

В модном бутике Лешку обступили два очень похожих на девочек мальчика и стали приносить одежду, которую тот безропотно примерял. Гавр все это время сидел в кресле и ждал очередного его выхода из примерочной. Лицо Гавра оставалось неизменным, но при этом он что-то тихо говорил третьему продавцу, который стоял рядом и ловил каждое его слово, а потом отдавал распоряжения своим помощникам.

В очередной выход Алеши — в модном молодежном костюме с рубашкой без галстука, узких брючках и приталенном пиджачке — Гавр был окончательно сражен его видом. Не совсем совладав с голосом, он хрипло проговорил:

— Резинку с волос сними.

Алешка аж растерялся от его голоса и еще более от взгляда на себя, но послушно стянул резинку с хоста и его волосы золотистыми прядями рассыпались по плечам.

Гавр не отрываясь смотрел на него. Казалось, он только сейчас увидел его, вот такого, другого. Да, этого парня звали Лекс. По-другому его и назвать было сложно, он выглядел как с картинки журнал Форбс, только яхты рядом не хватало. А ведь он раньше его и не видел. Хотя нет, видел — гибкий, пластичный, лицо не бабское, да и весь внешний вид — ясно, что парень, хотя и мышц-то особо нет, и плечи не широкие, но все гармонично, так, что хочется смотреть вот на такого, и не только смотреть…

Гавр совладал с собой и вернул взгляду обычную дружескую заинтересованность.

— Прекрасно выглядишь. Вот в этом в клуб и пойдешь. А все, что до этого мерил, домой заберешь. И не спорь. Я что, каждый раз с тобой буду по магазинам ездить, когда ты со мной в клуб пойдешь?

— Но зачем мне с тобой в клуб ходить?

— У меня мало друзей… с кем мне в клуб ходить? А ты вроде как мой друг. Неужели откажешь мне в этом?

— Хорошо…

Алеша понимал, что все это совсем не хорошо, да только вот как от этого отказаться? Тогда он решил сейчас не спорить с Гавром, а потом с ним об этом поговорить — о том, что он совсем не хочет с ним ходить в клубы и тем более принимать от него такую дорогую одежду.

* * *

— Куда мы едем? — Алеша заинтересованно смотрел на огни вечерней Москвы из окна машины Гавра.

— В Метлу сегодня пойдем… Ах да, ты у нас не тусовщик, не знаешь что Метла — "Метелица" — самый модный клуб в Москве. Вот там и проведем вечер. Хоть посмотришь, как люди живут.

Гавр скосил взгляд на профиль парня, сидящего рядом с ним, еще раз ловя себя на мысли, что ему нравится смотреть на Лекса. Да что там "нравится" — он хочет вот прямо сейчас ударить по тормозам и, стянув эти узкие брючки с его поджарой задницы, вставить ему без всякой смазки и подготовки, так, чтобы он выл и скреб ногтями дверь машины… Но нельзя. Игра только началась, и он не будет спешить; свое он всегда получит.

В "Метелице" было шумно, многолюдно и весело. На сцене пела певица, которую Алеша видел по телевизору, а здесь — вот, пожалуйста, она вживую поет и все под нее пляшут. К Гавру постоянно подходили какие-то люди, здоровались с ним, потом с Алешей.

Всем своим знакомым Гавр представлял Алешу как Лекса. Это имя постоянно коробило Лешку, но он молчал и тоже здоровался с его знакомыми. Не за руку, как он привык, а прикладываясь щекой к щеке три раза — как оказалось, сейчас так принято здороваться. Леша сдержано выносил этот ритуал не очень приятных ему прикосновений, но раз так нужно, он терпел. Потом Гавр настоял, чтобы он выпил коктейль, а то его напряженный вид не соответствовал общей расслабленности. Конечно, коктейль снял напряжение и чувство нахождения "не в своей тарелке", но больше Алеша пить не стал. Ему не хотелось терять здесь контроль, хотя и не доверять Гавру у него не было оснований.

В течение вечера они постоянно перемещалась в этой толпе, и часто рука Гавра оказывалась то на его талии, то на бедрах. Алеша понимал, что это случайность: Гавр просто боится его потерять в этом хаосе и не нарочно так попадает рукой, увлекая его за собой.

Вытерпев этот вечер в таком бестолковом времяпровождении, Леша наконец отпросился у Гавра домой. Тот понимающе кивнул и вызвал ему своего водителя с машиной, сказав, чтобы тот его довез до дома. На Лешкины возражения он только усмехнулся и сказал, что не потащит же он новые вещи в метро. Алеша не стал спорить, ему нужно было домой — сиделка бабушки скоро должна была уйти.

* * *

Очередной ресторан поражал Аню своей роскошью — она уже и не запоминала их названия, так часто встречи с Гавром теперь стали происходить вот в таких ресторанах. После перевода первых бумаг он долго восторгался ее профессионализмом и чуть ли не слезно умолял продолжить помогать ему. Так как у него были еще документы, которые нужно было перевести. Аня смущалась таким восторженным отзывам о своих знаниях английского, но так и не смогла отказать Гавру в дальнейших переводах его бумаг. Да и для ее практики языка это полезно; это было разумное оправдание того, что происходило в ее жизни. И вот опять они в ресторане, и опять Гавр заверяет ее, что просто не успел поужинать и поэтому их сугубо деловую встречу перенес сюда.

— Это тебе, — Гавр положил перед Аней бархатную коробочку.

Аня знала, что нужно отказаться, нельзя принимать подарки… но ведь посмотреть она на это может… а потом сразу откажется. И Аня открыла крышечку. В глубине такого же бархатного дна, как тонкая змейка, лежал браслет из белого золота и мерцал неподдельным блеском маленьких бриллиантиков по всей своей длине. Аня как зачарованная смотрела на эту змейку, и когда она, с помощью ловких рук Гавра, защелкнулась на запястье девушки, Аня не смогла отказаться…

— Гавр… я не должна это брать…

— Аня, ты делаешь работу, ведь перевод — это серьезная работа, и при этом отказываешься брать за работу деньги. Я чувствую себя в очень неудобном положении перед тобой, пойми это. А скромный подарок — лишь проявление моей благодарности тебе. Прими его, иначе я тоже не смогу пользоваться твоими услугами как переводчика.

Аня смотрела в глаза Гавра, а потом опять на мерцание тонкой змейки на своей руке. Она так ей шла, к ее тонкому запястью; казалось, этот браслет был создан для нее.

— Спасибо, Гавр.

Гавр улыбнулся очередной своей обольстительной улыбкой и поднес ее тонкие пальчики к своим губам.

В этот вечер, провожая ее до дома, Гавр зашел в подъезд вместе с ней, сказав, что уже поздно, и он волнуется за нее. А дальше Аня ощутила, как сильные мужские руки смыкаются на ее спине, и она оказывается вжата в его тело. И когда его губы накрыли ее, она не успела ничего сказать, лишь ощутила, как властно врывается его язык в ее рот и как с жадностью терзает его. И она не сопротивлялась такому вторжению. Так ее еще никто и никогда не целовал: властно, грубо, по-хозяйски, как будто она уже была его, как будто ему принадлежала. От этого напора сердце в груди колотилось так, что в ушах все звенело, а действительность расплывалась и исчезала.

А потом он отстранился и быстро вышел из подъезда. Аня поправила на себе одежду, которая вся сбилась от такого шквала страсти, и медленно стала подниматься по лестнице, еще чувствуя его вкус и уносясь мечтами в романтическую сказку о прекрасном рыцаре, который появился в ее жизни.

* * *

Пришла зима, двухтысячный год шел к своему завершению. Алеша вспоминал слова своей бабушки, которая говорила, что к концу года всегда все обостряется, проявляются все проблемы и трудности, но главное — дождаться Нового года, и тогда все наладится. Вот этим Лешка и жил, веря в слова бабушки, что главное — пережить окончание года, а потом все наладится. Хотя он уже и не надеялся, что в его жизни может что-либо наладиться.

Теперь Гавр стал регулярно брать его с собой в разные клубы, прося составить ему компанию. Алеша не любил клубы, ему претила вся эта тусовка и тот образ жизни, который она вела. Но Гавр был единственным человеком, с кем он вообще мог поговорить, для кого он не был пустым местом. Иногда Алешке казалось, что его не существует, так безразлично относились к нему все остальные. Официанты в клубе, где он работал, и раньше-то особо с ним не общались, а теперь и подавно, считая его любимчиком хозяина. Алеша понимал, что они правы, и не обижался на коллектив, который его отверг. Отношения с Генкой, несмотря на то, что тот помог ему сюда устроиться, так и не восстановились, и вообще Леша заметил, что Генка старался его избегать. Но раз человек не хочет общаться, так зачем к нему лезть.

Дома была бабушка, которая теперь практически не говорила, и если раньше, до того, как ее парализовало, он всегда делился с ней своими мыслями, мечтами и переживаниями, то теперь, видя перед собой ее, он понимал, что бабушка уже другая. Хотя он все равно говорил с ней, а она молчала и смотрела в потолок. Вот такое было теперь у них общение.

В коммуналке где они теперь жили, соседи тоже особо не общались друг с другом. Один из жильцов, мужчина лет пятидесяти, постоянно пил, и у него был свой круг общения. Хорошо, что хоть пил он у себя в комнате со своими друзьями, и в целом вели они себя тихо. Еще там же жила пожилая женщина, уже вышедшая на пенсию, которая все дни проводила за просмотром телевизора, и ее дочка, которая занимала еще одну комнату. Та постоянно работала, и ее Алеша заставал на их общей кухне.

С началом зимы отношения с Аней у него тоже не складывались. Хотя он сам себя винил в этом — слишком он был занят своими проблемами и совсем забыл о ней. А вот теперь Аня, когда он встретил ее после института, сказала, что сейчас у нее начнется сессия, и ей не до встреч. Алеша понимал, насколько важна Ане учеба, и не стал настаивать на своем, решив, что дождется окончание ее сессии в институте. Конечно, ему было одиноко и плохо без нее, но он готов был терпеть и ждать. Ведь она была для него единственным близким человеком. Тем более в следующем году она оканчивала институт, и они должны были пожениться. Мысль о том, что он создаст свою семью, согревала Алешку и давала ему силы жить.

Одно его радовало — это возросшее количество проката в ЦСКА. Постепенно слух о нем как о хорошем тренере распространился среди частников, и к нему стали обращаться за тренировками — давать своих коней напрыгивать и тренировать. Впервые Алеша ощущал, что такое быть тренером по-настоящему. К его словам прислушивались, на него смотрели с уважением, а главное — его ученики стали выигрывать на соревнованиях. Вот это был реальный показатель его мастерства, да и кони, которых он готовил, менялись после его работы и тоже показывали стабильные результаты. Алешка осознал, как важно не только получать знания — а это то, что он делал все эти годы, — но и уметь их отдавать другим. Это было так удивительно — отдавать людям то, что он умел, что знал, передавать свой опыт, свои знания, мастерство. Его ученики, ждущие тренировок, окрыляли его и давали силы жить и верить в то, что все может измениться к лучшему. Раз столько людей верят ему, так почему тогда он не верит в то, о чем мечтал? Ничего, он еще вернется в спорт, будет ездить на соревнования и поедет на олимпиаду.

* * *

Гавр в очередной раз слушал восторженные речи Лекса о его планах в спорте. Конечно, его это доставало, однако он уже привык выслушивать все это как фон, даже не вникая в суть излияний сидящего перед ним за столиком в клубе парня. Гавру больше нравилось смотреть на него, и еще ему нравилось, как на Лекса смотрят другие и как ему, Гавру, завидуют его знакомые, видя с ним такого спутника. К зиме Гавр настоял на поездке с Лексом в очередной бутик, сказав, что он же не может всю зиму ходить с ним по клубам в осенней одежде. На лице Лекса хоть и отразилась вся бесхитростная гамма эмоций — от возражения до растерянности, — но он согласился, и вот теперь Гавр любовался им, в очередных брендовых шмотках, которые на нем так изумительно смотрелись.

Две девчонки, проходящие мимо их столика, на минуту застыли в немом изумлении, но потом та, которая опомнилась первой, увлекла за собой подругу. Леша даже не заметил их, продолжая вещать об успехах своих учеников.

Девчонки, отойдя чуть подальше, заняли выгодную позицию, откуда они могли наблюдать за мужчиной в деловом костюме и Лехой… тем самым Лехой из их амуничика в ЦСКА.

— Надь, это Леха? Или я перебрала лишнего?

— Он… Ты видела, как он одет? Выглядит на все сто. Да ты просто его не узнала, потому что он в ЦСКА с хвостиком ходит, а сейчас волосы распустил.

— Подруги, о ком сплетничаем?

К двум девушкам подошла третья, в мини-юбке и с боевым раскрасом на лице.

— Привет, Ланка. Да вот об этом парне. Он у нас на конюшне тренером работает, и кони у него там свои стоят…

— Это Лекс, мальчик Гавра, — Лана прекрасно знала Гавра: такого богатого клиента знали все проститутки, работающие в клубе.

— Ты серьезно? Так что, Леша… Постой, его Лекс зовут? Так что, он пидор? — Надя аж протрезвела от такой информации.

— А ты что, не знала? Ты сама посмотри, как он одет, да и вообще — его Гавр уже полгода сюда таскает. Что, думаешь, запросто так?

— Слушай, а Гавр этот… он вроде на педика не похож. Такой настоящий мужчина, прямо слюнки на него пускать хочется…

— Он за все это время ни одну из наших не снял. Все со своим ходит, обжимается. Так что подбери свои слюни, подруга, Гавр девушками не интересуется. Кстати, а ты хорошо этого Лекса знаешь? А то мы все уже извелись, откуда его Гавр достал, — Лана оправила мини-юбку, которая постоянно ползла вверх, и перевела взгляд на подружек.

— Тебе же сказали, он у нас в ЦСКА как частник стоит. У него два коня, один его, а другой какого-то бандюгана… Назар вроде того звали, но бандюгана посадили, и вроде надолго. Теперь Леха прокат тренирует…

— Назар, говоришь, — перебила ее Лана. — А как коня Назара звали?

— Вальхензее. А ты чего, в лошадях разбираешься? — Надя понимала, что у них сегодня случилась неслыханная удача, столько всего всплыло и в таких подробностях.

— Я о Назаре слышала, когда на "субботник" к ним ездила… короче, мне там один все пел, что главарь у них такой крутой, коня себе из заграницы купил. Я вот даже кличку этого коня запомнила — Вальхензее… странная она, поэтому и запомнила.

Потом они еще долго говорили о Назаре, которого посадили, Гавре, который был идеалом мужчины для любой девчонки, но девчонками не интересовался, и о его мальчике… пидоре Леше.

* * *

В преддверии Нового года Аня смотрела на мир, окружающий ее, как на сказку, которая воплотилась в жизнь. Именно в ее жизнь, такую обычную, серую, скучную, где было так уныло и однообразно. Она, послушная девочка, выросшая в приличной семье со строгими взглядами и консервативными традициями. Аня жила всегда в таком привычно-однообразном мире, где все было уже известно наперед. Хотя романтическая любовь с Алешкой и внесла разнообразие в ее скучную жизнь, даже это не было чем-то необычным. Она уже знала, что, окончив институт, она представит своим родителям Алексея, и они, может, и скрепя сердце, но одобрят их брак. То есть она видела свою жизнь, то, как она сложится.

Они поженятся, она забеременеет и ей придется забыть о карьере журналистки, а потом она пойдет по стопам мамы, став воспитательницей в детском саду. Возможно, у них будет двое детей, ведь она сама хотела мальчика и девочку. Вот так и будет все в ее жизни, как у всех, как должно быть, как она сама видела свое будущее, и оно ей нравилось… до тех пор, пока в него не ворвался Гавр. От него ее голова кружилась, а внизу живота образовывались странные ощущения — иногда настолько сильные, что ей приходилось ночью под одеялом прикасаться к себе там, внизу, чтобы снять хоть малую толику напряжения внутри себя. Раньше такими "грязными" вещами она никогда не занималась, а теперь каждый раз после встречи с Гавром она чувствовала, как ее трусики мокнут снизу и как все внутри нее хочет чего-то большего… И она, скрываемая темнотой ночи, запускала руку под одеяло и трогала себя там, представляя, что это "его" рука. Иногда ее накрывала такая волна новых ощущений, что она даже пугалась собственного тела. Она не узнавала себя. Теперь привычный ей мир исчез, в ее голове был только он, Гавр, такой высокий, широкоплечий, с таким властным лицом и таким взглядом, от которого она терялась и забывала обо всем.

Их встречи были часты, но разве она могла отказать ему в переводе документов? Ведь он нуждался в ней. Ему нужна была помощь. Он ведь так слабо знал английский, и ему приходилось верить ей в том, что она все правильно переведет, и тогда Гавр по этим документам совершит очередную сделку или заключит выгодный контракт.

Аня понимала, насколько она важна ему, и еще она понимала, что влюбилась в него по уши, как последняя дура. Да, она влюбилась, она полюбила Гавра.

Очередная их встреча должна была состояться в ресторане, куда Гавр водил ее с завидной регулярностью. Там он брал бумаги, которые она перевела, давал ей новые, кормил роскошным ужином, поил дорогим вином и говорил. Ах, как же он красиво говорил. Теперь в его речи все чаще проскальзывало "мы", то есть он и Аня. И Аня плыла от этих слов, уносясь мечтами в их светлое будущее.

Сегодня он, забрав ее от подъезда родительского дома, положил ей на колени букет белых роз. Аня вспыхнула и опустила глаза на такие красивые цветы.

— Анечка, я сегодня хотел с тобой в один очень хороший ресторан сходить. Он недавно в Москве открылся. Но я не успел с работы домой заехать, переодеться. Ты не обидишься, если я домой заскочу… тем более это по пути. А то там не принято в таком костюме быть.

Аня млела от цветов на своих коленях, от голоса Гавра и совсем не придала значения костюму Гавра, который был вполне подходящим для посещения ресторана.

— Конечно, — проблеяла она, хлопая ресницами.

Когда машина остановилась, Аня завороженно слушала рассказ Гавра о Мальте, куда бы он хотел съездить, но, естественно, не один. И Аня, не будучи дурой, понимала, о чем он намекает, с кем хочет слетать на Мальту.

Гавр, видя ее влюбленные глаза, понимал, что осталось лишь дело техники…

— Анечка, я не могу оставить такую прекрасную девушку в машине, пока я пойду переодеваться. Пожалуйста, не ставь меня в неловкое положение, пойдем со мной. Ты посидишь на кухне, подождешь, а я быстро переоденусь. Я даже угощу тебя кофе. Хорошо?

— Да, — Аня подала руку Гавру, и он помог ей вылезти из машины.

Пока они поднимались в лифте на его этаж, она представляла себе Мальту и в чем ей туда поехать, что у нее есть из одежды, чтобы поразить Гавра и соответствовать ему.

Гавр открыв дверь, пропустил вперед девушку, а затем закрыл за ними дверь.

Дальше он уже ждать не хотел, да и смысла в этом не было. Он обхватил Аню сильными руками и притянул к себе в жарком поцелуе. Он знал, что эта романтичная дура хочет чувствовать себя принцессой, а ему уготована роль принца или рыцаря. Да какая хрен разница? Главное — не забыть играть роль этого принца, пока его член еще не в ней.

— Я люблю тебя… люблю… люблю… — сквозь поцелуи шептал Гавр, решив, что именно так ведут себя эти самые рыцари со своими дамами. При этом не забывая шарить рукой по ее телу и начиная постепенно освобождать ее от зимних одежек.

"Вот дура, надо же, сколько на себя напялила, — Гавра бесили эти шарфы, кофты и что там на ней еще было. — Надеюсь, она трусы с начесом не надела? А то так и не встанет на нее. Вот облом-то будет…"

Рука Гавра пробиралась сквозь ворох зимней одежки и наконец достигла цели. Он проник под резинку ее трусов, продолжая шептать в губы девушки:

— Я хочу, чтобы мы поженились… Слышишь, я так люблю тебя… мы поедем на Мальту. Ведь ты поедешь со мной? Это будет наше предсвадебное романтическое путешествие… Я люблю тебя…

Наконец, пальцы Гавра нащупали ее промежность, и он ощутил, что там все влажно и горячо.

"Во как. Сучка потекла. Пора переходить к конкретике, а то я уже притомился ей этот текст в уши заливать"

Гавр скинул часть Аниной одежды прямо на пол коридора и поднял ее на руки. Увидев себя боковым зрением в огромном зеркале холла, порадовался за свой образ. Ну прямо рыцарь и его дама…

Девушка в его руках была полураздета, ее коса растрепалась и длинные пряди волос свисали чуть ли не до пола, поскольку она запрокинула голову и в полуобморочном состоянии висела на его руках.

"Пора ебать", — решил Гавр, видя состояние Ани.

Аня чувствовала, что ее несут. Это было так волшебно, так нереально. Эти сильные руки так нежно прижимали ее к себе, и в то же время она ощущала — он так силен, что даже не почувствовал ее веса. Перед глазами Ани все плыло, а ее тело жило свей жизнью, еще чувствуя его пальцы там, в самом своем сокровенном месте и она понимала, что так хочет опять их там почувствовать.

Потом мягкость кровати и шелк простыней, и он, его пылающий взгляд, и опять страстный шепот, и поцелуи. Так ее еще никто и никогда не целовал — властно, жестко, страстно.

Она лишь лежала и чувствовала, как он снимает с нее одежду и потом, скинув с себя рубашку, опять навис над ней.

Это было как в кино, как в мечтах, как в сказке. Такой мужчина, о котором можно только мечтать; его лицо, взгляд, плечи, мышцы, кожа и аромат дорогого парфюма. У Ани кружилась голова от всего этого и от того, что так не может быть, но ведь это было… И он стал перемещаться поцелуями с ее губ все ниже и ниже.

Она чувствовала его поцелуи сначала на своих губах, потом на шее, ключицах, а потом на груди. Он так долго и так тщательно облизывал каждый ее сосок, то втягивая в себя, то чуть прикусывая зубами, что Ане казалось, она просто сейчас сойдет с ума…

И вот поцелуи стали спускаться ниже. Сначала ее животик, потом впадина пупка, затем линия около роста лобковых волос.

Аня хотела оттолкнуть его, но замерла… Неужели он и дальше станет целовать ее? Туда, куда никто никогда не целовал; туда, куда она сама-то смотреть боялась, лишь трогала себя там в ночи под одеялом.

Гавр выпрямился и, нежно приподняв и согнув ее ноги в коленях, развел их.

Аня видела, что он смотрит именно в то самое место между ее ног… и она замерла, видя как он медленно наклоняется туда, облизывая губы. А потом она почувствовала прикосновения к себе горячего и влажного…

"Это же язык Гавра, — промелькнуло в ее сознании, — и он лижет меня там…"

Сладкий спазм прошелся по ее телу, она покрылась капельками пота и заметалась на простыне, не зная, чего хочет — чтобы он прекратил или чтобы продолжал то, что сводит ее с ума.

Но его руки крепко держали ее бедра, а его язык все лизал и лизал то, что пульсировало между ее ног. И вот она ощутила, что его язык стал проникать в нее. Она чувствовала это, то, когда он стал проникать вглубь нее, а она лишь сильнее развела ноги и даже застонала… или ей это послышалось?

Первый спазм был оглушителен, он накрыл ее с головой, отодвигая реальность и заставляя кричать и биться в его руках, и только губы на ее губах приглушили крик.

Аня чувствовала, что теперь в нее проникает уже не язык Гавра, а то самое, что она и боялась назвать вслух. Это было большим и горячим, и ей даже стало немного некомфортно, но его губы закрыли ее рот, и она опять задохнулась от ощущений.

Потом реальность возвращалась в виде ровных и сильных толчков в ней, и глаз Гавра перед ее глазами, и только его слова о любви, женитьбе, Мальте и еще всяком не давали ей осознавать происходящее…

Она долго приходила в себя, чувствуя, что вся мокрая то ли от своего пота, то ли от жаркого тела Гавра, и еще между ног было влажно и липко.

Гавр, увидев, что она пытается приподняться, предупредил ее движение, сам легко взял ее на руки и отнес в ванную комнату, где, посадив девушку в ванну, включил воду.

Аня понимала, что сказка продолжается. Мужчина нежно намыливал ей плечи таким сладко пахнущим мылом, а потом сам мыл ее волосы, говоря, какие они красивые.

Когда, наконец, высушив свои длинные волосы под феном, Аня взглянула на часы, она поняла, что ей пора домой. Гавр перехватил ее взгляд.

— Любимая, мне так жаль, что мы сегодня не попали в этот ресторан. Но я понимаю, тебе пора домой… я отвезу тебя, хотя я так хотел бы, чтобы ты осталась со мной.

Аня видела, что Гавр тоже не хочет с ней расставаться, и от этого ей стало так приятно на душе. Неужели сказка может стать явью? Неужели она встретила своего рыцаря и настоящую любовь?

ГЛАВА 9

В этот выходной предновогодние старты в Битце собрали много желающих поучаствовать, да и зрителей на трибунах в манеже было на удивление много. Алеша привез на эти соревнования двух своих учеников. Маленького двенадцатилетнего Никиту и пятнадцатилетнего Андрейку. У этих мальчиков были богатые родители, которые вполне могли позволить себе оплачивать содержание своих лошадей в ЦСКА и платить тренеру за занятия с их отпрысками. Алеша уже полгода занимался с этими детьми и постоянно работал их лошадей, и результат был налицо. Кони стали послушны и управляемы, а мальчики научились неплохо прыгать. И вот эти соревнования подтвердили результаты Лешкиного труда. Никита занял второе место, а Андрейка, прыгая в другом, более сложном маршруте, занял третье место. Родители были горды своими детьми и благодарны тренеру за работу. Алешка краснел и смущенно опускал глаза, когда две мамы наперебой благодарили его за занятия с их сыновьями.

Воодушевленные такими результатами, они все вернулись в ЦСКА. А вот на следующий день к Алеше сначала подошла мама Никиты и сказала, что она больше не нуждается в его услугах как тренера, а потом и мама Андрейки.

Лешка в растерянности стоял в проходе конюшни и не понимал, что он сделал не так. В чем он виноват? Почему еще вчера эти две женщины с восторгом отзывались о нем и благодарили за такие результаты в спорте у своих сыновей, а теперь так сухо и надменно с ним общаются?

— Подождите… — Алеша догнал уже выходящую из здания конюшни маму Андрейки, — я не понимаю… почему вы не хотите, чтобы я занимался с вашим сыном?

Красивая, намного моложе своих лет, хорошо одетая женщина окинула Лешку брезгливым взглядом, затем, отведя глаза, произнесла:

— Я лояльно отношусь к новомодным тенденциям, но все это не должно коснуться моего сына. Вы же понимаете, Алексей, что как мать я не могу вам доверить своего мальчика…

— Я не понимаю вас… я не понимаю, о чем вы говорите?

— Алексей, вы взрослый человек, и не нужно ломать комедию, — видя лицо Леши, она решила говорить начистоту. — Как мать я не могу допустить, чтобы рядом с моим сыном был человек нетрадиционной сексуальной ориентации. Мне жаль, что пришлось вам об этом говорить, но раз вы не хотите понять намеков, то вы сами вынудили меня сказать об этом.

Женщина, не смотря ему в глаза, быстро вышла из конюшни. Алешка не верил услышанному. Он не совсем понял, о чем она сказала, и кто это человек нетрадиционной сексуальной ориентации, и вообще кто это…

Мимо него прошла толпа конюшенных девчонок, видно, с целью покурить на улице. Они громко разговаривали и, грубо пихнув его со своего пути, прошли мимо. Он слышал их голоса: смотря на него, они хихикали и говорили:

— Педик.

— Сосать у мужиков любишь?

— Хорошо, видно, сосешь, то-то ты такие шмотки классные носишь…

— И на двух коней насосал?

— Голубой.

— Пидор…

Дальше он уже не слышал.

Теперь вся картина происходящего стала для него очевидна. Хотя какая картина? Кто этот человек, кто опорочил его перед учениками, и кто распространил эти сплетни по всему спортивному комплексу?

Алешка побежал в амуничник. Там за столом пила стандартная компания из практически тех же лиц. С его приходом все разговоры замолкли, а потом понеслось:

— Голубой, голубой, не хочу дружить с тобой, — Надя весело засмеялась и подмигнула Алешке.

— Смотрите, девчонки, теперь у нас в конюшне сексуальные меньшинства появились. Это же сейчас модно.

— Леш, а ты там в штанах мальчик или девочка? Покажи, посмотреть интересно.

— Леш, а ты как больше любишь — сосать или когда тебе в зад член вставляют?

Алешка выбежал из амуничника, стараясь сдержать слезы на глазах. Он хотел спрятаться, скрыться, исчезнуть, раствориться…

Он пытался найти, куда ему скрыться, чтобы хоть на секунду его оставили эти голоса.

Алешка метнулся в сторону туалета. Пробегая по коридору, он слышал, как несколько голосов запели:

Голубой вагон бежит, качается,

Скорый поезд набирает ход.

Ну зачем же этот день кончается,

Пусть бы он тянулся целый год.

Скатертью, скатертью дальний путь стелется

И упирается прямо в небосклон.

Каждому, каждому в лучшее верится,

Катится, катится голубой вагон…*

Отсидевшись с полчаса в туалете, он решил, что должен быть сильным. Его ждут его кони, другие ученики, которые у него остались, и неважно, что говорят про него. Он должен выйти из своего укрытия и открыто смотреть в глаза тем, кто клевещет на него. Ведь он нормальный… Алешка вспомнил об изнасиловании… неужели кто-то узнал об этом, и теперь все знают, что его трахали в зад несколько мужиков?

Леша набрался сил и вышел из кабинки туалета. Даже если всем теперь известно, что его насиловали, это не дает никому повода обвинить его в том, что он это любит.

"Я нормальный. Нормальный" — Алеша еще раз проговорил это для себя.

У него есть девушка, Аня, на которой он женится уже этим летом, и у них будет семья, дети, все как у людей. И Лешка заставил себя быть сильным.

Он был таким всю неделю, когда постоянно видел, как за его спиной шушукаются и тычут в него пальцем; когда постоянно слышал обидные слова, на которые не скупился коллектив конюшни, и когда в течение недели от его услуг по работе лошадей отказались все его частники; и даже когда все его ученики под разными предлогами перешли к другим тренерам, он был сильным.

К концу недели Алешка пришел с измотанными нервами, болезненно-сухими, воспаленные глазами и пониманием, что это конец. Здесь, в этом комплексе, больше никто никогда не будет у него тренироваться: теперь здесь он как прокаженный, как заразный. За неделю он превратился в изгоя, в человека второго сорта, в предмет для травли и насмешек.

Что делать и как с этим всем жить, Алешка не знал. Может, он и хотел отсюда переехать на другую конюшню, но аренда за лошадей была уже проплачена до конца месяца, и он просто не мог себе позволить кидаться деньгами.

А в конце месяца, перед Новым годом, лошадям сделали сибирку, и это означало карантин, при котором нельзя в течение двух недель перевозить лошадь на другую конюшню. Ветстанция не выдавала справки на перевоз лошадей, пока не закончится карантин. Оплатив январь, Алешка должен был там оставаться еще до конца этого месяца.

Теперь у него не было проката, не было в работе частных лошадей. У него были только Зацеп и Вальхензее, к которым он приезжал каждое утро и работал их, стараясь не слышать то, что про него говорят, и не видеть, как на него показывают пальцем.

Он здесь был ради своих лошадей. Только они всегда были для него тем, что давало ему силы жить. Его любимый Зяма, его рыжее солнце, и Валюша — это все, что осталось от Назара; все, что напоминало о нем; все, что их связывало. Вальхензее… небесно-голубое озеро в Альпах.

Алешка украдкой смахнул слезинку с ресницы и, похлопав коня по шее, повел его в денник, думая о его хозяине, вспоминая его, вспоминая Назара…

* * *

Наступивший две тысячи первый год Назар встретил не как праздник, а как отметку в его календаре о том, что это пошел уже третий год его отсидки. А значит, ему осталось сидеть еще семь лет. От этой цифры ему стало не по себе, вот только внешне он ничем не выдал своих переживаний. Здесь нельзя показывать эмоции, здесь это не простят, за это можно или поплатиться жизнью, или стать "опущенным". Но он сильный, и он выживет. Свою власть здесь, в зоне, он построил на крови и жестокости и продолжал держать всех так, что его боялись. О его зверствах ходили легенды, его авторитет здесь был непоколебим. Это был единственный путь к выживанию, и он шел по нему, отбросив сомнения и забыв о человечности.

Его братки на воле не забывали его, и хоть Ефим еще и был в бегах, от него тоже приходили весточки, что он держит их банду и руководит их бизнесом. И даже к новогодним праздниками Ефим сделал подарок Назару — специально для него прислал на зону шлюху. Получить бабу на зону мог только авторитет, да и то не каждый. Но Назар имел такую привилегию, и привезенную для него девку отвели в комнату, куда потом привели и его. Как же он изголодался по бабам. Он не трахал здесь петухов, считая, что авторитет не может опуститься до такого. Он лишь заставлял их отсасывать. Конечно, отсос — это хорошо, но полноценный трах им не заменишь. И вот теперь перед ним настоящая живая баба, с сиськами и со всем прилагающимся между ног. В мозгу у Назара аж переклинило, так на него подействовал вид женщины после долгого голодания.

— Привет. Меня Ланой зовут, — шлюха пошло облизала свои пухлые губки.

Он, грубо притянув девку к себе, стал ее лапать, понимая, как это кайфно — ощущать под рукой такое жаркое и мягкое тело.

Девка пошло стонала и явно была готова на все. Он стал срывать с нее одежду, чувствуя, что сейчас кончит себе в штаны, так его скрутило.

— Ты прям как жеребец дикий, — простонала шлюха, помогая ему снимать с себя одежду, — прям как твой конь… как Вальхензее…

Назара как ушатом холодной воды окатило, но он моментально взял себя в руки и продолжил снимать с девки одежду. Правда, уже без возбуждения.

— Откуда ты этого коня знаешь? — изображая страсть, Назар задышал ей в ухо.

— Я тебя знаю… правда, ты меня никогда не трахал, а вот твои братки имели… Они и рассказали о коне и о тебе.

— И как, понравились тебе мои братки? Хорошо тебя трахали? — Назар чувствовал, что она еще что-то знает о коне… или ему показалось?

— Хорошо… — девка была уже голая и теперь стала раздевать Назара, — да вот я всегда тебя хотела, а ты все не смотрел на меня.

— Теперь жалею, такая классная телка под рукой была, а я и не замечал… но я сейчас наверстаю упущенное…

Назар толкнул девку на узкую койку, она легла на спину и развела ноги. Хорошо, что к этому моменту опять вернулось возбуждение, и он с готовностью пристроился между ее ног.

— Конечно, тогда тебе было некогда, все, говорят, на коне своем скакал, на этом Вальхензее… а теперь на нем пидорок скачет…

— Какой пидорок? — Назар уже надел презерватив и приставил член к ее входу.

— Который на тебя работал, когда ты еще не сел… — девка взвыла, когда Назар грубо толкнулся в нее, войдя на всю длину сразу. — Лекс его зовут… Лешка…

Назар чувствовал, что в глазах темнеет, а мир — его мир, его иллюзорный мир, который давал ему силы жить, — рушится…

Каким чудом его возбуждение не сошло, он и не знал. Наверное, механическое трение способствовало чисто физиологическому возбуждению, но ничего другого Назар уже не чувствовал…

В один миг все краски этого мира померкли и превратились в скользкую, мерзкую пустоту, которую он физически ощущал вокруг себя.

— Ты-то откуда знаешь, пидор он или нет? — Назар знал, что не нужно задавать вопросов, но не мог удержаться. Он должен был это спросить. Должен…

— Я в Метле… "Метелице" на Арбате тусуюсь, так вот — туда он регулярно с Гавром приходит. Гавр — это ебарь его.

— Гавр… — Назар помнил это имя. Неужели это совпадение? Конечно, имя редкое, но, может, все-таки совпадение?

Он задвигался быстрее, понимая, что хочет кончить, чтобы прекратить то, что он сейчас делал. Это был уже не секс и не трах. Это было что-то среднее между "сходить в туалет" и "слить", и вот он хотел слить и, спустив воду, уйти.

— Сарычев, — простонала шлюха под ним, — Гавр Сарычев…

Назар кончил и, быстро отстраняясь, встал, снимая с себя презерватив. Он не испытал оргазма, он не испытал вообще ничего, он просто спустил сперму в презерватив и все…

Сейчас он хотел уйти, остаться в одиночестве, укрыться от всех и биться головой об стену в тупой злобе и бессильной ярости. Его мальчик, его светлый, чистый, такой наивный мальчик стал подстилкой Гавра Сарычева. Леша стал пидором. И это не по принуждению. Ведь он сам услышал, что теперь они часто вместе ходят в клуб. Значит, Алеше все понравилось. Да и не Алеша он теперь… теперь он Лекс.

Вот только уйти Назар не мог. Он знал, что за ним подсматривают охранники, а его братки ждут его снаружи, и вообще вся зона сейчас ждет подробного рассказа от тех, кто подсматривает за ними, как Назар — Волк, доказал свою мужскую силу на этой девке. И он должен оправдать их ожидания. Должен… он всегда был должен жить по правилам, так как принято в его мире. Но он сам выбрал это.

Назар небрежно развалился на кровати, показывая девке на свой член. Она все поняла и с усердием стала сосать его.

Назар понимал, что он должен все отведенное ему время трахать эту шлюху, и он убрал глубоко в себя то, что сегодня узнал, оставив лишь свою животную сущность; лишь то, что поможет ему выжить здесь.

Здесь он не может быть человеком, иначе ему не выйти отсюда живым. Он сильный, он справится…

И только ночью, лежа на нарах и смотря невидящими глазами в пространство перед собой, он позволил своей боли вырваться и заполнить душу. Он утопал в этой боли, он, как мазохист, ковырялся в этих воспоминаниях, он вспоминал его… Алешу.

Их первую встречу, то, как Алеша подвел ему Аметиста… потом там, в амуничнике, когда он принял его за девчонку и целовал… потом как он согревал его своим телом в домике бабушки в Смоленской области, и еще много и много всего…

Он позволил себе вспоминать это, навсегда прощаясь с тем, что умирало в его душе. С тем, что было прошлым…

К рассвету нового дня мальчик Алеша навсегда умер в душе Назара… Теперь там осталась пустота и тьма.

* * *

Все новогодние праздники Гавр провел в Майями. Он полетел туда с желанием отвлечься от унылой Москвы, бизнеса и всего, что его окружало. Конечно, игры с этими недоумками, Аней и Лексом, его развлекали, но иногда и он уставал от всего. И поэтому решил встретить Новый две тысячи первый год там, где море, солнце, загорелые приветливые люди, пальмы и секс. Гавр уже притомился трахать эту Аню, хотя сначала это его и развлекало. Но потом ее скованность, постоянно удивленные и испуганные глаза на все новое, что он предлагал, и безынициативность в постели стали его бесить. Только ради заветной цели — месть Назару — он все это терпел. Но и ему нужен был отдых. Рассказав Анечке о больной бабушке в Америке и увидев в ее глазах сочувствие и понимание, он уехал, оставив ее жить надеждой на их счастливое будущие.

А то, что Аня его уже планировала в своей голове, это их совместное будущее, Гавр видел даже по тому, что теперь ее появление на его кухне становилось все чаще и чаще. Она даже пару раз пыталась приготовить ему суп. Потом он эти похлебки выливал в унитаз. А попытки убраться в его квартире он тормозил только одним аргументом — что у него это делает домработница. Но Анечка упорно пыталась влиться в его жизнь и, судя по ее глазкам, в которых было ожидание и вопрос, она ждала, когда он предложит ей переехать к себе. Это начинало бесить, и тогда Гавр становился более жесток с ней в сексе. Теперь он ее просто трахал, сильно, жестко, без всяких прелюдий, ставив раком и наматывая ее длинные волосы себе на руку. Он просто трахал ее дырку и думал только о своем удовольствии, но эта дура все равно смотрела на него влюбленными глазами и млела от его прикосновений. Вот тогда, видя ее покорность и непонимание происходящего, он впервые заставил ее делать минет. Он вообще удивился, что она это делает впервые. Ее неумелые движения и ее зубы, которые он чувствовал на своем члене, говорили, что она не умеет это делать.

И еще его бесили ее волосы. Странно, но у парней ему, наоборот, нравились длинные волосы, а у девушек он предпочитал короткие стрижки. Аня же ходила с волосами до пояса, да еще такими густыми, что он вечно путался в них и потом находил эти волосы в своей кровати. Он даже несколько раз сорвался и сказал, чтобы она подстриглась, что ей не идет такая прическа и она похожа на колхозницу, еще только косынку на голову повязать.

Лежа на пляже и созерцая океан, Гавр гнал от себя мысли о том, что его ждало по возвращении в Москву, но мысли все равно возвращались к его плану мести — который, кстати, хорошо удавался. Когда Лекс в очередных сопливо-дружеских излияниях признался ему, что теперь в ЦСКА все называют его голубым и распространяют про него сплетни, Гавр оценил свой план. Ведь недаром он все это время таскал с собой Лекса по всем самым тусовочным местам Москвы. Значит, наконец их заметили. И только тупой не поймет, кто есть Лекс рядом с ним в этой модной, очень дорогой одежде. Сейчас многие бизнесмены приводили с собой в клубы вот таких тонких и звонких мальчиков. А уж на Лекса сложно было не обратить внимание. Одни его золотистые волосы до плеч чего стоили, а глаза, а мордашка, да и движения, пластичность… И сам он старался подчеркнуть — кто есть этот мальчик рядом с ним.

Это Лекс так ничего и не понимал, воспринимая его руку у себя на талии или на руке, как случайные прикосновения. А вот Гавр четко знал, что он делает и для чего. И все сработало. Их заметили и все правильно поняли. И опять все шло даже лучше, чем он хотел, Теперь Лекс потерял последний источник заработка и у него осталась только работа в клубе, но там он не даст ему много зарабатывать. А значит, ловушка скоро захлопнется, и Лекс ляжет под него. Странно, но Гавр хотел этого. Хотя раньше никогда не ощущал в себе желание получить кого-либо так сильно, как сейчас этого Лекса. Может это из-за мести? Наверное, именно из-за нее, ведь так сладко будет трахать то, что любил трахать Назар. Теперь главное — не спугнуть Лекса, когда победа так близка. А Лекс так несговорчив и непонятлив, и еще пытается бороться со всеми проблемами, свалившимися на него. Хотя другой бы уже давно понял, где выход. Гавр не раз намекал о своей помощи ему, но Лекс, видно, туповат, поэтому так и не догадался. Тогда он подождет, понаблюдает, как дальше Лекс будет выкручиваться из всего и на сколько его еще хватит.

Прекрасно отдохнув и по полной насладившись всеми вариациями секса в солнечном Майями, Гавр к концу января вернулся в Москву.

* * *

Аня была на седьмом небе от счастья, когда ей позвонил Гавр и сказал, что он прилетел от больной бабушки и хочет увидеть ее, и что он очень соскучился по ней. За это время, пока Гавр был там, в жизни Ани столько всего произошло.

Первое и важное, что она решила, как только Гавр улетел за границу, — пойти в парикмахерскую и остричь волосы. Это решение она приняла уже давно. Она видела, как Гавр, находя ее волосы в кровати, брезгливо несет их в мусорное ведро. Да и его слова о том, что он любит девушек с короткой стрижкой, придали ей решимость и убедили в правильности поступка. Аня же слышала, как в последнее время Гавр все чаще, не скрывая своего раздражения, говорит о ее косе и о том, что она с такой прической похожа на селянку. Ей было обидно это слышать, но она понимала, что Гавр прав. Она видела своих сокурсниц, их прически, как модно и современно они смотрятся с короткими стрижками. Раньше ей было все равно, как она выглядит, а вот теперь — нет. Хотя она всегда считала, что ее красивые, густые светло-русые волосы, заплетенные в косу, являются ее достоинством. Но, видно, она ошиблась.

Правда, вот Алешке очень нравилось, что у нее такие длинные волосы — он даже взял с нее слово, что она никогда не будет стричься… Но Алеша остался в прошлом; это было лишь мимолетное юношеское увлечение, которое она приняла за любовь. Так что теперь у нее нет обязательств сохранить свои волосы. А если ее будущий муж хочет видеть ее с другой прической, то как она может поступить иначе?

И вот Аня пошла в парикмахерскую. Там мастер, к которому она записалась на стрижку — женщина пятидесяти лет в не очень чистом переднике, с облупившимся маникюром и пересушенными краской волосами, — выслушав ее пожелание подстричься коротко, наотрез отказалась сделать это. На их небольшую перебранку сбежались другие мастера, а потом и посетители парикмахерской, и все они стали нападать на Аню, говоря, чтобы она одумалась. Аня понимала, что она одна не сможет перебороть их всех. Никто из мастеров не хотел ее стричь, а наоборот — отговаривали от опрометчивого шага. Но Аня уже приняла решение. Она любит Гавра, и что такое ее волосы в сравнении с их любовью? Ведь она все готова для него сделать, все.

Вернувшись домой, Аня, еще раз порывшись в справочнике, нашла номер другой парикмахерской и записалась туда, а затем, зайдя в ванную, взяла большие ножницы для раскройки ткани. Хорошо, что дома сейчас никого не было, и она могла спокойно сделать то, на что решилась. Аня подошла к зеркалу и, перекинув косу через плечо, поднесла ножницы к основанию косы.

И тогда ее рука дрогнула, и первые слезинки появились на глазах. Ей было так больно и обидно из-за того, что она решилась сейчас сделать. Ведь она всю жизнь растила эту косу и так надеялась, что мужчина, который ее полюбит, оценит, что она не как все… Но в жизни все бывает иначе, чем мы хотим, и Аня, сжав зубы, стала резать косу. Оказалось, это непросто: волосы слабо поддавались напору ножниц, а слезы застилали глаза, и она уже практически ничего не видела, а только резала и резала…

В ее руке лежала толстая светло-русая коса, а из зеркала смотрела незнакомая девушка с заплаканными глазами и непривычными, рассыпавшимися в разные стороны волосами.

Аня взяла себя в руки и умывшись, стала одеваться, чтобы успеть по записи попасть в парикмахерскую.

Теперь мастер совершенно обыденно воспринял ее желание подстричься коротко. Когда парикмахер продемонстрировал ей результат, Аня взглянула в зеркало и еле сдержала слезы. Оттуда на ее смотрело убогое создание, блеклое и обыденное, как толпы тех, кого она видит на улице. Но Аня сдержала слезы и, поблагодарив мастера, вышла из парикмахерской.

Дома ее уже ждали. Мама нашла в комнате косу, и Аня увидела ее заплаканные глаза, а вот отец кипел гневом. Она, как школьница, стояла посредине гостиной, а отец, сидя за столом, отчитывал ее. Оказалось, он очень разочаровался в своей дочери из-за такого поступка. Он говорил, что всегда считал ее умной и не идущей вслед за толпой, а она захотела быть как все. Слиться со стадом и выглядеть как все ее сокурсницы — безлико и вроде как модно. Только вот это неправильно. Нужно было сохранить свою индивидуальность, нужно оставаться личностью…

Аня слушала отца и понимала, что, конечно, он прав, но ведь он не знал, почему она так поступила. Аня пока не хотела говорить своим родителям о ее замужестве. Так что она молча выслушала нравоучительную лекцию, которая затянулась аж до вечера. Окончательно измотав нервы себе и дочери, Аннин отец замолчал. Аня, улучив момент, скрылась в своей комнате, чувствуя, что странное подташнивание и головокружение возобновились. Эти непонятные для нее симптомы неизвестной ей болезни стали слишком часто повторяться. Но она их списывала на нервы из-за сдачи сессии и на любовные переживания, связанные с Гавром. Правда, еще и месячные не приходили, но девчонки в институте говорили, что из-за нервов могут быть задержки.

Сегодняшний день дался ей слишком тяжело. Она понимала родителей и почему они так болезненно восприняли ее поступок, но ведь они не знали истинной его причины. Аня сидела в своей комнате, слыша, как за стеной мама продолжает спорить с отцом о поведении их дочери. Аня знала, что все в ее жизни образуется, как только вернется Гавр. Тогда она наконец уговорит Гавра познакомиться с родителями, и он им понравится, обязательно понравится. Они одобрят выбор своей дочери и будут рады за нее.

За это время она не переставала думать о нем и об их отношениях. Конечно, были в его поведении моменты, которые немного напрягали. Гавр, как ей казалось, постепенно становился другим, не тем, которого она знала раньше. Вначале их отношений он был элегантен и галантен — это был тот рыцарь из сказки, о котором она мечтала и которого ждала всю свою жизнь. Но постепенно он становился другим, и в первую очередь это стало проявляться в близости между ними. Раньше в ней было столько романтики и возвышенных чувств, что Ане это казалось нереальным, что она нашла такого мужчину. Он нес ее до кровати на руках, медленно раздевал, обцеловывая каждый миллиметр ее тела, отчего она чувствовала, что начинает пылать и гореть, как будто внутри нее разжигался неведомый ей доселе огонь. А когда Гавр входил в нее, он всегда шептал ей на ушко слова любви, и его толчки в ней были так упоительно сладки, как будто она раскачивалась на качелях, взлетая все выше и выше, и потом с самого пика обрывалась и падала…

Ее дыхание сбивалось, а тело посылало сладкую дрожь, от которой было так упоительно хорошо. Потом Гавр нес ее в ванну и там, усадив в ароматную пену, приносил ей бокал шампанского и клубнику…

Аня вспоминала то, что так быстро закончилось. Постепенно Гавр стал вести себя по-другому. В первый раз это случилось, когда он просто, даже не дожидаясь, когда она снимет сапожки, поставил ее на колени в прихожей и, грубо войдя в нее, стал болезненно толкаться, а она молчала и терпела. Правда после этого он извинился, подарил ей цветы, конфеты и повел в ресторан, но такие случаи стали повторяться. В постели он стал требовать от нее постыдные вещи, принимать позы, от которых она смущалась, но исполняла то, что он хотел. И в довершении перемен, происходящих с Гавром, он стал все чаще требовать от нее минета. Она раньше и слово-то такое не знала, а когда в первый раз он сказал ей, что она должна сделать, она еле сдержала слезы обиды и унижения, но сделала это…

Как жаль, что обо всем, что сейчас происходило в ее жизни, ей не с кем было поговорить. Не с мамой же? А подружек у нее не было: ее сокурсницы в институте держались обособленно, да и она не разделяла их интересы — они постоянно ходили курить, пили после занятий и вообще вели себя так, как она не могла себя вести. Вот поэтому с подругами у нее и не заладилось еще со школы — она не вписывалась никогда в коллектив из-за того, что была прилежной ученицей и всегда вела себя тихо и культурно.

То, что сейчас она в своей жизни столкнулась с тем, что ей непонятно такое поведение Гавра, и ей не с кем об этом поговорить, она понимала, но что с этим поделать? Аня сама пыталась во всем разобраться и пришла лишь к одному выводу — что она любит его и готова прощать и терпеть от него все. Возможно, все мужчины такие, она же не знала этого. Ее опыт с Алешей не считается, так как он практически ее ровесник, и вообще он странный и поэтому, наверное, так с ней себя вел все это время.

Воспоминания об Алеше опять больно кольнули: ее совесть все-таки постоянно намекала, что она неправильно поступает с ним. Но Аня не слушала совесть. Она любит Гавра, а любовь все может оправдать.

* * *

За несколько дней до приезда Гавра она, в очередной раз почувствовав себя плохо, пошла в районную поликлинику к своему терапевту, а тот направил ее к гинекологу.

Она в шоке вышла из его кабинета…

"У меня будет ребенок…"

Аня присела на кушетку в коридоре, повторяя про себя услышанное от врача. Сроки еще маленькие, но ошибки уже быть не могло — она беременна.

"У нас будет ребенок, — наконец, сознание в ее голове дало правильный ответ на вопрос, что теперь с этим делать. — У меня и Гавра будет ребенок. Наш малыш, плод нашей любви"

Аня засияла от счастья, представляя, как обрадуется Гавр, узнав об этом.

И вот Гавр позвонил и сообщил, что вернулся и хочет ее увидеть. Аня так ждала его, ведь у нее такая потрясающая новость — он станет отцом. Не об этом ли мечтает каждый мужчина? Аня уже представляла, как он обрадуется и как будет счастлив, что теперь у них появится ребенок.

А еще ее новая прическа. Теперь она выглядит так, как он хотел. Она представила, как увидит восхищение в его глазах…

На эту встречу с Гавром Аня долго и тщательно собиралась, долго прихорашивалась перед зеркалом и наводила красоту. Сегодня Гавр ждал ее у себя дома. Конечно, Аню немного задело то, что он не стал присылать за ней машину с водителем, как раньше, чтобы довезти ее до его дома… Но, наверное, Гавр еще не отошел от проблем с больной бабушкой. Аня сочувствовала ему и могла простить все. Ничего страшного, она и на метро до него доедет. Хорошо, он не на окраине живет, а на Тверской.

Наконец, Аня выпорхнула из подъезда и направилась в сторону метро. Сегодня был самый счастливый день в ее жизни. Она порхала в облаках и улыбалась.

* * *

Гавр уже несколько дней назад вернулся из Майями, но нужно было заняться насущными делами в своем бизнесе, проверить, все ли шло правильно в его отсутствие. Сегодня он, наконец, решил позволить себе отдохнуть, а то слишком резвый темп он взял после отдыха. Как провести этот вечер, он еще не решил, но чувствовал, что ему нужен секс, чтобы расслабиться. Он уже хотел набрать номер эскорт услуг и пригласить парочку моделей для сегодняшнего вечера, но потом вспомнил об Ане. Действительно, зачем тратиться на проституток, когда есть та, кто сделает это бесплатно? Хотя, конечно, не так качественно, но хоть чему-то он ее смог научить за это время. Гавр позвонил Ане и сказал, чтобы приезжала к нему. Теперь он сидел и ждал, когда к нему наконец притащится эта дура, которая отсосет у него и, возможно, на этом и закончится сегодняшний вечер — акклиматизация после жаркого Майями в снежной Москве еще не прошла. Он чувствовал усталость и желание поспать. Гавр нервно взглянул на часы, раздражаясь тем, что Аня так долго едет.

Наконец, в дверь позвонили.

Гавр открыл дверь и, не успев среагировать, позволил ей броситься ему на шею. Он перетерпел эти нежности, отворачиваясь от ее поцелуев, но все-таки проявил галантность и помог ей снять пальто.

В комнату он прошел первым, а когда обернулся — увидел стоящую в проеме Аню. Он сначала не узнал ее, а потом не смог удержаться от смеха. Сейчас это была не Аня, а какой-то то щуплый заморыш-беспризорник с клочками коротких волос на голове. Именно так она выглядела с этой куцей прической, да еще по-модному начесав короткие волосы. Гавр аж перегнулся пополам от смеха. Аня стояла молча и только хлопала глазами. Гавр вовремя опомнился, увидев слезы в ее глазах и понимая, что она сейчас разревется и уйдет, и тогда бесплатного минета он не получит. Он выпрямился и, сделав приветливое лицо, подошел к ней.

— Я не ожидал такого сюрприза… Прости, я просто не был готов вот это увидеть, — Гавр брезгливо притронулся к налаченным волосенкам девушки.

— Ты ведь сам говорил, что тебе нравятся короткие стрижки, — Аня проглотила обиду, поняв, почему смеялся Гавр — он просто не ожидал от нее такого сюрприза, — я сделала это ради тебя. Тебе нравится?

— Конечно, милая… очень… ты такая… Тебе идет эта прическа, — Гавр прижал ее к себе, чтобы она не увидела его улыбки.

"Вот дура" — Гавр был в шоке от увиденного. Если раньше она еще и вызывала у него желание ее трахнуть, то теперь этот убогий образ девушки после тифа окончательно отбил у него охоту.

Гавр бросил взгляд на часы. Если сейчас он ее выставит, то девушки из эскорта приедут только через час… это не подходит, долго ждать. Нужно вернуться к первоначальному плану — пусть сделает минет и валит отсюда.

Гавр стал целовать Аню в щеки, шею, попутно расстегивая на ней кофточку.

— Милая, я так скучал… я так скучал по тебе.

Поцелуи немного возбудили его и он, чувствуя свое желание, стал надавливать на плечики Ани, намекая, чтобы она опустилась на колени.

— Милая, я надеюсь и ты скучала… тогда сделай мне приятно… давай же, детка, возьми его в ротик…

Аня чувствовала, как Гавр давит на ее плечи. Но она ведь хотела ему сказать, сказать такое важное и самое основное теперь в их жизни.

— Подожди, любимый, — Аня пыталась подняться с колен, куда уже опустил ее Гавр, — я должна тебе сказать… это очень важно…

— Скажешь… потом… ну же, открой ротик…

Аня видела перед своим лицом уже возбужденный член Гавра, а его рука давила ей на голову, не давая подняться. Но она должна сказать, ведь это так важно. Аня подняла глаза и произнесла:

— Я беременна. У нас будет ребенок.


Примечания:

* "Голубой вагон"

Автор текста (слов): Тимофеевский А.

Композитор (музыка): Шаинский В.

ГЛАВА 10

Месяц январь для Алеши превратился в ад. Он бы с радостью ухал из ЦСКА, забрав коней, но справок ветстанция не выдавала, да и аренда была проплачена за весь месяц. Вот и приходилось оставаться здесь. Каждый приезд к коням для него превращался в пытку. Он и не думал, что люди могут быть настолько злы. Ему буквально устроили травлю — теперь только ленивый не бросал ему в лицо обидные слова о его голубизне и отношению к секс-меньшинствам. И это были самые безобидные из оскорблений. Конюшенные девчонки так вообще не стеснялись в выражениях, а пьющий коллектив в амуничнике, куда ему приходилось ходить переодеваться и за снаряжением для коней, так только и делал, что перемывал его кости — причем в таких подробностях, что Леша дивился людской фантазии. Но он решил быть сильным и поэтому делал вид, что не слышит и не видит происходящее. Это еще больше озлобляло людей вокруг. Наверное, они хотели видеть ответную реакцию, тогда бы их усилия были бы не впустую, а так как ничего не получали в ответ, злились еще больше.

Леша стал замечать, что его коням недокладывают сена, а иногда и вообще не кладут. Он попытался поговорить об этом с конюхом. Женщина средних лет, обычно приветливая, теперь, выслушав вопрос о сене, зло посмотрела на него и ответила:

— Такие, как ты, моего племянника Ванечку в парке изнасиловали… а ему всего тринадцать было.

Она стерла с глаз слезы, и зло произнесла: — Извращенец, тебя кастрировать нужно, чтобы жизнь других не калечил.

Конюх развернулась и, громыхая тележкой с навозом, поехала по проходу конюшни.

После упоминания об изнасиловании в глазах у Алеши потемнело. Он прислонился к стене у денника и старался восстановить вдруг так сильно забившееся сердце. Он понимал эту женщину и понимал ее боль… он знал, что такое быть изнасилованным, и это, наверное, так страшно — когда тебе еще тринадцать, а с тобой делают вот это… Его воспоминания вернулись. Как бы он ни старался их убрать из своей памяти, они возвращались, и Алексей знал, что никогда не сможет забыть то, что с ним произошло.

Наконец, придя в себя, он сам сходил в сенник и принес лошадям сена. До конца месяца нужно было дотянуть; нельзя сдаваться, нельзя быть слабым.

В эти выходные здесь должны были проходить старты. Алеша решил выступить на них. Ведь он опять будет лишен возможности выступать на соревнованиях, когда переставит отсюда коней. С любой другой конюшни на соревнования нужно ехать, а это затраты на коневоз. А здесь всего лишь небольшая сумма за стартовые — и он может выступать. Алеша решил, что не станет обращать внимание на то, что происходит в его жизни. Нужно жить дальше, нужно стремиться к своей мечте.

Он подал заявку на участие в соревнованиях в мандатную комиссию, решив, что будет прыгать и на Вальхензее, и на Зацепе.

В день соревнований в комплексе было, как всегда, многолюдно. Приехало много спортсменов с других конюшен. Алексей думал, что это разрядит атмосферу сгустившегося против него отчуждения, но он ошибся. Все стало только хуже. Теперь и приехавшие спортсмены стали косо смотреть на него и тыкать пальцем в его направлении. Он понимал, что сплетни о нем расползаются с неимоверной скоростью.

Первым на этих соревнованиях он прыгал на Вальхензее. Маршрут стоял сто тридцать. Хотя на Валюше можно было пройти маршрут и выше, но конь давно не выступал, и поэтому Леша решил, что не станет требовать многого. Нужно не спеша подготавливать Вальхензея к большим высотам.

Маршрут он отпрыгал хорошо, хоть и занял второе место. Но он специально не гнал коня и поэтому, хоть и прошел все чисто, однако проиграл по времени. Это его не расстроило: главное, что Валюша в хорошей форме и готов к большим высотам.

Понятно, что при награждении после маршрута на него все бросали косые взгляды, да он и не ждал поздравлений. Быстро сняв медаль с шеи, чтобы не раздражала окружающих, он убрал ее в свой шкафчик вместе с полученным кубком и грамотой.

После перерыва он прыгал на Зацепе. На нем он прыгал маршрут сто сорок.

Когда он, уже размявшись в предманежнике, ждал своей очереди на выезд в манеж, к нему обратился знакомый спортсмен с этого комплекса.

— Алеш, я своему коню трензель новый купил и вот никак не пойму, подходит он ему по размеру или нет. Не посмотришь?

— Сейчас?

— Да, а то мне же прыгать. А если трензель ему мал, то ничего хорошего не выйдет…

— Но я на своем жеребце к твоему коню не смогу и близко подъехать.

— Мой коновод подержит твоего коня.

К нему подошла коновод спортсмена. Алеша, быстро спрыгнув с Зацепа, подошел к стоящему невдалеке парню с конем и стал смотреть железо во рту его лошади.

— По-моему, все нормально… Дорогой трензель. Наверное, удобно на таком ездить?

— Да. Дорогой, с Германии под заказ привезли. Очень удобно. Спасибо, что посмотрел.

— Да не за что.

Алеша уже и отвык, что здесь с ним могут вообще общаться по-нормальному. Но он был рад, что к нему обратился этот парень, и был рад помочь ему.

Лешка вернулся к своему коню и услышал, что уже объявили его выезд в манеж. Коновод помогла ему влезть на коня, подставив руки и подтолкнув его вверх. Он был благодарен ей, что не пришлось с помощью стремян лезть на такого высокого Зяму.

Прозвучал звук колокола, Лешка сжал бока коня и повел его на первый барьер. Первые три барьера они преодолели легко. Зацеп выкладывался по полной — казалось, конь чувствовал атмосферу и понимал, что это важно, что сейчас уже не тренировка. Откуда это лошадь могла понять, Алексей не знал, но он чувствовал настрой коня, его желание победить — так же, как и его желание отпрыгать чисто, без повалов. Еще два препятствия они прошли чисто, а потом нужно было повернуть коня и завести на систему, и вот в процессе поворота седло стало сползать набок. Он пытался удержаться, сохранить равновесие, но это было практически нереально. Скорость вхождения в поворот была большая, и он по инерции стал сползать на бок коня. А там, через несколько темпов, упал на песок манежа, провожая взглядом скачущего дальше Зяму с висящим на боку седлом.

От падения на совсем не мягкий песок он опять почувствовал резкую боль в пояснице. Его грыжа моментально напомнила о себе и, уже вставая, он не смог разогнуться полностью, да и левая нога плохо слушалась.

Зяма, сделав пару кругов по манежу и поняв, что всадника на нем нет, сам подбежал к Алешке и остановился рядом, позволив взять себя за повод. Если бы не спина, Алеша сел бы верхом и уехал бы с манежа на коне, как положено. Но сейчас залезть в седло он уже не смог бы даже с посторонней помощью, не то, что сам.

Под смешки с трибун и обидные комментарии, что только лохи подпруги недотягивают, он удалился с манежа, слыша, как диктор объявил:

— Всадник исключен из соревнования из-за падения с лошади.

Алешка пытался не показать, как ему больно идти, и поэтому старался держать спину ровно, ведя коня по проходу к его деннику. А еще больнее было слышать за своей спиной комментарии о его голубизне. О том, что он пидор и так ему и нужно, что есть Бог, который все видит и карает вот таких, как он…

Превозмогая боль и сдерживая слезы обиды, он расседлал Зацепа и отвел его в мойку, где замыл ему ноги и низ живота от песка и пота; потом даже смог натереть ему ноги специальной мазью для сухожилий и обмотать их бинтам. Делая все это, он прокручивал в уме то, что произошло. Ну не мог он недотянуть подпругу, не мог. Неужели это сделала коновод, пока он помогал с трензелем тому парню? Неужели она в этот момент ослабила подпругу? Алешка никогда не хотел плохо думать о людях. Сейчас он в сотый раз прокручивал в голове, как седлал коня, и пытался обвинить себя в невнимательности…

После долгих терзаний он пришел к выводу, что сам виноват. Нужно было, прежде чем лезть на коня, еще раз проверить подпругу. Ведь Петрович об этом сто раз говорил. Вот он и поплатился за то, что забыл наставления тренера. Значит, сам и виноват в произошедшем.

Переодеваясь в амуничнике, он уже и не слушал то, что ему говорили сидящие за столом, привыкнув от них абстрагироваться. Поэтому просто переоделся и порадовался, что у него в шкафчике были обезболивающие таблетки, которые следовало принимать при воспалении межпозвоночной грыжи. Уже в метро он почувствовал небольшое облегчение от действия таблеток, домой дошел достаточно быстро и даже не так сильно хромал.

Видно, этот день состоял из сплошных неудач. Поздно ночью на городской телефон позвонили, и сосед по коммуналке стал стучаться в дверь их комнаты и говорить, что там Крылова к телефону просят.

Алешка, который уже проваливался в сон, лежа на узкой и жесткой кровати, быстро встал, надел треники с майкой и вышел в коридор.

Из трубки раздался взволнованный женский голос.

— Это с ветлазарета из ЦСКА. Вы владелец Вальхензея? У коня колики. Приезжайте.

Алешка метнулся обратно в комнату, за минуту оделся и, видя, что бабушка спит, побежал из квартиры, даже забыв о боли в пояснице.

Хорошо, метро еще ходило. Он чудом успел доехать до комплекса до закрытия метро, а там пришлось поймать частника и доехать на нем до конюшни.

Прорвавшись через сонную охрану в конюшню, он заметил людей в проходе и метнулся к деннику.

То, что он увидел, окончательно лишило его сил. Вальхензее лежал в деннике, бока его были мокрыми, он тяжело дышал.

— Ему же нельзя лежать, — Алешка обернулся на ветврача.

— И как ты думаешь, мы его поднять сможем? Тушу такую здоровую? Ты владелец, вот ты и поднимай его.

Алешка, скинув куртку, присел рядом с мордой коня. Его пальцы дрожали, когда он стал гладить большую голову.

— Валюша, тебе встать нужно… Пожалуйста… Я помогу тебе.

Лешка переместился и, сев со спины коня, попытался приподнять его. Это было все равно, что пытаться приподнять бетонную плиту.

— Валюша… вставай… миленький… ну же…

Лешка пытался сделать хоть что-нибудь. Конь, видно, почувствовав его, ожил, а затем приподнял голову и попытался сам встать, но опять заваливался на бок. Тогда все, кто стоял в проходе, включая ветврача и двух ночных конюхов, пришли на помощь Алешке. Вот так, толкая Вальхензея под бок и помогая ему, после нескольких попыток их усилия увенчались успехом. Конь встал, ноги его тряслись, но он смог устоять.

— Так, отлично, а теперь главное, чтобы опять не лег.

Ветврач засуетилась и стала готовить капельницу.

Наконец, введя в шейную вену коня иглу с трубкой и закрепив пакет физраствора на веревке, привязанной к решетке денника, она стала собирать свои лекарства.

— Оставляю тебе физраствор, сам знаешь, что да как, — Алешка кивнул. — Главное, чтобы все ему прокапал, тогда есть шансы… Я ему уколы сделала, потом напишу, что колола. Но, видно, подействовало, раз еще живой.

— А что с ним было?

— Скорее всего, траванули… Но я этого тебе не говорила. Понял?

Алешка побледнел и качнул головой в знак согласия.

— Все, я пошла, если что — зови. Утром приду вас проверить.

— Он выживет?

— Сказала же, если еще не сдох, то есть шансы. Но ты особо не обнадеживайся, я же не знаю, чем его… Так что насколько все это затянется, я тоже сказать не могу. Утром еще укол ему сделаю и еще физраствор принесу. Его нужно хорошо прокапать, чтобы все это из него вымыть…

— Спасибо вам.

Врач устало махнула рукой и ушла из конюшни в ветпункт, который располагался в соседнем здании. Конюхи тоже разошлись. Теперь остался только Лешка в пустой конюшне, где остальные лошади уже спали или тихо жевали сено.

— Родной мой, прости меня, — Алешка уткнулся в шею коня, чувствуя, как после такого стресса по его щекам бегут слезы. — Это из-за меня все произошло… из-за меня тебя отравить пытались. Не нужно было на соревнования ехать… Прости меня, родной. Только не умирай…

Три дня Алешка буквально жил в деннике коня. Только с утра он отбегал позвонить домой и узнать у сиделки, как дела у бабушки. Хорошо, что сиделка, поняв, что у него серьезные обстоятельства, согласилась это время побыть с бабушкой и оставаться на ночь. Понятно, что за эти часы Алеша должен был ей потом доплатить. Но сейчас это для него было неважно. Впервые в жизни он жалел, что не знает молитв, и стоя рядом с конем, он просил у Бога только одного — чтобы он спас Вальхензея. И случилось чудо. На четвертый день конь стал выглядеть лучше. Он стал жевать сено и даже пытался отвязать чомбур, которым был привязан к решетке — видно, хотел пойти побегать. Осмотревшая его ветврач сказала, что вроде все обошлось, но теперь коню нужно специальное питание, так как микрофлора желудка была нарушена. Теперь, кроме семени льна, которое Лешке нужно было регулярно ему варить и скармливать с кашей, врач написала и подкормки, которые нужно купить, и витамины в инъекциях, которые нужно проколоть, и вообще посоветовала перевести коня с овса на специальный импортный корм для лошадей, который назывался "мюсли". Алеша видел мешки этих мюслей для лошадей, с красивыми этикетками и импортными названиями. Ими торговали здесь те, кто привозил корма и амуницию из Европы. Алеша уже понимал, что это без вариантов — он теперь должен покупать такой корм Валюше, он должен…

Оплатив лекарства в ветлазарете, закупив витамины и мюсли для коня и оплатив сиделку бабушки, Алешка понял, что практически на нулях. А его спина, о которой он, переживая о жизни коня, и забыл, теперь напомнила о себе. Пришлось накупить и для себя лекарств, чтобы, наглотавшись таблеток, выйти на работу, превозмогая боль и не показывая, как ему тяжело ходить всю смену. Скудные чаевые его немного порадовали, но в целом картина была удручающая. Чувство, что он как рыба бьется об лед, и все впустую, снова не покидало его. Хорошо, что Гавр обрадовался ему, увидев на работе, и сказал, что сегодня они съездят в клуб развеются. Алешка не хотел в клуб, но он не мог нести все это в себе. Гавр был единственным человеком, с кем он мог поделиться своими проблемами, и поэтому он согласился поехать в клуб. Ему нужно было поговорить с Гавром, рассказать, что произошло, попросить совета.

* * *

Сегодня вечером Гавр решил, что он сможет неплохо поразвлечься. Предвкушение предстоящего удовольствия наполняло его приятным ожиданием. Ему нравилось это ожидание чуда, прямо как в детстве. Но сейчас его детство закончилось, и свое чудо он не ожидал от другого, а делал собственными руками. И вот, поняв, что может неплохо поразвлечься, он выдернул Лекса в клуб, чтобы получить весь кайф от созерцания эмоций этого дауна.

Эта неделя для Гавра выдалась тяжелой. И все из-за дуры Ани. Он еще раз прокрутил в голове воспоминания. В тот момент, когда он хотел уже получить удовольствие от минета, она вдруг заявила, что беременна. Да не просто беременна, а то, что этот ребенок от него. Он, конечно, считал ее недалекой, но не настолько же. Как она вообще могла подумать, что он поверит в эту чушь? Какая-то потаскуха, дающая непонятно кому, вдруг начинает утверждать, что беременна от него?

Когда Гавр услышал это, у него даже опал член. Такой наглости от обычной девки-давалки он и не ожидал. Или она считает его идиотом? Что он поверит, что вот такая, которая с легкостью поддалась на его развод о любви и всем этом бреде, с такой же легкостью не ложилась под других? И теперь она хочет сделать из него крайнего и таким способом женить на себе. Ну, что она хочет его женить на себе, он давно знал. Но то, что она будет делать это таким примитивным способом, его шокировало.

Он смотрел на Аню — та стояла перед ним на коленях, с влюбленным взглядом и тупой улыбкой на лице. А потом, грубо оттолкнув ее, убрал опавший член в брюки и застегнул ширинку.

— Если это все, можешь валить отсюда.

Гавр раздраженно подошел к столу и налил себе виски в бокал понимая, что вечер испорчен и самое лучшее, что можно сейчас сделать — выставить эту дуру из квартиры и лечь спать.

— У нас будет ребенок… — дрожащим голосом произнесла Аня, так и стоя на коленях, — твой ребенок… наш.

— Я это уже слышал. Я устал, хочу лечь спать. Можно тебя попросить уйти? — Гавр выпил виски и смотрел на комедию, которую продолжала разыгрывать Аня.

— Я не понимаю тебя. У нас будет ребенок, наш ребенок. Гавр, ты говорил, что любишь меня, что женишься на мне…

— Хватит здесь комедию ломать. Достала уже.

Гавр еще раз налил в бокал виски, сожалея, что не заказа девок из эскорта. Сейчас бы и минет получил, и не было бы этой дешевой мелодрамы.

— Я не понимаю… ты говорил, что любишь, что мы поженимся… поедем на Мальту. Гавр, почему ты сейчас такой? — Аня наконец поднялась с колен, ее потряхивало. Она не понимала, что произошло. Сейчас перед ней в кресле сидел совершенно незнакомый человек. Это был не ее Гавр, не тот, кого она любит…

— Ты дура или притворяешься? Да когда мужик трахаться хочет, он и жениться пообещает, и еще кучу всего. Ну, ты точно дура, раз всему этому поверила.

— Ты мне врал? — Аня не верила тому, что сейчас слышала. — Врал? Все это время ты обманывал меня. Ты не любишь меня?

— Аня, я тебя трахал. Я не понимаю, в чем претензия. Ты получала то, что хотела, я тоже получал удовольствие. Если ты считаешь, что твои услуги стоят дороже, я заплачу. Не вопрос. Только давай, свали уже из моей квартиры, я спать хочу.

Гавр достал из кармана пиджака кошелек, вынул оттуда все купюры и подошел к Ане. Он засунул ей эти деньги за бретельку лифчика и, развернув ее, толкнул к выходу из комнаты. — Давай, детка, вали отсюда. Дверь захлопни за собой, хорошо?

Гавр стал снимать с себя рубашку, мечтая наконец принять душ и упасть в кровать — ему все происходящее порядком наскучило. Видя, что Аня пошла к выходу, он с облегчением вздохнул.

Этот вечер оставил у него неприятный осадок. Он ошибся и решил сэкономить и получить секс бесплатно, а в результате получил дешевую комедию под названием "получи мужа", где он был в главной роли. Такие варианты с ним не прокатывают. Из всего этого он сделал вывод, что девки из эскорта пусть и стоят денег, но зато не ебут ему мозги.

Вот с этими мыслями он и уснул, утомленный этим днем.

* * *

Аня вышла из квартиры Гавра и стала медленно спускаться по лестнице. В ее сознании еще не сформировалось то, что сейчас произошло. Она вообще не могла понять все происходящее… Но постепенно, ступенька за ступенькой, мозг давал ответы на ее вопросы и когда она открыла ручку подъезда она осознала весь ужас произошедшего.

Гавр ее не любит. Гавр ее никогда не любил. Все, что было между ними, это лишь ее фантазия, и не более. Гавр просто ее имел, как многих, и она даже не оставила след в его душе, став лишь одной из тех, кто побывал в его постели. Все остальное она придумала сама — их любовь, их отношения, их будущее, их женитьбу и их совместную жизнь…

Вот только одно во всем этом было реальностью — ее ребенок, их ребенок. Это было настолько реально, что она даже приложила руку к животу. Там, под ее рукой, за тонким слоем кожи, в ней зародилась новая жизнь, которая будет расти и развиваться вне зависимости от происходящего.

Аня опустилась на последнюю ступеньку лестницы и закрыла лицо руками. Теперь Аня понимала, какой дурой была все это время. Да, она сама не хотела видеть, кто есть Гавр, а он и не пытался скрыть свою сущность. Проблема в том, что она не хотела видеть его настоящего. Аня, как влюбленная дура, парила в облаках, и вот теперь, спустившись на землю, осознала всю правду.

Девушка долго сидела на ступеньке в подъезде. Вся ее короткая жизнь проходила перед мысленным взором. Как же глупо она жила. Ведь в ее жизни были родители, которые ее любили и хотели всего самого лучшего для своей дочери, и еще в ее жизни был Алеша, который действительно любил ее. Теперь она это понимала… но было уже слишком поздно.

Аня встала со ступенек. Нужно было идти. И она пошла. Улица, дома, лица прохожих… Она шла, видела и не видела все это. Теперь все, что окружало ее, было уже неважно.

Перед ней был вход в метро, она нащупала в кармане проездной. Турникет распахнулся перед ней, и она прошла сквозь него. Толпа людей подхватила ее в общем потоке и, как прилив, повлекла за собой, и это ее уже не волновало. Она шла с общей массой окруживших ее людей и не видела их. Она знала, что делать. Аня нашла правильное решение. Единственно правильное.

На платформе было много народу.

"Это хорошо", — подумала она, видя массу людей вокруг себя.

Аня лишь подошла ближе к краю платформы и стала ждать. Это было последнее, что она ждала в своей жизни. Из туннеля показался поезд, он приближался, и когда Аня увидела слепящий свет его фар, она сделала шаг вперед… в пустоту…

* * *

Гавр сидел в машине и ждал, когда Лекс наконец переоденется и выйдет из клуба. До ресторана они ехали молча. Лекс, как обычно, смотрел в окно, а Гавр предвкушал предстоящее удовольствие.

Сегодня они не пошли в клуб. Гавр передумал — в клубе слишком шумно и темно, а он хотел созерцать эмоции Лекса и слышать его слова. Вот поэтому он и выбрал один из лучших ресторанов в Москве.

Когда они подъехали к нему, Алешка, увидев вывеску, ощутил озноб. Здесь он был с Назаром — давно, как будто в другой жизни. Алеша отогнал от себя воспоминания и вышел из машины, стараясь не показать, что у него болит спина.

Хорошо, что они с Гавром хоть сели не за тот столик, за которым он сидел с Назаром.

— Я давно не видел тебя. Расскажи мне о своей жизни…

Гавр заговорил первым, когда им принесли закуски. Сначала он хотел узнать его мысли, чем жил этот Лекс в его отсутствие.

Алешка, может, и не хотел вот так все изливать Гавру, но, говоря о наболевшем, он увлекся рассказом и выложил все, что было у него в душе. Он рассказал о том, что его просто уже затравили этими сплетнями о его голубизне; о том, что он решил несмотря ни на что выступать на соревнованиях, а ему ослабили подпругу, и он упал с коня. И о том, что второго коня за то, что он выиграл, траванули, и он жил с конем три дня, а потом еще носился с ним до конца недели, чтобы убедиться, что конь выжил. И вот теперь он, потратив все на коня, бабушку и свои лекарства, не знает, что делать. Он говорил и говорил о том, что не понимает людей, которые так злы и, не имея возможности причинить ему вред, вымещают свою злобу на коне. Он говорил о том, что устал бороться со всем миром и не понимает, почему все это на него свалилось, но он будет бороться…

Гавр ел и слушал этот бред, вылавливая из потока слов только нужные ему вещи. Он был рад, что его план работает намного лучше, чем он предполагал. Лекса ненавидят в его конюшне, конь болеет, и это все помогает ему подложить под себя Лекса по его же доброй воле. Осталось лишь сказать Лексу напрямую, что он его спаситель от всех проблем, и тогда трах с Лексом ему обеспечен.

Гавр окинул взглядом парня. Хорошо, что тот выполняет его просьбу и когда ходит с ним, одевается в вещи, которые он ему купил. Сейчас Лекс выглядел восхитительно — этот костюм, рубашка, не застегнутая доверху; его длинные волосы, мерцающие золотом; губы, как будто обведенные по контуру. Даже темные тени под глазами украшали его, делая взгляд ярче, выразительнее. Гавр мысленно стал его раздевать и думать о позициях, в которых Лекс был бы наиболее желанен.

Наконец, словесный поток Лекса прекратился. Гавр отвлекся от мысленных картинок голого Лекса под ним и решил, что пора приступать ко второй части спектакля.

— Поешь, пожалуйста, — дружеским тоном произнес Гавр. — Я понимаю, на тебя столько свалилось… но ты поешь, а потом поговорим.

Алешка, слыша голос Гавра и понимая, насколько искренне этот человек переживает за него, решил поесть. Раз Гавр просит, нужно поесть, да и он не помнил, когда ел в последний раз.

— Кстати, а коня-то как зовут, которого отравили?

— Вальхензее. Представляешь, чтобы я его хозяину сказал, если бы не сберег его коня? Да и Валюшу я так люблю, что не могу представить, как жить без него.

Гавр понимающе кивнул. Вот, значит, как он любит Назара: три дня с конем в конюшне жил, все ради своей любви к этому человеку. Хорошо, значит, сейчас он насладится своей местью, маленькой частичкой этой мести.

Гавр, видя, что Лекс ест, стал перелистывать принесенную с собой газету, делая вид, что читает.

Наконец видя, что пора начинать спектакль, Гавр заговорил:

— Представляешь, на моей станции метро, на Тверской, юная девушка под поезд метро бросилась. Совсем молоденькая… погибла. Жалко ее. В газете даже об этом написано. Она беременна была, ранние сроки. Наверное, от неразделенной любви.

Алеша прекратил есть. Он тоже представил, что молодая девушка бросается под поезд метро, и ему уже стало не до еды. Он удрученно перевел взгляд на газету, которую Гавр отложил, и вилка выпала из его рук. Со страниц этой газеты на него смотрела Аня…

Алеша дрожащими руками взял газету и попытался прочесть то, что было написано под фотографией. Он читал и не видел букв. Он лишь понял смысл. Аня бросилась под поезд метро и погибла… она была беременна, ранний срок…

Гавр с наслаждением созерцал парня перед собой. Он видел его дрожащие губы, влагу в глазах и то, как трясутся его руки. Да, ради такого можно было и терпеть двадцать минут нытья Лекса о неудачах в его никчемной жизни, чтобы теперь наслаждаться зрелищем.

— Я знал ее… — Алеша смотрел перед собой невидящими глазами, — это моя девушка… — Алеша резко встал. Он больше не мог сидеть здесь, в этом зале, слышать смех, голоса, музыку, видеть счастливых людей. — Мне нужно выйти… — неопределенно произнес он, и как пьяный двинулся к выходу.

Гавр, быстро расплатившись, догнал его, зная, что сейчас настало время действовать.

— Пойдем в машину. Пойдем, — он приобнял парня за плечи и повел к своей машине. — Я не знал, что ты ее знаешь… мне так жаль. Пойдем, тебе сейчас не стоит быть одному.

Алешка шел за Гавром, не осознавая происходящего. Да и как можно это все осознать? Его Аня мертва. Она бросилась под поезд. Она беременна. Это его ребенок…

— Это мой ребенок.

Алешка забился в руках Гавра, который сел с ним на заднее сиденье и дал команду водителю ехать.

— Твой? Там ранние сроки. Когда вы виделись в последний раз?

— Летом… — и Алеша понял суть того, что произошло. Его Аня полюбила другого, все это время встречалась с другим и забеременела от другого. А он ведь ее любил, и все это время ждал и верил, что и она его любит, и этим летом они поженятся…

Алешка стал вырываться из объятий Гавра, сам не понимая куда, и бессвязно бормотать про Аню, их любовь, женитьбу на ней и ребенка от другого человека.

Гавр достал из бара в машине бутылку коньяка и стал заливать его парню в рот. Сначала Алешка отпихивал его руки с бутылкой, но после нескольких глотков, которые Гавр все-таки заставил его сделать, он, почувствовав облегчение, сам взял бутылку и сделал большой глоток коньяка, задохнувшись от его резкого вкуса.

Коньяк стал действовать, и теперь бормотание парня перешло во всхлипывания и пьяные мысли о жизни, любви и смерти…

Когда машина остановилась у подъезда Гавра на Тверской улице, он буквально за шкирку вытащил за собой Лекса, который впал в пьяную истерику. Так он его и довел до своей квартиры. Парень что-то бессвязно говорил, пытался вырваться из его объятий, а потом затихал, и они шли дальше.

Зайдя в квартиру и закрыв за собой дверь, Гавр впечатал Лекса в стену прихожей и накрыл жадным поцелуем его губы. Губы парня были сладко-горькими со вкусам коньяка, его слез и его самого, такого желанного…

Алеша ощутил, как чужой настойчивый язык по-хозяйски проникает в его рот, заставляя открыться ему и не сопротивляться. И еще он чувствовал руки на своем теле, они были везде. Он чувствовал их под рубашкой, затем на своих ягодицах, потом спереди, на ширинке брюк.

Это его отрезвило, вернуло ему реальность. После нескольких попыток он все-таки отодвинул от себя того, кто его целовал, и увидел перед собой Гавра…

— Гавр… Вы… Ты… Зачем? — Лешка не понимал происходящее. Все смешалось у него в голове: Аня, поезд метро, ребенок, жадный поцелуй и чужие руки на его теле…

Гавр лишь на секунду дал парню отстранить себя, но затем опять вжал его в стену и, держа за подбородок, стал целовать. Наверное, от растерянности Лешка опять позволил этому языку проникнуть в себя и этим рукам шарить по своему телу. Поцелуй был жадным, слишком чувственным, таким глубоким, что Лешка перестал дышать, лишь подчиняясь всему происходящему.

Странно, но Гавру понравилось его целовать. Он и не думал, что это будет так упоительно приятно. Обычно он на поцелуи долго не разменивался. Это лишь как прелюдия к большему, а здесь он и сам не хотел прерывать это. Ему нравился вкус парня, его растерянность, покорность. Нравилось проникать в его рот, в самую его глубину, показывая свою власть над ним и свое желание обладать им. Ему понравились эти губы, не как у девушки. Они были тверже, но это только еще сильнее заводило, и он терзал губы Лекса, то всасывая его нижнюю губу, то проводя языком по ним, а потом втягивая в себя их полностью, не давая ему говорить, дышать, думать.

Лешка опять чувствовал руки Гавра на себе. Теперь-то он знал, чьи это руки. Он и не помнил, как зимнее полупальто и пиджак слетели с его плеч, теперь валяясь в ногах. Сейчас уже и рубашка лишь висела на его руках, а руки Гавра обследовали его тело. Алешка попытался оттолкнуть его от себя, но Гавр был сильнее, и его попытки ни к чему не привели. Да и руки у него странно ослабли, в голове крутился водоворот мыслей, а губы Гавра так и не давали возможность вздохнуть. И еще непонятная слабость, вдруг накатившаяся на него — наверное, это от коньяка или от того, что делает с ним Гавр. Когда язык Гавра стал вылизывать его шею, чертя на ней витиеватые узоры, Алешка почувствовал, как его бросает в жар, и его тело оживает…

От губ Лекса Гавр переключился к его щекам, скулам, мочке ушка под спутанными золотистыми волосами. Он убрал их, и, уткнувшись в его шею, вдохнул запах парня, легкий запах духов Кензо, которые так шли Лексу, эти еле ощутимые нотки арбуза и запах тела самого Лекса. Гавр чувствовал, как у него начинает кружиться голова. Он перевел взгляд на шейку парня — она была так трогательна и нежна. Он провел по ней языком, чувствуя, что ему нравится его вкус, нравится ощущать его кожу, его тело. И он стал покрывать эту шейку поцелуями, продолжая ласкать ее языком, чувствуя, что тело Лекса оживает. Он ощутил это — его жар, его сбившееся дыхание, — и чувствовал слабость в его руках, и осознание этого так заводило, что сам он уже был просто на пределе. В глазах у Гавра темнело от желания, которое его захлестнуло с такой силой, которой он раньше и не знал. Такого желания он ни к кому не испытывал.

ГЛАВА 11

Алешкин мир рушился под ощущениями нового, происходящего с ним. Он никогда ничего подобного не чувствовал и не знал, что такое может быть. Что его тело, такое знакомое, вдруг станет ему чужим, незнакомым, неизвестным. От этих новых ощущений он растерялся, и его мысли, и так не очень сконцентрированные на происходящем, окончательно стали ускользать от него под волнами приятного тепла и удовольствия, которое заполнило его тело. Его разум не мог сосредоточиться, а руки теряли силу, да и ноги ослабевали. Казалось, он находится в пространстве, где нет воздуха, но при этом нет и проблем, и вообще нет ничего, а есть лишь нега и волны наслаждения, накатывающие на него одна за одной все с новой и новой силой.

Наверное, только рука Гавра на его сокровенном месте вернула его в реалии. Рука Гавра проникла под резинку его нижнего белья и прикоснулась к его возбужденной плоти, и вот тогда он осознал действительность… и эта действительность его не порадовала. Он стоял практически раздетый, в коридоре незнакомой ему квартиры, а рука Гавра была там, где ей быть не следовало.

Алеша резко дернулся и уже осмысленно глядя в глаза Гавра, произнес:

— Нет… Гавр… нет… — голос звучал слабо и сбивался из-за учащенного дыхания. Алеша понимал, что все напряжение в нем давало о себе знать. Он попытался восстановить дыхание и более четко произнес: — Нет.

Рука Гавра замерла, и он взглянул в глаза Лекса. Там он действительно видел слово "Нет".

Алешка увидел, что Гавр наконец смотрит на него, и даже в его взгляде он видит разум, и тогда он резко оттолкнул от себя Гавра. Почувствовав свободу от его рук, он быстро поднял с пола свой пиджак и затем полупальто. Одевшись и застегнув ширинку и пуговицу на брюках, прошел мимо стоящего Гавра, а затем, видя дверь, повернул замок и вышел на лестничную площадку.

Дверь за Лексом хлопнула, возвращая Гавра из мира иллюзий в реальность. Он так и продолжал стоять в коридоре, еще чувствуя вкус его губ, ощущая тепло и трепет его тела, и его рука еще помнила жар возбужденной плоти. Но теперь все это было лишь воспоминанием и не более.

Гавр медленно дошел до комнаты и упал в кресло. Он не узнавал себя. Он не ожидал, что почувствует то, что сейчас сбило его с толку и ввергло в растерянность. Ведь план был прост и элементарен в исполнении. Еще несколько ласк, и Лекс бы не устоял — он и так еле держался на ногах, и его "Нет" звучало не слишком убедительно в противовес того, что он ощутил рукой в его брюках. Лекс был возбужден, и это говорило о том, что победа близка. Так почему тогда он отпустил парня, не задержал его, не применил силу, чтобы перевес был в его пользу? Пусть в первый раз между ними и было бы все не совсем по доброй воле… Хотя, как это расценивать, когда обе стороны одинаково возбуждены? Значит, это не было бы принуждением, так почему же он отпустил парня? Почему замер от его слов и не нашел в себе силы поступить так, как он всегда поступает? Почему вместо того, чтобы получить то, что он хочет, он отступил?

Гавр закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Он знал ответ, хотя и не хотел признать его. Ответ был прост: он ощутил в себе то, чего никогда в нем не было — он не знал, что способен чувствовать. Не физически чувствовать желание, не эгоистически исполнять свои прихоти, нет, он почувствовал к этому Лексу большее — то, что не позволило ему пойти против воли парня; то, что остановило его, помешало его планам, и он поступил по-другому, вопреки себе.

Анализируя это, Гавр не хотел, чтобы это повторилось. Это все вообще лишнее, и этого не должно быть в его жизни. Он сильный, он не позволит каким-то эмоциям, или еще чему-то, управлять им. Больше такого не будет. Пусть в первый раз он не был готов к такому, но теперь все произошедшее с ним просто начало бесить, и злость стала заполнять его. Злость на себя, злость на Лекса. Гавр даже обрадовался, почувствовав в себе это. Только с помощью злости он сможет жить в этом мире и осуществить то, ради чего он вернулся на родину. А вернулся он сюда ради мести за своих родителей, и этот Лекс причастен к тому человеку, который убил их. Лекс — его враг, тот, кого он должен сломать и растоптать в назидание Назару, чтобы тот понял, как больно терять того, кого любишь.

* * *

Широкая Тверская с толпами людей, поток машин, шум города. Алеша, как безумный, бросился во все это, убегая все дальше и дальше от него и себя. Уже на ходу он застегнул рубашку, пиджак, запахнул пальто и поднял воротник, чувствуя, как его колотит. Что это — холод от промозглой зимы или от произошедшего, он не знал. Одно он знал точно — то, что происходило, этого не должно быть, это неправильно, плохо, мерзко…

Он бежал и бежал по улицам, не разбирая дороги, стараясь убежать от себя самого.

Увидев вход в метро, он с потоком людей просочился внутрь, нащупав в кармане карточку, приложил к считывающему устройству и прошел через турникет на станцию. Затем он, погруженный в свои мысли, оказался на перроне.

Алеша услышал шум приближающегося поезда. Он повернул голову и увидел, как из глубины туннеля появился сначала свет, а потом и сам поезд. Поезд приближался, как что-то неотвратимое, то, что нельзя остановить, нельзя задержать, нельзя затормозить. Свет фар слепил, а шум все нарастал. Резкий гудок больно резанул по ушам и оглушил, а затем кто-то дернул его за рукав пальто назад. Алешка, еще ослепленный светом и оглушенный шумом, повернул голову и столкнулся взглядом с пожилым мужчиной, который зло буркнул:

— Не стой на краю платформы… а то недавно туда одна упала.

На этих словах мужчина, отпустив его пальто, пошел в открывшиеся двери прибывшего поезда и слился с массой таких же, как он. Эти слова, как эхом, несколько раз отозвались в ушах Леши, пока люди, проходя мимо, толкали его, так и стоящего посреди перрона.

"Упала туда… Аня погибла… Ани больше нет…"

Алешка отступал назад, все дальше и дальше от края платформы — за ним он видел пустоту, которая навсегда забрала из его жизни любимого человека.

Только когда он уперся спиной в стену, тогда он обессилено опустился на ближайшую лавку, чувствуя, как дрожат ноги. Так он и сидел на этой лавке в метро, смотря, как подъезжают и уезжают поезда. Как один поток людей сначала выплескивается на перрон, рассредоточиваясь по нему, а другой вливается внутрь; за ними закрываются двери, и поезд уносится в темень туннеля.

Вся короткая жизнь Алешки, где рядом с ним была Аня, проносилась перед его глазами. Как же он сейчас жалел, что не ценил тогда то, что ему было дано. Ведь он думал, что у них двоих еще целая жизнь впереди, но он ошибался. Им дали время для счастья, но оно было строго ограничено, а он, не зная этого, разбрасывался этим временем. Теперь он жалел, что, уйдя в свои проблемы и заботы, редко был с Аней, а последние полгода вообще перестал с ней видеться, наивно думая, что придет лето, и они будут вместе. Ведь это он виноват — оставил Аню одну, и она связалась с другим только из-за того, что его не было рядом. Он должен был быть с ней. Должен. Тогда бы ничего этого не произошло. Даже если бы она забеременела от другого, он бы все равно на ней женился, он никогда бы не отвернулся от нее. Хотя ему и тяжело было осознавать ее измену. Но он уже простил ее за это. Да и как не простить? Он же любит ее, любил…

Леша смотрел невидящими глазами перед собой. Ему казалось, будто он выпал из потока жизни. Жизнь кипела вокруг него, люди приезжали и уезжали, а он так и сидел, смотря в пустоту.

Вышел он из состояния прострации только когда пассажиров на платформе уже практически не осталось. Тогда он заставил себя встать и, сориентировавшись, где он, сел в подъехавший поезд, чтобы уехать домой. Там его ждала бабушка. Он должен быть сильным, ведь она нуждается в нем. Значит, он не имеет права не быть сильным.

Алешка видел черноту туннеля за окном и думал об Ане — где она сейчас, как ей там, нашла ли она выход, сделав такой шаг?..

* * *

На следующий день Алеша поехал к родителям Ани, хотя и не был с ними знаком. Но разве теперь это важно? Он должен был к ним приехать, он хотел узнать, когда похороны, и быть на них.

Ему тяжело дался вход в знакомый до боли подъезд и подъем по ступенькам лестницы, где они еще недавно целовались и строили планы на жизнь. Он долго стоял у дверей ее квартиры, думая о том, что ведь может же быть чудо? Вдруг все это неправда, и Аня сейчас откроет дверь, и тогда Лешка бросится к ней, обнимет ее и скажет, что никогда больше с ней не расстанется, что теперь они будут всегда вместе, ценя каждую минуту, дарованную им…

Он позвонил. Дверь долго не открывали, затем он увидел перед собой женщину с черным платком на голове и потухшими глазами. Только приглядевшись, он узнал ее — он видел фотографии Аниной мамы, стоявшие в рамочках на комоде в ее комнате.

Женщина молча смотрела на него, но Алеше показалось, что она его даже не видит.

— Здравствуйте… Я был знаком с вашей дочерью… с Аней… мы встречались… мы уже долго были вместе и хотели…

В проеме двери показался мужчина с такими же потухшими глазами, но постепенно, слыша Алешкину речь, менялся в лице.

— Так это из-за тебя она под поезд бросилась? Это ты ее обрюхатил. Ты убил нашу дочь. И как еще наглости хватило прийти сюда. Да я тебя…

Мужчина бросился к опешившему Лешке, который так и стоял на лестничной клетке. Хорошо, Анина мама перехватила своего мужа, который, обезумев от горя, уже не контролировал себя. Она, удерживая своего мужа, зло крикнула:

— Убирайся отсюда. Слышишь? Убирайся с наших глаз долой.

Этот крик и развернувшаяся перед Алешей картина вернули его в действительность. Он бросился вниз по лестнице, слыша в свой адрес гневные проклятия. Только выбежав на улицу и отдышавшись, он понял, как его колотит. Это было не от страха, это было от обиды. Ведь он пришел, чтобы сказать, как он любил их дочь, как они хотели быть вместе и как ему больно ее потерять. Но вышло все совсем по-другому.

Он опять долго сидел на скамейке в метро, смотря на проезжающие поезда, а потом, собравшись, поехал на работу в клуб. Скоро должна была начаться его смена.

Когда он пришел, на охране ему сказали, что его срочно ждет Гавриил Владимирович.

Наверное, все произошедшее окончательно вымотало Алешку, так что он с совершенно безразличным видом, даже не раздеваясь, пошел в кабинет Гавра.

* * *

Гавр встал из-за стола и указал ему на диван с креслами, стоящие вокруг невысокого столика. Алешка устало опустился на диван. Гавр сел напротив него.

— Нам нужно поговорить.

Гавр, рассматривая лицо парня, думал, насколько велики шансы продолжить игру с ним.

— Ты плохо выглядишь… я понимаю, тебе тяжело сейчас, но это нужно пережить.

— Я сейчас ездил к ее родителям. Хотел узнать, когда и где похороны… и сказать им, как мы любили друг друга… Но они подумали, что это из-за меня она бросилась под поезд, — Алеша замолчал, ему было тяжело говорить. — Они кричали, говорили, чтобы я убирался, что это я во всем виноват…

— Ты не должен винить их за такое. Ведь они ничего не знали о вас… Тебе чего-нибудь налить выпить?

— Воды…

Гавр видел, как подрагивают пальцы парня, сжимающие стакан с водой. Он знал, что сейчас нужно поговорить о вчерашнем. Объясниться, да еще так, чтобы этот Лекс не ушел от него, а остался, и тогда со временем Гавр сделает вторую попытку.

Выждав немного и увидев, что Лекс ушел в свои мысли, он заговорил.

— Между нами вчера произошло… Подожди, я понимаю, что сейчас не совсем то время, чтобы об этом говорить. Но ты должен дать мне возможность объяснить тебе произошедшее.

Алешка поднял глаза и столкнулся со взглядом Гавра. Да, он не хотел сейчас говорить об этом, он даже это вспоминать не хотел.

— Может, в другой раз…

— Нет. Выслушай меня… — Гавр придал голосу всю возможную убедительность и, смотря в глаза парня, произнес: — Я люблю тебя…

Странно, но эти слова, после того, как он их произнес, оставили внутри него отголосок того чувства, с которым он боролся вчера и уже, казалось, победил.

Алешка продолжал смотреть в глаза Гавра и видел в его глазах искренность сказанного. Только вот что с этим делать, он не знал.

— Но разве такое может быть? Я парень… не девушка…

— А разве, когда любишь кого-либо, важно — парень это или девушка, толстый или худой, красивый или страшный… ведь ты просто любишь человека.

— Гавр, я не понимаю такой любви… Когда любишь девушку — на ней хочешь жениться, хочешь создать семью; хочешь, чтобы она родила от тебя детей…

— А я хочу, чтобы ты был со мной, заботиться о тебе, все делать для тебя. Я хочу, чтобы мы были вместе, мне хорошо с тобой… — Гавр видел растерянные глаза Лекса. — Я дам тебе все, все, что ты захочешь. Просто позволь заботиться о тебе…

Алешка понимал, что сейчас ему признается в любви парень, даже уже не парень, а молодой мужчина. Он вспомнил, что Гавру тридцать три года, он слышал это в клубе. И этот мужчина сейчас признается в чувствах к нему… предлагает жить с ним… предлагает… Алешка задумался о том, что Гавр хочет близости с ним, того, что он вообще не понимал между парнями. Он вспомнил об изнасиловании: неужели все это Гавр хочет делать с ним?..

Видя, как Лекс побледнел, Гавр решил, что мысли того, наверное, перешли к вопросу секса.

— Я понимаю, о чем ты вспомнил… но близость между парнями намного приятней, чем даже с женщиной. Поверь мне. Не нужно вспоминать то, что тогда с тобой делали эти уроды. Вспомни, что ты чувствовал, когда я целовал тебя…

Лешка вспыхнул аж до кончиков ушей и вспомнил — да, тогда ему было хорошо, да, он возбудился… Но это все неправильно.

— Гавр, если я откажусь… ты уволишь меня?

— Нет. Не считай меня настолько низко павшим. Ты можешь не переживать за свою работу. Все останется как прежде. Я просто хотел объяснить тебе, что вчера произошло и что все это время я к тебе чувствую.

— Я не могу ответить на твои чувства… для меня все это неправильно… так не должно быть… И потом, смерть Ани… слишком много всего свалилось…

— Я понимаю тебя. Не нужно оправдываться. Я же сказал, что просто должен был объяснить тебе свое вчерашнее поведение. Когда я вчера видел, как тебе больно, я хотел утешить… Прости, я не должен был это делать вчера, но не смог сдержаться.

— Я все понимаю. Я не обижаюсь за вчерашнее.

— Хорошо, тогда оставим все как есть. Ты спокойно продолжаешь работать, а мне оставляешь маленький шанс добиться твоей взаимности… может, через какое-то время.

— Я тогда пойду.

Алешка встал и направился к двери. Он не хотел больше продолжать этот разговор. Ему хотелось как можно скорее уйти отсюда.

— Конечно, иди, Лекс. Подожди, — Алешка замер у двери, чувствуя, как опять больно резануло его это чуждое ему имя, — ты должен знать… я всегда буду ждать тебя. Тебе лишь стоит сказать "Да" и принять то, что я могу тебе дать, а дать я готов тебе все, все, что ты хочешь, о чем мечтаешь. Хочешь, я куплю тебе еще коней? На соревнования будешь ездить. Уйдешь с этой работы и будешь только спортом заниматься. И бабушке твоей лучших врачей найму, и уход…

— Спасибо, Гавр. Я пойду.

Алеша вышел и закрыл за собой дверь, понимая, что сейчас Гавр объявил ему его стоимость. Ведь Леша уже привык, работая здесь, что все здесь покупалось, у всех была своя цена. Алеша и не знал, что так дорого стоит… ему стало очень больно и обидно. Но он проглотил это и пошел переодеваться. Нужно было работать — это хоть какая копейка, честно заработанная им.

* * *

В эту ночь Алеша не спал, он думал о своей жизни. Ему нужно было принять решение, как жить дальше, хотя это было больше похоже уже не на жизнь, а на выживание. И опять слова о рыбе, которая бьется об лед, всплыли в его сознании. Он понимал, что уже давно вот такая рыба, которую выбросило на обочину жизни, а он все бьется и бьется в надежде вернуться к нормальной жизни. Да только сил становится все меньше и меньше…

"Неправда. Я сильный. Я выживу. Я не сломаюсь"

Алешка долго произносил в уме эти слова, пока не заснул. Он принял решение — он будет бороться до последнего, он не сдастся. О предложении Гавра он даже и думать не хотел. Такое было для него неприемлемо: это как потерять себя, стать другим, таким, каким его хочет видеть Гавр. Но он никогда не пойдет на это. Никогда.

С утра Алеша приступил к исполнению своего плана по выживанию. Хорошо, что сегодня у него был выходной, и поэтому весь день был в его распоряжении.

Первое, что он сделал — это позвонил Петровичу и попросил поставить коней к нему на конюшню, на ипподром. Петрович с радостью дал добро и сказал, что найдет под его лошадей два денника. Они договорились, что Петрович пришлет за ним коневоз, с водителем, которого Алеша хорошо знает. Коневоз должен был приехать после обеда в ЦСКА.

Далее Алеша поехал в контору к юристу, который вел дела по его квартире. Он, не объясняя причин, отказался от его услуг и, заплатив за уже проделанную работу, с легкостью на душе и практически пустыми карманами вышел из здания офисного центра.

Оттуда он поехал в ЦСКА, где к приезду коневоза собрал вещи и всю амуницию лошадей. Когда подъехал коневоз, он был уже собран и ждал его. Водитель открыл трап, и Лешу порадовало, что ни Валюша, ни Зяма не стали выделываться, а спокойно позволили завести себя внутрь машины. Наверное, кони тоже чувствуют, откуда лучше уехать.

До ипподрома доехали достаточно быстро, даже особо не стояв в московских пробках.

При разгрузке кони опять вели себя хорошо, а когда заходили в конюшню — радостно ржали, видно, вспомнив, где они стояли раньше.

Для Алешки это тоже было как возвращение домой. Он и не думал, что так соскучился по всему этому. Ведь здесь прошли его лучшие годы, здесь он впервые увидел Назара… Почему-то мысли о нем все чаще возникали в голове. Наверное, он очень соскучился по нему, хотя как это глупо. Впереди еще столько лет, прежде чем выпустят Назара, да и неизвестно, что будет дальше…

— Леха вернулся, — заорала толстая Маха на весь проход конюшни и, добежав до него, повисла у него на шее. — Слышь, я так рада. Молодец, что вернулся. Давай, я тебе помогу с амуницией. Все разложим, а потом в каптерку к Петровичу… посидим, как положено, выпьем, а ты расскажешь, что да как.

Лешка кивнул. Как же приятно возвращаться туда, где тебе так рады. Петрович тоже обнял его и даже смахнул с глаз слезу, а Раиса Петровна расцеловала в обе щеки.

Завершив с амуницией и убедившись, что кони довольные и едят сено, Алешка пошел в каптерку. Там его уже ждал их скромный коллектив, состоящий из Маши, Раисы Петровны и Петровича. На столе, как всегда, было море закуски и выпивки.

Лешку усадили на стул. Раиса Петровна положила ему на тарелку салат оливье из пластикового контейнера. Видно, она и принесла его из дома, угостить коллектив. Также, несмотря на его сопротивление, на тарелку была положена колбаса трех видов, а в руку ему дали вилку и хлеб.

Маша в этот момент разливала водку. Лешка покосился на пузатую красивую бутылку в ее руке. Она перехватила его взгляд и деловито пояснила:

— Абсолют Курант с черной смородиной. Ты, я надеюсь, не побрезгуешь, выпьешь с коллективом?

Лешка опустил глаза, вспомнив о том, что еще не сказал им. Он положил на стол вилку и хлеб, и, не поднимая глаз, тихо произнес:

— Аня умерла… та, которую я тренировал. Она была моей девушкой… мы этим летом пожениться хотели…

За столом все замолчали, Лешка понимал, что никто не хочет заговорить первым, но от него ждут продолжения. И он опять заговорил.

— Она под поезд метро бросилась… на Тверской станции. Я не знаю, почему… у нас с ней все было хорошо… мы о свадьбе мечтали…

Опять неловкая, гнетущая тишина воцарилась в каптерке Петровича. Только из-за двери было слышно, как в конюшне лошади, поедая сено, шумно фырчат, когда травинки щекочут нос.

— Давайте помянем, — Петрович встал и взял полную рюмку. — Хороший человечек был… Тренировал я ее, помню, хорошая девушка была. Тихая такая, скромная, не то, что сейчас — оторвы, а не девки. Пусть земля ей будет пухом.

— Царствие небесное, — Раиса Петровна перекрестилась и утерла с глаз слезы.

Каждый из них стоял и держал в руке полную рюмку водки, вспоминая Аню, а потом они так же молча, не чокаясь, выпили.

Алеша выпил рюмку до дна, впервые сам захотев это сделать. Он пил за Аню, ушедшую из этой жизни, надеясь, что там ей будет хорошо и спокойно…

Наверное, только после третьей рюмки и молчаливого поедания закусок все немного оживились и стали расспрашивать Алешу о его жизни, о том, что случилось, почему он сюда переехал.

Леша только здесь ощущал себя как дома: слушая вопросы этих людей, он понимал, что они искренне за него переживают и спрашивают не из праздного любопытства, а желая помочь ему. Он рассказал о своих проблемах, бабушке и своей больной спине, из-за которой он не сможет устроиться на нормальную работу, а только вот на такую, как официантом, тарелки носить. И еще о том, что квартиру он уже не вернет — он понял, что с этим нужно смириться и жить дальше. Но он уже и смирился. Больше его волновала бабушка, которой нужно было оплачивать сиделку. Вот все это, навалившееся на него, он и рассказал, чувствуя, как водка снимает это безумное напряжение внутри, в котором он жил все это время.

— Я спросить хотел, — Алеша посмотрел на Петровича, — можно мне здесь на Зяме прокатом подрабатывать?

— Конечно, можно. И с Махой в город ходи катать. Возьмешь его с собой, Мах?

— Да с радостью. Помнишь, Леха, как тогда по молодости мы с тобой зажигали, сколько лет прошло?

— Скоро как семь лет… и ничего не изменилось… — Лешка грустно вертел в руке пустую рюмку из-под водки.

— А что ты хотел, чтобы изменилось? — Петрович забрал у него рюмку и, поставив на стол, наполнил ее. — Я тебе еще когда говорил — валить отсюда нужно. Ничего здесь не изменится. Не нужны мы, Лех, никому. Не нужны.

Лешка это и сам уже понимал. Его краткий миг спорта уже канул в лету, а теперь все возвращалось на круги своя. Как тогда, когда ему было шестнадцать, он стоял с лошадкой на морозе у ресторана и ждал желающих покататься, так и сейчас он будет стоять с лошадкой в свои уже двадцать четыре, которые ему стукнет этой весной. Вокруг него было беспросветное болото, в которое он завязал все глубже и глубже, не видя света в конце туннеля…

— Мне бы еще какую работу найти, — грустно вздохнул он, понимая, что с покатушек все равно много не заработает.

— Если бы в Нескучном саду не выделывался, нормально бы зарабатывал, — съязвила Маха, накладывая всем разогретой на плите курицы-гриль, заранее купленной для их застолья.

— Теперь уже не буду выделываться…

— Слушай, есть идея, — Маша отодрала от курицы крылышко и замера с ним в руке. — На подмосковную конюшню нужны инструкторы проката. Там работа только по выходным: суббота и воскресенье. Они смены в поля водят. Короче, приезжает прокат, их сажают на лошадей, всех гуськом выстраивают, а впереди инструктор, и он их ведет за собой по маршруту. Там от полутора часов до трех катают по природе. Платят хорошо. Что, узнать об такой работе для тебя?

— Угу, — кивнул Леша, понимая, что ему уже все равно, кем быть. За то, чтобы он был спортсменом, ему явно никто платить не будет.

— Твоя спина-то выдержит? Там три часа, может, верхом трястись придется.

— Нормально со спиной — если тяжести не поднимать, то вообще не болит. Только вот, — Алешка вспомнил о сплетнях про него: если те достигнут той конюшни, его оттуда сразу выгонят. Он-то знал, что конный мир тесен, — про меня в ЦСКА…

— Слышали мы эти сплетни. Думаешь, поверили что ты пидорас? — Машка засмеялась. — Я тебя столько лет знаю, лучше, чем ты сам себя. Там они тебе просто все обзавидовались, вот языками и чесали.

— Языки у них без костей, — зло произнесла Раиса Петровна. — Только и могут, что сплетни распускать. Ты не обращай внимания. Там еще тот гадюшник, они любого опорочат.

— Значит, вы не поверили в это?

— Дурак ты, Леха, — Петрович махнул рукой и даже не стал больше об этом говорить, зная, что сплетни в конном мире — это нормальное явление. Уж сколько он таких наслушался за все свои годы.

— А если там, куда я работать пойду, о таком узнают… они ведь поверят.

— Так и к лучшему, — загадочно подмигнула ему Маша. — Там наоборот таких любят. Так что ты очень подойдешь, только волосы не стриги. Да не пугайся, ничего такого там с тобой делать не будут. Мне рассказали, что владелец этой конной базы вроде как сам такой, ну короче, я не знаю… но в инструкторы он подбирает мальчиков — молоденьких, стройных, симпатичных. Там даже есть такие, которые точно голубые.

— А зачем ему это?

— Леш, туда девчонки кататься приезжают. Ну вот и подумай, интересно им в инструкторах видеть вот таких, как я или Петрович? А другое дело, когда симпатичный молодой мальчик, да еще на коне три часа тебя в поле катает. Знаешь, как девчонки на это ведутся? Поэтому к нему на выходные и прокат прет, табуны просто, и в основном девушки.

Алешка удивленно слушал все это и дивился, сколько всего в жизни происходит, пока он пытается выжить…

— Может, им как раз голубые нужны, — Алеша впервые произнес это слово, буквально выдавив его из себя, — тогда я им тоже не подойду.

— Лех, не дрейфь, — Машка, лихо вскрыв пакет сосисок, выкладывала их на сковородку, чтобы разогреть, понимая, что закуски явно мало. — Никому ты там не нужен. Уж поверь мне. Это просто работа и все. Там хозяин базы — человек творческий, вот он и придумал такую фишку для девушек, чтобы инструкторы были красивыми. И все. Так что не переживай. Так мне звонить, узнавать, нужен им еще инструктор?

— Да, Маш, пожалуйста, позвони.

В этот вечер они еще долго сидели и пили, и впервые в своей жизни Алеша пил, зная, что он поступает правильно. То, что он уже пережил, не каждому дано вынести, и сегодня был единственный вечер, когда он позволил себе быть слабым. Он знал, что его окружают люди, искренне любящие его, и поэтому он отпустил тормоза и дал себе возможность в этот вечер не думать ни о чем.

Когда он заснул, уткнувшись лицом в стол, Машка и Раиса Петровна, бережно подняв его, отвели в амуничник и, постелив на сундуках попоны, уложили его, накрыв еще одной попоной.

Вот так он и проснулся с утра в амуничнике от резкого запаха конского пота, который бил в нос от попоны, в которую он был закутан.

ГЛАВА 12

В подмосковной электричке было холодно и неуютно. Алешка кутался в куртку и старался согреться, смотря на проплывающие за окном пейзажи. Он за свою жизнь и за городом-то особо не был, поэтому картина зимней природы ему была интересна, и он всю дорогу любовался ею. Этими заснеженными лесами, полями, покрытыми таким ровным слоем снега, что казались идеально гладкими, а от их поверхности отражалось зимнее солнце, слепя глаза. Проносились за окном и небольшие деревеньки, некрупные поселения и даже города, о которых Алеша ничего не знал. Он лишь сидел и любовался всем этим великолепием страны, в которой он живет.

Машка действительно помогла ему с работой, и сейчас он ехал туда, где готовы были его сразу взять инструктором — естественно, на первый раз показав маршрут, а потом сразу принять его на работу, если он справится. Из слов Маши он понял, что желающих покататься туда действительно приезжало много, а вот инструкторов не хватало. Так что Алеша, захватив с собой теплые вещи для верховой поездки в поля, ехал с радостной мыслю, что на этих выходных он сможет заработать денег. Хорошо, что теперь в клубе Гавра он работал только по будням. С одной стороны, это было плохо, так как выходные были самыми богатыми на чаевые, а с другой стороны, у него теперь есть возможность подработки. Ведь на этой конной базе нужно будет оставаться ночевать с субботы на воскресенье, так как ездить в Москву далеко. С сиделкой бабушки он уже договорился и теперь спокойно мог уехать в надежде на заработок.

Когда он услышал голос из динамиков, объявляющий его станцию, он схватил рюкзак и пошел по проходу к тамбуру. Спрыгнув на перрон и поискав глазами выход в город, пошел к стоянке таксистов. До конной базы можно было доехать только на такси, так как она располагалась за городом. Правда Маша сказала, что потом, когда он сдружится с коллективом, его будут подвозить свои же, а сейчас пришлось потратиться на такси. Хотя цена за поездку Алешу приятно порадовала: наверное, цены в этом подмосковном городе разительно отличались от цен в Москве.

Ехал он недолго. Такси поплутало по улицам города, который сначала был с многоэтажными домами, но потом постепенно перешел в так называемый частный сектор со старыми бревенчатыми срубами, огороженными высокими заборами. Когда частный сектор кончился, таксист свернул на дорогу, ведущую по краю склона. С одной стороны этого склона шла высокая кирпичная стена — было понятно, что эта стена окружает исторические постройки, но Алешка смотрел в другую сторону. Он смотрел на вид, открывающийся перед ними.

Склон был достаточно высок, и с него открывался обзор на местность внизу. И от увиденного у парня перехватило дыхание. Он еще никогда в жизни не видел такой красоты. Зима, вступившая в свои права, окутала все своим белым покрывалом, а мороз превращал снег в белую россыпь бриллиантов, сверкающих на солнце. Высокая трава не была серой или пожухлой: она, как и кусты с голыми ветвями, была закована в тонкий налет белого льда, который покрывал каждую веточку или травинку. Он обрисовывал ее контуры, делая их четкими и такими красивыми, что даже обычный куст у дороги смотрелся как декорация к сказке о Снежной королеве. Парень как зачарованный смотрел на все это и даже не заметил, что они уже приехали. Расплатившись с таксистом и взяв рюкзак, он, обернувшись, сразу столкнулся со взглядом темных как омуты глаз, которые внимательно его изучали.

— Привет, — сказал парень, стоящий напротив него, — это ты хотел быть инструктором? — видя кивок Алешки, он продолжил: — Меня зовут Саша, это все мое… — он немного стеснительно повел плечами, показывая на строение за собой.

— Если что не так, ты обращайся, хорошо? А сейчас… Дэн, — к ним подошел высокий парень в лисьей шапке. — Вот это Дэн, главный инструктор, все вопросы к нему. Он тебе все покажет и расскажет.

Саша повернулся и пошел в сторону конюшни. Алешка стоял, немного опешив от такой встречи.

— Так я принят на работу? — крикнул он уходящему Саше.

— Да, — обернувшись, сказал тот, и очень искренне улыбнулся. У Алешки стало от такой улыбки светло на душе.

— Пойдем, покажу, где переодеваться, — Дэн махнул Алеше рукой. — Кстати, я Денис, но меня все Дэном зовут, — он протянул ему руку.

— Алексей… Леша, — Лешка ответил на рукопожатие.

И с этого момента жизнь вокруг него закружилась в необратимом водовороте, где были люди, кони, снег, зима и чувство свободы от всего — от серой Москвы, проблем, суеты, обид и переживаний. Здесь все это исчезало, растворялось в воздухе, который казался волшебным. Наверное, так и было… Алешка даже и не понимал, почему, попав сюда, он как заново родился и ощутил жизнь всеми фибрами своей души…

Ребята — такие же, как он, инструкторы, — как и говорила Маха, действительно были красивыми мальчиками, тонкими, стройными. Каждый имел какой-то свой внутренний шарм и обаяние. Дэн являлся главным инструктором и, как узнал Алешка, тем человеком, с которым Саша все это дело начинал. Денис был красивым парнем — высоким, с прямыми темными волосами, которые падали ему на глаза, и он их таким естественным движением убирал со лба. В ухе Дэна блестела серьга, но не пошлая, а удивительно гармонирующая с его образом. Дэн ходил весь в черном: черные, из плотной ткани брюки в армейском стиле, ботинки — толстые, на грубой подошве, поверх них — краги с серебряными пряжками, плотно облегающие его стройные икры, обязательно темный свитер и поверх — меховой тулуп или жилетка, а в завершение образа — меховая шапка с лисьим хвостом, болтающимся при каждом движении. У него был образ то ли разбойника с большой дороги, то ли пирата вперемешку с управляющим псарней при Екатерине II. Эта гремучая смесь ему очень шла. И действительно: при его появлении девчонки, составляющие основную массу желающих покататься по полям на лошадях, просто млели и таяли, и смотрели на Дэна влюбленными глазами.

Другие инструкторы, с которыми познакомился Алеша, тоже были красивыми парнями, и все были одеты в своем неповторимом стиле. Стиль был похожий: черные краги на ногах, грубые ботинки под ними, темные штаны, а дальше каждый старался подчеркнуть свою индивидуальность, придумывая себе наряды, которые состояли из меха, кожи, лисьих и песцовых хвостов и еще множества странной для обычного человека одежды. Но все смотрелось настолько гармонично и естественно, как будто здесь было другое изменение, другая действительность.

Алешка действительно это ощущал: приезжая сюда, он оказывался в другой реальности. Здесь всегда был праздник. Все были веселыми, беззаботными; все радовались жизни и друг другу.

Еще здесь было правило: при приветствии три раза прислоняться щекой к щеке с тем, с кем ты здороваешься. Сначала Алеша был шокирован этим, хотя он уже и стал привыкать к этому, ходя по клубам с Гавром. Все равно для него такой плотный контакт с незнакомыми людьми был неожиданным, но постепенно он привык. Он видел, с какой радостью девчонки пользуются такой возможностью, чтобы прикоснуться к инструкторам, в которых они все поголовно влюблены. Да, девчонки влюблялись в инструкторов, видя их, то, как они разительно отличаются от обычных парней в их жизни. Здесь и внешний вид играл роль. Этакий образ разбойника с большой дороги вперемешку с пиратом сводил их с ума, а то, что все парни были молоды и симпатичны, окончательно рушило сознание женского пола при виде их.

Алешке тоже помогли приодеться и найти свой образ. Правда, прокалывать ухо он не захотел, но никто и не стал настаивать, просто ребята сказали, что ему бы пошла серьга. Многие из них носили такие серьги, и Алешка оценил — это действительно смотрелось экзотично и очень сексуально. Прямо пират с корабля или разбойник с большой дороги. Но Алеша не стал прокалывать мочку уха, посчитав это лишним. Постепенно он тоже обзавелся и плотными темными штанами из брезентовой ткани, с карманами по всей длине брючин, и крагами с пряжками. И теперь ходил вот в таких черных штанах, ботинках, поверх которых надевал краги, а сверху на нем был надет короткий жакет с меховой оторочкой. Такие, по его скудным знаниям истории — из фильмов, носили то ли гусары, то ли еще кто из той эпохи. Жакет был с красивыми, витыми толстой нитью застежками, которые, как у гусаров, были спереди на его жакете. На рукавах тоже были такие же золотые веревочные шнуры, а на голове у него была шапка из рыжей лисы. Из-под нее был виден хвостик его светлых волос, которые были уже до лопаток. Шапка была с лисьим хвостом, который болтался на его спине и забавно колыхался в такт его движениям. Алешка сначала даже и не узнал себя в этом новом образе, но потом оценил. Так он еще никогда не выглядел, это было здорово — позволить себе стать другим, просто жить и ни о чем не думать.

Только приезжая сюда, он мог позволить себе такую роскошь — ни о чем не думать. Просто забывать свои проблемы и жить так, как никогда себе этого не мог позволить в обычной жизни — быть просто беззаботным мальчишкой. Вот именно здесь, в этом месте, он впервые ощутил себя мальчишкой, еще так и не повзрослевшим, но закрывшимся от этого мира щитом и пытающимся выжить там, где и взрослые бы не выжили. А здесь все было по-другому. Их небольшой коллектив был на удивление дружным. Постепенно Алеша узнал, что Саша действительно здесь главный, и все это действительно ему принадлежит. Хотя на вид Саше было немного лет — конечно, он был постарше Лешки, но ненамного. Саша организовал конную базу сам, взяв в аренду старый коровник, который постепенно переделывал и обустраивал. Сейчас в коровнике были стойла для лошадей и комнаты для людей. Одна основная комната называлась гостевая, здесь собирались все — и приезжающий прокат, и персонал. Также была комната с амуницией и комната для инструкторов, где как раз они все и оставались ночевать. Удобства были минимальные, но это не смущало никого и даже не замечалось, поскольку после целого дня, проведенного на свежем воздухе в седле, было уже все равно, где лечь спать.

Теперь Алешка водил смены в поля. Он быстро выучил местность и маршрут, по которому нужно было вести смену. В местности он хорошо ориентировался и все быстро запоминал. Да и запомнить было нетяжело, ведь эти поля и леса, с заснеженными просторами и протоптанными тропинками, располагались между деревнями или коттеджными поселками. Так что сориентироваться по местности можно было всегда.

Неповторимая красота этих мест не оставила его равнодушным: ему нравилось созерцать природу с седла. Наверное, только в поездке верхом человек может по-другому взглянуть на этот мир, как будто он становился частью его. Даже мороз, снег и зимний пронизывающий ветер не мешали любоваться красотами русской природы. Алешка никогда не задумывался о таких вещах, как родная земля и чувство любви к ней. Но здесь, может, сама обстановка располагала к таким мыслям, и тогда он понимал, что действительно любит свою Родину, любит эту землю, любит страну, где он родился. И не важно, какие люди живут в этой стране — он любит вот эту землю — с бескрайними полями до горизонта, перелесками, березками и заснеженными елками. Любит этот свежий морозный воздух с редкими снежинками в нем. Это голубое небо над головой и зимнее солнце, которое так быстро садилось за горизонт, окрашивая небо в багряные тона.

Обычно он ехал вперед смены, состоящей из десяти, а иногда и больше всадников, растянувшихся цепочкой и идущих друг за другом. Но когда лошади шли шагом, мог ехать рядом с кем-нибудь из всадников, принимая участие в их разговоре. Девушкам нравилось, когда он подъезжал к ним, узнавал, как они и не устали ли. Девчонки смеялись и вовлекали его в свою беседу, где всегда проскальзывало заигрывание и милые, безобидные намеки на продолжение отношений с ним. Да еще бы, разве может не понравиться такой инструктор — стройный, с длинными светлыми волосами, всегда собранными сзади в хвост, и небесно-голубыми глазами, глядящими из-под рыжей лисьей шапки с хвостом. Алешка нравился всем девчонкам. Смены, которые он водил, были популярны — многие специально приезжали, чтобы попасть к нему в смену. Наверное, конкурентом ему был только Дэн, такой же стройный, но темноволосый, хотя их конкуренция была дружеская и не более. Лешка вообще завидовал Дэну, тому, как тот играл на гитаре. Обычно в гостевой, после конной прогулки на морозе, все пили чай, отогреваясь с холода, а Дэн брал гитару и пел. Это было удивительно — его голос и песни, казалось, такие простые, всем знакомые. Но то, как он их исполнял, трогало сердца слушателей.

* * *

Кроме вот таких смен, которые водил Алешка, на конной базе Саша устраивал разные развлекательные программы. На такую программу попал и Алеша — это была стилизация русской охоты. Здесь тоже нужны были инструкторы, которые так же получали свои проценты за работу. Только такая работа была на весь день и намного интереснее, чем просто вести смену в поля. Такое в своей жизни Алеша видел впервые. Девушки на программу русской охоты надели длинные юбки и полушубки с шапочками, стараясь быть похожими на барышень прошлого века.

Специально для этой программы привезли собак породы "русская борзая" — настоящих, как в исторических фильмах. Алешка и не видел никогда таких собак: они были высокие, с выгнутыми спинами и красивой длинной шерстью рыже-белого цвета. Он гладил их узкие морды и смотрел в миндалевидные глаза, а собаки отвечали взаимностью, ластились к нему и крутились у его ног.

Для гостей запрягли пять повозок, куда сели те, кто не очень уверенно держался в седле, и туда же, в повозки, посадили борзых, объяснив это тем, что собаки должны сохранить силы до момента загона дичи.

На эту программу приехало огромное количество народа, столько здесь Леша еще и не видел.

Наконец, когда все расселись по коням, Саша произнес краткую торжественную речь о начале охоты и сказал, что по исконно русской традиции теперь нужно выпить по рюмке "стремянной". Девушка, одетая так же в длинную юбку и полушубок, подходила к каждому из сидящих на лошади всадников и подносила ему рюмку водки, которую все пили и закусывали долькой лимона с ее подноса.

Алешка тоже выпил "стремянную", чувствуя приятное тепло от горячительного напитка, и, услышав сигнал к началу движения, тронул бока коня.

Конечно, те лошади, на которых он ездил, в его понимании не были и лошадьми. Это был какой-то прототип монгольской лошади вперемешку с русскими деревенскими саврасками. Все лошадки были невысоки, в отличие от спортивных коней, на которых он привык ездить, и вдобавок они обросли зимой таким толстым мехом, что смотрелись очень забавно. Опять же, спортивные лошади, к которым привык Леша, никогда не обрастали такой шерстью, их, наоборот, даже зимой брили, чтобы они оставались такими же гладкошерстными, как и летом. Так что эти лошадки вызывали у него сначала удивление, но потом он привык к ним, да и неважно ведь, как выглядит лошадь — главное, что он опять был с лошадьми.

Теперь о спорте ему пришлось забыть. Он только успевал с утра, до работы в клубе, приезжать к своим лошадям, отрабатывать их и заниматься с редким прокатом, или когда у него была утренняя смена, он вечерами работал своих лошадей, тренировал прокат и ходил с Машей в город катать. А все выходные Алешка проводил за городом, на этой конной базе. В промежутках между таким плотным графиком его жизни он успевал заботиться о бабушке, готовить, стирать, убирать, покупать лекарства и продукты. Денег, заработанных им, хватало в обрез на все, но все-таки он тянул и оплачивал все, что было в его списке ежемесячных расходов.

Отношения с Гавром вернулись к прежниму. Правда, теперь у Алеши практически не было времени ходить с ним по клубам, да и не хотел он этого. Но когда Гавр просил его зайти к нему в кабинет, он приходил, и они дружески разговаривали обо всем. Гавр, как всегда, внимательно слушал о его жизни и о том, что в ней происходило. Леша был благодарен, что Гавр больше не предпринимает никаких попыток в отношении него, и все между ними перешло в дружеское русло. Да и вообще Лешке было приятно знать, что в его жизни есть человек, искренне интересующийся его жизнью. Он не хотел вспоминать тот неприятный разговор, который произошел между ними, когда Гавр предлагал ему быть с ним. Проанализировав это, Алеша пришел к выводу, что Гавр не хотел его этим оскорбить. Просто он привык жить так, платя всем и за все. Тогда за что же ему на Гавра обижаться? Вот он и простил его, решив, что хорошо, когда в твоей жизни есть человек, которому ты небезразличен. Чувствовать себя никому не нужным было очень тяжело.

Хотя, в последнее время он все больше и больше вливался в дружеский коллектив этой конной базы, где были постоянные посиделки и чаепития, где люди были другими, не такими, как в клубе Гавра. Здесь вся молодежь была искренна в своих разговорах и настолько дружелюбна, что Алешка даже пугался. Неужели еще в этом мире сохранились нормальные человеческие чувства: дружба, взаимовыручка, помощь и радость за ближнего. Он и не верил такому: после пребывания в клубе Гавра у него возникло ощущение, что ничего, кроме денег, в этом мире больше никого не интересует, но оказалось, он ошибся. Видно, над ним сжалились там, наверху, и он волею судьбы или случая оказался в обществе людей, оставшихся людьми.

Конная охота продолжалась. Всадники, доехав до поля, выстроились в ровную колону с небольшим промежутком друг от друга и двинулись вперед. На поле снегу было немного — сильные ветры не давали ему задерживаться, и поэтому лошади свободно шли, лишь немного утопая ногами в насте. Это поле, видно, давно никто не обрабатывал, и поэтому на нем выросли невысокие кустики и трава вперемешку с репейником. Репейники, оставшиеся на стеблях травы, цеплялись за хвосты лошадей или юбки амазонок, оставаясь на них, как украшения в виде помпонов, которые потом с трудом удавалась отцепить от одежды, а уж с хвоста лошади и подавно. Неудивительно, что это растение назвали репейник — это сразу осознаешь, пытаясь отодрать его от себя.

Саша выехал вперед на своем коне и махнул рукой. Это означало, что теперь вся группа всадников, выстроенная в так называемую "ровняшку", двинулась шагом на лошадях прочесывать поле в надежде спугнуть зайца из травы или кустов.

Повозки с борзыми стоял у кромки поля, ожидая поднятой добычи.

Саша так и ехал чуть впереди на своем белом коне. Сам он был одет в красный, как у гусар, жакет с эполетами и шапку из чернобурки, тоже с хвостом, который сейчас в такт движениям лошади раскачивался на его спине.

Алешка не переставлял удивляться этому парню: он впервые в жизни встречал такого. Саша был поистине творческий человек. Он не только не побоялся вот так, с нуля организовать конную базу, вложив в нее все свои скромные сбережения, но и придумывал всевозможные программы и мероприятия. Причем, ни разу не ошибаясь в своих задумках: все, чтобы он ни организовывал, привлекало к нему людей. Со своими подчиненными Саша никогда не вел себя как руководитель, но при этом всегда мог мягко поставить человека на место и показать, кто здесь главный. Но самое удивительное, что было в Саше, это обаяние — он буквально был им овеян, и каждый попадал под его магнетизм. Девчонки так вообще сходили по нему с ума, для них он был тем идеалом мужчины, о котором они мечтали. Он был настолько галантен и внимателен, что ни одна не смогла устоять и не очароваться им. Вот только Алеша ни разу не видел, чтобы Саша был с девушкой. То есть он постоянно был окружен ими, но вот собственной девушки у него не было.

Впрочем, Алешке было все равно. Его устраивал такой руководитель, ему нравилось работать у него и ему нравилось все, что здесь происходит. Саша несколько раз общался с Лешей, но в основном по общим вопросам: спрашивал, все ли ему здесь нравится, как ему такая работа и все ли его устраивает. Алешка, конечно, всегда отвечал, что ему все нравится, и Саша, очень искренне улыбаясь, переключал внимание на других. Вот это умение Саши — дарить искренность каждому — и трогало тех, кто его узнавал. Лешке тоже было приятно видеть его улыбку и знать, что Саша искренен с ним.

Неожиданно справа раздался крик "Заяц", и в момент все оживились. Лешка тоже бросил взгляд в ту сторону, откуда послышались голоса, и увидел быстро удаляющуюся по полю тень. Это был заяц. С повозок спустили борзых. А всадники, моментально подняв с места своих коней в галоп, пустились в погоню за убегающим зайцем. Алешка тоже поскакал. Это было удивительно — нестись на коне по заснеженному полю, вдыхать полной грудью воздух и ощущать вкус погони. Не то, чтобы он был охотником, да он охоту-то видел по телевизору да в кино. Да и вообще он всегда был против убийства животных и не понимал охотников, которые ходят их стрелять. Но здесь не было ружей. Здесь было противостояние двух стихий. Заяц, который убегал, и собаки, которые его догоняли. А люди были лишь зрителями, так как на лошадях все равно не догнали бы зайца. Они лишь могли скакать и наблюдать за исходом этой гонки.

В этой охоте не было цели убить. Здесь был лишь азарт, невероятный азарт увидеть исход противостояния. И поэтому всадники неслись на лошадях, ощущая адреналин погони, переполняющий их.

Наконец, наступил финал этой скачки. Заяц достиг леса и скрылся в нем. Преследовать его уже не было смысла. В лесу такие собаки не могут гнать зверя, и тем более верховые на лошадях не смогут быстро передвигаться между деревьями.

Лошади начали останавливаться, видя перед собой лесополосу; всадники пытались сдерживать их порыв и кружились на лошадях, все уменьшая круги и переводя их в шаг. Борзых собак с помощью специального свистка позвали обратно, и они мирно улеглись на сене подъехавшей к ним телеги.

Азарт погони еще будоражил кровь. Народ обсуждал между собой скачку, охоту, и то, что нужно было отсекать зайца от леса, не давая ему туда уйти. Но было уже поздно об этом говорить, заяц убежал и был спасен и счастлив, так же, как и все люди, преследующие его. Ведь в этой охоте главное было не добыча, а сам адреналин погони, который все и получили сполна.

Потом оказалось, что в процессе скачки несколько всадников попадали с лошадей, поэтому инструкторы, в том числе и Алешка, поехали искать оставшихся на поле всадников и ловить убежавших коней. Когда всех наконец вернули в седло, Саша дал команду возвращаться. Уже подкрадывались сумерки, солнце спускалось за горизонт, начинало холодать.

Теперь, уже не боясь спугнуть дичь своими голосами, люди громко болтали, обсуждая сегодняшний день и массу эмоций, полученных на охоте.

Проезжая по одной из тропинок, ведущих к базе, впереди идущие всадники увидели зайца. Дэн спрыгнул с седла и поднял серого за уши. Заяц был уже мертв, на его шкурке остался след от пулевого ранения.

— Его охотники подстрелили, — осмотрев зайца, сделал он вывод, — я выстрелы слышал.

— Да, невдалеке стреляли.

— Жалко серого, — смотря на зайца, сказала одна из амазонок.

— Жалко, но теперь уже ничего не исправишь. Мы в этом не виноваты. Кать, сфотографируй меня с зайцем в руке. Скажу, что на охоте поймал, будет моим военным трофеем, — с этими словами Дэн поднял выше тушку зайца и придал лицу грозное выражение.

Последовали щелчки фотоаппарата.

— Я тоже хочу с зайцем сфотографироваться, — к Дэну подъехала одна из девушек, — на работе фотографию покажу, а то они не верили, что охота будет настоящей.

— Я следующая фотографироваться, — крикнула еще одна девушка, — своему парню покажу, пусть завидует. А то не поехал со мной сегодня, сказав, что все это лажово будет.

И понеслось. Каждый хотел сфотографироваться с настоящим охотничьем трофеем. Тем более все были так красиво одеты, и к охотничьим костюмам девушек, сидящих на лошадях, так шли стоящие рядом с ними Дэн и еще два инструктора, гордо держащие за уши тушку зайца.

Вот так они и фотографировались, кто по одному, кто целым скопом. Потом сделали несколько общих фотографий, куда попал и Алешка, правда, на задний план, но он вообще не привык фотографироваться и смущался этому.

На базу вернулись уже в сумерках. Инструкторы забрали лошадей и стали их по очереди расседлывать, а гости пошли в комнату, где уже стоял самовар с горячим чаем, баранками и конфетами.

В разгар чаепития, когда в комнате были уже и инструкторы, закончившие расседлывать лошадей, к ним зашли несколько мужчин в тулупах и валенках.

— Нам сказали, вы нашего зайца нашли, — не очень дружелюбно произнес один из них. — Дичь верните.

Ребята переглянулись, но промолчали. Саша кивнул, и Дэн, выйдя, вернулся с тушкой зайца, которую отдал в руки владельцам.

— Спасибо, — забирая зайца, буркнул один из мужчин, и потом они молча вышли из комнаты.

Через минуту народ взорвался от смеха. Наверное, это была самая удачная из охот — и заяц от них не пострадал, и фотографии они все сделали с другим зайцем, в убийстве которого не были повинны.

Вот так весело проходила здесь жизнь.

Поздно вечером в воскресенье Алешка возвращался домой на подмосковной электричке, вспоминая этот день, это зимнее солнце, скачку на коне по заснеженному полю и счастье быть среди таких людей.

* * *

На дворе шел май. Гавр в очередной раз слушал восторженный рассказ Лекса о его новой подработке — инструктором на подмосковной конной базе — и понимал, что, несмотря на все его усилия, Лексу удается выживать и даже зарабатывать столько, что он тянет все свои расходы. А его план, что Лекс сломается и придет к нему, как к спасительной соломинке, просто таял на глазах, как грязный снег на московских улицах этой весной. Вот и весна завершалось, и скоро лето, и Гавр устал ждать. Так долго он еще никогда никого не затягивал к себе в постель. Ему было даже смешно, что, получая всегда всех, кого хочет, он так и не смог до сих пор получить совершенно обычного парня.

Когда Лекс ушел, оставив его одного в кабинете, он задумался о происходящем. Ему нужно было ускорить процесс, больше ждать он не хотел. Обдумав это, он вызвал к себе Вениамина.

— Слушаю вас, Гавриил Владимирович.

Вениамин, как всегда, по-военному одернул полы своего пиджака, затем присел на стул.

— Мне нужно, чтобы Лекса избили. Слушай меня очень внимательно — у Лекса больная спина. Нужно, чтобы били по спине, только по спине. По лицу не бить. И никаких серьезных увечий.

— Я вас понял. Когда исполнять?

— Как подготовишься, так и исполняй.

Вениамин встал, понимая, что это все, и, опять по-военному одернув полы пиджака, вышел из кабинета босса.

Гавр удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Его план был прост: если у Лекса опять воспалится его межпозвоночная грыжа, то это минимум месяц лечения, да и потом верхом он еще долго ездить не сможет, тем более работать инструктором, где нужно водить смены по несколько часов в день. Лишившись работы инструктора, он лишится и дохода, и тогда Гавр опять окажется рядом — с заботой о нем и с предложением помощи.

Теперь-то он надеялся добиться своего. Да, он хотел этого Лекса. Ему даже самому было странно, почему он так ждет этого. Желание мести Назару? Возможно… Но, наверное, еще и его желание. Хотя, это лишнее, Гавр это знал, но решил, что, получив желанное, насытится им, и у него пройдет эта лишняя лирика. Лекс — это просто месть Назару и не более. И он будет мстить.

* * *

В преддверии майских праздников на конной базе должна была состояться очередная программа, посвященная этому событию. Под это мероприятие даже был на два дня снят близлежащий дом отдыха, чтобы приехавшие гости не уезжали в субботу вечером обратно в Москву, а остались в доме отдыха и в воскресенье с утра опять поехали на конные маршруты. Народу должно было быть много. Места в дом отдыха Саша продавал заранее, как и запись в конные маршруты, чтобы всем желающим хватило места и никто не был в обиде. Поскольку весь народ оставался на ночь в этой гостинице, то как раз на вечер и был организован сам праздник. В гостинице был небольшой актовый зал со сценой, и народ сразу предложил организовать творческий капустник. Все заранее придумывали номера вечерней программы. Даже Алешку привлекли к этому. Ему дали небольшие роли в сценках, которые теперь, в Москве, они репетировали по вечерам, собираясь на квартире у одного из участников этого действа. Алешка никогда не считал себя актером и не мечтал выступать на сцене, но то, что он стал частью этого коллектива, он ценил, и поэтому готов был на что угодно. Даже играть на сцене в смешном костюме, который ему придумали.

Конечно, на два дня программы были и маршруты, и инструкторы должны были ответственно подойти к этому процессу, так как было очень много желающих покататься, и нагрузка была серьезная. Саша равномерно распределил на них лошадей, которые пойдут в каждую смену, и еще раз проинструктировал об их ответственности, чтобы они не забывали, что должны обеспечивать желающим покататься комфортный отдых и в то же время быть приветливыми и веселыми.

Алеша ответственно воспринял эту информацию и с нетерпением ждал приближения выходных. На конную базу он должен был поехать в пятницу вечером, после дневной работы в клубе. Саша специально просил всех инструкторов приехать с пятницы, так как в субботу уже рано утром все лошади должны были быть почищены и поседланы в ожидании прибывающих гостей.

Отработав в клубе, Алешка заехал домой — приготовить еду для бабушки на выходные, — заплатил сиделке и побежал в сторону станции Рабочий Поселок.

Он шел и улыбался, представляя, как здорово будет там, куда он едет. Как он будет выступать на сцене впервые в своей жизни, и, наверное, это здорово — сделать то, что ты никогда не делал. Еще он вспоминал эти бескрайние поля и ощущение наступившей весны в майском воздухе…

— Эй, парень, закурить не найдется? — полет мысли Алешки прервал грубый голос.

— Я не курю, — Леша попытался обойти трех стоящих перед ним парней.

— Хамишь, братишка. Нехорошо так себя вести.

— Я правда не курю.

Алешка в растерянности стоял и смотрел на парней, явно не желающих пропускать его.

Сзади послышались шаги. Алешка обернулся и увидел еще двух парней, приближающихся к ним. И вдруг резкая боль в боку отбросила его в сторону. Но ему не дали упасть, а, подхватив под руки, потащили в сторону, туда, где был пустырь. Свет фонарей не достигал этого закутка за гаражами.

Алешка хотел закричать, но удар в солнечное сплетение вышиб из легких весь воздух. Он только и смог, что открывать рот, как рыба, не издавая звуков, а лишь всхлипы.

Дотащив его до темного пространства за гаражом, Алешку отпустили, и он, потеряв поддержку, рухнул на грязный асфальт, мокрый после дождя. Первый удар тяжелого ботинка он ощутил спиной и изогнулся, чувствуя, как отдается этот удар в его позвоночнике, а затем удары посыпались один за одним. Били по спине, изредка в живот, когда он выгибался и открывал его, а потом Алешка опять сворачивался калачиком и только чувствовал, как удары болью разносятся по всему телу.

Когда все стихло, он еще долго лежал и не двигался. Грубые руки подняли его голову, и ему в лицо посветили фонариком.

— Живой?

— Кажись, да.

— Хорошо, а то бабки не получим, если он ласты склеит.

Леша не слышал, о чем говорили эти парни, уходя от него. Когда их шаги стихли, он попытался подняться. Мгновенная боль в позвоночнике пронзила его тело. Он застонал и опять повалился в холодную грязную лужу.

Через некоторое время Алеша попытался еще раз подняться. Сначала он встал на коленки и только потом, очень медленно, стал подниматься на ноги. То, что его грыжа воспалилась, он уже ощутил. И теперь левая нога практически не слушалась его, а спина болела так, что из глаз просто искры сыпались.

Но он, превозмогая боль, поковылял в сторону выхода с пустыря, попутно наткнувшись на свой рюкзак. Понятно, что ни о какой поездке за город теперь не шло и речи — ему бы до дома дойти. И он шел, зная, что должен идти. Там бабушка, он не может позволить себе быть слабым. Он сильный.

Хорошо, дома была бабушкина сиделка — она помогла Алешке раздеться. Все вещи на нем были грязными и мокрыми. Она же довела его до ванной, где Алеша стер с себя грязь, и потом, найдя Лешкины лекарства, сделала ему укол и дала таблеток.

Он попросил ее помочь ему позвонить с городского телефона. Алешке удалось дозвониться до одного из инструкторов и сказать, что он заболел и не приедет.

Лекарства, принятые им, наконец подействовали, и Лешка провалился в сон.

ГЛАВА 13

Месяц май вступал в свои права — побегами молодой листвы и теплым солнцем. Правда, на сами майские праздники, как это обычно бывает, сильно похолодало, даже в Подмосковье шел снег. Но он быстро растаял под напором майского солнца, которое согревало землю и людей.

Гавр, получив отчет от Вениамина об исполнении задания, специально выждал все майские праздники и только потом решил, что пора проведать больного. Он накупил два пакета продуктов в супермаркете и дал команду своему водителю везти его в Кунцево. Он никогда не был в этом районе и, смотря из окон машины, думал, что и не хотел бы быть здесь. Самый обычный рабоче-крестьянский район. Его аж передергивало от всего, что он видел. Но Гавр решил пересилить себя и внутреннее отвращение ко всему. Он должен пойти навестить больного, ведь игра стоит свеч. Это его игра и он сам ее режиссировал. И вот, по его сценарию, он должен навестить Лекса, который к этому моменту уже в полной мере ощутил все грани своего отчаянья — и тут появляется Гавр в образе спасителя. Лексу лишь стоит сказать "да" — и все его проблемы решатся, как по мановению волшебной палочки.

Поднявшись на нужный этаж, Гавр позвонил. Дверь ему открыла старушка и на вопрос об Алексее пропустила в квартиру, ворча о тяготах жизни и ценах в магазине.

Постучав в указанную дверь, Гавр зашел внутрь очень маленькой комнатки, где стояли две кровати, стол, шкаф, кресло и пара стульев. На одной кровати лежала бабушка, Гавр понял, что это и есть бабушка Лекса. На второй кровати лежал сам Лекс, а в кресле сидела женщина и вязала носок.

— Здравствуйте, — поздоровался Гавр, — я пришел навестить своего больного сотрудника, а то он пропал и на работу не выходит. Лек… Алексей, что с тобой?

— Здравствуйте, Гавриил Владимирович, — Алеша испуганно смотрел на Гавра и даже попытался приподняться, но сразу лег обратно, чувствуя боль в спине. — Алевтина Ивановна, это мой руководитель, я у него работаю, — Леша посмотрел на сиделку.

— Здравствуйте, — безразлично ответила женщина.

— Алевтина Ивановна, я вот больному продуктов купил. Вы не поможете их в холодильник убрать?

Сиделка взяла пакеты из рук Гавра и вышла из комнаты. Гавр дождался, когда за ней закроется дверь. Он пододвинул стул и сел напротив Леши; немного помедлив, взял его руку в свою, погладив и несильно сжав ее.

— Что случилось? Я недавно услышал от кадровика, что ты предупредил, что заболел и это надолго. Когда я это узнал, то сразу решил проведать тебя. Так что с тобой?

— Спина… опять грыжа воспалилась, — Алеша чувствовал, что Гавр продолжает держать его руку, и от этого прикосновения ему очень хотелось избавиться, но он не стал.

— Застудил спину, когда на лошадях в Подмосковье ездил? Я так и подумал, тебя явно не подходит такая работа — весь день на лошади трястись.

— Нет. Это не из-за этого.

— А из-за чего?

— Меня избили. Попросили закурить, а потом просто били… — Алеша видел сочувствие в глазах Гавра. — Я шел к станции, там вечером безлюдно…

— Ты написал заявление в милицию? Ты их запомнил, сколько их было?

— Я не буду никуда заявлять… и их я не запомнил. Их, кажется, пятеро было, но я плохо помню. Сейчас это уже не важно.

— Я не знал, что произошло… Мне очень жаль, что такое с тобой случилось. Ты врача вызывал?

— Нет… зачем? Я и так знаю, какие лекарства для спины нужны, они у меня еще остались.

Гавр медленно поднял его руку и теперь уже держал ее на весу, рассматривая неширокую кисть и длинные, тонкие пальцы. Потом он перевел взгляд на лицо парня, и, протянув руку, провел по его скуле. Алеша отшатнулся. Гавр не стал повторять попытки, он, лишь придав голосу печаль, произнес:

— Позволь мне позаботиться о тебе. Я хочу забрать тебя отсюда, привезти в свой дом, вызвать врача. И для бабушки твоей все сделать, снять другую квартиру, а не этот клоповник, обеспечить ее должным уходом. Позволь мне заботиться о тебе.

Алеша смотрел в глаза Гавра. Он видел искренность и еще то, что его пугало в его взгляде. Он видел желание обладать им. Вот это желание и убивало все в Леше. Он не мог понять, как мужчина может хотеть парня.

В затянувшейся паузе Гавр произнес:

— Стань моим… Лекс.

Вот это чуждое Алешке имя окончательно отрезвило его от магии темно-оливкового взгляда этого мужчины, и он, отводя глаза, произнес:

— Спасибо, Гавр, что приехал меня навестить. Я не обижусь, если ты меня уволишь с работы, я ведь теперь только через месяц смогу туда выйти. Спасибо за продукты… Я как-нибудь сам справлюсь…

Гавр понимал, что, несмотря ни на что, Лекс не сломился, но с другой стороны, прошло еще мало времени и, видно, у парня были в запасе еще деньги. Хорошо, тогда он подождет и посмотрит, что будет делать Лекс, когда деньги кончатся, а зарабатывать он их в ближайшее время явно не сможет. Вениамин хорошо выполнил свою работу, и это бесспорно.

— Хорошо. Я не настаиваю. Я просто хочу, чтобы ты знал: я буду ждать, и не важно, сколько… Ты всегда можешь прийти ко мне, я буду ждать тебя, Лекс.

Гавр несильно пожал руку парня и встал со стула. Выходя из комнаты, он столкнулся с сиделкой, которая предложила напоить его чаем. Гавр вежливо отказался и, попрощавшись, пошел к выходу из квартиры.

Алешка лежал на кровати и смотрел в потолок. Вся нынешняя ситуация казалась абсурдной и была тяжела для понимания. Его, нормального парня, добивался мужчина, как обычно добиваются девушек. Леша не мог этого понять. Он не хотел это понимать, он вообще больше никогда не хотел такого слышать.

Леша потер руку об простынь, как будто стирая с нее неприятное прикосновение. Да, руку он мог оттереть, но вот как оттереть то мерзкое ощущение внутри, которое у него осталось от этого разговора? Хотя, разве он может обижаться на Гавра? Гавр приехал его навестить, специально ехал в такой далекий район, привез ему продуктов и просто высказал то, что для него нормально. Так что Леша не стал обижаться на Гавра, да и вообще, кроме осадка от этого неприятного разговора, у него имелись более серьезные проблемы.

Алешка вздохнул и закрыл глаза. Что делать ему самому в такой ситуации, в которую он попал, Лешка пока не знал. То, что в ближайший месяц он не сможет выйти на работу, осознавал. Он вообще толком-то ходить не сможет, только прямо, не сгибаясь, да еще подволакивая ногу. Ему даже в автобус залезть будет тяжело… Лешка с ужасом это понимал. Потом он попытался вспомнить, сколько у него денег в заначке на черный день. Вот только в последние два года этот черный день у него был постоянно. Денег в запасе было совсем немного — хорошо, что часть расходов за май у него уже проплачены. На июнь ему денег хватит, но июль… Значит, в июне он начнет опять искать подработку, любую.

Однако, он не был готов сломаться и признать свое поражение. Нет, он будет бороться, он сильный, он справится, он сильный…

* * *

Прошел месяц после случившегося. Алеша стал понемногу ходить и пытался зарабатывать деньги. Пока самым доступным способом заработка для него стал прокат. С утра он ехал на ипподром и был там до поздней ночи. В течение дня у него было несколько учеников, которые ходили к нему заниматься, хотя и не часто. Иногда приходили случайные клиенты, желающие покататься на лошади. Леша катал их как на своем Зацепе, так и на лошадях Петровича, отдавая ему процент с этого. Вечерами же он шел с Машей в город и простаивал там с лошадью у очередного ресторана или клуба, в надежде на пьяную публику.

В выходные Маша подсказала ему подработку в виде хождения с лошадью в небольшой парк, расположенный не очень далеко от ипподрома — там обычно в выходные дни были желающие покатать детей на лошадке.

Все это давалось Алешке тяжело, как морально, так и физически. Морально он переступил через себя и зарабатывал с проката на лошадях. Иногда ему было стыдно смотреть в глаза коней, на которых он катал. Он видел их уставшие взгляды, когда они по несколько часов простаивали в парке, ожидая желающих покататься. И как лошадь потом смиренно позволяла человеку садиться на себя, и шагала по кругу. Вот таких кругов Лешка с конем наматывал за день неимоверное количество.

Зацеп тоже выручал его в зарабатывании денег, и Алеша был бесконечно благодарен ему за это. За годы, проведенные вместе, этот конь стал его семьей, его другом. Зацеп, огненно-рыжий, как солнце, и стал таким солнцем во мраке Лешкиной жизни. С годами конь стал себя по-другому вести, как будто осознав, как тяжело приходится его хозяину. Недаром говорят о буденновской породе, что это лошадь одного хозяина, и верность свою доказывает как в бою, так и в жизни. Зацеп терпел все и всех. Он не скидывал с себя людей, дергающих его за повод, он терпел на себе любого всадника, и Алешка видел это. Он видел, что коню можно доверить как ребенка, так и взрослого, который еле держится в седле. Леша не узнавал коня, вспоминая, каким он был, когда они только познакомились. И сколько раз он летал с него, и как тяжело шла их стыковка и притирка.

Алешка видел это и был благодарен Зяме. Он знал, что обязан сейчас своему коню жизнью, и это была уже не метафора. Но было еще одно, то самое главное, что понимал Леша: Зацеп, лошадь для большого спорта, лошадь для олимпиады и международных турниров, с невероятным потенциалом и даром от природы техники прыжка, реально превратилась в покатскую клячу. Алешка так и не смог за все эти годы ни сам выбиться в серьезный спорт, ни своих лошадей вывести на высокий уровень. Весь его спорт проходил рваными урывками между перипетиями в его жизни. То вроде все налаживалось, и он возвращался в спорт, то приходилось уходить из него, как вот сейчас, в надежде, что он опять сможет вернуться. Да вот только лошади — они старели. Зяме было уже шестнадцать лет, а это серьезный возраст для спортивного коня. Алеша понимал, что лучшие годы этого коня, когда ему было двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет, он не смог продуктивно использовать, и вот время потеряно. Из расцвета своих сил и возможностей лошадь постепенно шла к закату. То есть все труды Алешки, все его тренировки и все, что он вложил в этого коня, тоже пропадало впустую. Он не раскрыл ни его, ни себя. Это было больно и тяжело — осознавать и понимать, что он не в силах что-либо сделать и исправить это.

Хорошо, что Вальхензее только двенадцать лет — тоже много, но еще есть время. Совсем немного, и Алешка так надеялся, что хоть этого коня он сможет раскрыть и показать его талант, его дар.

Алешка надеялся, хотя понимал, что все это глупо.

Сейчас у него не было спорта, не было ничего, даже надежды…

Он ходил рядом с конем, шагая по кругу и катая на коне очередного ребенка, который радостно смеялся и махал маме рукой. От хождения у Леши болела спина, и к концу дня каждый шаг давался с трудом, но он терпел и знал, что не сдастся; он будет бороться.

* * *

Когда все это случилось с Лешей, он предупредил инструктора с конной базы, что не сможет приехать не только на майскую программу, но и вообще работать. Алеше было больно произносить эти слова. Ему так понравилась эта работа, так нравилось бывать там, за МКАДом, уезжать из Москвы на электричке и попадать в другой мир. Он был там так счастлив. Но он был реалистом и знал, что с такой спиной он уже не сможет в ближайшие полгода, а может, и дольше, даже на полчаса сесть верхом, не то, что по три часа водить смены в поля. Это он признал честно и об этом сказал ребятам, работающим там.

Через месяц он позвонил одному из них и попросил привезти его вещи с конной базы в Москву.

Сегодня он пошел к метро, где договорился с инструктором пересечься и забрать свои вещи. Подходя к метро, он сразу увидел высокую фигуру Дэна, который даже в Москве все равно выглядел эпатажно. Также в его ухе была серьга, а сам он был одет в стиле ковбоя "Дикого Запада". Рядом с Дэном стоял Саша. Алешка даже растерялся. Он не ожидал, что его вещи привезут эти люди. Он стал приближаться, пряча глаза и понимая, насколько он их подвел тем, что так резко пропал.

— Привет, — первым заговорил Саша и протянул ему руку, — со спиной что-то серьезное?

Алешка поднял глаза и встретился взглядом с Сашей, и его сомнения о том, что эти люди его ненавидят за то, что он их подвел, моментально рассеялись — настолько дружеский взгляд был у Саши.

— Откуда ты узнал? — Лешка протянул руку для рукопожатия. — О том, что у меня спина больная.

Дэн засмеялся:

— Так ходят или когда спина больная или когда в жопу оттрахают, — Алешка покраснел от такого резюме, — но вторым ты не занимаешься, поэтому вывод прост. Так что у тебя со спиной?

— Так вышло… у меня межпозвоночная грыжа воспалилась. Я месяц ходить не мог, поэтому не смог приехать на майские. Я вас сильно подвел. Простите меня.

Саша придвинулся к нему чуть ближе и улыбнулся. Алешка смотрел на него улыбку, такую искреннюю, а потом Саша произнес:

— Не переживай. Ты не подвел нас. Все нормально, и когда поправишься, возвращайся — я всегда буду рад взять тебя обратно на работу. Вот, кстати, деньги, которые ты заработал и не успел забрать.

Алешка хотел сказать "нет", но Саша взял его руку и вложил ему в ладонь деньги, потом сжал ее и, не выпуская, произнес:

— Если тебе нужна помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне. Хорошо?

Алешка смотрел в глаза Саши, они были такими удивительными, как и сам этот человек. В его глазах была доброта, сочувствие, и еще что-то, чего Лешка не понимал.

Саша, немного помедлив, отпустил его руку и отступил на шаг назад.

— Держи. — Дэн протянул ему пакет с его вещами и крепко пожал руку.

Затем они, махнув на прощание рукой, пошли к входу в метро и вскоре затерялись в толпе.

Алеша стоял немного ошарашенный от этой встречи. Он уже и не ожидал когда-либо увидеть в своей жизни Сашу и Дэна, а вот как бывает. Эти ребята не обиделись на него, и Саша даже заплатил остатки его заработанных денег, хотя Алешка на них и не рассчитывал. И главное, что они не держат на него зла. И еще почему-то разговор с Сашей всегда позитивно влиял на него. Наверное, этот человек настолько распространял вокруг себя жизнерадостную энергетику, что все, кто оказывался рядом с ним, оживали и заряжались этой энергией.

Леша вспомнил взгляд Саши, его слова и то, как он мягко держал его руку в своей. Потом он вспомнил слова Машки, что вроде Саша новомодных взглядов и многие в его окружении такие же. Но Алешу это не покоробило, ему было без разницы сейчас, кто каких взглядов. Он видел перед собой удивительных людей, создавших свой мир в маленькой конюшне в Подмосковье и дарящих радость всем, кто был рядом с ними. Так важно ли, каких взглядов Саша, да и откуда вообще Маше все это знать. И ему это все равно. Он просто знал, что ему было так классно там, с ними, но это время прошло, оставив лишь светлые воспоминания в его душе.

* * *

Была уже середина лета. В этом году оно выдалось жарким и сухим. Июль месяц подходил к концу, а это значит, что еще август, и вот и лето пролетело. Хотя, в этом году Алеша и не видел этого лета. Ему было тяжело воспринимать краски жизни в том мраке проблем, которые на него обрушились. Опять он бился об лед и, как всегда, впустую. Он это понимал и пытался искать выход, да вот только все его метания были бесполезны. В начале июля Гавр сам позвонил ему и, спросив про здоровье, сказал, что он может выйти на работу в клуб. Алеша обрадовался. Эта новость вселила в него оптимизм, но потом он понял, что рано радовался. Гавр поставил его работать в самые невыгодные по чаевым часы работы клуба, сославшись на его здоровье и то, что он еще хромает и подволакивает ногу. Конечно, Гавр был в этом прав: нехорошо с такой походкой позорить его заведение в самые оживленные часы работы. Алеша это понимал и работал в то время, в которое его поставили, радуясь хоть этому.

С Гавром опять возобновились их дружеские разговоры, правда, больше он не брал его с собой в клубы. Алешка был этому рад. Гавр только приглашал его к себе в кабинет и расспрашивал о жизни. Теперь все их беседы Гавр завершал повтором уже сказанного ему в его квартире. Гавр каждый раз говорил о том, что готов для него все сделать, если только Алеша перестанет отвергать его. Алеша каждый раз просил оставить их отношения только дружескими и отказывался от его заманчивых перспектив. Но, видно, Гавр не терял надежды, и упорства ему было не занимать. От Леши он не отставал.

Но это было не самое плохое в его жизни: он уже привык к настойчивости Гавра и просто не замечал этого. Самым плохим в его жизни было то, что деньги заканчивались, не успев оказаться у него в руках. Он только и успевал платить за все, закрывая уже накопившиеся долги и приобретая новые. В очередной раз понимая, что ни прокат у Петровича, ни работа у Гавра все равно его не спасают, Леша стал пробовать искать еще подработку.

Купив газет с предложением работы, он стал методично обзванивать объявления, где требовались сотрудники с гибким графиком работы и без высшего образования.

Сначала он очень удивлялся огромному количеству иностранных названий новых работ, которые предлагались таким сотрудникам. Он вообще не понимал, кто такой менеджер, мерчендайзер, супервайзер и маркетолог, и что он должен делать, но почему-то именно на эти должности были самые нереально большие зарплаты. Подумав немного о такой странности, Алеша решил позвонить по одному из таких объявлений. На удивление, его сразу пригласили на собеседование. Это ему показалось странным, но Леша решил съездить. Офис этой компании с названием на английском, которое Алешка так и не смог прочесть, располагался в центре Москвы. Внутри его остановила охрана, но, проверив документы, показала на лифт, сказав, что ему на третий этаж. Там, в коридоре, он увидел несколько человек, которые, как потом оказалось, тоже ждали собеседования.

Промаявшись больше часа в ожидании, он наконец зашел в кабинет, где проходило собеседование. За столом сидела молодая девчушка, чуть старше его и смотрела на него долгим оценивающим взглядом. Затем она предложила ему присесть и начала говорить. В потоке ее слов Алексей окончательно потерялся, столько там было непонятных названий, и постепенно он стал осознавать, что так и не понял, в чем состоит его работа, на которую он вроде бы уже принят. Он еще раз переспросил, что ему нужно делать. Девушка свысока посмотрела на него, как на недалекого, и еще раз начала объяснять. Постепенно Лешка осознал смысл сказанного ей. Оказывается, нужно было предлагать какой-то товар, причем самому искать на него покупателя. Где предлагать этот товар и где искать этого покупателя, Леша не понял. Но если у него его купят, тогда он начнет получать с его продажи проценты, которые поражали своими суммами.

С этого собеседования Алешка брел в сторону метро, размышляя о жизни. Он, как только понял суть его работы, поблагодарил девушку за такое предложение и отказался от него. Хотя она и уверяла, что эта работа самая реальная и такой заработок тоже реален, Леша знал, что так в жизни не бывает. Все это самообман, и вообще он не создан для торговли, это явно не его. Вряд ли он сможет ходить и предлагать что-то купить у него.

Придя домой, он стал еще раз перечитывать объявления о работе, теперь сразу выкидывая из вариантов заработка работы с иностранными названиями и большими зарплатами.

Вот так до середины августа он успел поработать курьером, мойщиком посуды в дешевой забегаловке и сторожем на складе.

Работа курьера у него не пошла из-за того, что после недели метания по Москве с поручениями, он посчитал заработанные им деньги на этой работе и понял, что большую часть потратил на проезд и лекарства от боли в спине, которая от постоянных поездок в общественном транспорте просто отваливалась. И вообще — к концу недели он был выжат как лимон, и ему еще пришлось день отлеживаться, чтобы пойти на смену в клуб, а потом еще успеть позаниматься с прокатом.

Мойщиком посуды он тоже долго не продержался, и все из-за спины. Он думал, что, стоя на одном месте, сможет работать, но там все равно приходилось двигаться: то взять грязную посуду, то расставить чистую. Да и мыть посуду над раковиной оказалось невыносимо: поясница у него просто отваливалась. Пришлось и с этой работой завязать.

Последняя попытка подработки была сторожем на складе. Сторож требовался на всю ночь, и Алешка пошел на это, понимая, что днем тогда сможет больше подрабатывать прокатом. После недели с лишним недосыпания он все-таки не выдержал и уснул. Как раз в это утро начальство приехало проверить его работу и нашло его спящим. Естественно, его сразу выгнали с этой работы. Хорошо, хоть дали расчет за отработанные им ночи, правда, удержав половину от положенной суммы, но Алешка и этим деньгам был рад.

Вернувшись домой выспавшийся, но с пониманием, что так ничего и не смог изменить в своей жизни, Алеша опять перечитал все газеты с объявлениями о работе. Как бы не было ему тяжело осознавать, но он видел, что вариантов нет. Конечно, можно найти другой склад и там опять устроиться ночным сторожем, но это копейки по сравнению с теми расходами, которые у него были ежемесячно. Что из этих расходов сократить, он не знал… неужели придется продать коней? Зацеп — он его; конечно, можно попробовать его продать, но коню шестнадцать лет. Его если и купят, то в прокат, а это значит, что он увидит этого коня у метро с пятнадцатилетними девчонками, которые сейчас занимались таким прокатом. Жить конь будет в сарае или гараже, а катать на нем будут столько, сколько у него хватит силенок. Никто беречь его не будет, а когда конь не сможет зарабатывать деньги, его просто сдадут на мясо. Вот на такую жизнь он обречет своего коня. Алешка понимал, что он никогда не поступит так с Зямой.

Тогда продать Вальхензея… и здесь Алеша вспомнил: давно, очень давно как будто в другой жизни, где было все просто и так хорошо, был Назар. И тогда Назар говорил ему, что если что-то происходит в жизни Алешки, он должен это рассказать ему.

"Тогда я смогу защитить тебя". — Алешка помнил эти слова Назара и его руки, так крепко обнявшие его, когда он хотел выйти из машины; и то, как время в тот момент остановилось, а внутри у Алешки все оборвалось от переполнявшего его чувства… Вот только он не понимал, какого…

Но сейчас это уже и неважно. Важно то, что Назар должен ему помочь, ведь он сам ему сказал, что сможет защитить. Он ведь так долго пытался сам выкарабкаться из всего, что на него свалилось; он боролся, он искал выход, он пытался, но не смог. Но он сильный, он не сдается, просто Назар — он старше, мудрее; он должен подсказать ему, что делать, ведь он обещал.

Приняв такое решение, Алеша почувствовал прилив сил, и даже мир вокруг него окрасился в радужные тона. У него появилась надежда. Как важно жить с надеждой в душе. Теперь он верил, что Назар поможет ему. Ему нужна была помощь от Назара — не деньги, а именно совет, дружеский совет, как ему жить дальше.

* * *

Поезд с Казанского вокзала до станции Потьма в Мордовии шел около семи часов. Алешка купил билет в плацкартный вагон. Ему досталось верхняя полка в проходе. Он залез на нее и лег, так как хотел побыть наедине со своими мыслями и радостью от предстоящей встречи.

Когда он принял решение ехать в тюрьму, где сидел Назар, он сразу поехал к Петровичу, надеясь, что тот должен знать точный адрес места заключения Назара, и Петрович его действительно знал. Сначала он не хотел говорить Алешке этот адрес, но потом, услышав, что решение о продаже Вальхензея должен принимать его хозяин, согласился с этим и продиктовал адрес. И вот Алешка, недолго думая, купил билет и поехал к нему…

Назар, как же долго он его не видел. Казалось, целая жизнь прошла, и столько всего произошло — к сожалению, много плохого. Правда, сейчас все это было неважно. Важна их встреча, важно, что он увидит его, важно, что Назар скажет, что посоветует… Но главное — он увидит Назара. От этого у Алешки внутри все сжалось, а сердце забилось сильнее, так, что стало тяжело дышать.

Плацкартный вагон, в котором ехал Лешка, был набит битком. Всю дорогу по проходу постоянно ходили, было шумно и душно. После семи часов мучения на жесткой боковой полке Алешка еле слез с нее. Спина опять разболелась, и каждый шаг давался тяжело. На перрон он еле спрыгнул и сразу окунулся в жаркое марево распаленного летнего воздуха. Еще лежа на полке в вагоне, Алешка снял с хвоста резинку, чтобы она не мешала голове лежать на подушке, а сейчас не стал одевать, чувствуя, как жарко. А волосам так легче, чем быть стянутыми в хвост. За это время волосы у него сильно отрасли, они были практически до лопаток, хотя он их и чуть постригал, выравнивая концы. Сейчас его прямые локоны переливались золотым блеском на солнце. Для такой поездки он решил одеться получше. Нашел новые джинсы — они были светлые, как раз для лета, с модными прорезями спереди по штанине и обтрепанными краями. Джинсы были заужены и скроены по модному фасону, с заниженной талией. Он надел новую футболку, обтягивающую его худенькую фигуру. Футболка была серая, с неярким надписями на английском. С собой он захватил летний пиджак, но сейчас нес его в руках. На ногах у него были кроссовки, светлые с серебряными вставками, они нравились ему тем, что были удобны.

Вот в таком виде он дошел до забора колонии и на проходной стал объяснять, к кому он приехал. Он вообще не знал, как и кому здесь нужно обращаться, чтобы разрешили свидание, но решил, что все выяснит на месте. И вот сейчас он в пятый раз начинал свой сбивчивый рассказ об том, ради чего он сюда приехал. Наконец, солдат на КПП сказал ему подождать и, закрывшись в комнате, стал звонить. Это Алеша видел через стекло. Минут через десять к КПП подошел другой солдат и жестом показал Алеше следовать за ним.

Его завели в здание, и там строгий военный очень долго на него смотрел и очень долго выяснял, кем он является заключенному Уварову Назару Петровичу. Алешка уже стал нервничать: он не понимал, почему все здесь на него так странно смотрят и почему задают столько вопросов.

Затем его заставили писать заявление и еще заполнить кучу всяких бумаг. Он молча выполнил все требования. Забрав у него все бумаги, ему указали на стул в коридоре и сказали ждать. Там он прождал часов пять, если не больше. Это были мучительные часы ожидания, когда радость от встречи с Назаром сменялась неуверенностью — правильно ли он поступил, приехав сюда? Ведь Назару тоже нелегко, и ему явно не до Лешиных проблем. Но потом он опять вспоминал слова Назара. Не мог он не выполнить то, что пообещал Назару — он же обещал обо всем рассказывать ему. Значит, он поступил правильно, что приехал сюда. И опять радость от встречи с Назаром давала силы ждать и надежду на то, что все будет хорошо.

* * *

В кабинете начальника тюрьмы собрались трое человек. Они внимательно читали написанные Алексеем Крыловым листы заявления и заполненные им бланки.

— Так как, ты говоришь, он выглядит, это Крылов? — грузного вида мужчина в центре стола поднял взгляд от листа, который он читал.

— Да как петушок он выглядит. Я когда его увидел, аж прифигел. Сюда такие не заезжают. А когда услышал, что он к Волку на свиданку просится, так чуть со стула не упал. Я как раз в КПП журнал записей просматривал, вот как важно иногда делами заниматься, такая удача может подвернуться, — второй военный, сидящий от начальника по правую руку, эмоционально закончил свой монолог и хлопнул по поверхности стола.

— Не горячись, Сидоренко, — начальник выпрямился в кресле и посмотрел на другого военного, высокого худощавого мужчину, которому явно было уже за пятьдесят. — А ты что скажешь, Вячеслав Сергеевич?

— Что скажу… На ловца и зверь бежит. Сколько мы думали с тобой, как этого Волка подставить, чтобы его свои же порешили. Да только хитер Волк и умен, и власть он свою здесь крепко утвердил. Так утвердил, что нашу власть пошатнул, а мы и сделать ничего не можем — тронем его, так за него вся зона поднимется. Правильно ты тогда сказал — компромат на него нужен. Безгрешных людей не бывает, и вот небеса вняли нашим молитва, — Вячеслав Сергеевич закатил глаза к потолку, — удача пришла к нам сама. Так неужели мы сейчас не воспользуемся ею?

— Воспользуемся…

Мужчина в центре стола нервно крутил в руке карандаш, затем переломил его пополам.

— Кум, ты что так разнервничался… из-за того, что этого Крылова по закону до свидания допустить нельзя, так как он никто этому Уварову? Так мы же здесь все свои, ну немного нарушим закон… тем более, если человек так просит о свидании. Знаешь, как он меня умолял увидеть этого Уварова?

— Из-за этого я не переживаю: это свидание замнем, как и не было его. Я о другом думаю… я этот козырь разыграть хочу, да так, чтобы это был джокер. Я промашки не хочу, и такой шанс упустить…

— Думаешь, Волк может отказаться от свидания? Так мы ему и не скажем. Я просто приведу его и все, — на лице Сидоренко появилась подлая улыбка, которую он быстро убрал, опять став серьезным и сосредоточенным.

— Это ты верно говоришь. Увара просто приведи, не говоря, куда и для чего. Я вот о другом думаю… так как, говоришь, он выглядит, Крылов этот?

— Кум, да что ты в самом деле… — Сидоренко опять хлопнул по столу, — да давай я его не по проходу в комнату для свиданий поведу, а через внутренний дворик. Ты его сам из окна и увидишь.

— А вот это ты дело говоришь, — начальник тюрьмы, которого здесь называли "кум" внимательно смотрел на Сидоренко, — ты его не только по внутреннему дворику проведи, но и задержись с ним там, спроси у него чего… постойте там немного, пусть народ на него полюбуется. Там ведь как раз из четвертого блока мужики работают, забор красят. Так вот пусть и посмотрят на этого. А ты, Вячеслав Сергеевич, в пищеблок зайди, потрепись там о том, кто сегодня к Волку на свидание приехал. Там у петухов ушки длинные, они каждое твое слово услышат, а уж то, что донесут куда надо, я в этом и не сомневаюсь. Уже через час вся зона будет в курсе, кто с воли к Волку приехал… и полетит власть Уварова Назара… Слышь, а Волк когда рабочим петухом станет, его как будут называть, тоже волком?

Кум громко засмеялся, за ним стали смеяться Сидоренко и Вячеслав Сергеевич.

* * *

Алешка уже устал сидеть в коридоре на жестком стуле и ждать. Наконец, в коридор вышел военный и пригласил его зайти в комнату. Там военный просил его выложить все из карманов в специальный ящик и сказал, что его должны обыскать. Леша не стал возмущаться. Ради этой встречи все можно стерпеть. Только после тщательного обыска военный показал ему на дверь и велел идти вперед.

Они вышли из помещения на улицу и пошли к зданию мимо бетонного забора, стену которого красили заключенные. Алеша шел впереди, за ним шел военный, и вдруг тот окликнул его. Алеша обернулся и увидел, что мужчина остановился.

— Так к кому ты на свидание хотел попасть?

Алеша немного удивился такому вопросу, так как этот же военный еще несколько часов назад все это у него уже выяснял. Но потом он подумал, что, наверное, у человека много работы и он не обязан все помнить, поэтому Леша повторил все еще раз.

Военный выслушал его и задал очередной вопрос:

— А сам откуда ты? Учишься, работаешь? С кем живешь?

Алеша опять удивился эти вопросам, но решил, что, наверное, их задают всем посетителям, и поэтому он все подробно рассказал о себе.

Военный помолчал немного, а затем, повернувшись, велел Леши продолжать путь. Алексей пошел вперед, удивляясь странности этого человека.

Его завели в комнату, где был стол и два стула. Военный, бросив, "Жди", закрыл за собой дверь, оставив Алешку одного. Комната была без окон, стены ее были серыми и все вокруг было таким угнетающе-страшным, что Леша только сейчас осознал, где он. Ему стало страшно, страшно за него, за Назара. Ведь Назар здесь уже третий год, и ему еще сидеть семь лет. От осознания этого Алешка еще больше сжался, обхватывая себя руками. Но что он мог сделать для него? Ничего… только ждать…

Дверь раскрылась, и внутрь комнаты зашел он…

Алешка замер. Он понимал, что перед ним Назар и не Назар… Этот человек с короткой стрижкой темных волос, со щетиной на лице и взглядом безразличных глаз, которым он лишь скользнул по нему и стал смотреть в стену за спиной Леши.

Назар изменился, и дело было даже не в этой серой арестантской одежде на нем. Назар заматерел, стал шире в плечах, его бицепсы налились силой, а фигура стала массивней. Да, и на свой возраст он не выглядел. Казалось, ему не тридцать три, а все сорок три года.

— На… Назар… — первым неловкую тишину нарушил Алеша, — здравствуй, я так рад тебя видеть…

Повисла пауза, Назар молчал, затем медленно перевел взгляд со стены в глаза Алешки.

— Тебе что надо?

От этого взгляда хотелось исчезнуть. Там не было ничего человеческого, даже звериного, там были пустота и смерть…

— Я хотел увидеть тебя, — растерянно произнес Алеша, не понимая, кто сейчас перед ним. Он не узнавал этого человека, это был не Назар.

— Увидел… тогда я пошел, — Назар развернулся и сделал шаг к двери.

— Подожди, — Алешка инстинктивно бросился к нему. Пусть даже это не совсем Назар, но он должен сказать ему, зачем приехал.

— Замер на месте, — леденящий голос пригвоздил Лешу к полу.

Видя, что тот не двигается, Назар подошел к двери и стукнул по ней. Дверь моментально открылась.

— Уже наговорились? — с каким-то непонятным Алешке подтекстом произнес военный, стоящий в дверях. — Что так быстро? С таким можно и подольше общаться.

— Вот и общайся, — Алешка услышал брезгливость в голосе Назара и понял, что это они его обсуждают.

— Может, тогда познакомишь нас? Ты будешь не против? — военный прожигал Алешку взглядом.

— Мне все равно.

Это последнее, что слышал Алешка, когда за Назаром захлопнулась дверь. Эти слова эхом звучали в его голове, они проникали в сознание, разъедая его пониманием сути сказанного… Назара больше для него не существует. Нет больше Назара, Нет.

* * *

Как Алеша дошел до вокзала, он смутно помнил. Все его мысли были заняты Назаром и тем, что произошло. А произошло для него страшное: он потерял человека, который для него был всем. Наверное, только потеряв, можно понять это. Раньше Алешка знал, что Назар — часть его жизни, но никогда так сильно не задумывался об этом, и только сейчас, осознав, что Назара в его жизни больше нет, он понял, насколько Назар ему дорог, важен, и то, что сейчас произошло, было не просто трагедией — это было шоком, катастрофой. Лешкин мир рушился — мир, где был он и Назар; мир, в котором он жил и в котором хотел остаться жить, если бы Назар не отрекся от него.

Но Назар отрекся, и нужно было принять и понять, что теперь он один, и мир вокруг него уже другой, и в этом мире ему нужно выжить или сдаться…

Придя на вокзал, он чудом купил билет на поезд, который должен был отправляться через час. Весь этот час в душном здании вокзала для Леши прошел незаметно, как и дорога до Москвы. Для Алеши умер весь внешний мир, его просто не стало. Он не замечал духоты летней ночи, вони плацкартного вагона, набитого потными немытыми телами. А приехав в Москву, он и не помнил, как добрался до дома.

Дома он занялся делами, которые привык делать изо дня в день. Он убрался в комнате, убрался в кухне, туалете и ванной, так как по графику уборки пришла его очередь. Хотя он прекрасно понимал, что остальные это пропускают, он всегда убирался в общей квартире, когда должен был это делать. Затем он сходил в магазин и на последние деньги купил продуктов. До вечера он был занят приготовлением обеда для бабушки, это отвлекало и не давало думать.

Поздно вечером, когда бабушкина сиделка уже ушла, он лег спать, но заснуть так и не смог.

Ночь принесла с собой воспоминания о прежней жизни, с которой он прощался, которая осталась в прошлом, и, вспоминая ее сейчас, он знал, что больше никогда не позволит себе это вспоминать.

В той жизни был Назар… модой, красивый, скачущий на вороном коне. Он навсегда запомнит его таким. И себя, мальчика с золотистыми волосами, верящего, что этот мир создан для счастья…

Когда рассвело, Алеша больше не вспоминал "его" и не вспоминал себя, каким он был. Леша знал, что то решение, которое он принял, — это решение человека, который сломлен, и ему было противно от себя. Но он принял решение, зная, что кроме него у него есть бабушка и лошади, и он должен переступить через себя ради них…

ГЛАВА 14

Назар шел по коридору, держа руки за спиной, и понимал, что еще тридцать шагов — и его выведут во двор, а оттуда поведут в камеру, и это будет последнее, что он увидит в своей жизни… Оттуда он живым уже не выйдет. Он знал, что с ним там сделают, да вот только он будет биться до последнего, и тогда его ждет смерть. Долгая мучительная смерть, через унижение и боль… Нет, ему не было страшно, просто он не привык сдаваться и даже сейчас, понимая всю безысходность своего положения, он искал выход. Он не готов был смириться, он готов был попытаться обхитрить судьбу.

Ему казалось, эти тридцать шагов до двери растянулись в долгие минуты осмысления происходящего, как будто время вокруг него потекло иначе, или это его сознание заработало с такой быстротой, что время остановилось. Хорошо, что коридор был разделен на три блока, с решетками и дверями в них. У каждой решетки его останавливали, говорили встать лицом к стене и, открыв дверь, пропускали в новый блок, и так три раза, а потом дверь и выход во двор…

Как мало времени, как бесценны секунды, растворяющиеся в пространстве. Назар шел и думал…

Он сразу, как только его завели в комнату, где был Алеша, понял, что это подстава и его приговор. Чтобы понять это, ему было достаточно лишь быстрого взгляда на Алексея… Назар понимал, что парня, которого он знал, уже нет. Теперь это подстилка Гавра, и, видно, Гавр его и послал, так сказать, передал привет. И, конечно, Алексей знал, что делает, то-то он так вырядился… Но сейчас ему было не до осмысления Лешиного поступка. Итак, Назар, войдя в эту комнату, увидел, что его подставили, причем так виртуозно и в тоже время элементарно просто, что никто и ничто сейчас его не спасет. Он, авторитет, тот, кто уже третий год держит под собой всю зону, пошел на свидание с пету… Назар не смог даже в мыслях произнести это слово. Почему-то все еще было тяжело так называть Алешку… Он опять заставил свои мысли переключиться на происходящее с ним. То, что вся зона уже в курсе этой встречи, он не сомневался. То, что парня видели другие зеки, он тоже понимал. И вообще он понимал, что Кум наконец его сделал, да не просто пошатнул его власть, а уничтожил его… Но нет, он не готов сдаться.

Итак, что есть на данный момент: приезд к нему петуха, после встречи с которым никак не отвертеться и ничем не оправдаться, и тем самым приговор ему — как только он попадает в камеру, там его по всем законам зоны "опускают", и он становится рабочим петухом или издыхает, сопротивляясь этому… Что можно сделать в этой ситуации? Назар задумался… Видя, что коридор заканчивается, а дверь в конце него приближается, он принял решение, единственное и самое верное — сейчас ему нужно любыми путями выиграть время, чтобы подумать. Ему нельзя в камеру, сейчас нельзя. Куда угодно, только не в камеру. Конечно, он сильный, но со всеми ему не справиться, а сейчас все будут против него, все…

Перед последней дверью из решетки Назара опять поставили лицом к стене. Один из конвоиров стал открывать дверь, а Сидоренко, подойдя поближе к Назару, не в силах сдержать переполняющие его эмоции, победно произнес:

— Тебе привет от Кума.

Назар сгруппировался, а потом, молниеносно развернувшись, ударил кулаком прямо в довольное лицо Сидоренко. Краем глаза Назар видел, как отлетевший к стене Сидоренко зажимает рукой хлынувшую из носа кровь. Это последнее, что он видел. Конвоиры с двух сторон стали на отмах бить его резиновыми дубинками. Назар не сопротивлялся, он сделал главное — спровоцировал конфликт, и теперь его бросят в карцер, а значит, он выиграет время…

Удары не прекращались. Назар, лежа на полу, лишь закрывал лицо и голову руками. Судя по ногам у его лица и голосам, к двум его конвоирам прибежала подмога, и сейчас его избивали человек пять, а может и больше. Били не только дубинками, но и ногами, но он не чувствовал боли, ему она даже нравилась. Боль физическая сейчас заглушала ту боль, которая была внутри… Он помнил его глаза, его лицо, эти длинные волосы, к которым так хотелось прикоснуться, и понимал, что этот человек его предал… и боль от осознания этого заглушала все. Казалось, он был оглушен и ослеплен ею. Настолько она была сильна. Сейчас он дал ей вырваться наружу, теперь можно, именно тогда, когда его бьют, он может позволить себе думать о нем. Он может позволить себе ощутить всю глубину того, что он чувствует… и как хорошо, что его тело ощущает физическую боль, иначе бы он кричал и лез на стены от боли внутри себя. Его душа разрывалась от боли, он захлебывался в ней сильнее, чем в крови, которая пошла из носа и горлом…

Очнулся Назар уже в карцере. Он долго пытался разлепить склеившиеся от запекшийся крови ресницы, потом пытался навести резкость и осмотреть пространство вокруг себя. Попытавшись повернуть голову, он почувствовал боль, но все же после нескольких попыток приподнялся и дополз до стены, чтобы привалится к ней спиной. Вот тогда он наконец смог оглядеться. Да, это карцер. Наверное, еще никто так не радовался пониманию того, что он в карцере, а для Назара это была радость. Ведь он смог наперекор всем, борясь и не сдаваясь, выиграть время, а значит, и жизнь. Насколько? Это одному Богу известно. В карцере он может пробыть минимум дня три — целых три дня жизни на этой земле. Это нереально много. Понять это может только тот, кто стоял на грани и смотрел в глаза смерти… А если ему повезет, то и месяц в карцере продержать могут, а ведь это целый месяц его жизни… целый месяц.

Назар чуть улыбнулся разбитыми губами, чувствуя, как корочка засохшей крови от такого движения треснула, и по подбородку побежала тонкая струйка теплой крови из рассеченной губы. Он провел языком, слизывая ее и ощущая собственную кровь во рту.

"Вот и попил", — подумал он, слизав кровь с губы.

Назар еще раз оглядел карцер. Малюсенькая клетушка, только стены, окна нет, а на потолке лампочка, до которой не достать, и сбить ее нечем, так как обувь с него сняли. Эта лампочка теперь будет гореть постоянно, и он потеряет ощущение времени, уже не понимая, где день, а где ночь, и вообще восприятие того, сколько он здесь: день, неделю, месяц…

Но и это не важно, он ведь живой, а значит, он будет просто жить и видеть этот искусственный свет, серые стены; в углу параша, а у стены, на каркасе из металла — деревянный настил, вот и все…

Назар собрался с силами и пополз к деревянному настилу, так как сидеть на бетонном полу было холодно, и его начало морозить. Забравшись на нары, он лег и прикрыл глаза. Даже сквозь веки проникал свет лампы, но с этим теперь нужно научиться жить. Он прислушался к себе: судя по затрудненному дыханию, скорее всего, ему сломали ребро. Наверное, это самое существенное из всего, остальное — лишь побои, а это все заживет. Все тело болело, сейчас он чувствовал, что на нем нет ни сантиметра не ощутившего удар или дубинки, или ботинок конвоиров. Он попытался сосредоточиться на физической боли, но она опять стала уходить, заменяя собой боль внутри него… Как же он хотел запретить своему сознанию вспоминать "его", но ничего не мог с собой поделать.

Алешка сейчас стоял перед его мысленным взором, Назар видел его так ясно и четко, как будто он был напротив него. Чтобы отогнать это, Назар открыл глаза, но как только он их закрывал, он опять видел его… Видел каждую деталь его одежды. Эти джинсы, обхватывающие узкие бедра, на которых они держались, и так возбуждающе оголившие полоску живота между ними и футболкой. Эта серая футболка, которая так подчеркивала его стройность и линию тела, и даже пуговки сосков под ней были видны… Его ключицы в вырезе футболки, к которым так хотелось прижаться губами и ощутить мягкость его кожи. И, конечно, эти пряди волос, которые от каждого движения как живые скользили по его нешироким плечам, поблескивая золотом. Как же он хотел ощутить их шелк на своей руке…

Назар видел перед собой его лицо, такое невинное, детское. И глаза — чистые, небесно-голубые…

Как же ему удалось сохранить эту чистоту во взгляде и невинность в лице? Он остался таким, каким Назар его помнил — тогда, в далекой жизни, которой больше нет. Где был мальчик Алешка и он, любящий его и обрекший себя на страдание ради него, ради его чистоты, его невинности…

А теперь оказалось, что все это было зря. Как же он в нем ошибся. А ведь он никогда не ошибался в людях… но, наверное, эти небесные глаза сбили его столку, обманули его, и он поверил им. И вот расплата.

Назар застонал и, чтобы заглушить этот стон, который вырывался из глубины его истерзанной души, закрыл рот рукой. Он лишь почувствовал кровь, а потом боль в кисти руки. Это его зубы прокусили руку, и он лежал и как зверь пил кровь, текущую из прокушенной кисти руки, и выл, не в силах держать эту боль в себе.

Как хорошо, что ему дали время. Время на то, чтобы побыть со своей болью один на один. Время на то, чтобы испить всю эту боль до дна. Здесь, в тишине карцера, никто и ничто не отвлекало Назара от его боли. Он не стал запрещать упиваться себе этой болью, понимая, что должен пройти через нее, чтобы навсегда очиститься от того, что еще жило внутри него. Зря он думал, что в нем все умерло тогда, в первый раз, когда он узнал от шлюхи о Леше. Тогда тоже была боль, но он был в камере и постоянно на виду. Тогда он не мог позволить боли вырваться наружу, он лишь загнал ее вглубь себя, думая, что она не вернется. Но он ошибся: оказалось, все это еще живо внутри него и сегодня, увидев его, он понял, что ничего не забыл. Так значит, сейчас он разрешит себе думать о нем, вспоминать его, то, каким он был, чтобы навсегда похоронить все, что связано с этим человеком, как потом он похоронит и его — того, кто его предал…

* * *

Алеша стоял у подъезда своего дома и ждал машину, которую за ним должен был прислать Гавр. После того, как он позвонил ему и безжизненным голосом сказал, что хочет поговорить, Гавр обещал прислать машину с водителем, и вот ее-то и ждал Алеша. Впервые в своей жизни он жалел, что не курит. Наверное, сейчас закурить было бы спасением он гнетущего ожидания и созерцания мира вокруг себя. Ему казалось, что все вокруг него изменилось, или это он сам стал другим? Сегодня утром, встав после бессонной ночи с принятым решением и пониманием того, что он делает, Алешка увидел вокруг себя не цветной мир, как раньше, а черно-белый. Все вокруг него поблекло и стало уныло-серым. Или оно таким и было, а он просто не хотел этого видеть? Все это время он боролся, бился с ветряными мельницами и верил в мечту и сказку, и только сегодня утром он, наконец, повзрослел и увидел реальный мир — обыденный, безликий, блеклый. В реальном мире нет место мечте и сказке, здесь есть суровая реальность, и Алеша принял ее.

Не он первый и не он последний, кто ломается, не выдержав суровой действительности. Хотя он долго держался и даже, осознавая это, был горд собой. Он ведь боролся, пытался что-либо изменить, пытался найти выход, но не смог, и теперь он это честно признал. Он слабак, обычный слабак, которого раздавили и как ненужную вещь выкинули из водоворота жизни. Значит единственное, на что он способен — это пойти и раздвинуть ноги… хотя он смутно себе представлял, как это происходит между парнями, но не суть. Он примет предложение Гавра и ляжет под него. И это его добровольный и единственный выбор, так как больше бороться у него нет ни сил, ни желания… Хотя, он бы еще боролся, если бы это было нужно Назару… но Назар отвернулся от него. А ведь только он все эти годы давал ему силы бороться и выживать. Наверное, осознание того, что есть человек, ради которого он должен быть сильным, давало ему стимул все преодолевать, а теперь такого человека нет. Теперь не для кого быть сильным. Теперь можно признать себя слабым и плыть по воле судьбы, более не сопротивляясь ей.

Перед парнем остановилась машина, водитель вышел и открыл заднюю дверь. Алеша сел на заднее сиденье и продолжил вести с собой мысленный диалог, смотря невидящими глазами на проплывающие за окном улицы летней Москвы.

Как они доехали до Тверской улицы, Алексей даже и не помнил. Да, впрочем, как и то, что сегодня утром, приняв решение ехать к Гавру, он не осознавал, как принимал душ и одевался в вещи, которые Гавр ему покупал. А сейчас, поднимаясь в лифте на этаж, который назвал Гавр, Алеша с удивлением рассматривал себя в зеркало в кабинке лифта. Оттуда на него смотрел парень с хвостом роскошных длинных золотистых волос, в модном молодежном светлом летнем костюме, под который была надета полурасстегнутая рубашка. Алексей, оглядев себя, перевел взгляд в свои глаза и не узнал их — они были пустыми, там не было ничего, там все умерло. Только безразличие и пустота. "Ну и к лучшему", — подумал он, и, выйдя из лифта, нашел дверь квартиры Гавра.

* * *

Гавр ждал его. Услышав звонок, он открыл дверь и пригласил парня пройти внутрь. Сегодня утром, услышав голос Лекса в трубке телефона, Гавр понимал, что он победил. Это чувство победы, оно пьянило и создавало ощущение эйфории, и вот теперь его приз стоит напротив, потерянный, готовый на все и такой красивый.

Гавр наслаждался видом парня, получая удовольствие от своей победы и от законного приза, который получает победитель. Он тянул время, растягивая удовольствие, стараясь продлить этот миг и вкусить сполна всю гамму эмоций сломленного им человека. Гавр видел, что Лекс не знает, как начать этот тяжелый для него разговор, но он не стал помогать ему, а наоборот — сел в удобное мягкое кресло, чтобы в комфорте насладиться всем унижением того, кто пришел предложить ему себя, как проститутка клиенту.

Алеша стоял и понимал, что человек, сидящий напротив, не знает, зачем он пришел. Значит, он должен ему объяснить причину своего визита. Вернее, он должен сам заговорить о том, что пришел сюда к нему, чтобы отдаться, чтобы платить своим телом, продавать себя за деньги. Те самые деньги, которые он так и не смог заработать, потому что он ничтожество, неспособное выжить в этом мире…

— Гавр, — произнес Алеша, и голос его дрогнул. Он замолчал, не в силах продолжить. Как же тяжело переступить через себя. Как больно понимать, что ты сдался и готов на все… — Гавр, — повторил он, сжимая тонкие пальцы, — ты говорил, что хочешь, чтобы мы были вместе… Я готов. Я готов быть с тобой… Я…

— Лекс, — Гавр сделал паузу, получая наслаждения от унижения человека, стоящего перед ним, — я это говорил, но это было давно… прошло время. Ты пойми, я не готов ждать, когда ты придешь к этому. В моей жизни появился другой человек… Извини.

Алеша сильнее сжал пальцы рук, понимая, что его последняя надежда рушится. Теперь он вообще никому не нужен… Хотя, если он пойдет на панель, возможно и сможет заработать денег.

Гавр снова с наслаждением поглощал взглядом все эмоции на лице этого простофили. Опять выждав, он заговорил.

— Знаешь, возможно, ты сможешь убедить меня в обратном. Ведь я еще сохранил остатки чувств к тебе… Разденься… Медленно… Ну, что ты ждешь?

Алеша не хотел больше думать о том, что он делает. Он просто стал выполнять то, что ему сказали. Его пальцы расстегнули пуговицы рубашки. Затем он скинул пиджак с плеч, а потом и рубашку. Леша перевел взгляд на Гавра. Тот лишь смотрел на него и ничего не говорил. Тогда Алеша нащупал пальцами пряжку ремня на брюках и нервными рывками расстегнул ее, затем пуговицу брюк и потом молнию. Он разжал пальцы, и брюки сами спали с его бедер.

— Продолжай, — прозвучал безразличный голос Гавра.

Штаны, висевшие на уровни коленок, сковывали движения, и Алеша, быстро скинув с ног летние ботинки, стянул с себя брюки вместе с носками. После этого он выпрямился и замер, понимая, что просто не может перед сидящим в кресле напротив него мужчиной снять трусы.

Взгляд Гавра скользил по телу парня. Ему нравилось это тело — в меру худое, с небольшим рельефом мышц. Бледная кожа, впадина пупка, бугорок под трусами и тонкие ноги с красивыми щиколотками. Он нервно втянул в себя воздух, чувствуя, как напряжение начинает скапливаться внизу его живота. Видя растерянность и нерешительность парня и понимая, что тот может просто сорваться с его крючка, Гавр решил наконец взять инициативу в свои руки. Ему нужен был Лекс под ним, это его цель, и он практически ее достиг. Он встал и медленно подошел к парню.

Казалось, все рецепторы кожи Алешки обострены до предела, так что даже легкое прикосновение руки Гавра к животу он ощутил как удар тока. Он вздрогнул, но заставил себя стоять и не двигаться. Рука Гавра стала более уверенно скользить по его телу: животу, бедрам, груди, спине, а потом и ягодицам.

Не в силах больше сдерживаться от ощущения этой шелковой кожи под своими пальцами, Гавр резко притянул парня к себе и впился поцелуем в его губы. Он целовал его с напором, страстью, желанием, которое росло и затмевало реальность. Тело парня манило изгибом своих угловатых линий, и он переместил поцелуи с его губ на шею, ключицы и грудь. Его руки не переставили гулять по телу Лекса, как будто хотели запомнить каждый миллиметр его кожи, ощутить ее гладкость и тепло.

Наконец, Гавр отстранился и хрипло произнес:

— Пойдем…

Он не мог больше ждать, но и раскладывать парня на ковре не хотел, все-таки комфорт прежде всего. Поэтому он потащил Лекса за собой в спальню, где, сбросив покрывала с кровати, толкнул его туда, а затем, не дав ему опомниться, одним рывком стащил с него трусы. Гавр отстранился от Лекса, продолжая рассматривать его, всего такого беззащитного, распростертого перед ним и не сопротивляющегося. Он быстро скинул с себя пиджак, галстук и, расстегнув рубашку, потянулся к тумбочке, где были смазка и презервативы.

Алеша как во сне видел, что стоящий между его разведенных ног Гавр расстегнул штаны и, приспустив их, одел на свой возбужденный член презерватив. Затем он почувствовал холод между своих ягодиц и пальцы Гавра в чем-то липком.

— Расслабься, — услышал Алеша голос Гавра, — ты прямо как в первый раз… расслабься, а то больно будет.

— Я не понимаю, как… — прошептал Алеша, откидывая голову на подушку.

— Хватит уже себе цену набивать.

Гавра снова стала раздражать эта игра в невинность. Он уже хотел ему сказать, что так же, как с Назаром нужно расслабиться, но потом решил не портить момент их близости этим именем. Гавр, приподняв бедра парня, положил под них подушку, а затем, разведя его ноги шире и пристроившись к его входу, резко, в одно движение вошел в него.

Болезненный стон Лекса прозвучал в его ушах, но Гавр был уже в нем, и то, что он почувствовал, находясь внутри него, такого горячего, узкого, шелкового, затмило все остальное. Он стал двигаться так, как ему хотелось: сначала медленно, как будто стараясь ощутить каждый миллиметр кожи внутри него, а потом все убыстряя темп, и под конец он вдалбливался в парня размашисто и сильно, чувствуя, как его охватывает жар, а болезненно тугая спираль внизу его тела готова взорваться в любой момент. И этот взрыв пришел так неожиданно быстро и так нереально сладко, что он, лишь застонав, обессилено упал на покрытое потом тело парня.

Сознание к Гавру приходило долго, он лишь смог скатиться с Лекса и лечь рядом, чувствуя невероятную легкость и эйфорию от произошедшего.

Боль внутри Алеши постепенно утихала. Как же он был рад, что это унижение продолжалось не так долго. Наконец, почувствовав себя свободным от тяжелого тела Гавра, Алеша медленно встал и побрел из комнаты с одним желанием — попасть в ванную и смыть с себя всю эту мерзость. Наконец, найдя ванную, он встал под струи душа и долго стоял там, поливая свое тело из разных баночек, которые стояли на полочке в душевой кабине. Только когда запах ароматных шампуней и гелей наконец перебил запах Гавра, Леша вышел из душа. Обмотавшись в большое махровое полотенце, он вышел из ванной и опять запутался в планировке квартиры Гавра. Так вместо комнаты, откуда он пришел, Алеша попал на кухню. Он уже хотел уходить, но его взгляд задержался на кусочке хлеба, лежащего на столе, рядом с пакетом, в котором лежал порезанный батон черного хлеба. Желудок Алешки заурчал, напоминая ему о себе, и Леша почувствовал, что безумно хочет есть. Он попытался вспомнить, когда он ел в последний раз. Наверное, еще до поездки к Назару… Он подошел к столу и, не в силах удержаться, схватил этот кусочек черного, заветренного хлеба и стал его жадно жевать, чувствуя его удивительный вкус.

— И что это мы тут делаем?

Алешка вздрогнул от голоса Гавра и резко обернулся. От голода и всего происшедшего с ним его повело в сторону. Хорошо, что Гавр, быстро шагнув, придержал его за плечи и усадил на табуретку.

— Ты когда ел-то в последний раз? — спросил он.

— Извини, я взял твой хлеб, — Алеша положил на стол остатки от кусочка хлеба, который он не успел доесть. Он опустил голову, чувствуя, что краснеет, и понимая, что взял без спроса хлеб и съел его. Раньше он такого никогда не мог сделать, это же как воровство, даже хуже.

— Сиди тихо и не двигайся.

Гавр заглянул в холодильник и, найдя пластиковый контейнер с едой для разогрева в микроволновке, поставил контейнер разогреваться. Когда микроволновка пискнула, возвещая, что все готово, он достал контейнер и поставил его перед парнем, дав ему вилку и достав еще кусок хлеба из пакета.

— Если ты давно не ел, то тебе сразу много нельзя есть. Поэтому поешь пока это.

Гавр удивился себе. Откуда в нем эта забота и переживание. Или его так потрясла эта картина, когда парень так жадно поглощал кусочек черствого хлеба, который он не успел выкинуть в мусорку… Наверное, именно это. И то, что он видел — парень действительно давно ничего не ел, и эта его худоба была на грани дистрофии, а не модной худощавости, которую поддерживают в себе мальчики по вызову. Наверное, в этом Лексе все слишком по-настоящему, даже кусок хлеба он ел так, как ест человек, находящийся на грани, и даже в постели, хотя Гавр и гнал от себя эти мысли, но почему-то ему казалось, что Лекс впервые лежит под мужчиной… Неужели он не спал с Назаром?

Гавр не разрешал себе продолжать думать об этом. Все это лишнее. Назар — это тот, кто убил его родителей, а Лекс — это всего лишь способ мести Назару. Лекс для него никто, даже не человек — шлюха, подстилка и не более. Теперь он его получил в свое пользование, и он осуществит свою месть сполна и будет упиваться ею.

Так что гражданский акт "кормление голодного" ничего не значит. Ничего…

Поев, Алеша почувствовал, что засыпает, это увидел и Гавр.

— Иди, поспи, — Гавр успел придержать за плечи парня, который, вставая, пошатнулся, — тебе нужно выспаться, а я на работу поеду. Буду поздно. Приеду, покормлю тебя.

Леша хотел сказать, что ему нужно ехать, ведь столько всего нужно сделать… Хотя зачем? Теперь уже ничего не нужно.

Лежа в постели, Алеша попытался найти в себе совесть, которая должна была сейчас просто душить его тем, что происходит. Но совесть молчала, внутри него была пустота и усталость. Он даже и не заметил, как провалился в сон.

* * *

Все время, пока Гавр занимался делами в офисе, он думал о Лексе, о том, что произошло, чего он добился и что теперь с этим дальше делать. Ему было странно ощущать внутри себя желание близости с Лексом. Раньше он вообще никогда не спал ни с кем по второму разу, а если и спал, то относился к этому безразлично, а здесь вдруг такая тяга. Но он объяснил это тем, что он достиг цели и получил приз, который теперь и хочет использовать по полной программе. Значит, ему нужно вернуться к первоначальному плану: получив Лекса, сначала влюбить его в себя, став заботливым и внимательным партнером, а потом растоптать чувства парня, наслаждаясь этим. План Гавру нравился. Он любил смотреть, как страдают те, кто ему верил.

Вернувшись домой и застав Лекса еще спящим, он выложил из пакета еду, заказанную в ресторане, подогрел ее в микроволновке и пошел будить парня.

Алеша проснулся сразу, как только почувствовал руку на своем лице. Он резко поднялся и сел в кровати.

— Не пугайся так, это я. Ужин готов. Я тебя жду… Да, там в ванной халат, можешь его надеть, — Гавр удержался от желания завалить парня обратно в постель и трахнуть. Настолько Лекс после сна был невинно-прекрасен. Эти чистые, детские глаза небесно-голубого цвета, спутанные золотистые пряди волос на худых плечах и припухшие от поцелуев губы.

Гавр сдержался и, встав, пошел на кухню, где закурил, чтобы отвлечься от того желания, которое пробуждал в нем этот Лекс.

Дойдя до ванной, Алешка опять залез под душ, чувствуя потребность в теплых струях воды, как будто она смывала с него все это… Хотя ничего уже не смоешь, ничего. И он понимал всю глубину своего падения. Но он слабак, и за это он ненавидел себя.

Придя на кухню, он сел на табуретку, плотнее запахивая полы халата на своих ногах. На столе уже стояла еда, на которую Алешка смотрел с безразличным видом. Наверное, первое насыщение уже прошло, и теперь все эти изысканные яства не вызывали в нем аппетита. И вообще он не ощущал в себе никаких желаний, и даже его совесть молчала.

Гавр, затушив сигарету, сел напротив него, и стал есть. Алеша, видя его взгляд, тоже попытался поесть — правда, немного и без особого аппетита.

— Вина хочешь? — видя отрешенное лицо Лекса, спросил Гавр и, не дожидаясь ответа, достал из шкафа бутылку вина.

Когда стоящий перед Алешкой бокал был наполнен рубинового цвета напитком, он по примеру Гавра взял его и выпил до дна. Гавр лишь пригубил вино, смотря, как Лекс ставит на стол пустой бокал. Он налил ему еще, считая, что с двух бокалов тот сильно не опьянеет, а вот кислую мину на лице сменит на более жизнерадостную.

Второй бокал Лешка выпил так же — не чокаясь, до дна, и почувствовал, что внутри него закрученная до предела спираль из нервов стала ослабевать. Он облизал губы и перевел взгляд на Гавра, в глазах которого прочел желание… Наверное, вино дало ему сил не испугаться этого взгляда. Он лишь спокойно сидел и ждал, пока Гавр медленно, как хищник, встанет из-за стола, а потом склонится к нему, приподнимая рукой его подбородок. Губы Гавра были горячими, а жар его дыхания ворвался в его приоткрывшийся рот и заставил подчиняться.

Они опять целовались — долго, жарко, задыхаясь от нехватки воздуха, и все же не разрывали соприкосновение губ. Затем Гавр стал увлекать Лешу за собой, тот, как пьяный, пошел за ним, хотя он и был пьяным. Вино приятно разлилось по телу, создавая расслабленность и заглушая все мысли.

Зайдя в комнату, Гавр сдернул с него полураспахнувшийся халат и толкнул на постель. Алешка упал на нее и видел, как Гавр стал раздеваться. Но сейчас ему было уже все равно. И когда тот, полностью раздевшись, навис над ним, Лешка лишь откинул голову на подушку, зная, что сейчас произойдет. Но он ошибся…

Гавр видел под собой лежащего с закрытыми глазами парня. Он понимал, что означает его откинутая на подушку голова и распластанное тело — это поза побежденного, того, кто готов отдаться на волю победителя. С утра Гавра это устроило, но сейчас он хотел другого. Он опустил глаза ниже и увидел, что Лекс так и не возбудился, даже от таких поцелуев. Да, утром Гавру было наплевать на удовольствие Лекса, он просто брал то, что так давно хотел. Но сейчас… Он всегда считал себя хорошим любовником и ему нравилось, когда партнеры под ним истекали желанием и стонали от страсти. Трахать просто тело ему было неинтересно. Да и азарт соперничества играл свою роль. Он хотел доказать Лексу, что в постели он лучше Назара. Он хотел ощущать дрожь в его теле, слышать его стоны и видеть его желание, истекающее смазкой. Он хотел услышать его мольбы, сжалиться над ним и затем дать ему это освобождение, чувствуя его спазмы.

Он опять припал к губам парня, а его рука стала массировать его плоть. Лекс заметался под ним и даже попытался убрать его руку со своего естества, но Гавр был сильнее. Он перехватил его руки и, заведя их за голову, зафиксировал на подушке правой рукой, а левой продолжил водить по уже оживавшей плоти Лекса. При этом он не переставая целовал его, не давая не только сказать, но и нормально дышать, и вот такие действия принесли результат. Лекс ослаб под ним, а его плоть встала.

Гавр, отстраняясь от парня, перевернул его на живот и, подсунув руку под него, приподнял.

— Встань на коленки, — хриплым голосом проговорил он, помогая Лексу принять правильную позу.

Леша послушно встал на колени и, чувствуя нажим Гавра на плечи, опустился на локти. Он, конечно, понимал, как сейчас выглядит, но вино скрашивало чувство стыда, а его тело вообще жило своей жизнью. Он не понимал, что с ним, но его желание, сконцентрированное внизу живота, было настолько болезненно-острым, что сейчас все его мысли были лишь об одном — как получить разрядку от скопившегося напряжения. Он даже потянулся туда рукой, но Гавр перехватил его руку и Алеша застонал, чувствуя, что на пределе. Затем он ощутил опять липкое и прохладное на своих ягодицах и уже хотел приготовиться к боли, о которой помнил, да только рука Гавра вернулась на его изнывающую плоть, и он стал сам толкаться в эту руку, не в силах больше терпеть. Потом была боль, только вот рука Гавра на его плоти отвлекала от того, что он чувствовал сзади. И постепенно его тело стало двигаться в правильном ритме, принимая в себя то, что было в нем, и потом толкаясь в кулак Гавра. Вот это стало приносить все нарастающее удовольствие, а когда Гавр вошел в него под другим углом, Алеша как со стороны услышал свой стон и ощутил желание еще раз почувствовать этот кайф. Он двигался навстречу тому, что доставляло ему этот кайф. Как жалко, что разрядка пришла неожиданно быстро: он захлебнулся то ли всхлипом, то ли стоном, и повис на руке Гавра, еще продолжая ощущать сладкие спазмы внутри себя.

Гавр не смог сдержатся от того, что он ощутил, находясь внутри парня и чувствуя его пульсацию и то, как сильно сжимается у него внутри. А его полустон-полувсхлип окончательно лишил Гавра разума и он, захрапев, кончил, чувствуя, что такого кайфа не ощущал никогда.

* * *

Мобильный телефон звонил и звонил, и Гавр во сне слышал этот звонок и, еще окончательно не проснувшись, думал: это ему снится или звонок реален? Затем он резко поднялся, понимая, что это звонит его мобильный. Но звонок прекратился. Гавр попытался найти глазами телефон, но так и не увидел его, а где он его вчера оставил не помнил. Хотя вообще с вечера он многое не помнил, например, как заснул. Гавр оглядел себя, кровать и лежащего рядом закутанного в одеяло парня. Странно, но он даже снял с себя презерватив и, судя по валяющимся у кровати скомканным салфеткам, обтерся ими после всего. Да и одеялом вроде укрылся, хотя всего этого и не помнил. Гавр лишь помнил ту волну кайфа, которая накрыла его с головой, и он утонул в ней, забыв все на свете.

Мобильный телефон опять зазвонил, и Гавр нехотя вылез из постели и пошел на звук. Откопав в ворохе валяющейся на ковре своей одежды телефон, он нажал на ответ.

— Гавриил Владимирович, с вами все в порядке? — услышал он взволнованный голос своего главбуха.

— Да… а что? — еще ощущая хриплость своего голоса, спросил он.

— Вы назначили совещание на девять утра…

— Я сейчас приеду.

Гавр вспомнил о том, что вчера действительно назначил совещание для всего руководящего состава своей корпорации.

— Но уже час дня… все разъехались… Извините, но до вас никак не могли дозвониться, и я перенес совещание на завтра… Извините… — голос главбуха дрожал.

Гавр взглянул на часы на стене. Действительно, был час дня. Такого с ним никогда не было… он вообще не любил спать, считая себя трудоголиком, и всегда вставал в семь утра. Всегда, а сегодня…

— Вы правильно сделали, что перенесли совещание на завтра… Я позже поеду в офис. До встречи.

Гавр нажал на отбой и увидел, что из-под одеяла на него смотрят эти невинные детские небесно-голубые глаза.

— Вставай, уже час дня, — Гавр улыбнулся парню, видя его удивление на лице. — Я первым в душ, меня на работе уже ищут.

После душа Гавр быстро достал из холодильника продукты для скорого завтрака и налил кофе себе и Лексу. Тот пришел к столу с растерянным лицом и, сев на табуретку, нервно обхватил пальцами чашку горячего дымящегося кофе.

— Вот ключи от дома, — Гавр положил ключи на стол пред парнем, — вот твой новый мобильный телефон, там все в пакете… разберешься, — он указал на пакет на подоконнике, — пожалуйста, носи его с собой всегда включенным. Хорошо? — видя, что парень кивнул, он продолжил: — Водитель ждет твоего звонка, там его номер написан. Когда будешь готов, он приедет за тобой и отвезет куда тебе нужно. Ездишь только с водителем. Понял? Вот и хорошо. А это деньги, — Гавр положил на стол пачку, перетянутую резинкой, — я надеюсь, здесь хватит. Раздай все долги… и заедь в бутик, где я тебе одежду покупал, там в курсе всего, что тебе нужно. Им платить не надо, я сам с ними разберусь. Вечером встретимся.

Подойдя к парню, Гавр приподнял его подбородок и накрыл его губы своими, опять чувствуя желание. Он резко отстранился и пошел к выходу из квартиры понимая, что сейчас не может позволить себе слабость. Сейчас он должен ехать в офис, его ждут дела, а вот сегодня вечером… От мыслей о вечере моментально пришло возбуждение, но он переключил мысли на бизнес и вышел из квартиры.

Алешка медленно пил кофе, обхватив чашку пальцами, и смотрел на пачку денег на столе. Что он чувствовал? То, что он стал проституткой… вроде только девушки становятся проститутками, а он же парень. Но, наверное, и парни такими становятся… Он этого не знал раньше, а вот теперь сам стал таким. Каким? Он прислушался к себе… внутри него пустота и смятение. Он понимал, откуда это смятение. Ведь он хотел быть жертвой, мучеником, павшим в бездну, и там, на самом дне, упиваться болью и страданиями. А все оказалось не так. То, что он испытал вчера с Гавром, такого он никогда не чувствовал — ни сам, удовлетворяя себя, ни с Аней. Сейчас все было по-другому, он даже пугался себя, своего тела, которого он, как оказалось, не знал, и той волны болезненного удовольствия, которая накрыла его, давая сладость кайфа и провал в бездну спокойного сна человека, у которого все в жизни хорошо. И что теперь ему делать? Вместо мук совести и страдания он опять хочет испытать это… Лешка схватился за голову. Как же он мерзок. Вот, значит, он какой… Он хочет опять это испытать, почувствовать, ощутить. Он хочет, чтобы Гавр опять с ним это сделал…

Алешка застонал и уткнулся лбом в стол. Так он и сидел, долго, пока в дверь не позвонили. Он быстро, запахнув поплотнее халат, пошел открывать.

Это был водитель, который, безразлично оглядев его внешний вид, произнес:

— Мне Гавриил Владимирович сказал, если ты в течение часа не позвонишь, чтобы я сам за тобой пришел. Так куда ехать нужно?

— Сначала к бабушке в Кунцево… потом на конюшню… на ЦМИ, затем в бутик и потом сюда…

Алешка сам себе удивился, как ясно и четко он ответил на этот вопрос. А ведь еще пару минут назад он не знал, что ему делать. А теперь знал. Знал, что нужно ехать к бабушке и заплатить сиделке, которой он уже задолжал достаточное количество денег. Потом нужно ехать на конюшню, где тоже должен денег. Конечно, Петрович никогда не говорил, чтобы Алешка вовремя платил за коней, но ведь Петрович тоже не миллионер. А сено, овес и опилки нужно закупать каждый месяц, и еще платить за аренду конюшни в бухгалтерию ипподрома, и еще конюхам зарплату отдавать. Так что Алешка должен привезти ему денег. Он еще вспомнил, что нужно отдать долг в ветлазарете за прививки коней и, наконец, пригласить коваля их перековать, теперь-то у него есть на это деньги. И Вальхензею нужно мюсли заказать, сразу мешков пять или десять. Пусть лучше будут в запасе. И Зацепу подкормку купить, все-таки возрастная лошадь, ему дополнительные витамины нужны. Вот сколько всего нужно.

Одевшись, Алешка, зайдя на кухню, взял со стола пачку денег и убрал ее в нагрудный карман пиджака. Затем взял пакет с новым мобильным телефоном с подоконника и пошел к выходу из квартиры.

Он задержался взглядом на своем отражении в зеркале прихожей… Но не разрешил себе думать о том, что он видит; о том, что он чувствует; о том, что с ним происходит.

Выйдя на лестничную клетку, он захлопнул за собой дверь квартиры.

ГЛАВА 15

Этот месяц для Алешки пролетел незаметно. Или он просто сам перестал замечать время, или время изменилось и стало другим, так же, как и он сам. Каким он теперь стал? Он не знал, но понимал, что не таким, как прежде. А каким он был раньше? Наивным мечтателем, романтиком, человеком вроде уже взрослым, но в душе так и оставшимся ребенком. Теперь же этот ребенок умер, а взросление пришло слишком быстро. Наверное, он и не мог угнаться за всем происходящим и поэтому просто жил. Да, впервые за это время он жил с осознанием, что в его жизни как по волшебству исчезли все проблемы и трудности. Как же он был наивен, полагая, что сможет сам, преодолев все, решить свои проблемы. Теперь-то он понимал, что только деньги могут убрать из жизни человека проблемы.

Он раньше и не придавал такого значения деньгам, всегда полагая, что они неважны, а важна суть человека, его характер, сила воли и еще масса качеств, о которых он читал в детских книжках про настоящих героев. Ведь именно из книжек он узнал, каким должен быть в жизни. Но, как оказалось, книжки обманули его. Все было ложью и обманом. И он тому пример. У него нет и толики тех качеств, о которых было написано в этих книжках. Он, в отличие от книжных героев, обычный слабак, опустившийся до роли содержанки и ставший тем, кого презрительно называли "пидор". И, несмотря на это, у него есть все, что только пожелаешь. Он живет в красивой квартире со всеми благами цивилизации, у него дорогая одежда, он не работает, а может позволить себе заниматься тем, что он любит, и у него нет проблем. Вот как странно, а ведь, оставаясь порядочным человеком, он бы никогда этого не достиг, так бы и бился как рыба об лед, преодолевая трудности.

Такие мысли теперь часто посещали Алешку. Он все еще пытался понять, кто он теперь, каким стал и что чувствует, став таким.

Его жизнь вдруг в один миг стала другой… Он боялся себе признаться в том, что ему это нравится. Да, нравится наконец просто жить и посвящать свои дни увлечению, которое было частью его — это спорт и лошади. Он уже и забыл, что такое просто жить, а не бороться за выживание.

Даже переживания за бабушку теперь были не такими болезненно-острыми. Гавр договорился с платным отделением одной из ведущих московских клиник, чтобы положить ее на обследование. И Алешка согласился, понимая, что это нужно сделать для ее здоровья. Теперь пару раз в неделю он заезжал и навещал ее в больнице. Он видел, что там ей действительно обеспечили достойный уход и лечение. Бабушка даже стала немного разговаривать с ним, и Алешке иногда казалось, что она практически все помнит, но потом бабушка путалась в именах, событиях и действительности, а затем, утомленная разговором, засыпала. Он еще сидел рядом с ее кроватью некоторое время, затем целовал ее в щеку и уходил, осознавая, что делает для родного ему человека все от него зависящее.

Их съемную комнату в коммуналке он оставил — не хотел ее терять, поэтому продолжал за нее платить. Хотя теперь у него было столько денег, что эта сумма была несущественной. Гавр и предложил отказаться от этой комнаты, так как он все равно живет у него, а к возвращению бабушки из больницы предложил снять для нее хорошую квартиру, но Алешка сказал, что не будет отказываться от комнаты. Гавр не стал настаивать, а он почувствовал облегчение, что в его жизни еще есть место, куда он может прийти. Эта комната в коммуналке давала ему внутреннюю поддержку и мнимую защищенность от осознания, что он бездомный и полностью зависящий от Гавра человек.

Понятное дело, что теперь он уже не работал официантом в клубе Гавра. Хотя Алешка и хотел продолжить работать, но Гавр очень сухо произнес: "Нет". Леша не стал спорить, соглашаясь на роль содержанки и тем самым еще раз говоря себе, что он слабак, он сломался и больше ни на что не способен, только вот на постель…

Вот эта сторона жизни Алешу больше всего и выбивала из понимания себя и всего происходящего. Наверное, ему было легче, если бы эта постель ограничивалась лишь болью и унижением. Да вот только боль там была слишком сладкая, а унижения приносили возбуждение и потом все завершалось такими яркими ощущениями, что он не узнавал ни себя, ни своего тела. Возможно теперь, нормально высыпаясь, регулярно питаясь и перестав бороться за выживание, его молодой организм стал другим. Теперь его тело моментально откликалось на ласки и прикосновения и оживало, требуя удовлетворения. И все, что Гавр делал с ним в постели, наверное, было постыдным и неправильным, да вот только он получал от этого кайф и такою разрядку, что потом засыпал сном младенца без всяких мук совести.

* * *

Для Гавра этот месяц стал прямо медовым. Он от себя такого и не ожидал — столько ощущений, эмоций, удовольствия. Его тянуло к этому Лексу, а желание моментально появлялось, стоило вспомнить об их сладких ночках. А уж когда он видел перед собой Лекса, то его вообще накрывало так, что кроме желания затащить его в постель, в голове больше ничего и не было.

Потом, правда, Гавр ругал себя за это. Он не хотел этих лишних эмоций и ненавидел себя за то, что теряет контроль. Но, поборовшись с собой, пришел к выводу, что имеет право получить удовольствие. А потом, насытившись всем этим, он приступит к исполнению своего плана. Да вот только насытиться он пока никак не мог.

В один из дней, вернувшись пораньше с работы, он опять застал Лекса на кухне за готовкой. В первый раз, застигнув его за этим занятием, он грубо отчитал парня, обозвав кухаркой. А Лекс молчал и не перечил ему, лишь в свое оправдание сказал, что ему не нравится та еда из ресторана, которую держал Гавр в своем холодильнике. Гавр вообще никогда не готовил, не считал это нужным. Он или ел в ресторане, или заказывал оттуда еду, чтобы в холодильнике были продукты на перекус.

Отчитав Лекса, он злой сел за стол и, чувствуя, что голоден, решил поесть. Сейчас ему было уже безразлично, откуда эта еда — из ресторана или этот ее наготовил. Да вот только съев тарелку супа, он попросил добавки, да и второе оказалось таким вкусным… После этого он милостиво позволил парню готовить, решив, что тому просто нечем заняться, ведь с конюшни Лекс возвращался раньше, чем он сам приезжал с работы. Так что теперь в его холодильнике поселилась домашняя еда, а его ужины и завтраки стали на удивление вкусными.

Вот и этот вечер они провели на кухне, где Гавр, голодный после целого дня в офисе, сам не заметил, как смел и первое, и второе, и салат, а теперь пил чай и смотрел, как Лекс моет посуду. Когда насыщение едой пришло, его организм потребовал другого насыщения.

Гавр встал и подошел сзади к парню. Обнял его и прижался к нему со спины, уткнулся носом в шею, втянул в себя запах его парфюма и самого Лекса. Шейка у парня была такая трогательно-нежная, она казалось, открыта для поцелуев, сейчас ее не скрывали волосы, стянутые в тугой хвост. Гавр провел по этой шейке языком, чувствуя мягкость кожи, и потом прикоснулся легкими поцелуями. Его руки на груди у парня стали расстегивать пуговицы рубашки и наконец проникли под нее. Он ощущал под своими пальцами его кожу, гладкую, прохладную и с удовольствием скользил по ней, рисуя невидимые узоры. Его пальцы задели соски Лекса и стали ласкать их, то нежно, то чуть сжимая. Гавр чувствовал, как они твердеют под напором его ласки. Он продолжил целовать шею сзади, чуть прикусывая ее зубами, а потом зализывая места укуса. Постепенно он переместил поцелуи ниже по шее и, оголив его плечи, стал их обцеловывать.

— Пойдем… потом домоешь.

Гавр обнял парня за талию и прижался плотнее к нему сзади, давая почувствовать свое возбуждение.

Леша слышал хриплый голос и чувствовал, что Гавр возбужден, как и он сам. А как не возбудиться, когда его шея так чувствительна к таким поцелуями, а нежное покусывание вызывает в теле миллион мурашек? Да и от рук, ласкающих его грудь, пробегали сладкие волны нарастающего удовольствия. И теперь, слыша этот голос, в котором было столько страсти, он и сам хотел быстрее пойти в спальню, чтобы получить долгожданную разрядку.

Сегодня Гавр не спешил. Он мучительно долго раздевал его, постоянно целуя и лаская. Затем сам, также не спеша, разделся, не сводя взгляда с его стоящего возбуждения, на котором уже выступали капельки желания. Наконец Гавр лег поверх него, но опять стал изводить ласками и поцелуями. Леша вообще в своей жизни столько не целовался, сколько сейчас, и ему это нравилось. Нравился напор Гавра, его страсть, его инициатива и его губы, горячие и сильные, которым он подчинялся.

Поцелуи Гавра стали перемещаться все ниже и ниже. Леша замер, перестав дышать, понимая, где сейчас лицо Гавра. Да, именно там, рядом с его возбуждением, и Гавр целует его живот, и спускается все ниже и ниже…

Лешка задохнулся от ощущения, какого он никогда не испытывал. Он и не думал, что это можно делать… взять в рот. В его сознании всплыло изнасилование — тогда ему тоже пихали это в рот, но там было другое… А здесь Гавр сам взял в рот его орган и делает с ним такое, что захотелось кричать и плакать, не понимая, хорошо ли ему или слишком хорошо, да так, что уже невозможно терпеть.

Проведя языком по всему стволу парня, Гавр взял его в рот. Краем сознания он понимал, что делает этому Лексу то, что уже давно никому не делал — только по молодости, а потом ему такое было противно. Но вот сейчас он захотел сделать Лексу минет. Он и сам не понимал, почему; не понимал себя, да и не хотел он сейчас ничего понимать. Ему нравилось то, что он делает. Ему нравилось удерживать руками бедра парня, который стал метаться на кровати, пытаясь освободиться от сладкой пытки. Видно, пытка была действительно сладкая, так как Гавр слышал его всхлипы и стоны, от которых он и сам завелся так, что еле терпел это сладкое напряжение. Лекс продержался недолго, с мучительным криком он кончил и затих, а Гавр даже не отстранился. Он проглотил все и не испытал отвращения, как ранее. Потрясенный всем произошедшим, он заполз на кровать и лег рядом с парнем. Так они и лежали; потом, видно, Лекс пришел в себя, отойдя от кайфа, и приподнявшись, посмотрел ему в глаза.

Гавру нравился этот взгляд Лекса — расфокусированный, шальной, такой неподдельный, настоящий. Он провел рукой по его щеке и притянул к себе для поцелуя.

Поцелуй был долгим и страстным. Наконец, Гавр отстранился от мягких губ парня и произнес:

— Не будь эгоистом… помоги и мне.

Алеша не совсем понимал, о чем говорит Гавр, он вообще еще не совсем понимал, что произошло, что это было и почему так хорошо… Но потом он ощутил упирающийся в бок орган Гавра и понял, что тот так и не получил разрядки. Леша медленно сполз к его бедрам. На секунду задумался о том, что он сейчас хочет делать, а потом вспомнил те ощущения, которые подарил ему Гавр. И тогда он тоже взял это в рот, стараясь повторить то, что делал ему Гавр.

Волна удовольствия моментально прошлась по телу Гавра, как только его плоть погрузилась в жар рта парня. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь на своих ощущениях, просто лежал и получал кайф.

Только потом, стоя под теплым душем и еще чувствуя в себе отголоски оргазма, Гавр подумал, что этот минет был каким-то слишком неумелым, как будто его делают в первый раз. Неужели Лекс не делал это Назару? Да не может быть. Какой мужик откажется от такого… Невозможно. Или этот Лекс во всем такой, слишком искренний. Наверное, он сам просто привык к мальчикам по вызову, в которых все насквозь было ложью — каждый вздох, каждый стон. А здесь все слишком настоящее… слишком. Гавр знал, что нужно с этим прекращать… Лекс для него никто, это шлюха Назара, а он мстит этому человеку… И опять он решил дать себе еще время на удовольствие. Ведь он победил и получает свой приз.

* * *

Этот месяц был для Назара адом. И дело даже не в карцере, в котором он все это время находился. Наоборот, пребывание в карцере продляло ему жизнь, так как на зоне его ждали, чтобы устроить суд над ним. Поэтому карцер, с давящими со всех сторон стенами, с электрической лампочкой на потолке и холодом бетона, был для него спасением. Ад был внутри него, а это, наверное, даже страшнее, чем находиться в аду. Назар жил воспоминаниями. Он позволил себе вспоминать, перебирать в памяти все, что запомнил и отложил в дальние уголки сознания, а сейчас бережно доставал оттуда. И он сам удивлялся, насколько хорошо все помнит. Да, все. Назар помнит "его", идущего с Аметистом по плацу, и то, как парень подвел ему коня и придержал стремя с другой стороны, а потом поднял голову, и Назар впервые заглянул в эти глаза — небесно-голубые, такие чистые, наивные, детские, которые перевернули его душу и вывернули ее наизнанку… И сколько было таких воспоминаний…

Иногда, чтобы не сойти с ума, Назар бился лбом о стену, чувствуя, как глаза заливает кровь из рассеченной на лбу кожи, и тогда ему становилось легче. Правда, немного и ненадолго. А когда воспоминания возвращались, и он не мог сдержать крик, рвущийся изнутри, он кусал руку и пил кровь, понимая, что сходит с ума. Да он и хотел сойти с ума, чтобы забыть, чтобы не помнить, чтобы не чувствовать…

Только, видно, его судьба другая. Он ведь сильный, он не сломается, он будет бороться и победит. И теперь есть цель для того, чтобы жить. Теперь его цель — жить ради мести Гавру и тому, кто его предал…

Окошко в железной дверце противно заскрипело, и в узком проеме появилась алюминиевая миска с едой.

Назар медленно встал с нар и, подойдя к окну, взял миску. Он заставлял себя есть, это было нужно чтобы жить. Он в задумчивости разломил горбушку хлеба. Оттуда выпал малюсенький огрызок карандаша и сложенный в несколько раз небольшой листок бумаги.

Он все сразу понял. Ему дали возможность написать маляву. Кто и зачем? Да какая сейчас разница, все равно ему терять нечего. Если это подстава, то хуже, чем есть, уже не будет, а если этот человек действительно хочет ему помочь… значит, судьба милостива к нему.

Краткий текст легко уместился на листочке. Назар не стал есть хлеб. В него он убрал листочек, а вот огрызок карандаша оставил себе.

Вскоре окно открылось, и пустую миску с куском хлеба забрали.

В последнее время Назар стал замечать, что кормили здесь неплохо… или это лично его кормили неплохо. Наверное, здесь есть человек, который хочет вернуть его к власти, поддержать его авторитет. Значит, этому человеку что-то нужно от него. Это хорошо. Как только Назар восстановит свои пошатнувшиеся позиции, он вернет долг тому, кто ему помогает.

Еда немного отвлекла, но потом его память, как будто издеваясь над ним, опять стала возвращать яркие образы его прошлого, которые он так хотел забыть. Назар как раненный зверь заметался по карцеру, от стены к стене, сходя с ума от этого замкнутого пространства и от бессилия что-либо изменить.

Так проходили его дни… Хотя, при постоянном свете тусклой лампочки на потолке он не знал, сколько он здесь. Время в пространстве вокруг него остановилось и замерло, и только открывающееся окошко, куда ему просовывали еду и воду, давало связь с реальностью. Только по этому окошку он ориентировался во времени и, чтобы не сойти с ума, ставил в углу внизу стены зарубки каждый раз, когда ему давали еду. Вот так, подсчитав эти выдавленные в стене его ногтями полоски, он осознал, что здесь он уже месяц…

После того как ему дали миску с едой и кружку с водой, он опять провел ногтем небольшую черту на стене, а потом сел и стал медленно есть. Месяц его ада здесь подходил к концу. И то, что бушевало в нем и пожирало его изнутри, теперь затихло. Назар прислушался к себе. Внутри него была пустота… там все выгорело, испепелилось, и даже отголоска боли в нем больше нет. Он поборол в себе все, что было в нем человеческого: воспоминания, чувства, любовь. Все это перегорело в нем и превратилось в пепел, окрасив его душу в черный цвет. Внутри него были лишь непроглядный мрак и желание жить, чтобы двигаться к своей цели. К той, о которой он всегда мечтал и к которой шел все эти годы. Он всегда хотел власти, быть выше обычных людей; он хотел денег, чтобы получить с помощью их свободу и жить так, как хочет. Он пойдет к цели, убирая со своего пути тех, кто мешает ему, и тех, кто предал его.

Он с усмешкой вспомнил о Гавре, думая, как тому должно здесь "понравиться", раз Гавр любит мужчин. Назар все сделает для того, чтобы Гавр получил эту любовь сполна. Потом он вспомнил о Леше, больше это имя не вызывало в его душе ничего. Это был лишь тот, кто предал его, а такого Назар не прощает. Он вспомнил, как тогда, в комнате для свиданий, шагнув к нему, Леша чуть поморщился от боли — это не ускользнуло от его внимательного взгляда. Видно, хорошо Гавр трахает своего мальчика, что даже ходить тому больно. Ничего, пусть пока поживут, полюбятся. Он не будет спешить. Он даст им время налюбиться, а потом придет в их жизнь, чтобы каждый из них получил то, что заслужил.

* * *

Для Ефима этот месяц прошел в постоянных разъездах и работе. С него уже сняли все обвинения и сняли со всех баз розыска. Нужные люди, нужные связи и, конечно, деньги постепенно сделали свое дело. Теперь Ефим был значимым человеком в московском бизнесе. Да и как им не быть? Их с Назаром деньги успешно вращались, и постепенно он их отмывал через офшоры и подставные компании, а затем вкладывал в легальные дела. Теперь бизнес Москвы изменился: это уже не девяностые, когда все было просто и понятно. С приходом двухтысячных криминал уходил в тень, а те, кто раньше были бандитами, теперь становились бизнесменами. Вот и он, почуяв изменения в стране, стал таким бизнесменом. И все братки, которые выжили после той перестрелки, в которой замели Назара, теперь тоже стали официальными работниками в его офисе.

Офис он снял хороший — большой, в недавно отстроенном бизнес центре. В нем было все, как положено: кабинеты, оргтехника, бухгалтерия, кадровик и секретарши, которых он трахал, считая, что должен же и он получать удовольствие от нового статуса.

В их офисе не хватало только Назара. Да, без него он не то, чтобы скучал, это было немного другое. Ефим четко осознавал: ему не дано то, что дано Назару. Он, конечно, тянет все это — и людей из их банды в строгости держит, и бизнес мутит, но Назар… был бы он, они бы сейчас нормально денег заработали. Назар и в математике хорошо шарит, и вообще чутье у него. Вот об этом думал Ефим. Да только пока сколько он связей ни поднимал, никто не мог помочь Назару. Только дали надежду на то, что по УДО, отсидев пять лет вместо десяти, его выпустят. Значит, еще два года подождать. Вроде и долго, а вроде и нет. У него вообще время летело быстро, только и успевал то совещания собирать, то бухгалтеров выслушивать, а еще постоянные встречи с нужными людьми, посиделки в ресторанах и банях. В общем, Ефим понимал, что два года пролетят незаметно и Назар вернется к власти, а он сможет чуть передохнуть. Все-таки он не очень любил так пахать, не его это стезя. Вот быть рядом с Назаром — это его, пусть Назар и пашет, раз ему это нравится.

Выйдя из ресторана, куда он заехал пообедать, Ефим сел в машину. Теперь он ездил как положено представителю крупного бизнеса — с водителем и джипом сопровождения позади их представительского глазастого Мерседеса черного цвета. В кармане у него зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Слушаю.

— Ефим?

— Что надо? — ответил Ефим, не узнавая голос в трубке.

— Я от Назара…

— Говори.

Ефим моментально напрягся. Если Назар сам не позвонил, значит что-то случилось. Ведь Назар там авторитет, у него есть мобильный, и он регулярно звонит Ефиму… Значит, что-то произошло. И тем более его номер знает только Назар — понятно, что он его нигде не записывал. Значит, Назар сам дал его номер этому человеку. Отсюда вывод, что с Назаром не все в порядке.

— Назар в карцере. У него проблемы, нужно порешать.

На том конце трубки нажали "отбой". Ефим услышал гудки и тоже отключился. Теперь нужно было действовать. Он сразу набрал номер их адвоката. Этот человек уже много лет работал на братву, еще с лихих девяностых. Он был свой, проверенный. Услышав голос адвоката в трубке телефона, Ефим назначил ему встречу. О таких вещах по телефону не говорят. Это нужно было перетереть между собой, с глазу на глаз.

* * *

Адвокат вернулся из Мордовии через три дня и сразу продиктовал Ефиму адрес ресторана, где он его ждал. Ефим, бросив все дела, поехал на встречу.

Зайдя в зал, он сразу увидел его за одним из столиков. Поздоровавшись и сев напротив адвоката, Ефим сразу перешел к делу:

— Говори.

— Кум подставу подстроил. На зону петушок приехал. Назара в комнату привели, где тот был, не предупредив… Он там всего пару минут был. Потом с конвоем драку завязал и его в карцер упекли. Уже месяц сидит.

— Кто в подставе участвовал, кроме Кума?

— Сидоренко и Громов Вячеслав Сергеевич.

— Как петуха зовут?

— Крылов Алексей Иванович, 1977 года рождения, из Москвы.

Больше Ефима ничего не интересовало. Он встал из-за стола и пошел к ожидающей его машине с его людьми. Он понимал, что его радужные планы — увидеть Назара на свободе через два года — после драки с конвоем могут перенестись на неопределенный срок. Значит, нужно срочно подключать людей, связи, всех, кого он знает. Он перебрал людей в ФСБ, с кем стоит побазарить на эту тему. Вообще чудо, что Назар еще жив, и то, что еще не петух. Вот все-таки он никогда не ошибался в Назаре — даже из такой подставы выход нашел, в карцер сам себя засадил. Да уж лучше в карцер и новый срок, чем "опущенным" быть. А этот Крылов… Крылов Алексей, Леха.

Теперь в сознании Ефима прояснилась вся картина произошедшего. Конкурист Лешка, ах, зачем Назар с ним связался, и конь этот, немец Вальхензее. Чуял тогда Ефим, что все это не к добру. Намекал же ему продать коня и забыть все… Да видно Назара сильно зацепило. Ефим не хотел даже в своей голове озвучить то, о чем он подозревал… Нет, Назар не такой. Не имеет он права упрекнуть своего друга в этом, не может он ему предъяву такую кинуть. Ведь за такое ответ нужно держать, перед всей братвой за слово ответить. Нет у Ефима права даже подозревать Назара в том, что он видел… Да мало ли, что ему привиделось. Сейчас это уже не важно. Нужно понять, как этот конюх туда вообще попал, кто его туда послал. Кто главный организатор этой подставы. То, что Лешка явно лишь разыгрываемая пешка в большой игре, он знал. Теперь нужно найти того, кто разыграл всю эту партию, да и конюха проведать, посмотреть на него.

* * *

В последнее время Алешка стал замечать непонятное отстранение всего коллектива конюшни от него. Но, наверное, он был слишком занят всем произошедшем в его жизни и потому не придавал значения происходящему. И недружелюбному тону толстой Махи, и сдержанности в общении с ним Раисы Петровны, да и сам Петрович вроде как стал его избегать. Хотя Алешка решил, что просто у всех свои дела и заботы, вот они ими и заняты, а он зря все переносит на себя.

Сегодня Гавр предупредил его, что задерживается и не сможет заехать за ним на конюшню, поэтому отправит к нему водителя, чтобы тот привез его домой. Теперь Гавр иногда, когда раньше освобождался с работы, заезжал за ним на ипподром, и они ехали куда-нибудь поужинать. Но, видно, сегодня у Гавра много дел, поэтому Алешка поехал домой один на машине, присланной, Гавром.

Зная, что Гавр задерживается и будет поздно, Лешка решил захватить с конюшни несколько вальтрапов Вальхензея и Зямы, чтобы постирать их в стиральной машинке. Все это время он стирал их вручную на конюшне, в этот месяц там что-то случилось с бойлером, и из крана шла теперь только холодная вода. Девчонки героически стирали конные вещи в этой ледяной воде. Он тоже стирал, но вот эти вальтрапы были куплены еще тогда, когда Назар давал деньги на хорошую дорогую амуницию. Алешка берег эти вальтрапы и поэтому решил не стирать их в мойке, разложив на полу и натирая щетками, а положить в стиральную машинку. Там они и выстираются лучше, и не испортятся. Тем более Гавр вообще редко пользовался этой машинкой, предпочитая свои костюмы, рубашки и постельное белье отвозить в прачечную, теперь он и Алешку заставлял делать то же с его вещами. Так что в машинке Гавр стирал обычно лишь нижнее белье и носки.

Закинув вальтрапы в стирку, он пошел на кухню готовить ужин.

Сегодня Гавр пришел поздно, и Лешка успел прокрутить до его прихода три машинки с вальтрапами и повесить их сушиться на лоджии.

— Вкусно пахнет, — из прихожей Леша услышал голос Гавра, — что сегодня на ужин?

Зайдя на кухню, Гавр окинул взглядом парня и блюда с едой на столе.

— Привет… скромный ужин. Я сейчас подогрею, ты сегодня поздно.

— Банкиры достали.

Гавр пошел в ванную и, моя руки, посмотрел на себя в зеркало. Затем опустил глаза и стал смотреть, как течет вода из крана.

"Просто семья… Лишнее все это. Нужно прекращать".

Гавр злился на себя, злился на свои слова; злился на то, что, зайдя в квартиру, не смог удержаться от этого возгласа; злился на то, что уже привык приходить домой и понимать, что он не один; злился на то, что ему хорошо… хорошо с Лексом.

Он нагнулся и ополоснул лицо. Затем посмотрел на свое отражение в зеркале.

"Ничего, еще немного поиграюсь и потом сам все это и завершу".

Сказав себе это, он выше из ванной и пошел на кухню, где его уже ждал ужин, который был таким вкусным. И даже болтовня Лекса — о конях, Петровиче, толстой Махе, проблемах с бойлером на конюшне, — его не напрягала. Он как-то даже привык к этому, к незнакомому и такому странному для него миру Лекса. Другому миру, над котором он раньше смеялся, а теперь ему даже было интересно слушать это каждый вечер. Болтовня парня отвлекала его от мира, где были деньги, бизнес и не было ничего человеческого. Слушая парня, он погружался в другую жизнь, где было так по-простому все ясно и понятно. И ему нравилось это, нравилось быть просто обычным человеком…

Сегодня они просто легли спать. Гавр действительно устал и после ужина почувствовал что засыпает. Лекс уловил в нем это и, убравшись в кухне и приняв душ, тихо залез под их общее одеяло и затих, свернувшись калачиком. Гавр чувствовал, что не может заснуть, и, притянув парня к себе и почувствовав его тепло, даже не заметил, как провалился в сон.

* * *

Утром Алешка проснулся от голоса Гавра. Спросонья он не мог понять, отчего тот кричит и на что ругается. Лешка сел в постели и натянул одеяло до подбородка. Он впервые слышал, чтобы Гавр так зло ругался. Он вообще никогда не повышал голоса, а тут просто орал.

— Что это? Что это такое? — Гавр влетел в спальню, держа в руках постиранное белье. — Что ты стирал в моей машинке? Чья эта шерсть?

Гавр бросил кучу белья на кровать перед Лешкой и, взяв из нее первый попавшийся предмет, растянул его перед глазами испуганного парня. Это были белые трусы Гавра с надписью "Кельвин Кляйн". Сначала Алешка не понял, что так разозлило Гавра, но потом он увидел… На идеально белых трусах налипли короткие волоски черного и рыжего цвета.

— Чья это шерсть? — прорычал Гавр, тряся трусами перед глазами Алешки.

— Черная — Вальхензея, а рыжая — Зямы… сейчас осень, лошади линяют…

— Как линяющие лошади оказались в моей стиральной машинке?

Алешка проглотил слюну и прошептал:

— Я же тебе вчера рассказывал: на конюшне бойлер сломался, горячей воды нет… вот я и принес сюда вальтрапы постирать.

— Что ты принес сюда постирать? Вальтра… вальтра… что это? — Гавр так и не смог выговорить это незнакомое слово.

— Вальтрапы, они на балконе сохнут…

— Что?

Гавр, бросив трусы в черно-рыжей шерсти, метнулся в другую комнату, к лоджии. Алешка услышал шум открывающейся двери. Потом тишину. Он так и сидел в кровати, замерев, и ждал, что будет дальше.

В комнату зашел Гавр, лицо которого ничего хорошего не предвещало.

— Там воняет лошадьми… у меня в доме воняет, как на конюшне. Ты превратил мою квартиру в конюшню. Скоро ты сюда и лошадей притащишь… От меня уже воняет, как от конюха…

Гавр метнулся к кровати и схватил Лешку за горло.

— А теперь слушай внимательно. Как хочешь отчищай мое белье от этой шерсти. И если я найду на своих трусах хоть одну шерстинку этих животных… — глаза Алешки расширились от ужаса, а Гавр сильнее сжал пальцы на его шее. — Квартиру проветри, чтобы к вечеру этого запаха не было. Понял? И чтобы больше никаких вещей с конюшни в моем доме. Ты понял меня? — Алешка нервно сглотнул, даже боясь пошевелиться, чувствуя, как пальцы Гавра сильнее сжимаются на его шее. — И это еще не все. За то, что ты сделал… будешь наказан.

Гавр отпустил руку и пошел к двери.

— Как наказан? — нервно дыша, прошептал Лешка, с ужасом представляя варианты наказания.

Гавр замер в дверях, затем обернулся.

— Буду трахать тебя сегодня, и пока пять раз не кончишь подо мной — не отстану. Понял?

Видя лицо парня, Гавр, развернувшись, вышел из квартиры, грозно хлопнув дверью, и только в лифте он позволил себе засмеяться. Конечно, он был сегодня утром в шоке, достав из стиральной машинки белье, закинутое вчера перед сном. И, возможно, он был зол из-за всего произошедшего в его такой правильной жизни… Да вот только на душе было легко и хорошо — так хорошо, что он испугался этому чувству внутри себя. Он помрачнел и, сжав кулаки, вышел из лифта, опять придав своему лицу безразличное выражение.

* * *

Шел второй месяц его пребывания в карцере. Назар выскреб ногтем на стене небольшую полоску, потом пересчитал их. Да, все верно, он уже второй месяц здесь. Плохо это или хорошо? Конечно, хорошо, ведь он жив, он выиграл время и он не просто сидит здесь как баран и ждет, когда его поведут на бойню. Он борется, и его борьба приносит свои плоды. Пусть пока небольшие и незначительные, но то, что что-то происходит, Назар чувствовал, да и подтверждения тому были. В окошко для подачи еды в один из дней ему пропихнули теплый свитер, а еще через день — шерстяные носки. Потом в это окошко стали регулярно падать целиковые пачки сигарет и спички… это было хорошим знаком. Значит, Ефим получил маляву от него. И значит, он сам не ошибся в своем друге — Ефим борется за него. Ефим его не бросил. Ефим — его друг, настоящий, на которого можно положиться, как на самого себя.

В один из дней окошко приоткрылось и там, как всегда, появились миска с едой и кружка с водой. Прежде чем окно закрылось, Назар услышал уже знакомый ему ранее голос:

— Кум на повышение пошел. Его в Якутию перевели, там зона есть. Сказали, что им нужен такой руководитель со стажем…

Окошко закрылось.

Назар поднес руки к лицу и провел по нему ладонями. То, что он сейчас услышал — это чудо, но оно свершилось. Ефим добился того, что Кума сняли с должности и сослали в такую даль, откуда он вряд ли вернется живой.

Взяв миску с едой, Назар задержал взгляд на алюминиевой кружке, в которой обычно была вода. Там сейчас была жидкость коричневатого цвета. Он взял кружку: она была горячая, а жидкость так знакомо пахла…

"Чифирь", — промелькнуло в его сознание. Он чуть пригубил эту жидкость. Да, это был чифирь. Назар понимал, что глупо его травить. Если бы хотели убить, не заморачивались бы так, а просто повесили бы и списали на самоубийство. Так что этот чифирь означал только одно — подарок от того, кто его поддерживает здесь. Да и повод есть выпить.

"За повышение Кума. Скатертью дорожка". — Произнеся этот тост, Назар стал пить горький, горячий напиток. Сегодня ему впервые было хорошо.

Еще через неделю он услышал из-за двери уже знакомый голос.

— Траур на зоне. Вчера Сидоренко разбился. Несчастный случай, тормоза отказали…

Окошко в двери закрылось, а Назар, подойдя к стоящему на выступе от окна подносу с миской и кружкой, опять уловил запах чифиря.

"Упокой Господи его душу", — мысленно произнес Назар и отхлебнул чифирь.

Он не был зол на Сидоренко за эту подставу. Назар всегда был реалистом. Этот мир жесток — или ты, или тебя, и Сидоренко лишь пытался выжить в этом мире… но, видно, не смог. Назар сильнее, и он выжил и продолжит жить, а слабым здесь не место.

Еще через неделю дверь карцера открылась. На пороге стояло два конвоира, а перед ними — невысокий мужчина лет пятидесяти.

— Выходи, — произнес мужчина, и Назар узнал его голос. Это и был тот, кто ему помогал все это время.

Они шли по мрачным серым коридорам.

— Теперь у нас новый Кум, — Назар услышал сзади себя знакомый голос мужчины, который шел рядом с конвоем, — Вячеслав Сергеевич Громов. Гром стал Кумом…

"Во как" — подумал Назар, понимая, что Ефим поставил на место Кума человека из его окружения. Видно, этот человек давно хотел подсидеть своего начальника, и здесь все так благоприятно сложилось. Значит, теперь начальник тюрьмы полностью подвластен Ефиму, а значит, и Назару. Все складывалось как нельзя лучше.

Назара вели по этим коридорам. Сначала он не мог понять, куда его ведут, а потом догадался по до боли знакомым стенам, что ведут в одну из комнат для допроса. Там ему указали на стул. Он сел, конвоиры и седой мужчина вышли.

Назар сидел и ждал, потом дверь открылась, и вошел Вячеслав Сергеевич Громов. Он прошел и сел за стол напротив Назара.

Не поднимая на него глаз, он стал перелистывать папку. Назар видел, что на папке написаны его фамилия, имя и отчество.

— Заключенный Уваров, — произнес Вячеслав Сергеевич, наконец подняв на Назара глаза, — я недавно принял дела после перевода начальника колонии в Якутию. К сожалению, после прежнего руководства осталось много бардака и я еще не совсем разобрался… Что касаемо вас… ваше пребывание в карцере было ошибочным и явным превышением должностных полномочий прежнего руководства. Оснований для вашего пребывания в карцере я не вижу. Вас отведут в камеру для дальнейшего отбывания срока, — Вячеслав Сергеевич встал из-за стола и, быстро пройдя мимо Назара, открыл дверь. — Охрана. Уведите заключенного.

Назар шел по коридору и понимал, что Ефиму удалось не только убрать Кума, убрать Сидоренко, но и изъять из его дела эпизод сопротивления конвою, который тянул на новый срок.

Теперь оставалось вернуть свой пошатнувшийся авторитет. Назар знал, что ему предстоит, когда его заведут в камеру.

ГЛАВА 16

Тюремные коридоры, по которым вели Назара, давали возможность сгруппироваться и быть готовым к тому, что его ждало там, внутри камеры, как только железная дверь за ним закроется. Нет, ему не было страшно. Он никогда и ничего не боялся, и сейчас он лишь ждал и, как хищник в предчувствии крови, втягивал ноздрями воздух.

И вот, наконец, он внутри. Дверь за ним закрылась, и шаги конвоя стихли.

Назар очень медленно, не поднимая головы, обвел всех взглядом из-под бровей, задерживая его на каждом из тех, кто здесь был. В камере повисла тишина, никто не хотел ее нарушить первым. Наконец раздался голос:

— Иди, поешь, мы здесь харчей для тебя оставили, да и выпить есть.

И после этих слов Назар выдохнул, хотя этого никто и не увидел — в его облике и взгляде ничего не изменилось, но вот внутри… Эти слова и поведение тех, кто с ним сидел, говорили о том, что никто не будет кидать ему предъяву… Да и кинуть такую предъяву авторитету зоны — это не так просто, за такие слова ответ держать нужно. А какие доказательства у них есть? Да, все видели петушка. Даже видели, что Назара повели к петуху, да вот только дальше нестыковка. Подстава это была чистой воды. Кум подставил. Вся зона знает, что Волку не сказали, куда его ведут и зачем, и кто к нему приехал. А значит, петушок этот засланный был. Не знает его Назар, не знает — и никто обратное не докажет. Никто из здесь сидящих не станет утверждать, что их авторитет к петуху сам, по доброй воле на свиданку пошел. Да за одни такие мысли можно жизни лишиться… и все это понимали.

* * *

Через неделю к нему на свидание приехал Ефим. Назара опять привели в ту самую комнату для встреч, где все это и началось. Только теперь там стоял Ефим, с которым они крепко обнялись, а потом сели за стол друг напротив друга.

— Ты как? — сухо спросил Ефим, понимая, что их прослушивают и разговор пишут.

— Спасибо, брат… век не забуду.

— Мне там тоже нелегко без тебя. Так что, считай, я это для себя делаю… устал руководить всем. Жду, когда ты выйдешь. А я на море хочу… ну, сам понимаешь — вино, бабы и солнце. А то, вон, опять зима наступает, грязь, слякоть…

— Потерпи… скоро две тысячи второй наступит, а в две тысячи третьем я выйду…

— Ты посылки получаешь? Может, еще что надо?

— Раздавать не успеваю, столько всего присылаешь.

Назар чуть улыбнулся краешками губ, вспоминая, как приятно здесь получать такие посылки с воли. Это как отголосок той жизни, которую человек не ценит, живя там, а находясь здесь, так хочет хоть на миг прикоснуться к ее малой толике, к свободе…

— Я и сейчас привез… все ребята ее собирали… они тоже о тебе помнят.

— Надеюсь, сегодня вечером мне ее отдадут, когда обшмонают. Спасибо тебе.

Назар пристально смотрел в глаза Ефима, стараясь прочесть в них то, что они не могут сейчас сказать словами, будучи услышанными. Потом взгляд Ефима помрачнел, но он, не отводя глаз, произнес:

— Что с конюхом делать?

Назар сразу понял, о ком речь и что значит этот вопрос. Ефим ждал команды убить парня. Такое не прощается, и Ефим, зная это, сейчас хотел лишь его одобрения. Он не отводил глаз и продолжал смотреть в глаза Ефима, понимая, что в его взгляде ничего не изменилось, он все такой же безжалостный и холодный:

— Я сам… пусть меня дождется, мне уже недолго осталось здесь сидеть.

Ефим тоже не отводил взгляда от глаз Назара. Он не увидел изменений в глазах своего друга, да вот только ожидал другого ответа.

— Давай, я это сделаю… не нужно с этим тянуть.

— Я сказал — сам.

Назар так же безразлично смотрел в глаза друга, понимая, что Ефим уже давно догадывается о его "болезни"… но, как истинный друг, не отвернулся от него, да и Назар все это очень хорошо скрывал. Нет у Ефима основания его в чем-либо обвинить, даже сейчас нет…

— Я к Петровичу пару раз на ипподром заезжал. Проведал его. Старый он совсем стал… но знаешь, чертяга, пьет все так же, если не больше. На жизнь жаловался, ну, как обычно. Говорит, прокат в манеже закрыли… ту известную до перестройки конную школу, где все обучались. Говорит, закрыли, так как теперь это никому не нужно… выкупил там кто-то этот манеж. Вот Петрович и пьет в расстройстве, — Ефим помолчал. — Конюха видел, он там у Петровича своих коней держит. Вернее, своего и твоего… за конюхом Гавр заезжает… я сам это видел, да и Петрович говорит, что теперь они…

— Стоп, — Назар отвел взгляд. — Спасибо, что Петровича не забываешь. Хороший он человек. Ты ему денег подкидывай, тяжело ему… жалко его, хорошим он тренером был, да вот не нужен он здесь никому. И спасибо, что коня моего проведал… правда, не нужен мне теперь этот конь, а с остальным я уже сказал — выйду, разберусь.

— Нет базару… — Ефим посмотрел в глаза друга. — Пора мне, брат, давай прощаться. Я еще до Нового года заеду к тебе, подарков привезу. Да и на Новый год снегурку организую. Тебе какую снегурку? Рыжую, брюнетку или блондинку хочешь? Хотя какая хрен разница, они все крашенные…

— Слышь, да мне уже пофиг, какую… Любую вези.

Они засмеялись, а потом обнялись как старые друзья, тепло, искренне.

Ефим первый вышел из комнаты и, идя по коридору, думал, как тяжело здесь Назару, но все-таки он молодец — не сломался, выжил, в авторитете и держится молодцом… да вот только изжить из себя эту заразу не может… Но Ефим знал, что нет у него оснований предъяву другу кинуть, и поэтому смолчал сейчас и будет молчать потом.

* * *

В этот вечер Алешка опять смотрел телевизор. В последний месяц он открыл для себя, что, оказывается, телевизор — это не только три канала телепередач, которые он знал еще с детства — это первый канал, четвертый и еще образовательный канал — Российские университеты, вот и все. Больше его бабушка ничего не смотрела, да и их старенький телевизор ничего другого не показывал. Будучи маленьким, он с удовольствием смотрел по телевизору мультики про Чебурашку и крокодила Гену, и еще ему нравился кот Леопольд и Карлсон с пропеллером. Когда он повзрослел, стало некогда смотреть телевизор, да и неинтересно это было. А вот сейчас, когда Гавр показал Алешке, как пользоваться пультом и что в этом красивом большом черном ящике, стоящем на невысоком столике, при включении можно найти столько всего. Вот Алешка и открыл для себя столько нового и интересного. Но это поначалу, а потом он, долго листая множество каналов, нашел для себя Евроспорт.

Он и не подозревал, что в мире так интересуются спортом, в том числе и конным. По спутниковому НТВ на канале Евроспорт часто показывали соревнования по конному спорту. Теперь Алешка покупал специальный журнал, где была программа этого канала, и ручкой отмечал для себя время трансляции соревнований. Там, конечно, еще показывали и выездку, и троеборье, и даже соревнования по драйвингу. Но не мог же он теперь вообще не выходить из дома и все это смотреть? Вот и ограничил он себя только просмотром конкура. И здесь он впал сначала в эйфорию от увиденного, а потом чуть ли не в депрессию. Он впервые видел, как настоящие спортсмены выступают на такого рода соревнованиях, где призовой фонд составлял десятки тысяч долларов, а не как в России, где призовые состояли из грамоты и медали, и еще давали мизерное вознаграждение, которого хватало лишь на покупку шоколадки.

Его поражало в этих соревнованиях все: и сами спортсмены, с таким мастерством заводящие лошадь на препятствие, и сами лошади с великолепной техникой прыжка, и соревнования, где все трибуны были переполнены зрителями. Это не наши соревнования, где на полупустых трибунах в основном сидят родители или друзья тех, кто в этих соревнованиях участвовал.

Вот все это Алешка и смотрел, буквально с открытым ртом, так что даже иногда и не замечал прихода Гавра. Он был весь там, в этой атмосфере спорта, в пылу борьбы и победы.

Гавр снисходительно относился к его увлечению, тем более что готовить парень при этом не забывал, ну а разогреть приготовленное Гавр мог и сам. Он сначала даже поразился удивлению Лекса при виде пульта от телевизора, а потом и от того, что с помощью этого пульта можно увидеть. Как папуасы, которые впервые видели европейцев, так и Лекс смотрел на все это, что Гавр даже не знал — смеяться ему над этим или огорчаться такой дикости человека, живущего рядом с ним. Но вот только парень был опять так честен в своем неведении и так простодушно-наивен, что глубоко внутри у него снова что то екнуло и сжалось. Он подавил в себе это и сухо объяснил, как пользоваться пультом. И вот теперь, приходя домой, он заставал Лекса чуть ли не в состоянии транса перед экраном телевизора. И сколько бы раз Гавр ни заглядывал в этот экран, чтобы увидеть, что смотрит Лекс, там всегда было одно и тоже — лошади. Для него они все были едины. Хотя потом, когда он сам начинал спрашивать парня об увиденном, тот с таким восторгом и так эмоционально начинал ему все это рассказывать, что Гавр не перебивая слушал его. Ему просто нравилось его слушать, хотя он так и ничего не понимал в этом конном спорте.

После того памятного случая с конной шерстью в стиральной машинке, больше ничего подобного не случалось. Наверное, Лекс действительно слушался его во всем, или наказание за этот поступок так на него подействовало? Хотя, это наказание понравилось им обоим. Они долго потом лежали, обессиленные и удовлетворенные, и так и заснули, обнявшись…

На улице в этот вечер было снежно. Это первый снег, падающий на Москву в преддверии наступающей зимы, создал на дороге пробки из машин, и поэтому Гавр долго добирался до дома, толкаясь в этом хаосе. Хорошо, что он ездил с водителем — это давало возможность созерцать падающий снег и вечерние улицы Москвы. Он смотрел на красоту снежинок и то, как преображается все вокруг из уныло-серого пейзажа в искристо-белый.

Гавр уже не в первый раз ловил себя на мысли, что ему вдруг стало здесь нравиться, и мысли о возвращении в Лондон уже не так часто посещали его. Ему стала нравиться Москва, ее энергетика, движение, люди, улицы, дома. Он не знал, когда, в какой миг в нем произошли эти перемены, или, возможно, они происходили незаметно, и вот он уже совсем по-другому на все это смотрит… или это произошло из-за того, что теперь есть тот, к кому хочется возвращаться после работы…

Гавр зло нахмурился и отвернулся от снежинок за окном. Он знал, что не должен позволять себе это чувствовать. Знал, да вот только не мог ничего с этим поделать. И опять мысль о том, что сейчас он наиграется своим призом, а потом растопчет его, и это помогало ему оправдать эти эмоции.

Зайдя в квартиру, он опять застал парня напротив телевизора, да вот только лицо того было расстроенным, и Гавру даже показалось, что он видит блеск слезинок в уголках его глаз. И опять внутри него так болезненно все сжалось. Он подошел к Лексу и, присев рядом с ним, обнял его за плечи.

— Привет.

Гавр прикоснулся губами к его губам, чувствуя солоноватый привкус. Значит он не ошибся, парень плакал. — У тебя что-то случилось?

Алешка отвернулся от Гавра, и перед его глазами опять пронеслись события сегодняшнего дня. Он сегодня, как обычно, приехал на ипподром и, зайдя в конюшню, уже хотел идти переодеваться, но в проходе конюшни стоял Петрович. Видя его, Алешка почувствовал себя виноватым, как будто он своровал что-то или совершил очень нехороший поступок. Именно так на него смотрел его тренер — с укором и презрением. Но ведь он же ничего плохого не совершал…

Алешка медленно приблизился к Петровичу, уже готовясь к худшему.

— Тебе лучше поискать другую конюшню, — произнес Петрович, не смотря ему в глаза, — и как можно быстрее. Разницу за постой коней я тебе верну. Когда ты сможешь забрать отсюда коней?

Алешка растерялся. Он не понимал, что происходит.

— Что я сделал не так? Почему вы выгоняете меня?

— Пидоров не терплю, — эти слова прозвучали из уст Петровича, как плевок в лицо Алешке. — Я все не верил этому. Думал, ошибаюсь — ну не можешь ты быть таким… я ведь тебя еще мальцом помню, как ты ко мне пришел… как навоз греб… как я тебя на лошадь посадил и учил всему, и как радовался, видя, что дано тебе прыгать… Но вот ошибся я… Видеть тебя не хочу. Забирай своих коней, шмотки и проваливай на все четыре стороны. Если бы не кони, выставил бы тебя отсюда прямо сейчас.

Петрович развернулся и, зайдя в каптерку, хлопнул дверью. Алешка так и стоял, лишь чувствуя, как глаза застилают слезы, но он старался сдержать их и поэтому больно сжал кулаки, так, что ногти впились в ладони.

Мимо него прошла Маха, даже не повернув головы в его сторону. Лешке показалось, что его уже нет, не существует.

— Маш, подожди… что случилось? Я не понимаю. Это сплетни из ЦСКА сюда дошли… но вы же в это не верили. Почему же сейчас поверили?

— Дураки были, что не верили, — Машка обернулась и прожгла его презрительным взглядом. — А сейчас только слепой не видит, кто ты. Хорошо сосешь, Леха, вот на какие шмотки насосал. Каждый день в новом. И хахаля твоего видели, ничего так хахаль, — завистливо проговорила Машка и, повернувшись, пошла в сторону амуничника.

Услышав это от Машки и осознав весь масштаб произошедшего, Алешка побрел к выходу из конюшни. У него даже не было моральных сил дойти до лошадей. Да и ничего с ними не будет, постоят. Тут-то их точно кормить будут. Петрович никогда лошадь не обидит, каким бы ни был хозяин этой лошади.

Он брел к платформе Беговая, даже не осознавая, зачем и куда идет. Наверное, по привычке. Ведь сколько уже раз в его жизни происходило такое, когда вот так он брел на эту платформу, а потом сидел на скамейке и смотрел, как приезжают и уезжают электрички.

Алешка понимал, что сейчас произошло в его жизни — сегодня последние в этом мире близкие люди отвернулись от него…

Так он и сидел на скамейке, разглядывая рельсы и людей на перроне. Только промерзнув, он очнулся и, нащупав в кармане пальто телефон, набрал номер водителя.

Вот это он и рассказал сейчас Гавру, чувствуя, как предательские слезы обиды опять катятся по его щекам.

Гавр притянул его к себе и обнял, и Алешка затих у него на груди. Ему стало тихо и спокойно, просто от обычного человеческого участия в своем горе.

Гавр гладил парня по голове, стараясь не думать о том, что опять это ненужное ему щемящие чувство в груди толкает его на такие поступки. Но ему почему-то так хотелось его обнять и, прижав к себе, просто сидеть и слышать, как стучит его сердце, так близко от его собственного.

— Я что-нибудь придумаю… Ты завтра дома побудь или к бабушке съезди, проведай ее. Хорошо? — Гавр отстранил от себя Лекса и заглянул в его глаза. — Пойдем поужинаем, ты ведь тоже не ел.

* * *

Через несколько дней Алешка переезжал с двумя конями на другую конюшню. Да не просто конюшню — это был дорогой закрытый конно-спортивный комплекс для избранного круга, располагался он недалеко от Москвы, на Рублевском шоссе. Этот КСК посоветовал Гавру один из банкиров, когда тот стал расспрашивать в своем кругу о том, где в Москве богатые люди содержат своих лошадей. Тогда-то ему и сказали об этом клубе. Туда ездили покататься очень состоятельные люди и многие из них, покупая лошадей, содержали их там. Гавр был доволен собой, тем, что, совсем не разбираясь во всей этой конюшенной теме, он смог найти место, куда переставить коней Лекса. О том, что Вальхензее по сути его конь, он не стал говорить парню. Ему так было выгоднее, пусть Лекс содержит и его лошадь. Конечно, сейчас Гавр содержал и Лекса, и этих лошадей, но сути это не меняло: чем больше Гавр платил, тем больше Лекс ему был обязан. Конечно, стоимость содержания лошадей поразила Гавра — это были уже ощутимые суммы. Не то, чтобы они влияли на благосостояние Гавра, нет. Просто это были суммы, которые простой смертный не мог себе позволить тратить на лошадок, и это тоже радовало Гавра. Он объявил Лексу стоимость содержания его лошадей в этом клубе и насладился ужасом на лице парня. Лекс долго пытался отговорить его от таких затрат и говорил, что сам найдет конюшню, но Гавр был непреклонен. Ему было нужно, чтобы парень все глубже и глубже завязал в зависимости от него во всем. И, конечно, денежный долг лучше всего заставлял человека чувствовать свою зависимость и подчиняться. А в этом и был план Гавра. Ему нужно было полное подчинение парня, чтобы потом осуществить месть.

Увидев Конный клуб, куда он приехал с конями и всей их амуницией, Лешка сначала даже обомлел, а потом пришел в восторг от всего, что его окружало. Это был настоящий Конный клуб, такой, который должен быть, какой он себе представлял, какой видел по телевизору в программе Евроспорт. Конюшня на ипподроме по сравнению с ним была убога и вообще не отвечала никаким требованиям. Другое дело — здесь. Территория клуба была огромна: кроме построек конюшни, манежа и административных зданий, здесь еще было место на большой плац и множество левад, в которых гуляли лошади. Сама конюшня была отремонтирована и смотрелась что снаружи, что изнутри по-европейски, именно так, как он видел по телевизору. Из конюшни асфальтированные дорожки вели в манеж с таким хорошим грунтом, что Лешка даже взял горсточку в руку, понимая, что на таком грунте ноги лошади будут в сто раз лучше сохраняться от нагрузок при прыжках. Еще там был солярий для лошадей. Именно солярий. Он висел в специальном боксе, куда, заведя лошадь, ставили ее, и лампы грели ее спину. И, конечно, там была водилка для лошадей. Это вообще было чудом, о котором можно было только мечтать. В такую водилку можно было поставить сразу несколько коней, и они шагали по кругу, а можно было и поставить на ускорение, и тогда лошади в ней бежали рысью. То есть здесь было сделано все для правильного тренинга лошади и комфортной работы людей с лошадью.

Целую неделю, каждый вечер Алешка взахлеб рассказывал Гавру, как там здорово и как ему все нравится. Гавр видел светящиеся восторгом глаза парня и чувствовал себя предателем. Это паскудное чувство, оно было в его душе, а ведь он верил, что в нем нет ничего человеческого и все эти лишние чувства он изжил из себя. Да вот только он ошибся, и теперь ему было погано от себя и от того, что он врет и себе, и ему. Только вот глаза Лекса не были ложью, и сам он был таким настоящим, неподдельным с его искренними чувствами. Его искренняя радость, детская непосредственность и неумение скрывать эмоции так подкупали, что Гавр терялся в этом. Теперь он понимал, почему Назар полюбил этого парня.

Вот так Гавр и жил, борясь с тем, что он чувствовал.

Алешка видел иногда, как Гавр менялся и становился другим, и ему казалось, что он чувствует фальшь… но он гнал от себя эти мысли, ему было за них стыдно. Как он вообще может плохо думать о человеке, который столько для него делает и который его любит? Ведь Леша помнил, как тогда Гавр признался ему в любви. Поэтому странности Гавра он относил к его работе. Он понимал, что Гавр много работает, и все это сказывается на нем. Вот он какие деньги зарабатывает, что с легкостью оплачивает Лешкины увлечения спортом. И еще столько денег ему оставляет, чтобы он все для коней покупал, ну и для себя. И бабушку его содержит. Ее после обследования в Москве перевели в подмосковную клинику, так как врачи вынесли неутешительный диагноз, и Алешка понимал, что дома он не сможет обеспечить ей правильный медицинский уход. Бабушка была совсем плоха, практически парализована, редко приходила в себя и больше не узнавала его. Но она была жива, и для Алешки это было важно. Теперь он ездил к ней, в эту клинику, и видел, что у бабушки есть все самое лучшее, а больше уже никто ничего для нее сделать не может.

Так незаметно подкрался и декабрь, предвестник окончания года. Алешка, увлеченный новым этапом в своей жизни, и не заметил, что год идет к завершению. Он был счастлив опять окунуться в спорт, тренинг лошадей, работу с учениками, которые у него появились на новом месте, и свои спортивные достижения. У него были деньги на соревнования, и Лешка стал ездить по стартам на Вальхензее. Зяму он уже не брал под себя, оставляя его для учеников, которые тоже стали ездить на нем на соревнования, но по небольшим высотам.

Переезжая на эту конюшню, Алешка очень беспокоился о том, что и здесь о нем все будут говорить, обзывать его и отвергнут его, но Гавр, выслушав его опасения, лишь рассмеялся и сказал, что на этой конюшне нет быдла, которое недалеко по своему интеллекту и не может принять новое. На этой конной базе к нетрадиционным отношениям относятся лояльно, считая это вполне естественным явлением, так, как уже давно принято считать в Европе. Леша недоверчиво отнесся к словам Гавра и поэтому первое время держался отстраненно, как будто опять ожидая услышать в свой адрес обидные слова. Но постепенно, знакомясь с коллективом, он стал осознавать, что Гавр был прав. В этом КСК были еще ребята, которые, по Лешиным понятиям, вели себя странно. Эти парни ходили, покачивая бедрами, жеманно улыбались и кривлялись. Оказывается, такое поведение не только не отторгалось, а приветствовалось всеми, и здесь оно называлось "манерным". Для Алешки это было в диковинку, но потом он даже подружился с этими манерными ребятами. Они оказались в целом нормальными парнями и тоже были, как и он, увлечены конным спортом.

Постепенно он влился в коллектив и наконец перестал ощущать себя изгоем или прокаженным, как было на других конюшнях. Здесь даже родители его учеников лояльно относились к его ориентации. Хотя, вот его самого эта ориентация и коробила. Он вообще только здесь узнал это слово и его значение; он всегда считал себя нормальным, обычным, как все, а оказалось, что он другой. Но он смирился с этим и принял перемены, произошедшие в его жизни, еще раз придя к выводу, что он слабак и не в силах противостоять обстоятельствам. Он просто сломался и вот поэтому стал таким. Ему было тяжело и грустно от понимания этого, но сил на борьбу не было, да и смысла в этой борьбе он не видел. Он достаточно боролся, и ни к чему это не привело. Вот так он и жил.

* * *

В конце декабря на базе клуба проходили соревнования, посвященые предстоящим новогодним праздникам. Алеша принимал в них участие, он тщательно к ним подготовился на Вальхензее и подготовил двух своих учеников на Зацепе. В день соревнований приехал Гавр. Алешка даже растерялся, увидев его. Гавр сказал, что пойдет на трибуны и не станет ему мешать, а будет оттуда смотреть за происходящим на манеже.

Леша, идя в конюшню к лошадям, чувствовал радость от того, что в его жизни есть человек, которому действительно небезразлично то, что он делает. Хотя… Алешка вспомнил, как давно, как будто в другой жизни, Назар приехал с пацанами в Битцу и тоже с трибун смотрел, как он выступал на Вальхензее. От этих воспоминаний стало очень больно…

Алешка, зайдя в туалет, умыл лицо холодной водой и смотря на себя в зеркало произнес:

"Нет больше Назара, нет…"

Он знал, что должен жить дальше, и он был благодарен Гавру, что тот приехал.

На этих соревнованиях Алеша на Вальхензее занял третье место, а его два ученика, выступающие в другом маршруте на Зацепе, тоже вышли в пятерку лидеров. Лешку порадовали его ученики, и родители этих мальчиков потом буквально засыпали его комплиментами.

Домой они возвращались вдвоем в машине Гавра. Уже в машине Гавр стал целовать его губы, и Алеша знал, чем окончится этот вечер.

Дома их страсть уже ничем не сдерживалась. Гавр был настойчив, Леша подчинялся его воле, чувствуя, что ему это нравится, что ему хорошо, очень хорошо с этим человеком.

Потом они долго лежали на кровати, смотря в потолок, на блики света на нем. Вставать было лень, даже пойти в душ не хотелось, такая в теле была приятная усталость и нега. Гавр нащупал своей рукой ладонь парня и сжал ее. Ему было хорошо, тихо, спокойно и так уютно, что это пугало его.

Рука Лекса была теплой, мягкой, и, чувствуя ее, он переставал ощущать одиночество и пустоту. Вообще этот Лекс менял его мир, с ним он начинал все видеть по-другому. Человечнее как-то, хотя он и боялся в себе этой человечности, зная, что это лишнее, ненужное. Вот только сейчас он позволил себе быть обычным, как все — лежать и смотреть в потолок и чувствовать тепло того, с кем ему хорошо.

Еще он вспоминал Лекса на коне. Сегодня он впервые видел его верхом на лошади и был поражен увиденным. Вдруг этот Лекс, ничтожество, каким он его всегда считал, дешевка, официант из его клуба, любовник его врага, сегодня предстал перед ним совсем другим. Он смотрел, как Лекс, сидя на поражающем взгляд высоком вороном жеребце, с такой легкостью и изяществом ведет коня на препятствия и так бесстрашно взмывает на коне ввысь, преодолевая эти барьеры. У Гавра аж дыхание перехватывало, когда конь Лекса подходил к барьеру, а потом вся эта огромная черная махина как пушинка взмывала в воздух и перелетала через барьер. А ведь это его конь, вернее его отца.

Только теперь Гавр понял слова, сказанные ему отцом, когда он спросил, для чего ему этот конь, и отец ответил — для души. Сколько же лет потребовалось Гавру, чтобы понять смысл этой фразы и чтобы самому ее осознать. Да, эта лошадь для души…

Лекс пошевелился и, приподнявшись на локте, заглянул в его лицо. Гавр взглянул в глаза парня и замер, перестав дышать. Эти глаза, он такого никогда не видел, там была душа…

Алешка нежно провел подушечками пальцев по щеке мужчины, лежащего рядом с ним, и тихо произнес:

— Я люблю тебя.

Эти слова как будто перекрыли кислород, поступающий в его легкие, и Гавру стало нечем дышать. Это было так странно — вот так лежать и смотреть в глаза, где был теплый, мягкий свет, как будто он лился из самой души того, кто на него смотрел. И он утопал в этом свете и желал впитать его в себя, растворяясь в нем, ощущая это тепло и впуская его в свою душу, которая открылась этому живительному источнику чистой любви.

Гавр привстал и потянулся губами к губам, и с его губ уже хотели сорваться эти слова, то, что он никогда никому не говорил, так как сейчас это было правдой…

Но, он замер в миллиметре от его губ, чувствуя его дыхание, и отстранился…

Гавр перекатился на край кровати, затем сел, а потом, встав, пошел в душ, где долго стоял под струями практически холодной воды. Он хотел стать тем, кем он был всегда — бездушным подонком, который живет, перешагивая через вся и всех. Он хотел вернуться к своей цели и заставить себя помнить, кто есть этот Лекс — всего лишь любовник его врага, всего лишь рычаг для мести Назару. Этот парень никто и ничто, обычное быдло из низших слоев общества, официант и шлюха, дающая в зад всем, кто за это платит…

Выйдя из душа, Гавр уже знал, что он сделает. Он не стал ничего объяснять Лексу, да он и не должен. Гавр вызвал своего водителя, быстро собрал документы и минимум вещей и только потом, задержавшись в проеме двери спальни, произнес:

— На все Новогодние праздники я уезжаю в Майями. Деньги тебе я оставил, они на столе. Мой водитель так же будет возить тебя, куда ты скажешь. Увидимся в феврале.

Гавр развернулся и направился к выходу.

Алешка все это время так и сидел на кровати, натянув на себя одеяло. Его трясло; казалось, он не может согреться. Этот холод, он был внутри него, и ни тепло от батарей в квартире, ни одеяло не могли согреть его душу. Ему было холодно, очень холодно. Он не понимал, почему внутри него так все сжалось от боли и холода, который шел от Гавра. Он не понимал — почему? Что он сделал не так, что сказал… но ведь то, что он сказал, это шло из глубины его души. Он ведь не врал, он честно открыл свое сердце и сказал то, что было в нем… а теперь только тупая боль, и холод, и пустота квартиры. Так он и сидел до утра, кутаясь в одеяло и смотря на блики света на стене — от фонарей и фар редких машин за окном.

* * *

Солнечный Майами встретил Гавра как всегда хорошей погодой и толпами беззаботных людей, и он окунулся в эту жизнь с головой. Да так, что желание отрыва от действительности впервые в его жизни превратилось в цель забыть себя самого. И он самозабвенно стал идти к этой цели. Вечеринки с реками алкоголя и отвязного секса сливались в единый калейдоскоп безудержного веселья полуголых тел, грохота музыки и потом секса, где уже было неважно, кто и с кем. Его деньги позволяли ему такой отрыв, а его желание забыться толкало его на все большее безумство. Да вот только сколько бы он ни пил и как бы ни старался отвлечься на партнеров разных полов, возрастов и цвета кожи, но память опять возвращала его в спальню на Тверской, где Лекс произносил эти такие простые, давно избитые до оскомины слова: "Я люблю тебя…". И заглушить эти слова в своем сознание Гавр уже не мог ни чем. Хотя он должен был радоваться, ведь он сам хотел добиться любви этого парня, чтобы потом разрушить его. Ведь куда действеннее рушить жизнь человека, когда он тебя любит. Гавр это знал. И вот цель достигнута. Лекс произнес то, что он хотел услышать, да вот только эти слова как острый клинок вонзились в его сердце, а эти глаза, смотрящие на него, выпотрошили его душу, и он даже сейчас так и не может себя собрать. Почему же такое происходит? Почему он, никогда не верящий в любовь и всю эту романтическую чушь, теперь пытается унять боль в глубине себя и стать тем, кем он был до встречи с этим Лексом? Лекс… он ненавидел его, за эту его детскую непосредственность, за эти эмоции, которые он не мог скрыть в себе и они все читались на его лице; за его глаза, где было все слишком честно, где не было ни обмана, ни лжи. Вот за все это Гавр ненавидел его. Лекс разрушал его, разрушал его мир, разрушал его жизнь, его суть… и Гавр не мог победить это. Вот поэтому он и сбежал, чувствуя, что еще секунда там — и он бы произнес то, что готово было сорваться с его губ. Он бы ответил на любовь…

* * *

Новый год в солнечном Майами для Гавра прошел в пьяном угаре и смутном осознании себя и того, где он. Его сознание порой прояснялось, и тогда он помнил себя то в бассейне, то в клубе или в постели на ком-то; потом были провалы, и он ничего не помнил.

Когда алкоголь уже перестал брать, Гавр перешел на курение травы. Он не хотел наркотиков, он их боялся, боялся зависимости от них. Но сейчас страшнее для него была зависимость от того, чьи слова звучали в его ушах, и поэтому, поразмыслив, он решил, что пара затяжек травой — это не совсем наркотики. Теперь в его жизни были алкоголь, курение травы и секс. Все это слилось в единый поток веселья и времени, которое он уже не различал.

В какой-то из дней, в момент краткого мига прояснения сознания, Гавр взглянул на дату в мобильном телефоне и сфокусировал на ней взор. Телефон показывал двадцатое января две тысячи второго года. Эта дата отрезвила Гавра. Он встал с кровати и, перешагивая через голые тела, стал искать ванную, понимая, что он вообще не знает, где он находится, чей это дом, где его одежда и где здесь ванная.

Из этого дома он уехал на такси, чудом найдя свою одежду и бумажник с кредитками. Гавр знал, что пора завершать с отдыхом — дела в Москве никто не отменял, и его ждет бизнес, его круг друзей и его жизнь.

Так что оставшееся время до конца января он посвятил восстановлению своего здоровья. Он сдал анализы на всевозможные заболевания, лег на неделю в клинику, где его организм очистили от алкоголя и наркотиков. Затем, заселившись в тихий отель невдалеке от океана, проводил время в созерцании волн, здоровом питании и занятии спортом. В его сознании всплывали воспоминания его отрыва здесь, и он сам себе поражался — до чего он дошел? Одно его радовало — что хоть он не опустился до секса с животными и детьми, — так как он помнил, что вокруг него постоянно крутились разные личности, предлагавшие ему такого рода удовольствия. Еще он долго вспоминал свои секс-забавы, пытаясь восстановить в памяти не был ли он подмят под кого либо, но вроде и здесь его контроль даже в таком состоянии не подвел. Это Гавра порадовало, а когда пришли анализы из клиники, он вообще выдохнул с облегчением. Понятно, что трахался он всегда с резинкой, но это тоже не гарантировало стопроцентной безопасности. Так что только анализы вернули ему уверенность в том, что его отдых прошел без последствий.

О том, что его ждало в Москве, он не позволял себе думать. Вернее о том, кто его там ждал.

* * *

Перед самым Новым годом на конюшне, как всегда, лошадям сделали прививки. Алешка поприсутствовал при этом, оплатил прививки в ветстанцию и, разобрав амуницию, решил уже уходить домой. Но его позвали в комнату, где собирался коллектив для чаепития. Там сейчас был накрыт стол с тортами, салатами в пластиковых контейнерах из супермаркета и шампанским. Лешка не стал отказываться и отрываться от коллектива. Здесь, с этими людьми, он чувствовал себя хорошо, уютно, и поэтому с радостью пару часов посидел со всеми. Выпил бокал шампанского, поел салата и съел кусок торта. Потом все стали расходиться, и он тоже пошел к машине, чтобы водитель отвез его домой.

Только зайдя в квартиру, Алешка понял, что в этот Новый год он опять один. Сколько уже в его жизни было таких Новых годов, которые он встречал вот так. Наверное, он уже привык к одиночеству. Ему было грустно, пустота квартиры давила, и он, зайдя на кухню, сел на табуретку и замер, ощущая тишину вокруг себя.

Эту тишину нарушали только часы на стене. Они напоминали Алешке часы в их квартире, где он жил с бабушкой. Конечно, эти часы были другими, модными, современными, да разве в этом суть? Они так же отсчитывали время, и неважно, какими они были внешне, время от этого не меняло своей сути, как не менялась и суть его жизни. Его жизнь шла, а он все так же один сидит на кухне и ждет, когда наступит Новый год, и верит, что в Новом году все изменится и он будет счастлив…

Счастье — что это? Был ли он счастлив и какое счастье он ждет? Столько вопросов и столько ответов, да только какие из них правильные, он не знал, запутавшись во всем происходящем. Конечно, он был счастлив. Ведь в его жизни есть лошади и любимая работа, он с лошадьми. Поэтому он счастлив…

Алешка посмотрел на темноту коридора, которая вела в прихожую. Он вспомнил, как когда-то давно так же сидел и ждал, что в дверь позвонят, и придет "он", и тогда в этот новогодний праздник Алешка не будет одинок, он будет с ним… с Назаром. От этого имени, всплывшего в его сознании, он вздрогнул. Память моментально изъяла из спрятанных уголков все воспоминания о нем, и все это было так ярко, будто совсем еще недавно. А ведь столько прошло времени, столько всего произошло. Теперь Назар стал другим, да и он сам, ведь он же признался Гавру в любви.

Алеша задумался над тем, что произошло в его жизни. Он сам признался в любви парню, вернее, мужчине, который на девять лет его старше. Как все это было странно, и еще недавно Леша бы и не поверил в такое. Неужели он врал Гавру? Нет, не врал. Это признание шло из глубины его сердца, из его души… Гавр, он так резко ворвался в его жизнь и стал для него всем — опорой, поддержкой, единственным близким человеком, которому можно излить душу. Ведь так и было все это время, и если бы не Гавр, он бы не выжил и не справился со всеми трудностями, навалившимися на него. И то, что Гавр за все это хотел получить взамен, разве это так важно… тем более это естественно. Гавр взрослый и, давая все Лешке, неужели он стал бы это делать бескорыстно, не прося что-то для себя? Хотя, вот в его жизни был Назар, и тот никогда ничего не просил взамен… Алеша понимал, что запутался во всем этом. Он так и не понял тогда Назара, почему он все это для него делал, и не понял сейчас, почему он отвернулся от него… Так же он не понимает Гавра, который признался ему в любви первым, да вот только все время Алешка чувствовал между ними незримый барьер, через который он так и не смог пробиться, и ему казалось, что Гавр сам не хочет убирать этот барьер между ними. И еще Алешка просто чувствовал неправду во всем, что было между ними. И он не понимал, почему вдруг Гавр взял и уехал после его признания, этим сделав ему так больно…

А еще он не понимал себя, своих чувств к Гавру, хотя он не врал, говоря, что любит его, ведь он так ему благодарен за все, что тот для него сделал. Да, раньше он и не знал, что может быть любовь между мужчинами. Он-то думал, что любить можно только девушек. А теперь понимал, что в этом мире все неоднозначно, и может случиться так, что мужчина полюбит другого мужчину…

Яркая, как вспышка молнии, разгадка пронеслась в его сознании… Назар. Это имя запульсировало у него в голове, принося боль и открывая для него то, что он до сих пор не понимал. Ведь все эти годы он любил его, он любил Назара, он любит его и сейчас.

ГЛАВА 17

Зайдя в квартиру, Гавр ощутил ту неуловимую атмосферу дома, семьи, уюта, которой у него никогда не было. Раньше это просто была квартира, где он жил, и здесь было все чисто, аккуратно и правильно, как будто ее владелец и не живет в ней, а лишь пришел на пару часов и потом опять уйдет. Его жилище было безлико, в нем жила пустота. Сейчас все изменилось. Хотя нельзя было упрекнуть Лекса в неряшливости — парень был на удивление аккуратен и никогда не разбрасывал свои вещи, всегда убирал за собой, да и за ним, и вообще поддерживал жилье в том состоянии, к которому привык Гавр. Но все равно его дом изменился с того момента, как здесь стал жить Лекс. И сейчас такие неуловимые и вроде незначительные моменты говорили, что эта квартира, где живут, и где его ждут. С кухни вкусно пахло едой и, судя по шипению, что-то жарилось на плите.

Он еще раз окинул прихожую — да, придраться не к чему, только вот перчатки на тумбочке у зеркала — их как будто бросили в спешке и одна из перчаток готова упасть на ковролин, и ботинки, один из которых стоит, а другой лежит, опять говоря о том, что их владелец спешил.

Гавр поставил свой чемодан в угол и поправил лежащие у зеркала перчатки. Казалось, такая мелочь, но все это оживляло пространство вокруг, и он почувствовал себя дома, и опять внутри него предательски защемило.

В коридоре послышались шаги, и он увидел Лекса в тренировочных и майке. Он был таким домашним, таким настоящим, без грамма фальши и подделки. Его лицо сначала озарилось радостью, а потом он замер в растерянности. А Гавр смотрел на него и понимал, что, наверное, еще ни у кого не видел такой искренней радости в отношении себя. Да и у кого он мог видеть эту радость, у одноразовых любовников или проституток, за деньги?

Гавр сам шагнул к нему и, прижав к себе, произнес:

— Привет.

Он почувствовал, как парень в его объятьях вздрогнул, а потом чужие руки обняли его, и Лекс уткнулся в его пальто лицом, прошептав:

— Привет… я скучал.

— Я тоже.

Гавр поднял его лицо за подбородок и прижался своими холодными губами к жарким губам Лекса.

— Пойдем, я ужин приготовил, — прошептал в его губы Лекс и затем встрепенулся и высвободился из его объятий, — у меня там сейчас все пригорит…

Он быстро скрылся за углом прихожей, метнувшись в сторону кухни.

Сняв пальто и ботинки, Гавр пошел в ванную, где, моя руки, смотрел в глаза своему отражению и думал о том, что теперь его план переходит во вторую стадию. И он, набравшись сил и отдохнув, будет его осуществлять — постепенно, не спеша, так, чтобы Лекс уже не смог от него уйти и стал полностью от него зависим, и вот тогда у него все сложится. Гавр смотрел в свои глаза, думая о том, что месяц с лишним отсутствия отрезвил его от ненужных эмоций и чувств в его душе, и даже сейчас эти ощущения дома и того, что ему искренне рады, ничего не изменят.

* * *

Когда сегодня днем на Лешкин мобильный телефон пришло сообщение от Гавра, что он возвращается и вечером приедет домой, Лешка почувствовал радость от осознания, что Гавр вернется. Он быстро закончил все дела с лошадьми и даже успел заехать в магазин за продуктами, так как без Гавра он особо ничего себе не покупал и не готовил.

Сейчас Лешка сидел напротив него и смотрел, как Гавр ест приготовленную им еду, и судя по лицу того, ему понравилось.

— Что это? — съев всю порцию и ставя пустую тарелку в раковину, спросил он.

— Макароны по-флотски, — видя непонимание на лице Гавра, Лешка пояснил: — Когда нужно что-нибудь быстро приготовить — варят макароны и туда добавляют тушенку, потом все перемешивают. Я их, правда, потом еще на сковородке поджарил и яичком залил, так вкуснее…

— Ты чего, без меня вообще ничего не готовил?

Лешка мотнул головой и стал наливать в чашку чай — с сахаром и со сливками, как любит Гавр.

— Я вот вспомнил, что на Новый год тебе ничего не подарил, и решил сделать тебе подарок, — Гавр видел, как замер Лекс на этих словах. — Двух коней тебе подарить хочу. Я уже с человеком в Германии связался, он обещал подобрать. Завтра ему позвонишь и скажешь каких. Я-то в этом все равно не разбираюсь.

— Но это очень дорого…

— Это мой подарок. И не спорь. Вот номер — перезвони ему завтра. Я этого человека давно знаю, он когда-то моему отцу коня подобрал…

— Правда? А где сейчас этот конь? — Алешка спросил и смутился, понимая, что он вообще ничего не знает про Гавра, даже не знает о его родителях. А еще, оказывается, у них есть конь.

— Это давно было. Отца убили в девяностые, а мама выбросилась из окна после этого. А где конь, я не знаю.

— А те, кто его убил, их нашли?

— Да, нашли, и даже в тюрьму посадили.

Лешка подумал — хорошо, что справедливость восторжествовала, и убийца получил заслуженное наказание. Да вот только человека не вернешь. Он посмотрел на Гавра.

— Ты любил отца… скучаешь по нему?

— Это было давно… и давай сменим тему.

Лешка понимал, что Гавру до сих пор больно вспоминать об этом. Ему тоже было больно видеть перед собой человека, который страдает от потери отца и мамы, и Лешке так захотелось обнять Гавра и разделить с ним его боль, но он сдержался. Как все-таки жаль, что Гавр такой холодный, отчужденный и до сих пор ставит между ними эту стену…

— Лекс, что загрустил? Рассказывай, как ты тут без меня жил.

— Я давно хотел тебя попросить… можешь не называть меня "Лекс"? Я понимаю, когда я работал официантом, там принято всем такие имена давать. Но ведь сейчас другое…

— А что-то изменилось? — Гавр с презрительной улыбкой смотрел на парня, ставя его таким вопросом в тупик и видя, как тот, потерявшись в услышанном, не знает, что ответить. — Мне нравится тебя так называть.

— Хорошо… — Лешка проглотил обиду и то, как больно стало внутри от этих слов.

— Что загрустил? Рассказывай, как ты жил, мне ведь интересно это знать. Как кони, как успехи в спорте?

И опять Лешка видел другого Гавра — внимательного, интересующегося его жизнью, готового его слушать. Он не понимал, почему Гавр такой разный, почему так больно ранит, а потом меняется…

Лешка стал рассказывать о времени без Гавра и постепенно, как всегда, увлекся конями, прыжками, жизнью конюшни, и все это дало ему забыть обидные слова Гавра.

После ужина Гавр сразу пошел спать, сказав, что долгий перелет и разница во времени плохо на него влияют, да и Алешка видел, что тот устал и выглядит сонным. Сам он остался на кухне, убраться и вымыть посуду. Занимаясь этими нехитрыми делами, он думал опять о Гавре, а потом о Назаре… После того, как он осознал, что чувствовал к Назару, он часто думал о нем. Но все его мысли были нерадостны. Алешка знал, что Назар другой, это не Гавр и он никогда не полюбит парня и даже большее — он будет презирать такие чувства. И поэтому то, что Алешка испытывал, навсегда должно остаться в его душе, как страшная тайна, которую никто не должен узнать. Да и Назар переменился, он вообще не хочет теперь его знать, так что толку об этом думать? Теперь у него лишь есть воспоминания о времени, когда он был счастлив, а рядом с ним находился человек, которого он любил, да только не понимал этого. Вот как бывает в жизни. Все это для Алешки было слишком сложно, и сейчас то, что он чувствовал к Гавру, отличалось от того, что он чувствовал к Назару. Но, наверное, просто он стал другим, и чувства его стали другими. Или он так и не может ни в чем разобраться? И самое плохое, что, так и не разобравшись в себе, он тем более не мог разобраться в Гавре. Зачем он ему? Зачем он хочет подарить ему коней, а такую просьбу, как называть его человеческим именем, не хочет выполнить. И почему он такой, как будто знает что-то, чего не знает Алешка. Но вот только что? И как дальше жить? Хотя, он ведь решил, что будет просто жить, так как ни на что не способен. Он слабый и беспомощный в этой жизни, и все-таки хорошо, что у него есть Гавр, который о нем заботится.

С этими нерадостными мыслями он пошел спать.

* * *

Через месяц на конюшню приехала коневозка, и оттуда Алешка торжественно вывел двух коней, которые приехали из Германии.

Первый конь был серой масти с яблоками яркого оттенка по всему крупу. Ему было три года — молодая, перспективная конкурная лошадь Голландской теплокровной породы.

Второй конь был гнедой масти и ему было шесть лет, по породе он был Французский сель.

На Лешкин вопрос, как зовут его коней, водитель коневоза лишь пояснил:

— Черт язык сломит, так этих уродов зовут, — и всучил Лешке в руки документы на коней.

Потом, поставив лошадей в приготовленные для них заранее денники, Алешка пошел в комнату для чаепития, где уже собрался весь народ с конюшни, с интересом ожидающий его. Всем хотелось посмотреть на документы и поздравить Алешку с такими действительно очень хорошими спортивными лошадьми. Вот так, за чаем, они и стали рассматривать эти документы. Алеша еще помнил немецкий после школы и смог, хоть и с трудом, прочесть кличку первого коня. Серого коня, которому было три года, звали Эрмес Райан, а его порода в документах обозначалась как Королевская Племенная книга Голландской Теплокровной породы. Лешка несколько раз перечитал кличку лошади и, запинаясь, постарался ее произнести, что рассмешило всех. Но потом он стал читать документы на второго коня, и его кличка окончательно поставила Алешку в тупик. Шестилетнего гнедого мерина породы Французский сель звали Эйч энд Эм Олл Ин. У Лешки из рук забрал документы Казик, так все звали одного из парней. Тот в своем манерном стиле стал произносить эту кличку, смешно вытягивая трубочкой свои пухлые губки. Потом эту кличку каждый старался произнести, но под общий хохот окружающих. В результате выговорить это так никому и не удалось.

— И как мне их звать теперь? — растерянно произнес Алешка.

Окружающие, находясь на позитивной волне, стали наперебой предлагать ему разные варианты, и когда ни у кого уже не было сил смеяться, Алешка сделал вывод:

— Серого буду Федей звать, а гнедого — Борей.

— Борис. Ты не прав, — пародируя известного комика, произнес сидящий рядом с Алешкой парень и все засмеялись.

Так дружеские посиделки затянулись еще на пару часов. Один из ребят сбегал за недоеденным тортом из холодильника, а у девчонок завалялись две бутылки шампанского. Потом, проведя ревизию холодильников и шкафчиков, принесли оттуда все съестное. Вскоре их стол уже ломился от изобилия и разнообразия закуски и выпивки.

Алешка пил лишь символически, но активно поддерживал все тосты и чокался со всеми пластиковыми стаканчиками. Ему не нравилось пить, но и уходить отсюда он не хотел. Впервые в жизни он попал в такой коллектив на конюшне, где практически все были его сверстниками, и где ему было так здорово и хорошо. Он видел, что его действительно искренне поздравляют и все рады, что у него такие классные лошади.

Поздно вечером он долго прощался с ребятами, которые стояли на улице и курили, и потом счастливый побежал к ожидающей его машине.

Казик, смотря на это, произнес:

— И что Гавр в нем нашел? Деревенский простофиля, ни рожи ни кожи.

— Конечно, с твоей красотой не сравниться, — стоящий рядом с Казиком парень подмигнул, — то-то ты постоянно в швейцарские клиники летаешь. Тебе там все уже перешили или еще что свое осталось?

— Завидуешь? — Казик манерно качнул бедрами и провел по ним рукой.

— Это ты этому лошку завидуешь.

— Конечно. Вот ему каких коней ебарь подогнал, а я второй год своего обслуживаю, и что? У меня только один конь, и то ни на что особо не годный.

— Тебя на любого посади, под тобой все прыгать перестанут.

— Слышь, я ведь и обидеться могу. Ты-то, тоже мне, талант-самородок выискался из Урюпинска своего. Тебе полгода назад из Европы коня привезли, так теперь он даже бегать не хочет, так ты его задергал.

— Да пошел ты, курва крашеная.

— Сам пошел.

Вот на этом они и разошлись. Хотя на следующий день опять улыбались друг другу и целовались при встрече в щечку, так как знали — такова жизнь, нужно уметь притворяться, и тогда ты выживешь.

* * *

Приехав домой раньше Гавра, Алешка спешил приготовить праздничный ужин, ведь такое событие у него теперь — два офигенных, классных и безумно дорогих коня. Когда Алешка увидел суммы стоимости этих лошадей, он думал, что ошибся. Но нет, все эти нули относились к цене коней. Хотя потом Алешку немного задело то, что владельцем этих лошадей по документам был Сарычев Гавриил Владимирович. Но разве он может на это обижаться? И почему он подумал, что Гавр в документах владельцем лошади укажет его? Кони ведь очень дороги, и это нормально, что они принадлежат Гавру, ему-то они все равно не нужны. Потом Лешка отвлекся от этой мысли тем, что с конями приехала еще и новая амуниция для них, и он тоже видел сумму счета на все это, и она впечатляла. А когда он стал разбирать амуницию, то пришел в полный восторг. К каждому коню пришло седло, три вида уздечек, и все — от попон до ногавок на ноги — у каждого из коней было свое и в предостаточном количестве. Алешка чувствовал себя на седьмом небе от счастья и в благодарность за такой подарок так хотел успеть приготовить этот ужин для Гавра.

В этот месяц между ними установились странные отношения. После приезда из Америки Гавр переменился, хотя, может, он и раньше был таким, а Лешка этого не замечал. Но теперь все стало слишком обостренно и болезненно для него. Лешке иногда казалось, что Гавр специально любит его сначала задеть побольнее, а потом, меняясь, заглаживать эту боль. Зачем это нужно было Гавру, Лешка не понимал. Все это переносилось и на постель. Когда в первый раз Гавр, придя домой и позвав его, сказал, чтобы он у него отсосал, Лешка растерялся и, казалось, просто не верил в происходящее. Этот тон и то, как Гавр, развалившись в кресле, с безразличием и холодной надменностью смотрел на него. Лешка был не готов к такому и, наверное, шок и растерянность повлияли на то, что он сделал это. Встал на колени перед его креслом и стал сосать. Потом ему было так мерзко от произошедшего, но он смолчал и проглотил обиду. А через несколько дней Гавр, заехав за ним на конюшню, повез его в ресторан, где вел себя как раньше. Он был внимателен и заботлив, и потом, когда они приехали домой, Алешка просто растаял в его руках от ласк, которые тот на него обрушил. Эта ночь была чем-то сказочным и нереальным. Гавр, казалось, только и думает о том, как доставить ему удовольствие, забывая о себе.

Только утром, придя в себя от такой ночи страсти, Алешка попытался понять, что происходит в его жизни, но так и не смог, и поэтому просто продолжал жить.

За это время Гавр так себя и вел — то делал ему больно своими поступками и действиями, то менялся и становился тем, кем его хотел видеть Алеша.

Накрыв на стол и услышав, что Гавр зашел в прихожую, Алешка застыл, не зная, каким сегодня будет Гавр, но потом, собравшись, пошел его встречать.

— Привет, — Алешка замер, смотря, как Гавр снимает свое пальто, — я ждал тебя. Ужин приготовил…

Гавр, холодно поцеловал его в губы и ничего не говоря, пошел в ванную. Сегодня у него уже был план, как действовать. Сегодня был день, когда можно было поиздеваться над этим конюхом, тем более после такого подарка ему в виде этих коней.

Зайдя на кухню, Гавр окинул взглядом стол, где в центре стоял салат, а в тарелки был налит суп. На плите под крышкой что-то тушилось. Но Гавр специально заехал в ресторан поесть, предвидя, что Лекс сделает ему праздничный ужин после такого подарка.

— Что за суп? — он брезгливо рассматривал тарелку, стоящую перед собой.

— Рыбный… тебе ведь такой нравился…

— Убери, он воняет. А что там еще есть поесть?

— Я мясо потушил с овощами…

— Вот сам его и жри. Чаю мне сделай.

Алешка, быстро убрав тарелку с супом со стола и выключив плиту, на которой тушилось мясо в сковородке, стал делать Гавру чай.

— У тебя что-то случилось на работе? — не оборачиваясь, спросил Леша, понимая, что всякое может за день произойти, вот у человека и настроение такое плохое.

— С чего ты решил? У меня все отлично.

— Гавр, — Алеша поставил перед ним чашку с чаем, как он любит — со сливками и сахаром, две ложки, — я не понимаю тебя… почему ты такой?

— Какой? — Гавр помешал сахар, дожидаясь ответа на свой вопрос.

— Ты сначала нормальный, хороший, помогаешь мне, все для меня делаешь, коней мне таких купил… а потом меняешься, становишься другим. Знаешь, мне иногда кажется, что я в чем-то виноват перед тобой. Вот только не могу понять, в чем? Я чем-то обидел тебя?

— А тебе не нужно понимать. Твое дело маленькое. В постели ты меня устраиваешь, вот и живи себе и не вякай.

— Но я же живой, я не могу так больше, — Леша так и стоял напротив него, — за что ты так со мной?

— Хочу. Понимаешь? Я просто всегда привык делать то, что хочу.

— Давай расстанемся… я, конечно, столько денег тебе должен, но я буду работать, я верну тебе деньги…

— Ты издеваешься? Чем, интересно, ты хочешь такие деньги заработать? Своей задницей? Ты явно себя переоцениваешь. Поверь, в постели ты полный профан — бревно и то более возбуждает, чем ты, — он медленно отпил чай, наслаждаясь лицом Лекса.

— Тогда зачем я тебе?

— Ты тупой? Тебе что, по нескольку раз повторять нужно? Я же сказал, я привык делать то, что хочу. Вот, решил завести себе такого домашнего питомца, пока это меня развлекает.

— Я не питомец. Я человек, — Алешка в запале склонился к лицу Гавра.

— Ты не человек, ты шлюха, дешевка, конюх, если тебе так понятнее. Ты вообще ничто.

— Я ухожу.

Алешка бросился в коридор, но сильная рука Гавра задержала его и пригвоздила к дверце холодильника.

— А теперь послушай меня, — лицо Гавра было напротив лица побледневшего парня, — вот это телефон, видишь его? — Гавр поднял руку с мобильным телефоном. — Один звонок моему другу, который заведует клиникой в Подмосковье, где лежит твоя бабушка, — и какая-нибудь из трубок, идущих к ней, случайно перестанет работать. Ты ведь понимаешь, аппаратура тоже может давать сбои…

— Ты этого не сделаешь.

Леша чувствовал, что в глазах у него все темнеет от услышанного.

— Сделаю, хотя ты можешь меня отговорить. Пойдем.

Гавр потащил его за собой в комнату. Там он плюхнулся на диван.

— Что стоишь? Приступай, уговори меня этого не делать.

В сознании Алешки мысли пришли в такой хаос и круговорот, что, казалось, голова сейчас разорвется. А потом там наступила тишина, как будто все исчезло, и его заполнила пустота. Он, подойдя к дивану, опустился на колени перед Гавром и стал расстегивать ширинку на его брюках.

* * *

С этого дня Алеша ощутил внутри себя надлом. Наверное, это трудно объяснить — то, что он стал чувствовать, и ему было трудно в этом разобраться. Но он чувствовал, что внутри него как будто что-то сломалось; как будто пропасть в нем стала медленно, но в то же время постоянно увеличиваться. И еще ему казалось, что из этой пропасти его заполняет темень и пустота. Что постепенно, совсем незаметно, но краски этой жизни меркнут, превращаясь в тусклые блики, и все, что его так радовало в этом мире, становится уже неважным. И только кони, к которым он приезжал каждый день, давали ему силы жить. Как же это здорово — знать, что стоит только сесть верхом на коня, взять в руки повод и сжать его бока ногами — и все, что его тревожило, исчезало и забывалось, и мир опять становился прежним — ярким, живым, настоящим. Правда, потом действительность возвращалась, и он оказывался в мире Гавра, который постепенно разрушал его. Да только что делать, Лешка не знал. И он опять ненавидел себя за то, что он слабак и ничтожество, и Гавр был прав, называя его лишь домашним питомцем. Гавр прав, он не человек. Человек бы не позволил так над собой издеваться. Он-то знает об этом: недаром он в детстве прочел столько книжек, где такие смелые и отважные герои преодолевали все трудности и становились победителями. Как же он ошибался, думая, что и он будет таким. Нет, он не такой, он всего лишь зверюшка, которую завели для развлечения, а потом выкинут, наигравшись.

Приезжая навещать бабушку, он понимал, что будет терпеть ради нее все. Шутил ли Гавр тогда, угрожая ее жизнью или нет, он не хотел это знать и тем более проверять на единственном ему родном человеке.

Шло время, время его жизни, и приближалось лето. Этой весной ему исполнилось двадцать пять лет. На его день рождения Гавр опять изменился: он стал прежним, заботливым, внимательным и любящим его. Вот только пустота в душе Алешки уже не могла принять Гавра — теперь там было пусто и тихо, и мир, ставший серым, уже не радовал его. Даже праздник, который устроил ему Гавр в ресторане, а потом повез в клуб на всю ночь, где по заказу Гавра для него пели артисты на сцене, уже не радовал Алешку. Он просто был там, был рядом с Гавром, его друзьями, имена которых он так и не помнил, поскольку эти друзья очень часто менялись, и во всем этом празднике жизни он был лишь сторонним наблюдателем. Он был тем, кем хотел его видеть Гавр, — домашним питомцем.

* * *

Его кони, Боря и Федя, появившиеся благодаря Гавру в его жизни, не давали Алешке скучать и впадать в уныние. Только сейчас Лешка понял всю правоту слов Петровича о том, что "иностранцы нам никогда хороших коней не продадут". Да и какой смысл, чтобы потом на их конях их же обыгрывали? Не ради этого они в девяностые всех хороших коней в России скупили и вывезли. Так что зря думали люди, что за большие деньги они могут купить в Германии хорошую лошадь. Алеша убедился в этом на себе. Его два коня хоть и стоили астрономические суммы и были со всеми документами, а шестилетний Эйч энд Эм Олл Ин вообще ранее выступал под седлом именитого немецкого конкуриста, да вот только сейчас Алешка понял, почему им продали этих коней.

Эйч энд Эм Олл Ин, а по-простому — Боря, обладал одной особенностью, которая проявилась у него под седлом. Этот конь любил вставать на свечку, причем на вертикальную, и затем переворачиваться на спину. Хорошо, Алешка был вертким и ловким и успевал в момент падения коня, оттолкнувшись от седла, спрыгивать с него. Только проворство Алешку и спасало, а иначе был бы он придавлен к песку манежа этой тушей в пятьсот с лишним килограмм. Так что теперь каждая тренировка на этом коне была, по сути, экстремальна. За такую тренировку конь обязательно вставал на свечку, причем нельзя было предвидеть, в какой момент он это сделает. Иногда за тренировку Боря мог раза три или четыре переворачиваться, все зависело от настроения коня. Алеша знал, что отучить от этого лошадь уже не удастся, вот поэтому-то его и продали.

На Алешиных тренировках теперь постоянно присутствовал его тренер — Эдуард Александрович, которого тоже оплачивал Гавр, и еще у Алеши появился коновод — Катя, так как четыре лошади в день, на которых он должен был отъездить, это уже много, и без помощи коновода было тяжело.

Тренировки на Боре обычно собирали в манеже не только его тренера и коновода, но и желающих посмотреть эффектные падения Бори на спину. Причем после каждого падения Лешкин тренер громко матерился на коня и говорил:

— Борис, ты не прав.

Эти слова, да еще сказанные на эмоциях, вызывали смех у всех, да и у Алешки тоже. Он уже привык спрыгивать с коня на песок ман