Бремя Могущества (fb2)


Настройки текста:



Вольфганг Хольбайн Бремя Могущества

КНИГА ПЕРВАЯ В тени Зверя

Как часто бывает, утихшее после сильного шторма море лежало теперь спокойно, безмятежно, и эта водная гладь казалась даже неестественной. Наступил штиль, и ветер, всю ночь завывавший в скалах отвесного берега и подгонявший белые барашки волн, с восходом солнца стих. Лишь шаги троих мужчин, осторожно направлявшихся к краю этой серо–белой стены, нарушали тишину. Дойдя до края, они посмотрели вниз.

Но никто из них не мог заметить гигантское серое Нечто, беззвучно приблизившееся к берегу и притаившееся теперь среди рифов.

Когда все трое спустились к морю, руки Бенсена были изодраны в кровь и болели нестерпимо. Вряд ли можно было считать спуск в этом месте уж очень рискованным. Бенсен вырос здесь и еще мальчишкой вдоль и поперек излазил отвесные меловые скалы, да и утес этот не был особенно скользким и уходил в море не отвесно, как другие, так что даже обладавший средними навыками скалолаза вполне мог осилить его. Просто мелкие камни впивались в ладони, расцарапывая их до крови, а соль морской воды разъедала царапины, и они горели огнем.

Бенсен вытащил носовой платок и, дожидаясь остальных своих приятелей, стал тщательно оттирать кровь с израненных пальцев. Норрис, умело лавируя между камнями, быстро спускался вниз, в то время как Махони, все еще корча рожи и трясясь от страха, застыл на одном из утесов и, судя по всему, решал, что делать: наложить в штаны или же повернуться и уйти подобру–поздорову. Оставался последний, самый трудный участок спуска.

— Чего ты там копаешься, Флойд? — крикнул Бенсен. — От того, что ты сейчас глазеешь на эту скалу, она в лестницу не превратится. Давай, спускайся!

— Я… я… Проклятье, да не могу я! — проорал Махони в ответ. — Голова у меня кружится, ты же знаешь. Не могу я вниз смотреть!

— Да прыгай ты! Тут же невысоко! — проревел Бенсен. — Здесь внизу мягко, сам видишь — песок!

— Прыгать? — Махони засопел от негодования и страха, и даже снизу Бенсен видел, как тот побелел. — Да ты что, рехнулся? Здесь не меньше двадцати футов!

Услышав это, Бенсен лишь хмыкнул и пожал плечами. Была бы его воля, он вообще не стал бы брать этого Махони. Но Норрис упросил его, может, и не зря. Такого другого трусишку, как Флойд Махони в радиусе ста миль не отыщешь, но зато он был лучшим ныряльщиком во всем Дэрнессе. Такой им и был нужен. Наверное, все же нужен.

Норрис приземлился рядом с Бенсеном, выпрямился и, нахмурившись, долго разглядывал свои ладони, как и у того, исцарапанные в кровь. По–прежнему было тихо — ни ветерка. Из–за отлива уровень воды значительно понизился, и пляж теперь стал шире — добавилось футов тридцать–сорок влажно поблескивавшего, белого мелкого песка. Между бровей Норриса пролегла глубокая складка, сразу сделавшая его старше и серьезнее.

— Ничего не видать, — пробормотал он.

Бенсен извлек из кармана сигарету и негнущимися пальцами прикурил.

— Это была твоя идея придти сюда? — деловито осведомился он.

Складка меж бровей Норриса углубилась.

— Черт возьми, но я же как–никак своими глазами видел его, — пробурчал он. — Здесь он.

Бенсен глубоко затянулся, пару раз кашлянул и, чертыхнувшись, отшвырнул сигарету. Табак горчил, дышать было трудно. Этот спуск, оказывается, не такой уж и легкий, он только сейчас это начинал понимать. Норрис хмуро наблюдал за ним, но от высказываний воздерживался, и оба молча ждали, пока спустится Махони. Когда тот был уже внизу, Бенсену бросилась в глаза его бледность. Несмотря на холод, весь лоб Махони был в испарине.

— Кто–нибудь из вас может сказать, как мы будем выбираться наверх? — негромко поинтересовался Махони.

Бенсен ухмыльнулся.

— Так же, как и забирались, Флойд. Карабкаясь.

Махони, побледнев еще больше, устремил свой взгляд на море. Волны едва плескались, и даже шум прибоя напоминал усталое бормотанье обессилевшего океана.

— Не вижу я никакого корабля, — произнес он через минуту.

— Он там, — упрямился Норрис. — Я видел его. Это, наверное, трех- или четырехмачтовик. Он получил пробоину в центре, но можно…

Бенсен нетерпеливым жестом успокоил его.

— Хорошо, хорошо, малыш. Мы верим тебе. Кроме того, — продолжал он изменившимся голосом после секундной паузы, — это и есть примерно то место, которое мне описал этот чокнутый. — Он вздохнул. — Ну что, начнем, пожалуй.

Норрис молча раскрыл застежки рюкзака и помог Бенсену поставить на землю его ношу. Лишь один Махони не двигался.

— Что? — осведомился Бенсен. — Неохота?

— Ни малейшей охоты, — тряхнул головой Махони. — Не по нутру мне вся эта затея, Леннард. — Поджав губы, он все же снял рюкзак и кивнул в сторону моря. — Море слишком спокойное. И жутко холодное.

— Знаешь, в ноябре такое иногда случается, — сыронизировал Бенсен. — Что с тобой такое? Боишься насморк схватить? — Он рассмеялся. — Этот Филипс каждому из нас платит по пятьдесят фунтов, мальчик. Ради них стоит иногда и ножки промочить, или не так?

— Да не в этом дело, — не соглашался Махони. — Я… — Он замолчал, тяжело вздохнул и снова принялся трясти головой. — Мне просто не нравится все это, И точка.

Норрис хотел было что–то ответить, но тут Бенсен заставил его замолчать. Он лучше знал, как уговорить Махони.

— Мне тоже, — вкрадчиво и почти ласково произнес он, Флойд даже удивленно уставился на него. — И мне было бы гораздо спокойнее, если бы у нас была и лодка, и порядочное снаряжение, но времени нет. Этот Филипс все вверх ногами поставит, стоит ему только узнать, что корабль лежит здесь, а я должен увидеть эти обломки раньше него.

Махони едва заметно кивнул, но Бенсен был уверен, что не сумел убедить его. Они уже на эту тему говорили не раз. Собственно говоря, у них вообще не было других тем для разговоров с тех пор, как в городе появился этот странный мистер Филипс в сопровождении своих не менее странных спутников и стал нанимать людей для этой акции. Их интересовал корабль, который месяца три назад пошел ко дну где–то в этих местах, недалеко от берега. И судя по тому размаху, с которым они взялись за эго дело, и по той прорве денег, которые они сулили всем и каждому, на борту этого суденышка должно быть что–то весьма ценное. Норрис, Махони и он были не единственными, кто пытался самостоятельно выяснить местонахождение этого судна. Однако Норрис оказался именно тем счастливчиком, который как раз в том месте и смог рассмотреть среди бушующих волн затонувшие останки корабля.

— Да если он даже и там, к нему все одно не подобраться, — упрямился Махони. — Здесь ведь вон как глубоко, да и течение…

— Ну так попытайся, Флойд, — перебил его Бенсен. — Даже если ты и не подберешься, все равно можем запросить кое–какую денежку, как ты считаешь?

Махони очень неохотно кивнул. Филипс пообещал тому, кто обнаружит корабль, награду в сто пятьдесят фунтов. «Да, годовой оклад рабочего, — подумал Махони, — и всего лишь за какую–то информацию. Там, на борту, явно сокровища…»

— Ну ладно, — в конце концов согласился он. — Я попробую. Но не думайте, что я просто плюхнусь туда, сломя башку. Нырну и взгляну, что там и как, и баста. Я хоть и чокнутый малость, но жить мне не надоело.

— А никто от тебя больше и не требует, — быстро ответил Норрис. — Если мы дознаемся точно, где он залег, достанем и лодку, и снаряжение, все, что нужно. А потом поглядим, как быть.

Махони взглянул на него мельком, скорчил очередную гримасу и стал неторопливо раздеваться. Бенсен и Норрис тоже стали стягивать с себя одежду и складывать ее в водонепроницаемые рюкзаки, принесенные с собой. Вскоре они, раздевшись донага и трясясь от холода, приблизились к кромке прилива. С воды повеяло ледяным холодом. Бенсен поежился. Внезапно и ему вся эта затея показалась не такой уж привлекательной.

— У нас не слишком много времени, — вдруг сказал Норрис.

Бенсен с раздражением посмотрел на него, но промолчал, заметив, куда он показывает. Над горизонтом уже густели зловещие, грозовые тучи. Ничего необычного в это время года, мелькнуло в голове у Бенсена, да и, скорее всего, ничего страшного, однако это вполне могло сулить продолжение шторма. При мысли о шторме, бушевавшем на протяжении всей ночи, он содрогнулся. Начнись это снова, и если они к тому же не успеют убраться наверх, то пиши пропало…

Прогнав эти невеселые мысли, он повернулся к Махони, помог ему обвязать себя канатом и завязать узлом понадежнее.

Вода была ледяной. Бенсену показалось, что ноги его постепенно, по мере погружения отмирают. Над водой вилась мутноватая дымка, и словно для того, чтобы окончательно доконать их, откуда–то вдруг налетел порыв обжигающего холодом ветра, швырнув им в лица брызги соленой воды.

Они с Норрисом остановились по пояс в воде, а Махони быстро продолжал заходить в море, даже не оглядываясь. Одеревеневшими от холода пальцами Бенсен ухватил конец каната и наблюдал за продвижением Махони. Вот тот зашел уже по грудь, затем по плечи, и теперь его голова готова была скрыться в воде. Но он остановился, повернулся и бросил взгляд на них.

— Вы только трос покрепче держите, — сказал он. — И тотчас тащите меня, как только дам вам знак, ясно?

— Ясно! — крикнул ему Бенсен. Инстинктивно он потянул за канат, словно пытаясь проверить его на прочность. Течения в этих краях снискали недобрую славу. Даже такой прекрасный пловец, как Махони, не отваживался лезть глубоко в воду без страховки.

А он тем временем снова повернулся и, сделав глубокий вдох, нырнул. Канат заскользил в руках Бенсена, пока Махони под водой плыл к барьеру рифов, затаившихся ярдах в двухстах от берега под предательски гладкой поверхностью воды. Казалось, миновала бесконечность, когда он снова показался над этим мутно–серым зеркалом, чтобы набрать воздуха для нового погружения.

Бенсен бросал беспокойные взгляды на небо. Грозовой фронт пока не приближался, но ему была известна непредсказуемость погоды в этой части побережья Шотландии — то, что сейчас выглядело невинной осенней грозой, могло через полчаса разразиться всесокрушающим ураганом, способным превратить море в ведьмин котел.

Канат в его руке вздрогнул. Бенсен, обменявшись с Норрисом озабоченными взглядами, натянул его.

Махони снова вынырнул, замахал руками и сделал пару глубоких вдохов. Губы его посинели от холода.

— Он здесь! — крикнул он. — Почти как раз подо мной.

— Точно? — прокричал ему Бенсен.

— Да! — Голос Махони дрожал не только от холода. — Я весь его разглядел — он лег набок. А поручни метрах в двух от поверхности. Вы канат ослабьте чуток, я еще раз нырну! — И прежде чем Бенсен с Норрисом успели что–то сказать, голова Махони снова исчезла под водой.

На этот раз он пробыл под водой довольно долго, больше двух минут, по прикидкам Бенсена. Канат дрожал в его руках и ему даже почудилось, что под водой мелькнула какая–то тень.

Наконец, когда Бенсен уже всерьез забеспокоился, Махони снова выплыл на поверхность.

— Здесь он! — еще раз крикнул он. — Но тут что–то еще, Леннард. Я…

И тут позади него из моря в небо взметнулся белый фонтан. Крик ужаса Махони потонул в шуме вспенившейся воды. Канат в руках Бенсена резко дернулся — Махони стремительно уходил под воду, словно его что–то тащило в глубину.

Секунду спустя он снова был на поверхности.

— Вытащите меня! Ради всех святых, вытащите меня отсюда! — истошно вопил он. — Вытащите меня! — Лицо его исказил страх. Бенсен увидел, как открылся в беззвучном крике его рот, и тут же- канат дернулся, да так, что он невольно полетел вперед, а голова Махони тут же исчезла под водой, и на этом месте кружился лишь водоворот пены.

Бенсен изо всех сил тащил канат к себе, свой конец каната тянул к себе и Норрис, но какая–то исполинская сила все ближе и ближе подтягивала их к кромке воды. Бенсен, широко расставив ноги, отклонился назад и упирался, как мог, но ноги его разъезжались на песке, и он шаг за шагом с каждой секундой оказывался все ближе к воде. Рядом с ним дико вопил Норрис, но Бенсен не слышал его.

Там, где только что был Махони, море, казалось, вскипело. Вдруг из белой пены показалась судорожно сжатая рука Махони и заметалась в поисках опоры. И тут же к ней из воды метнулось что–то длинное, зеленое, обернувшись змеей вокруг запястья, снова утащило ее под воду.

Это заставило Бенсена утроить усилия. Скрипя зубами, застонав от отчаяния, он изо всех сил тянул канат к себе.

— Фред! Тащи! — хрипел он. — Тащи же! Это, наверное, осьминог!

Эта была жуткая, немыслимая схватка. Потом Бенсен не мог припомнить, сколько все это продолжалось — секунды, минуты, а, может, и часы. Море перед ними клокотало, выбрасывая фонтаны белой пены, и пару раз в ней даже мелькнуло темное пятно — голова Махони, вокруг которой кольцами обернулись зеленоватые змеи–щупальца, тянувшие его вниз. Бенсен чувствовал, как слезает кожа с его ладоней, но боли не было, и он продолжал удерживать натянувшийся как струна канат.

И вдруг все кончилось. Он почувствовал, как канат в его руках дернулся еще раз и, не выдержав, в конце концов оборвался!

Испустив сдавленный крик, Бенсен повалился на мокрый песок и лицом упал в море, изрядно хлебнув морской воды. В панике он стал беспорядочно молотить по воде руками и хватать ртом воздух. Почувствовав, наконец, твердую почву под ногами, он закашлялся, и его вырвало соленой водой и желчью. Море, небо — все вдруг закрутилось перед глазами у него, помутнело. Холод проникал все глубже, стремясь парализовать его и…

И тут он почувствовал, как что–то дотронулось до его правой ноги!

Бенсен чуть не оглох от собственного крика. Прикосновение было мягким, это было что–то скользкое и невероятно сильное — это было то, что утащило Махони в море!

Вне себя от ужаса, Бенсен резко отдернул ногу от этой скользкой дряни, колыхавшейся в метре от него, и стал пробираться к берегу что было сил. Он снова наглотался воды, кашлял и несся по воде так, как еще никогда в жизни. Последние несколько ярдов до берега он прополз на четвереньках.

Они с Норрисом почти одновременно добрались до берега. Несколько минут они лежали, не в силах пошевелить пальцем, лишь кашляя и отплевываясь от тошнотворной соли. Кровь стучала в ушах Бенсена. От холода его трясло как в лихорадке, и сердце готово было выскочить из груди.

Норрис тяжело перевалился на спину, потом, чуть приподнявшись, с трудом уселся. Его тоже колотило, зубы выбивали дробь,

— Бог ты мой, Леннард, — заплетающимся языком бормотал он. — Махони–то… мертв. Мертв Махони… Он… он утонул.

Бенсен тоже приподнялся. Холод был ужасный, ветер ножом сдирал кожу, но еще страшнее был холод внутренний. Он поднял руку и вяло смахнул со лба пот и соленую воду. Дышалось ему с трудом.

— Нет, — тихо, но очень решительно произнес он, помолчав. — Он не утонул, Фред.

Норрис непонимающе уставился на него, потом снова посмотрел на море. Вода уже успокаивалась. Океан разгладился и лежал теперь тихой, предательски спокойной могилой. .

— Он не утонул, Фред, — повторил Бенсен. Он снова помолчал немного, сжал кулаки и посмотрел туда, где погиб Махони. — Его что–то утопило, — произнес он. — И, клянусь тебе, я выясню что.

Взгляд Норриса потух. Лицо его побелело, как песок, на котором они сидели, а дыхание участилось. — А… как? — спросил он.

— Филипс, — пробормотал Бенсен — Филипс должен это знать. — Он встал, потом снова нагнулся и сел. Тонкая серая нитка, похожая на какую–то полусгнившую водоросль, обвила его правую лодыжку именно в том месте, где он ощутил прикосновение. Бенсен поежился при воспоминании об этом. Поспешно стряхнув эту гадость с ноги, он брезгливо отер пальцы о песок и встал.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем, пока не начался шторм. У меня есть парочка вопросов к этому мистеру Филипсу.

* * *

Ночью меня снова донимали кошмары. Собственно, это был один и тот же сон — все та же череда ужасных событий и образов, ни один из которых припомнить конкретно я не мог, что однако не мешало мне пробуждаться от собственного крика в холодном поту. А пару раз имело место даже такое — как мне позже рассказывали Говард и Рольф, — что им приходилось держать меня изо всех сил, чтобы я ненароком не поранил себя, отбиваясь от своих невидимых врагов. Я никогда не помнил своих сновидений целиком, лишь отдельные эпизоды, и главным действующим лицом в них был мужчина с бородой и белоснежной, зигзагообразной прядью и еще какое–то отвратительное создание, которое я так толком и не запомнил: черное с бешено хлещущими по сторонам щупальцами с роговыми кинжалами на концах, а с них капала кровь. И еще голоса, бормотавшие что–то на непонятном мне языке. И голоса эти, и сам язык был древнее нашего человеческого праязыка, а возможно, древнее и самого рода человеческого. Может быть, это и к лучшему, что мне не удавалось вспомнить подробностей. Может, вспомни я их, и разум мой тут же помутился бы от этих видений. Впрочем, с меня было достаточно и того, что все осталось в памяти — видимые словно сквозь какую–то пелену или дымку пейзажи, какие–то диковинные города, где доминировал черный и иные темные тона, для описания которых не хватало слов, немыслимо и жутко деформированные предметы, озера, заполненные глянцево–черной жижей, по берегам которых рыскали невиданные страшенные существа…

Я с трудом отогнал от себя эти видения, подошел к окну и сделал глубокий вдох. Было холодно, пахло снегом и морской водой. Некоторое время я оставался стоять у раскрытого настежь окна, глубоко дыша и наслаждаясь едким пощипыванием свежего воздуха, хлынувшего в мои легкие. Эта легкая, но приятная боль хоть и ненадолго, но все же изгоняла то неприятное, глухое шевеление, терзавшее в последнее время мой мозг, возвращала способность мыслить ясно. Еще с минуту я стоял так, наслаждаясь прохладой и глядя вниз на улицу. Время уже близилось к полудню, и на улице было многолюдно. Люди шли куда–то по своим делам, обычным делам в этот обычный ноябрьский полдень. Вся эта картина была пронизана спокойствием, и если бы не темные грозовые тучи, сгустившиеся на горизонте, и не долетавшее оттуда время от времени тихое погромыхиванье, то ее можно было даже назвать идиллической. Бросив взгляд на улицу, я закрыл окно и повернулся к Говарду.

— Ты не все мне рассказал, — произнес я.

Он медленно опустил газету, посмотрел на меня и устало улыбнулся. Он вообще выглядел устало. Под глазами его залегли глубокие, темные круги, и пальцы едва заметно подрагивали, когда он складывал газету. В противоположность мне в прошлую ночь он и глаз не сомкнул — они с Рольфом поочередно дежурили у моей постели каждую ночь, и роль сиделки нынче досталась Говарду.

Зевнув, он отбросил газету на пол, встал и прошествовал к камину, протянул дрожащие руки к огню и поежился. Пока окна были раскрыты, в комнату проник ноябрьский холод, и сейчас и я сквозь тонкую ночную рубашку почувствовал его. А Говарду, в том состоянии, в котором он пребывал сейчас, это должно быть вдвойне неприятнее. Он, судя по всему, комментировать мою фразу не собирался.

— Что ты на это скажешь? — нетерпеливо продолжал я. Мой голос слегка дрожал, и я понять не мог, от чего — то ли от гнева, то ли от холода. У меня уже вошло в своего рода привычки задавать этот вопрос то Говарду, то Рольфу — в зависимости от того, кто выполнял при мне роль сиделки. И, как и следовало ожидать, мне неизменно отвечали уклончиво, либо просто предпочитали отмалчиваться.

— Что я должен сказать? — отозвался Говард. Повернувшись, он посмотрел на меня со смесью сочувствия и озабоченности во взгляде, что всегда приводило меня в бешенство. С тех пор как мы прибыли в Дэрнесс и я стал здесь оправляться от моих кошмаров, он только и делал, что без конца одаривал меня сочувственными взглядами. Такими взглядами смотрят на заболевших детей или на умирающих, но я ни под одну, ни под другую категорию не подходил.

Гнев поднялся во мне темной волной. Я шагнул к нему и довольно бесцеремонно взял за рукав.

— Не прикидывайся дурачком, Говард, — раздельно произнес я. — Ты отлично понимаешь, что я имею в виду. С тех пор как мы покинули Лондон, ты все время юлишь, делаешь вид, что не понимаешь меня. Я наконец желаю знать, что здесь идет за игра.

Говард вздохнул.

— Ты ведь еще нездоров, мальчик, — ответил он. — Почему бы тебе не обождать, пока…

В бешенстве махнув рукой, я прервал его:

— Прекрати, Говард, — сказал я. — Я не глупое дитя, с которым можно говорить в таком тоне. Вот уже целую неделю я валяюсь на этой чертовой кровати, ты сидишь здесь со скорбной миной и смотришь на меня так, будто уже снимаешь мерку для моего гроба.

— Если бы все было только так, — пробормотал Говард. — Если бы речь шла только о наших жизнях, я был бы опечален гораздо меньше. Но… — Вздохнув, он прошел мимо меня и снова уселся в кресло, в котором провел всю прошлую ночь.

— И снова туманные намеки, — неприязненно произнес я. Но гнев в моем голосе был, скорее, деланным, и я чувствовал, как во мне просыпается покорность. Спорить с Говардом было просто невозможно, если он сам этого не желал. Пристально посмотрев на него, я прошел к постели и нагнулся за одеждой. Хватит с меня недельного бездействия.

— Куда это ты собрался? — бесстрастно спросил Говард.

— Вот, одеваюсь, — с раздражением прошипел я, стараясь попасть ногой в брючину. Но стоило мне лишь наклониться, как у меня тут же закружилась голова, и последнее, что я запомнил, было лицо Говарда и мелькнувшие перед моим лицом половицы.

— Ну как? — спокойно осведомился он. — Убедился?

Я ничего не сказал. Это был уже не первый приступ дурноты и слабости. С момента моей встречи с ВЕЛИКИМИ ДРЕВНИМИ они происходили со мной не раз, правда, не так часто, как кошмарные сновидения, но с завидной регулярностью. И каждый новый такой приступ был мучительнее предыдущего. В первый раз это была всего лишь внезапно подскочившая к горлу тошнота, сопровождавшаяся легким, даже не лишенным приятности головокружением. А сейчас я на секунду или две лишился сознания…

— Говард, — пробормотал я. — Я…

— Ничего, ничего, — улыбнулся он, помог мне подняться и сопроводил до постели. — Я ведь очень хорошо понимаю тебя, Роберт, — чуть смущенно пробурчал он. — Будь я на твоем месте, я, вероятно, тоже стал проявлять нетерпение. — Он вдруг рассмеялся. — Может быть, я бы и недели не вынес. Но тебе покой необходим. Рана твоя гораздо, серьезнее, чем ты предполагаешь.

Я инстинктивно тронул рану на лбу. Она давно зажила, и все, что от нее осталось, — это тонкий, видимый лишь пристальному глазу, белый шрамик. И эта белая прядь. Прядь белоснежных волос над правой бровью, тянувшаяся почти до макушки. Клеймо, которое я обязан теперь носить до конца дней своих.

— Тебе необходимо щадить себя, Роберт, — продолжал. Говард. — Я говорю эго вполне серьезно. Тебе выпало пережить такое, чего не переживал никто из людей. Уже один вид кого–либо из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ способен убить или, в лучшем случае, лишить рассудка. Твой отец Родерик тогда полгода пролежал пластом, борясь со смертью.

— Именно это я и имею в виду, — мрачно ответил я. — Я ненормальный человек, Говард. И хочу знать, что со мной. Кто я есть.

— Сын своего отца, — спокойно ответил Говард.

— А кем был мой отец? Кроме того, что он бы Родериком Андарой и колдуном?

На этот раз раздумывать над ответом пришлось Говарду.

— Я… расскажу тебе все, — ответил он после долгого молчания. — Но не сейчас, Роберт. Не сейчас и не здесь. Это очень долгая история, а сейчас перед нами стоят более важные проблемы. Когда мы найдем затонувший корабль и ящик…

— …тогда ты, несомненно, найдешь иной способ уклониться от этого разговора, — докончил я за него.

Не следовало мне наносить этот удар. У меня не было причин усомниться в искренности и дружбе Говарда, но после недели, проведенной в одних только размышлениях и попытках разобраться с вопросами, на которые я никак не мог найти ответы, мне уже было все равно, как он это воспримет.

— Почему ты никак не хочешь верить мне, Роберт? — негромко спросил он. Взгляд его погрустнел. — Что еще я должен сделать, чтобы наконец доказать тебе, что я на твоей стороне?

— Ничего, — ответил я. — Ничего тебе не нужно мне доказывать, Говард, потому что я в этом не сомневаюсь.

— Тогда прекрати задавать мне эти вопросы, — серьезно сказал Говард. — Ты все узнаешь, как только придет время.

Я уставился на него, дотронулся до шрама на лбу.

— Это ведь связано со шрамом, правда? — тихо спросил я. — И этой раной.

Говард молчал, уголки рта его едва заметно вздрогнули, и он отвел взор. Пальцы его стали нервно поигрывать серебряным портсигаром.

— Это ведь не просто рана, да? — продолжал я натиск. — Эта царапина уже давно зажила, а лучше ведь мне не становится и…

— Рана была воспалена, — перебил меня Говард. — В нее попала грязь. Ты ведь сам слышал, что говорил врач.

И это тоже было лишь отговоркой. Врач, к которому они с Рольфом отвели меня, говорил только то, что от него потребовали, не больше и не меньше, и чтобы догадаться об этом, не нужно даже было обладать моим даром отличать правду от лжи. Тем более, что Говард был плохим актером.

— Чушь, — не повышая голоса произнес я.

— Ты…

— Это ведь все ерунда, Говард. И не пытайся меня обмануть. Что–то со мной произошло, когда это… это Нечто прикоснулось ко мне. С каждым днем я чувствую себя все хуже, и эти припадки слабости становятся все сильнее, а не наоборот. Что со мной? — Помолчав, я уселся, на этой раз избегая резких движений, и вперил в него пристальный взгляд. — Я из тех, кто способен посмотреть правде в глаза, Говард, — тихо произнес я. — Этот монстр не только сшиб меня с ног. Что–то случилось такое во мне после того, как он дотронулся до меня. Что? Это… какой–нибудь яд?

Говард кивнул. Едва заметно кивнул. Нервно щелкнув крышкой портсигара, он достал оттуда тонкую сигару, направился к камину, чтобы прикурить от головешки, и лишь после этого повернулся и посмотрел на меня. Лицо его плавало в синеватых клубах дыма.

— Да, — ответил он. — Но не в том смысле, который ты вкладываешь в это. Я действительно ничего не могу объяснить тебе сейчас, Роберт, повторяю тебе — не сейчас и не здесь, но я…

— Почему? — перебил я его.

— Да потому что не знаю, черт возьми! — В один миг его спокойствие словно куда–то улетучилось. Он быстро шагнул к моей постели, нагнулся ко мне почти вплотную и чуть было не ткнул мне в глаз своей сигарой, я даже невольно отстранился. — Черт возьми, мальчик, да я бы голову на отсечение дал, лишь бы хоть как–то помочь тебе, но не могу! — взволнованно произнес он. — Когда на твоего отца напал один из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ, тогда я был также беспомощен. Он сам лечил себя и вылечил, и прошу тебя, не спрашивай меня сейчас о том, как ему это удалось. Он был маг, и у него были его книги. А я не маг, и книг у меня нет!

Он выпрямился, несколько раз затянулся сигарой и закашлялся. Вдруг он как–то обмяк, и я понял, что он действительно вконец измотан, словно этот краткий эмоциональный монолог враз исчерпал запасы его жизненной энергии.

— Стало быть, я… умру? — спросил я. Произнесено это было очень спокойно, и спокойствие мое было не только внешним. Если неделю пролежишь в постели и тебе с каждым днем становится не лучше, а хуже, то мало–помалу приучаешь себя к возможности и такого исхода.

— Ерунда! — коротко бросил Говард. — Ты молод и здоров. И такая царапина никак не сведет тебя в могилу. Но нужно иметь терпение. Я сделаю все что смогу, но многое мне не под силу. Если бы нам только разыскать этот проклятый корабль!

Последняя фраза уже относилась не ко мне. Это был, скорее, просто вырвавшийся по привычке вздох сожаления. За прошедшие дни мне не раз уже приходилось слышать сетования Говарда по этому поводу. Мы были в Дэрнессе, совсем недалеко от того места, где затонула «Повелительница туманов», однако до сих пор поиски наши ни на шаг не приблизили нас к цели.

— Может быть, мне все же пройтись по берегу, — пробормотал я, хотя отлично знал, каким будет ответ. Я уже не впервые высказывал это предложение.

— Об этом не может быть и речи, — буркнул Говард. — И не думай о том, чтобы выйти из этой комнаты. Если потребуется, я привяжу тебя к кровати.

— Какая ерунда! — возмутился я. — Ты же знаешь, что…

— Может быть, ты все же предоставишь это мне? — раздраженно перебил меня Говард. Он действительно был слегка взбешен. И не впервые, когда я затрагивал эту тему, он злился. — Ты мне показал на карте место, где судно пошло ко дну, и этого достаточно. Я уже поручил двоим людям из города искать корабль, предложив им довольно высокую сумму. И рано или поздно, но мы этот корабль найдем. — Он вдруг улыбнулся. — Мальчик, будь разумным — тебе ведь необходимо беречь себя.

— Знаешь, у тебя поразительный дар внушать людям как раз обратное тому, что ты утверждал всего каких–то пять минут назад, — взволнованно констатировал я. — Ведь ты же с пеной у рта пытался убедить меня в том, что никакая опасность мне не угрожала и не угрожает!

— Ну, между смертельно больным и здоровым как бы существуют и кое–какие промежуточные стадии, — не моргнув глазом, ответил Говард.

— Я ведь не собираюсь бросаться в воду на поиски корабля, а просто желаю немного поразмяться. Что мне эти твои чертовы карты? Для меня они не более чем скопление разноцветных линий на белой бумаге. Зато я спорить могу на что угодно, что я тут же узнаю это место, стоит мне на него хоть одним глазом взглянуть.

— Нет, — ответил Говард.

Спокойствие, с которым он сказав это, привело меня в бешенство.

— Ну ладно, тогда придется обойтись и без твоего разрешения, — едва сдерживая бешенство, ответил я. — Не можешь же ты вечно пасти меня здесь. В конце концов, надо же и тебе когда–нибудь поспать.

Говард смерил меня оценивающим взглядом, швырнул недокуренную сигару в камин и кивнул. Выражение его лица мне не понравилось.

— А знаешь, может быть, ты и прав, — пробормотал он. Он на секунду поднял глаза к потолку, потом улыбнулся и продолжал: — Вероятно, ты именно так и попытаешься поступить. Но я никак не могу допустить этого.

Поздновато до меня дошло, что он имел в виду. Громко засопев от возмущения, я отбросил покрывало и соскочил с кровати, однако, что я мог в таком состоянии предпринять? Не успел я сделать и двух шагов, как Говард уже захлопнул дверь комнаты и повернул в ней ключ.

Гостиница располагалась в конце улицы, почти за городом, можно сказать. Она была явно не из лучших в Дэрнессе, но уж явно и не для таких двух типов, которые ввалились сейчас в холл и в явном замешательстве глазели вокруг. Судя по их внешнему виду, это могли быть либо рыбаки, либо крестьяне, а мокрые следы, которые они оставляли, приближаясь к стойке портье, не оставляли сомнения в том, что заявились они сюда прямиком с моря.

Несколько ошалевший служащий внимательно наблюдал за ними, изогнувшись, словно акробат, пытался из–за стойки проследить за следами, отпечатывающимися на ковре. На его лице медленно проступало вежливое отвращение, столь характерное для всех без исключения портье, годами втайне вынашивающих желание в один прекрасный день высказать своим гостям все, что они о них думают (но желанию этому, как правило, так и суждено остаться в мире их фантазий), и когда он обратился к этим двум пришельцам, то голос его смог бы заморозить и кипяток.

— Слушаю вас?

Один из них — тот, что повыше, вздрогнул от этих слов, как от удара, и тут же боязливо отвел глаза, в то время как другой преспокойно выдержал взгляд портье и довольно развязно оперся на стойку.

— Мое имя — Бенсен, — сообщил он резким голосом. Волосы его взмокли и прилипли к вискам и лбу, он него за милю несло морской водой и гнилыми водорослями. Портье тут же, сморщившись, отпрянул и выпрямился, как свеча.

— Если вам нужна комната, господа, то…

— Нам не нужна комната, — перебил его Бенсен.

Портье так и не удалось скрыть вздох облегчения.

— Мы… э–э–э… у нас все равно нет свободных комнат, — на всякий случай решил солгать он. — И все же, чем могу служить?

— Мы ищем одного из ваших постояльцев, — ответил Бенсен. Он медленно стал наклоняться над стойкой, а портье совершенно синхронно отстранялся назад. У Бенсена это вызвало улыбку — игра явно ему пришлась по душе. — Некоего мистера Филипса. Он ведь здесь живет, если не ошибаюсь.

— Ни в коем случае не ошибаетесь, — скованно ответил портье. — Я… должен сначала узнать у него, сможет ли он вас принять. Как, простите, вы сказали, ваше имя?

— Бенсен. Но мое имя ему все одно ничего не скажет. Так что передайте, что мы нашли.

— Что вы…

— Нашли это, — подтвердил Бенсен. — И все. Он непременно захочет нас увидеть. Это уж определенно.

Портье по–прежнему скованно кивнул.

— Возможно, мистер Бенсен. Вы бы пока присели вон там…

Рука его неуверенно указала на раскрытую дверь в салон. Бенсен, ухмыльнувшись, зашагал в указанном направлении. Его спутник побрел за ним. На дорогом ковре протянулась еще одна цепочка мокрых следов.

Едва они зашли в салон и Бенсен убедился, что они одни, как улыбка его тут же погасла. Остановившись, он отер лоб и обменялся со своим приятелем обеспокоенными взглядами. Руки его заметно подрагивали, и в глазах застыло почти что боязливое выражение. Но он без слов направился к стоявшему здесь креслу и уселся в него, положив свои не очень чистые руки на подлокотники.

— Будем надеяться, что он здесь.

— У меня что–то на душе неспокойно, — пробормотал Норрис. — Давай–ка отсюда ноги уносить, пока есть время, а то как бы чего не вышло, Леннард. — Он тоже уселся в кресло, но по нему было видно, что чувствует себя он в нем не очень уютно.

Бенсен решительно покачал головой.

— И не думай, — сказал он. — Если у тебя язык отнялся, можешь молчать. Говорить буду я. Вот увидишь, дело стоящее.

— Махони тоже так думал, — вполголоса возразил Норрис. Когда он произносил фамилию их третьего приятеля, голос его заметно дрогнул, и Бенсен увидел, как кулаки его вдруг сжались и потом медленно разжались. Лицо Норриса было серым, землистым.

— Все будет в порядке, — с наигранной бодростью произнес Бенсен. Увидишь, этот Филипс выложит не жалких полторы сотни фунтов, а куда больше. Намного больше. А если нет — так мы можем и в полицию пойти и заявить, что вот, дескать, произошел несчастный случай, дескать, тогда–то и тогда–то там–то и там–то утонул человек.

— Утонул! — усмехнулся Норрис. — Будто ты сам в это веришь!

— Конечно, не верю, — ответил Бенсен. — Именно поэтому я и здесь, Фред. Мне хочется знать, что же произошло там, в море. А если при этом еще и можно будет урвать пару фунтов, тем лучше. Ты ведь… — Бенсен умолк, не договорив фразы: на лестнице послышались быстрые шаги, и оба напряженно стали вглядываться в дверь.

Через несколько секунд в гостиную вошел высокий, темноволосый человек и сразу же направился к столу,

— Мистер… Бенсен? — осведомился он.

Бенсен кивнул. Филипс изменился, сейчас вид у него был усталый, да и поза его недвусмысленно говорила о том, что он сейчас выжат, как лимон. До этого Бенсен лишь однажды видел его, да к то издалека и всего каких–то несколько минут. Однако такие лица так сразу не забудешь. Он поднялся, протянул Филипсу руку для приветствия — тот, надо сказать, проигнорировал этот жест, — после чего снова уселся и дождался, пока их собеседник пододвинет стул тоже и сядет.

— Я что–то не припоминаю вас. Мы ведь не встречались, как мне кажется, — начал Филипс. — Или встречались?

У нас произошла краткая встреча, — ответил Бенсен. — Это было там, в «Черной овце», на прошлой неделе. Помните?

Филипс помолчал, словно ему было очень трудно вспомнить об этой встрече и об этом портовом кабаке. Потом он кивнул.

— Да, теперь вспомнил.

— Хорошо, — произнес Бенсен. Такое поведение Филипса понемногу начинало бесить его. Ну ничего, этот высокомерный хлыщ сейчас узнает, для чего они сюда явились и чего от него хотят. Он только разыграет из себя дурачка, а потом Филипс заплатит за каждую лишнюю минуту. И очень дорого заплатит.

— Так вот, мы тут поглядели на берегу, — продолжал Бенсен. — И мне кажется, нашли то, что вы ищете, мистер Филипс.

Внешне Филипс оставался невозмутимым. Выражение скуки на его физиономии даже усилилось. А вот блеск в глазах в ожидании новостей скрыть было уже трудно. Бенсен мысленно изменил сумму, которую хотел затребовать, само собой, в сторону повышения.

— Мы нашли этот корабль, — пояснил он, поскольку Филипс не желал реагировать на его первую фразу. — Он на дне, у самого берега. В паре миль отсюда. Вы обещали вознаграждение в…

— Не так быстро, молодой человек, — вкрадчиво перебил его Филипс. — Я готов поверить, что вы нашли какой–то корабль. Однако вознаграждение имеет отношение к вполне конкретному кораблю. Укажите мне это место, и после того как я смогу убедиться, что это действительно «Повелительница», вы и ваш друг незамедлительно получите деньги.

Бенсен холодно усмехнулся.

— Нет, — ответил он.

На этот раз ему все же удалось вывести Филипса из себя.

— Что вы сказали? — спросил он. — Что это должно означать?

— Нет, — повторил Бенсен. — А «нет» означает лишь «нет». Вы что, не понимаете? Может быть, мне по буквам произнести это слово? Пожалуйста — эн — е – тэ. О местонахождении этого корабля я сообщать вам не стану. Даже за сто пятьдесят фунтов. Я просто обращусь в…

Филипс надул щеки и с шумом выдохнул.

— Послушайте, молодой человек, — резко заговорил он. — Если вам вдруг показалось, что вы сможете оказывать на меня давление, тогда…

— Тогда мы просто отправимся в полицию и выложим констеблю всю эту историю, — нимало не смущаясь продолжал Бенсен. — Кто знает, может, кто–нибудь еще интересуется этим затонувшим корабликом. И кто знает, может быть, вам придется ответить на кучу неприятных вопросов в связи с этим кораблем, в особенности, когда полиция разнюхает, как сильно он вам нужен.

Это был выстрел наугад, слов нет, но Бенсен попал в самую точку. Лицо Филипса тут же побелело. Кадык его нервно дернулся, а пальцы вцепились в подлокотники кресла.

— Чего вы… добиваетесь? — хмуро спросил он.

Чудом Бенсену удалось подавить торжествующую ухмылку. Он выиграл этой первый бой, чувствовал, что выиграл. Быстро взглянув на Норриса, он вальяжно развалился в кресле, скрестив руки на груди, и лишь потом заговорил.

— Один человек погиб, мистер Филипс, — с расстановкой произнес он.

— Погиб?

Бенсен кивнул.

— Эти обломки корабля в море, — пояснил он, тщательно взвешивая слова, — который так здорово вас интересует, не совсем обычные. Что- то там такое есть, и мне очень бы хотелось знать что.

Тут Филипс забеспокоился не на шутку.

— С чего это вы взяли? — спросил он. — Все правильно, на этом корабле находятся… находятся кое–какие бумаги… Бумаги эти для меня очень и очень важны. И если вы потрудитесь указать точное местонахождение «Повелительницы», то я с удовольствием выплачу вам вознаграждение…

— Перестаньте, Филипс, — в ярости перебил его Бенсен. — Вы прекрасно понимаете, что это и есть именно тот корабль, который вы ищете. И я почти уверен, что вы в курсе того, что произошло с нашим другом. Мы тут собрались и решили взглянуть этот корабль. Нас было трое: я, Фред, — Бенсен кивнул на Норриса, — и еще один парень. Он и отправился туда первым посмотреть, что там и как. Так вот, он больше наверх не выплыл.

— Ваш друг… утонул? — в ужасе спросил Филипс.

Бенсен был взбешен.

— Нет, — сказал он. — Нет. Что–то утопило его. И вы знаете что.

Десять, двадцать секунд Филипс безмолвно сидел, уставившись перед собой. Потом он неожиданно поднялся, да так резко, что стул, на котором он сидел, опрокинулся. Схватив обеими руками трость, он шумно выдохнул.

— Вы просто сошли с ума, мистер Бенсен, — ледяным тоном произнес он. — Я, разумеется, соболезную вам, но за то, что произошло, вину несете скорее вы, нежели я.

— А может быть, у полиции на этот счет возникнет другое мнение? — едко поинтересовался Бенсен.

Но на этот раз Филипс лишь пожал плечами в ответ.

— Возможно, — сказал он. — Но скорее всего, она придет к заключению, что вы вместе со своими друзьями на свой страх и риск отправились пограбить чужой корабль и в результате один из вас погиб по неосмотрительности.

— Что ж, может быть, — невозмутимо ответил Бенсен. — Но, мистер Филипс, может быть, вы пошлете кого–нибудь еще на этот корабль и, может быть, он тоже не выплывет, а потом здесь начнется такое, что вы, может быть, и вообще не доберетесь до своих так называемых бумаг. Не многовато ли всех этих «может быть», мистер Филипс?

В глазах Филипса сверкнула ненависть. И на этот раз расчет Бенсена оправдался. Филипс лишь смерил его гневным взглядом, резко повернулся и направился к выходу, но потом у самой двери словно передумал и вернулся к столу. Ухмылка Бенсена стала еще шире.

— Итак, сколько? — коротко бросил Филипс.

— Вот это уже более разумный разговор, — со злобой ответил Бенсен. — Жаль, если бы вместо нас сюда к вам явились полицейские и начали задавать вопросы один неприятнее другого, не так ли?

— Сколько вы хотите? — нетерпеливо допытывался Филипс. — Если вы желаете денег, так выдвигайте ваши требования. Но не ошибитесь — мне нечего скрывать, и я почти ничего не теряю даже при самом неблагоприятном исходе. Так что, не забивайте себе голову пустяками. И если я с вами сейчас разговариваю, то лишь потому, что ограничен во времени — мне недосуг выяснять с властями отношения неделями и месяцами. Сколько вы хотите? — Он положил на стол трость и извлек из бокового кармана битком набитый купюрами бумажник.

Но Бенсен лишь отмахнулся, когда Филипс стал, выкладывать на стол десятифунтовые банкноты.

— Уберите деньги, мистер Филипс, — произнес он. — По крайней мере, пока уберите. Я еще не могу вам точно сказать, сколько я хочу.

Глаза Филипса сузились. Он медленно закрыл бумажник, положил его назад в карман и взялся за трость.

— Что вы хотите этим сказать?

— Пока не знаю, — повторил свою мысль Бенсен. — То есть, я хочу сказать, что в принципе знаю, но не могу пока сказать определенно, какая сумма интересует меня. Сколько всего вас? Трое, не правда ли?

— Какое это имеет значение? — спросил Филипс.

— Вы, — игнорируя вопрос Филипса, Бенсен начал загибать пальцы, — этот мальчишка, который не выходит из своей комнаты вот уже неделю, теперь этот битюг со свиным рылом и… все. Поправьте меня, если ошибся и позабыл кого–нибудь.

— Вы… неплохо информированы, — сквозь зубы процедил Филипс.

— Да пришлось, знаете, порасспросить насчет вас, — кивнул Бенсен. — Но это так, скорее для порядка. Мне известно и то, что вы… как бы это сказать — не совсем Филипс, что ли. Но это значения не имеет. А предложение мое очень простое — мы разделим то, что на борту, поровну между всеми. Мы с Норрисом получаем каждый свою долю, точно так же, как и остальные. Короче говоря, все будет делиться на пятерых, а не на троих.

Филипс покачал головой. Губы его сжались в тонкую ниточку, и Бенсен прекрасно видел, что этот высокомерный богатей лихорадочно соображает.

— Вы, видимо, просто спятили, — заявил он наконец. — На борту этого корабля нет никаких сокровищ или чего–то в этом роде. Просто ящик с бумагами.

— Ну, вы же понимаете, в какое странное времечко мы живем, — снова ухмыльнулся Бенсен. — Бумаги сегодня иногда вдесятеро дороже любого золота или камешков. Так как?

Филипс раздумывал, наверное, с минуту. В конце концов он кивнул. Бенсен облегченно вздохнул про себя. В какой–то момент он даже испугался, не заломил ли он цену.

— Хорошо, — произнес Филипс. — Если вы вместе со своим другом поможете мне поднять этот ящик, я вам заплачу столько, сколько вы потребуете. Вы хорошо знаете побережье?

— Я больше туда не пойду, — вдруг вмешался Норрис, не дожидаясь, пока Бенсен ответит. — Меня и десять тяжеловозов на это место не сволокут.

— Пока я буду с вами, никакая опасность вам не угрожает, — холодно возразил Филипс. — А ваш приятель утонул лишь потому, что не смог распознать опасность. Если бы я был тогда с вами, ничего бы не случилось. А за такие деньги, какие вы от меня требуете, я вправе ожидать определенной отдачи. Итак?

Норрис снова собрался что–то возразить, но Бенсен оборвал его. Он не мог похвастаться тем, что здорово разбирался в людской психологии, однако что–то подсказало ему, что на сей раз Филипс ни за что не уступит.

— Вы… тоже хотите отправиться туда? — спросил он.

Филипс кивнул.

— И я, и Рольф — «свиное рыло», как вы его окрестили. Кстати не советовал бы вам что–либо подобное произносить в его присутствии. А что же касается вашего вопроса, то мой ответ: да. В моем распоряжении имеется небольшой бот. Он сейчас в гавани, а на борту самое современное и надежное снаряжение, которое только можно купить за деньги. Там и шлемы, и шланги для возДуха, словом, все необходимое. Лично я не отношу себя к разряду хороших ныряльщиков, но мне сказали, что в такой экипировке на глубину может идти последний кретин. И если этот корабль действительно находится там, где вы указали, я отправлюсь туда. И вы тоже. Оба.

На этот раз Норрис не решился возражать, помедлив, кивнул и Бенсен.

— А когда? — осведомился он.

— Как можно быстрее, — ответил Филипс. — Конечно, лучше всего было бы сегодня, но из–за шторма это вряд ли возможно. Значит, завтра с утра. А что с вашим утонувшим приятелем? Его могут хватиться?

— Не сразу, — ответил Бенсен. — Он часто пропадает из дома на несколько дней. Завтра, во всяком случае, его не хватятся. — Он встал, подождал, пока поднимется со своего кресла Норрис, и мимо Филипса направился к дверям. — Значит, до утра. В какое время?

— Как начнет светать, — ответил Филипс. — В порту. Я буду вас ждать.

* * *

Припадок случился со мной внезапно. Я лежал на кровати, так как все же решил улечься в постель после того, как промучился с добрых полчаса, пытаясь выбраться из запертой комнаты, кляня на чем свет стоит Говарда и изобретая самые хитроумные, но — увы — совершенно неосуществимые планы своего освобождения. Я просто кипел от негодования. Вероятно, Говард все же был прав, заперев меня здесь, он действовал из лучших побуждений — я действительно еще не успел оправиться от своих ран, но, черт возьми, кто дал ему право обращаться со мной, как с расшалившимся ребенком? Я ведь был уже достаточно взрослым, чтобы знать, что же в действительности произошло со мной.

В конце концов я, разозлившись на весь мир, рухнул в постель. Теперь же я уселся и расстегнул верхние пуговицы ночной рубашки. Пламя камина изгнало холод из комнаты, наполнив ее приятным теплом. И вдруг я почувствовал, что в комнате стало не просто тепло, а жарко, и жара буквально с каждой секундой становилась все нестерпимее. Воздух, который я вдыхал, расплавленным свинцом заливал мне легкие, и казалось, что одежда моя вот- вот воспламенится. Громко застонав, я вскочил с постели и, пошатываясь, доковылял до окна, но ноги отказались подчиниться мне, и я, скользнув пальцами по стеклу, свалился на пол. Напрасно я пытался подняться, мои ослабшие пальцы царапали пол, но встать мне так и не удавалось.

Виски мои словно взорвались острой болью, жаркой, как летнее солнце. Этот источник боли внутри меня отправлял свои зловещие посылы в каждую клеточку моего истерзанного тела, парализовав его. Мне хотелось кричать, но я не мог — я более не был властен над моими голосовыми связками, и шея моя, казалось, одеревенела. Я чувствовал, как начинаю глохнуть, как один за другим отмирают все члены.

Я не могу сказать, сколько это продлилось, скорее всего, лишь несколько мгновений, если бы дольше, я бы неминуемо задохнулся, но потом мне казалось, что я пролежал на полу долгие часы, утопая в этой мучительной, всепоглощающей боли.

Когда все прошло, я был не в силах даже дышать, но вот в теле моем словно распрямилась какая–то пружина, и я снова обрел дыхание. Боль куда–то пропала.

С великим трудом я смог усесться, привалился к стене под окном и стал жадно дышать. В голове моей зашевелилось, заколыхалось что–то серое и бесформенное, бестелесное. Я застонал, машинально провел рукою по лбу и тут же почувствовал на ладони липкую, теплую кровь — при падении я ударился тем местом, где был только что заживший рубец.

Прошло довольно много времени, пока я начал мало–мальски соображать. Что со мной произошло? Боль была непереносимая, слов нет, но разве можно сравнить ее с той, какую мне доводилось переживать прежде. Это было, как… как если бы я попытался вырвать поодиночке каждое волоконце своего тела и запихнуть их в новую форму. На короткий промежуток времени у меня даже возникло чувство, как будто что–то стремиться вырвать меня из моего же собственного тела.

Я снова застонал, и стон этот чужим звуком отдался в ушах. Это был мой голос, мой стон, но все же он каким–то образом был чужим, чужим и почти отвратительным для меня. Мне стало холодно. Я замерзал, словно что–то во мне, глубоко во мне самом, превращалось в лед. Во мне серой, темной волной поднимался ужас, грозивший затопить остатки разума и способность сохранять рассудок, и лишь с великим трудом я сумел отбросить его.

Безумное биение сердца понемногу унялось, но я еще долго сидел, не шевелясь и закрыв глаза под окном, мобилизовав себя на новый возможный припадок и на противостояние ему. Но хуже мне не становилось, и я наконец решился открыть глаза и осмотреться.

Комната стала другой.

Я не мог сказать, в чем конкретно состояли эти перемены. В общем и целом все оставалось таким как прежде, и все же это было не совсем так, воспринималось окружающее теперь совершенно по- другому. Совсем как мой голос — с одной стороны, это был мой голос, с другой стороны, — чужой. Ничто не изменило своего местоположения, и все же воспринимал я предметы неправильно, неправильными, иными были и углы между стенами и потолком, огонь был чуть иного цвета, причем, одновременно он стал жарче, чем прежде, все контуры мебели сдвинулись, каким–то совершенно абсурдным, противоестественным образом они изменились.

Это выглядело так, будто все меня окружающее в один присест перестало принадлежать знакомому мне миру, а составляло теперь иной, незнакомый мне универсум, геометрические и природные законы которого были отличными от наших. Я мог различать оттенки и цвета, которые не существовали, углы, не составлявшие в сумме трехсот шестидесяти градусов, линии, которые шли параллельно и все же каким–то непостижимым, фантастическим образом пересекались, я мог видеть предметы, имевшие всего лишь одно измерение… Это было все равно что попытаться представить себе, например, четырехугольную окружность — что, согласитесь, невозможно. А если это вам каким–нибудь образом удастся, то смело можете записывать себя в безумцы.

Вскрикнув от неожиданности, я прикрыл глаза и в отчаянии шлепнул по ним ладонями, пытаясь прогнать эти образы из сознания, но не смог. Представшее моему взору было невозможным. Невероятным!

И все же, несмотря ни на что, я видел перед собою эту иную реальность.

Потом послышались какие–то звуки. Я не силюсь описывать их, просто это были какие–то глухие, непонятные, совершенно чуждые слуху тоны, приглушенные, аритмичные удары, которые отдавались во всем теле моем и заставляли вибрировать каждое нервное волокно в отдельности, и сердце мое подхватило этот неровный ритм. Ухо мое уловило и другой странный звук — будто синхронно копошились миллионы и миллионы закованных в роговую броню гигантских насекомых, потом я услышал голоса, выкрикивавшие мое имя, причем звучало оно искаженно, неправильно, даже непристойно, оскорбительно для меня, отдаваясь в ушах ударом хлыста.

Потом чья–то рука грубо схватила меня за шиворот и рывком поставила на ноги. Я завопил как бешеный, стал вырываться, изгибаясь, словно мучимый судорогами страшной боли, и попытался снова поднять руки и закрыть лицо, только бы не видеть, ради всех святых, не видеть это ужасающее, серое Нечто, в которое превратилась моя комната, но эти незнакомые мне руки были уже тут как тут, стиснули мои кисти и снова прижали их к бедрам, третья рука вцепилась мне в плечо, вынудила меня поднять голову и начала меня трясти. Инстинктивно я открыл глаза.

То, что я увидел, исторгло из моей груди крик ужаса. Передо мной стоял монстр. Чудовище о четырех руках и двух головах, лица которых, исказившиеся в гнусных гримасах, подмигивали и ухмылялись мне. Взревев, я рванулся прочь и не глядя, почти наугад крепко саданул по одной из этих мерз–ких рож. Раздался шлепок, словно кулак мой угодил в жидкую кашу, и меня охватило чувство невыразимого отвращения. Одна из жутких физиономий исчезла, ко мне юркнула какая–то тень, и в следующее мгновение какая–то неведомая сила заломила мою голову и грохнула ею о стену.

Боль тут же враз перенесла меня в мир привычной реальности. И вместо двухголового чудовища передо мной стояли Говард и Рольф, а та самая демоническая рожа стала бульдожьей физиономией Рольфа. Левый глаз его затек кровью, и под ним уже начинал зловеще темнеть солидный синяк. Боль в руке моей была адская. Я уставился на них, хотел что–то сказать, оправдаться, но из горла вырывалось лишь нечленораздельное мычание.

Говард схватил меня за плечи и повернул к себе.

— Ну что, опомнился? — обеспокоенно спросил он.

Я кивнул. Внезапно на меня одуряющей волной накатила слабость, и я почувствовал себя совершенно без сил. Стало еще хуже, чем было. Пошатнувшись, я попытался схватиться за стену, но рука моя скользнула по обоям, и я стал падать. Кинувшийся ко мне Рольф сумел в последнюю секунду подхватить меня.

— Отнеси его на кровать, — тихо велел ему Говард. — Но осторожнее. Все происходит быстрее, чем я рассчитывал.

Я не понял, что он имел в виду, да и не мог понять. Я вообще был не в состоянии что–либо понимать. Единственным охватившим меня чувством был страх, жуткий панический страх сойти с ума и еще, вероятно, ужас от осознания того, что все произошедшее со мной — увы, реальность. Худшего себе и представить было невозможно.

Рольф послушно отнес меня в постель и укрыл одеялом, словно больное дитя.

— Все в порядке? — проворчал он и даже попытался улыбнуться, но улыбка странно выглядела на его физиономии, украшенной свежим кровоподтеком.

— Что… что это было, Говард? — шепотом спросил я. — Боже правый, что же… это могло быть? — Не обращая внимания на слабость, я попытался подняться и смотрел на него округлившимися от страха глазами.

Говард наклонился ко мне, мягко уложил меня на подушки и обменялся с Рольфом озабоченным взглядом.

— Ничего, о чем бы тебе стоило беспокоиться. Сон — да и только.

— Да никакой это не сон! — возразил я. — Это было… Боже мой… да ведь вся комната стала на себя не похожа и…

— Это были видения, галлюцинации, — отвечал Говард, и теперь в его голосе уже не было прежней мягкости, наоборот, он словно приказывал мне воспринимать происшедшее именно так. — Возьми себя в руки, Роберт, прошу тебя. То, что ты пережил, — не более чем галлюцинации. Ничего общего с реальностью они не имели. Во всяком случае, пока.

— Пока? — ошалело переспросил я. — Что… что это значит?

— Этого я не знаю, Роберт, — ответил Говард. — Я на самом деле не знаю. У меня есть… одно подозрение. Собственно, это лишь догадка, не более.

— Так скажи мне!

— Нет, — отказался Говард. — Пока об этом вести речь преждевременно. Вот завтра в это же время, вероятно, мы будем знать уже больше.

— Черт возьми! На карту поставлена моя жизнь! — прошипел я. — Я имею право знать, что…

В дверь постучали. Говард тут же вскочил, жестом приказав мне умолкнуть, и быстро прошагал к дверям. Подозрительно кстати появился этот визитер. «Уж не нанял его Говард специально, чтобы избавить себя таким образом от моих докучливых расспросов?» — мелькнуло у меня в голове.

Это был портье. Я мгновенно узнал этого маленького человечка с лисьим личиком, хотя видел его всего раз, да и то мельком в самый первый день, когда мы только приехали сюда. Он не очень вежливо раскрыл дверь, хотя Говард пытался пообщаться с ним через узкую щелочку, и уже собрался по–хозяйски прошествовать комнату, но Говард загородил ему дорогу.

— Слушаю вас? — осведомился он.

— Я… Мне послышались крики, мистер Филипс, — сказал портье. — Крики и шум. Словно здесь дрались. — Он встал на цыпочки, чтобы через плечо Говарда обозреть комнату, и взгляд его застыл на Рольфе и его уже начинавших темнеть от злости глазах.

Ничего подобного не имело места, — быстро заверил его Говард. — Весьма благодарен вам за внимание, однако…

— Тем не менее я слышал крики, сэр, — упрямился портье.

Говард вздохнул.

— У моего племянника случился приступ, — признался он. — Но теперь ему стало лучше.

— Приступ? — Вообще–то Говард мог бы изобрести отговорку и получше, потому что при слове «приступ» на лице портье проступила еще большая настороженность. — Поймите меня правильно, мистер Филипс, — сказал он. — Но отель наш заботится о своей репутации. И коли ваш племянник болен, вам следовало бы показать его врачу, либо…

Вздохнув, Говард раскрыл бумажник, вытащил десятифунтовую банкноту и, сложив ее, быстро сунул в жилетный карман портье. Тот тут же смолк.

Еще какие–нибудь вопросы? — тихо спросил Говард.

— У меня?.. Думаю, что нет, сэр, — ответил портье. — Но если вашему племяннику действительно потребуется врач, то…

— …то я обращусь к вам, — пообещал Говард. — Несомненно. А теперь прошу извинить нас. Больше этого не произойдет, обещаю вам. — И, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь перед носом у портье, после чего устало привалился лбом к косяку и закрыл глаза.

Кто это был, Говард? — тихо спросил я.

— Это? — Говард усмехнулся. — Портье. К счастью, этот человек любит деньги, однако… — Встретившись со мной взглядом, он смущенно умолк. Улыбка его потухла, и сразу же стало заметно, насколько он утомлен. — Все нормально, Роберт, — успокоил он меня. — Я все тебе объясню. Все. Но не сейчас. Мне с Рольфом надо побывать в порту, но через полчаса мы вернемся. После у нас будет время. Я думаю, ты тут обойдешься пока без нас?

— Думаю, что обойдусь, — ответил я. В действительности же я внутренне содрогался от перспективы остаться одному в этой проклятой, заколдованной комнате. Но интуиция моя подсказывала мне, что ничто мне не угрожает, по крайней мере, в ближайшее время.

Говард внимательно посмотрел на меня.

— В самом деле?

— Абсолютно в этом уверен, — подтвердил я. — Мне уже гораздо лучше. Кроме того, обещаю быть хорошим мальчиком и никуда не убегать, дядя.

Говард ухмыльнулся.

— Ну, вот и хорошо. А мы отправимся туда, Рольф. — Он тут же повернулся и поспешно направился вон из комнаты, и этот торопливый уход очень уж походил на бегство…

Прогнав эту мысль, я отбросил одеяло и осторожно уселся в постели. После этого приступа слабости и дурноты я столь же внезапно почувствовал себя энергичным и полным сил и даже пожалел о своем обещании никуда не отлучаться из гостиницы.

Однако обещания не выходить за пределы своей комнаты я не давал. Ничто не мешало мне спуститься вниз, в гостиную, и пропустить стаканчик — желание это пробудилось во мне после недели воздержания от спиртного, и вообще, во мне просыпалось желание действовать. Именно оно и заставило меня нагнуться за своими брюками и… я вдруг окаменел.

Взгляд мой упал на противоположную стену. Две или три секунды я молча смотрел на белые обои, и потом у меня невольно вырвался вскрик.

Жарко пылавший камин освещал меня своим трепетным пламенем. На белых обоях четко отпечаталась тень, моя тень. В том, что это действительно моя тень, никаких сомнений быть не могло. Тень эта, огромная, приплясывавшая на белых обоях, размытая по краям, непрестанно двигалась, словно в ней была заключена ее своя, собственная жизнь. Но тень эта не могла быть тенью человека…

Было еще довольно рано, и в «Черной овце» народу пока было не густо. Основная масса завсегдатаев должна появиться здесь лишь к вечеру, после работы, когда рыбацкие лодки возвратятся в порт, а крестьянские поля опустеют. У длинной, прожженной сотнями сигар стойки сидело лишь двое гостей, еще двое играли за столиком у единственного, Бог знает сколько лет не мытого окошка в шахматы. И все равно в воздухе стоял тяжелый дух застарелого табака и пива, а хозяин за стойкой уже сейчас выглядел таким измученным, каким ему следовало бы быть за минуту до закрытия.

— Обожди здесь, — тихо сказал Бенсен. Отойдя от Норриса, он направился к стойке и кивнул хозяину. Тот с преувеличенной неторопливостью отставил чистый стакан, который протирал, бросил салфетку на стойку и обстоятельно отер руки о запятнанный фартук, после чего также неспешно направился к тому, кто его звал.

— А, Бенсен, — пробурчал он. — Каким ветром тебя сюда занесло? Уж не долг ли возвратить пришел?

— Завтра, — механически ответил Бенсен. — Я обещаю, Хэл. — Он как бы невзначай оглядел паб. Двое сидевших за шахматами с головой ушли в игру и даже не смотрели в их сторону, а пара других пьянчужек — наоборот, даже перестали болтать и с нескрываемым любопытством глазели на них.

— У тебя задняя комната свободна? — спросил Бенсен.

Хэл механически кивнул.

— Ну, конечно. Но…

— Так принеси туда пару пива, — перебил его Бенсен. — И присмотри, чтобы туда никто забрел ненароком.

— И больше ничего? — недружелюбно буркнул Хэл. — А оба эля изволите записать, как обычно, на ваш счет, сэр? — с сарказмом спросил он.

— Да получишь ты свои денежки, можешь не волноваться, Хэл. — успокоил его Бенсен. — Завтра вечером. Возможно, и раньше.

Хэл хотел что–то сказать, но раздумал и, вздохнув, повернулся, молча взял со стойки две большие кружки и подставил их под кран, чтобы наполнить темным элем. Кивнув ему, Бенсен жестом подозвал Норриса и пробурчал ему на ухо, чтобы тот не суетился. Оба, стараясь ступать неторопливо и степенно, прошествовали через весь паб в заднюю комнату.

Здесь было темно — занавески на окнах плотно задернуты — и так душно, что Норрис даже закашлялся. Бенсен кивнул на большой игорный стол, который вместе с четырьмя стульями да непременным кругом для игры в дротики составлял здесь всю обстановку, после чего подошел к окну и отдернул занавески. В комнату ворвался солнечный свет, и сразу же в воздухе заплясали мириады пылинок. Бенсен тоже закашлялся и, нажав на ручку, приоткрыл окно. Повеяло студеным ноябрьским воздухом, Бенсен даже невольно поежился, но дышать стало легче.

Его приятель Норрис, скрючившись, сидел на стуле. Он был бледен. Глаза его покраснели, и зрачки слегка расширились, у уголка рта скопилась слюна. Бенсену это не понравилось.

— Что это с тобой? — спросил он. Подойдя к столу, он протянул к нему руку, но Норрис поспешно отвел ее, выпрямился и звучно вздохнул. Губы его тряслись. Бенсен почувствовал, что изо рта у него исходит дурной запах. Запах хвори.

— Что с тобой? — еще раз спросил он. — Ты что, занемог? Или просто от страха в штаны наложил?

— Отвяжись, — пробормотал Норрис. — Мне так погано, что аж на рвоту тянет, если хочешь знать. — Он положил руку на живот, сделал судорожный глоток и пару раз глубоко вздохнул, словно стараясь побороть приступ тошноты. — Наверное, воды морской наглотался.

— Может быть. — Бенсен продолжал обеспокоенно смотреть на него. — А так все в порядке?

— Да ничего не в порядке, — проворчал Норрис. — Ты что, Леннард, уже лишку успел схватить? Неужели ты всерьез думаешь, что я полезу туда?

Бенсен уселся, положил руки на стол и несколько секунд продолжал смотреть на Норриса. Затем, очень ясно выговаривая слова, обратился к нему:

— Вот оно что. Ты боишься.

Да! Черт бы тебя побрал! — рявкнул Норрис. Бенсен невольно оглянулся на дверь, и Норрис уже потише продолжал: — Да! Я боюсь! Махони погиб на наших глазах, а ты еще требуешь, чтобы мы опять туда сунулись.

— Он утонул, — начал было Бенсен, но Норрис его не слушал.

Ни черта он не утонул, и тебе это отлично известно. Что–то затащило его под воду и удавило, оно и сейчас там!

— Может быть, — спокойно ответил Бенсен. — А может быть, там сейчас и нет никого. Фред, ты лучше подумай хорошенько. Сейчас мы оба с тобой на нервах, ведь столько всего произошло, мы и оглянуться не успели…

— А это?.. Тварь эта? — перебил его Норрис. — Леннард, черт возьми, ты что же, за дурака меня считаешь? Ты же был там и своими глазами видел, как все было. Он ведь… Его ведь…

— Что его?

Норрис, вперив в него упрямый взгляд, секунду или две подыскивал нужные слова, и кулаки его сжались в бессильном гневе.

— Я не знаю, что это было, — сказал он. — Ничего такого раньше мне видеть не приходилось. Это что–то вроде осьминога.

— Что ты мелешь? Какие здесь осьминоги? — спокойно ответил Бенсен. — К тому же, такие огромные. Ты же сам понимаешь, что это ерунда.

— А что это, по–твоему?

Бенсен безразлично пожал плечами, хотел что- то сказать в ответ, но тут дверь распахнулась и вошел Хэл с двумя кружками эля в руках. Он молча поставил их перед Бенсеном и Норрисом на стол, по привычке отер руки о фартук и с вызовом посмотрел на Бенсена.

— С этими уже пятнадцать, — поставил он в известность Бенсена. — Округлено в твою пользу.

— Я помню, Хэл. — ответил Бенсен. — Получишь завтра. Зайду вечером и все тебе сразу отдам.

— Ну–ну, — пробурчал Хэл, повернулся и вышел. Но Бенсен все же дождался, пока тот не удалится к стойке.

— Да может, он просто запутался ногой в канате. От корабля оторвался какой–нибудь кусок каната, он и попал в него ногой, — продолжал он. — Около затонувших кораблей всегда плавает полно всякой дряни.

— А может, все было и по–другому, — возразил Норрис. — Да, меня и не волнует, что там его прикончило. Он мертв, Леннард, и этого достаточно. Нам надо пойти в полицию…

Бенсен взял свою кружку, сделал большой глоток и ладонью отер пену с губ.

— Ты что, совсем спятил? — спокойно произнес он. — Ты ведь видел, как этот чокнутый повел себя. Я тебе говорю, парень, — здесь пахнет деньгами. И большими. Побольше, чем вшивые полторы сотни фунтов. — Поставив кружку на стол, он нагнулся к Норрису и взволнованно продолжал: — Фред, ты подумай! Махони мы из могилы не поднимем, если сейчас бросимся в полицию, а вот денежки наши — тю–тю! И потом, это был несчастный случай. И точка. Мы ни в чем не виноваты.

Однако для Норриса, похоже, этот аргумент был слабоват.

Они все равно пронюхают, что мы были последними, кто его видел, — сказал он. — И…

— И черт с ними — перебил его Бенсен, презрительно махнув рукой. — Если мы с тобой будем говорить им одно и то же, что нам будет? Фред, да пошевели ты мозгами, наконец! У этого Филипса такие деньги, что… — он замолчал. — Если мы с тобой постараемся, то тоже сможем отхватить порядочный кусок. Ты что, всю жизнь собираешься торчать в этой дыре, кое–как перебиваясь случайными заработками? Если ты себя будешь держать в руках, завтра в это время мы уже будем богатыми. Мы сможем отвалить отсюда, даже в Лондон отправиться. Ты ведь всегда мечтал побывать в Лондоне, скажешь нет?

Норрис застонал. Пивная кружка в его руке заметно подрагивала, и часть эля даже выплеснулась на стол. Он тихо мычал что–то нечленораздельное.

Бенсен вскочил, обежал стол и как раз вовремя успел подхватить своего приятеля, не то он непременно бы грохнулся на пол вместе со стулом. Норриса трясло словно в лихорадке, и он весь горел.

— Да что с тобой, черт возьми? — Бенсен обеспокоился не на шутку.

Норрис продолжал стонать. На губах его выступила слюна и мерзко пахнущая пена.

— Плохо… мне… плохо, — хрипел он. — Лен- нард, помоги… мне. Мне… так плохо… Ужасно…

Бенсен взял его за подбородок. Норрис застонал громче. Он дрожал всем телом.

— Я сейчас тебя уведу отсюда. Ты идти можешь?

Норрис покачал, головой, потом вяло кивнул и попытался подняться. Это ему удалось лишь с третьего раза. Его мотало из стороны в сторону, и он держался на ногах лишь с помощью Бенсена.

— Хэл ничего не должен знать, понял? — предупредил его Бенсен.

Норрис кивнул, но Бенсен не был уверен, что тот понимал его. Лицо Норриса побелело как снег. Изо рта по–прежнему сочилась слюна и белая, отвратительно пахнущая пена. Лоб его взмок от пота. Чертыхнувшись про себя, Бенсен достал платок и вытер ему лоб. Ничего страшного, там, в этом чертовом, прокуренном насквозь пабе, никто ничего не заметит. В крайнем случае подумают, что парень малость перебрал, тем более что за Норрисом водился такой грешок и об этом в городе знал каждый.

— Отведи меня к… доктору, — хрипел Норрис, когда Бенсен подхватил его под руки и повел к двери. — А потом… в полицию. Нам нужно… заявить… о гибели Махони.

— Да тише, черт побери, — прошипел Бенсен и тут же уже гораздо дружелюбнее добавил: — Да не дрейфь ты, старина. Сейчас выведу тебя отсюда. Все будет хорошо.

Тень была гигантской, метра три высотой. Не темно–серой, как обычно, а черной, словно закрываемый ею участок стены превратился в кусок беззвездного неба. И в этой черноте угадывалось какое–то едва заметное движение, будто там текла странная, почти скрытая от глаз жизнь. Это не была тень человека, а жуткий силуэт, призрак чего–то огромного, ужасного, неописуемого… Чего–то состоящего, казалось, лишь из одних только щупалец и мерзких, кривых лап, уподобившегося непрерывно двигавшемуся клубку перевитых между собой змей…

Эго открытие подействовало на меня, как удар обухом по голове.

Однажды я уже видел это существо, и не так давно.

Эта тень, отбрасываемая мною, была тенью одного из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ! Чудовища, убитого мною, леденея от ужаса, начинал понимать я. Как это могло быть? Ведь я собственными глазами видел его жуткую агонию.

Оно жило!

Оно продолжало свое существование, противоестественным, прекословящим всем природным законам образом, существовало и продолжало осуществлять свои злокозненные планы — жило во мне! Следствием этого и были кошмары, терзавшие меня по ночам, ужасающие видения, картины, объяснить которые я был не в состоянии. Бестия была мертва, но частица ее проникла в мое тело, завоевала его, и источающий смертельный яд губительный росток, всходивший во мне, с каждым днем набирал силу. И Говард знал это.

Заорав, я метнулся от стены прочь, но, не удержавшись, свалился на пол. Все мои движения мгновенно повторялись и этой дьявольской тенью на стене, при этом чудовище протягивало свои жуткие щупальца, стремясь добраться до меня, хватало за ноги. Внезапно комнату заполнила жуткая вонь, в нос мне ударил запах тлена, разложения и чего–то еще нестерпимо отвратительного. Я вопил как безумный, стремясь уползти прочь, но зловещие конечности чудовища приближались, неотвратимо подступали ко мне. Панический ужас охватил меня. Я принялся топтать тень ногами в тщетном стремлении уничтожить ее, потом снова отполз. Но она следовала за мной; что бы я ни делал — она не покидала меня. Теперь это была моя тень. А никому не дано избавиться от своей тени.

Хлеставшие, словно плети, щупальца приближались, беззвучно скользили по полу, потом замерли на мгновение, словно задумавшись о чем–то, и потом поползли дальше. Я снова закричал.

Кто–то стал молотить кулаками в дверь.

— Что там у вас стряслось? — раздался чей–то громкий, обеспокоенный голос. — Откройте! Что это за шум?

Я опять с криком метнулся в сторону и докатился почти до самой двери, и снова тень неотступно следовала за мной. Она не приближалась, однако извивавшиеся руки–щупальца, словно издеваясь, зловеще шевелились в нескольких дюймах от меня.

Тут рывком распахнулась дверь. На пороге стоял портье, его лисье личико раскраснелось от гнева и возмущения.

И в этот момент тень пропала.

В одно мгновение моя тень вновь стала моей тенью, темным силуэтом вполне обычного человека, куда–то улетучилась и отвратительная трупная вонь.

Негодующий портье шагнул в комнату и уставился на меня в праведном гневе с легкой примесью страха.

— Что за чертовщина у вас здесь творится? — осведомился он. — Чего это вам вздумалось орать во всю глотку? Ваш рев слышен, наверное, на побережье!

Я хотел было что–то ответить ему, но не смог. Сердце в груди отчаянно билось, я задыхался и мог лишь жестикулировать, беззвучно открывая и закрывая рот. С великим трудом, помогая себе руками, я поднялся. Некоторое время я стоял, уперев руки в колени и опустив голову, потом, наконец, выпрямился. Меня кидало из стороны в сторону. В первую секунду комната бешено закружилась у меня перед глазами, но я успел ухватиться за спинку кровати и удержался на ногах.

— Ну? — требовательно вопрошал портье. В голосе его я расслышал страх. Скорее всего, он был уверен, что перед ним — сумасшедший.

— Да… нет, ничего… — пролепетал я. — Просто у меня… был…

— Снова этот ваш припадок, да? — сморщилась лисья морда. В данный момент это объяснение показалось мне наиболее разумным.

— И что, дядюшка ваш просто так оставляет вас одного, что ли? — продолжал он наступать, явно вдохновленный моим молчанием. Воинственно уперев руки в бока, он стал вычитывать меня: — Молодой человек, если вы больны, то отправляйтесь к врачу. Здесь отель, а не больница, я уже говорил об этом вашему дяде.

— Больше… больше этого… не повторится, — бормотал я. У меня до сих пор отчаянно кружилась голова, и я ощущал странную легкость во всех своих членах. Легкость и одновременно бессилие. Как всегда, припадок окончательно доконал меня.

— Вы еще будете убеждать меня в том, что он больше не повторится, — пробурчала лисья морда. Как и все, по сути своей трусливые люди, он имел обыкновение перегибать палку. — Вы тотчас выедете отсюда. Немедленно! У нас, знаете, есть и другие гости, и нам следует подумать о них, здесь ведь не…

— Не сумасшедший дом? Это вы хотите сказать? — несколько секунд я смотрел ему прямо в глаза. Гневное выражение тут же исчезло.

— Я… я не это имел в виду, — поспешно принялся уверять меня он. — Я только хотел сказать, что…

— Ничего, ладно уж. — Я махнул рукой, осторожно отошел от кровати. — В конце концов, вы правы, — пробормотал я. — Я покидаю ваше заведение. Сию минуту.

Я чувствовал, что стоит мне нагнуться за моей одеждой, как я снова упаду, а когда я стал продевать ногу в штанину, у меня снова закружилась голова, но на сей раз я сумел взять себя в руки. Нет, мне действительно необходимо было выбираться отсюда, причем сейчас же.

— Я не это имел в виду, — промямлил портье. — Вы спокойно можете оставаться, пока…

— Я ухожу, — отрезал я. — Прошу вас только дождаться, пока я оденусь. Я… я больше не доставлю вам хлопот. — Трясущимися руками я заправил ночную рубашку в брюки, взял жилет и кое–как напялил его на себя. Взгляд мой не отрывался от противоположной стены. Но тень там по–прежнему оставалась тенью человека.

— Может быть, мне вызвать вам врача, — предложил портье. Было видно, что ему вдруг очень захотелось опрометью броситься вон из этой комнаты. Я не мог ставить ему это в вину. Кто, скажите на милость, комфортно чувствует себя в обществе явно ненормального человека?

— Прошу вас, подождите, — попросил я его. — Я сейчас вернусь.

— Но у меня есть и другие обязанности, и потом, вы можете…

— Черт вас возьми, вы должны остаться! — рявкнул я. Лисье личико испуганно отпрянуло, портье пару раз судорожно глотнул, но послушался и не стал уходить. Он обвел глазами комнату, словно в поисках какого–нибудь орудия, чтобы, в случае чего, отбиться от меня, если мне вздумается продемонстрировать всю клиническую картину моего буйного помешательства.

Быстро — настолько быстро, насколько мне позволяли мои трясущие руки и невероятная слабость, — я оделся и, взяв со стола трость и шляпу, повернулся к двери.

Взгляд портье на несколько секунд словно прилип к моей физиономии, и судя по выражению его лица, вид у меня был — ужаснее некуда. Без звука портье посторонился, я прошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор. Там было темно, единственное оконце давало мало света, и лестница оставалась практически неосвещенной. Слава тебе, Господи, никаких теней. И теперь, если я не окажусь на солнце, то буду в безопасности.

Хотелось надеяться, что это так.

— Вы… вы действительно уходите? — еще раз спросил портье мне в спину.

Я кивнул, не оборачиваясь.

— Да. Когда мой… дядя вернется, скажите, что я ожидаю его в порту. Сегодня вечером, после захода солнца.

«Если доживу до вечера, — мысленно добавил я уже про себя. — И если останусь собой».

Дорога, в особенности последние полторы мили, была отвратительной, и Бенсену все чаще приходилось прибегать к помощи кнута, чтобы заставить лошадей двигаться. Повозка почти по ось застряла в черной, вязкой грязи. Чтобы продвигаться здесь более–менее быстро, требовалась дюжина волов.

Бенсен, прикрикнув на лошадей, опустил поводья, слез с повозки и подошел к Норрису, который лежал среди мешков и провонявших рыбой корзин. Он тихо стонал. В течение примерно получаса его несколько раз вырвало. Повозка пропахла его рвотой, и сейчас он лежал, уткнувшись лицом в мутноватую лужицу смердящей жидкости. Преодолев брезгливое чувство, Бенсен склонился над Норрисом. Повозку эту он «позаимствовал» у владельца, естественно, не испросив его разрешения, а Норрис…

«А Норрис, кажется, страдал явно не по причине нескольких глотков соленой морской воды», — мелькнула у Бенсена мрачная мысль. Теперь он уже не молил отправить его к доктору и не скулил, просто лежал без чувств. Глаза его были приоткрыты, а руки непрерывно двигались, словно сжимая и разжимая что–то, ногти впивались в трухлявое дерево телеги, и от этого звука у Бенсена мороз шел по коже.

— Как ты, старина? — осторожно спросил он Норриса.

Тот попытался приподнять голову, но не смог — сил не хватало.

— У меня… все болит. Куда ты… везешь меня?

Бенсен вздохнул.

— Ничего, ничего. Все с тобой будет в порядке. Я тебя не брошу, — заверил он приятеля.

— Ничего… не будет… в порядке, — простонал Норрис. — Ты… меня не к врачу… везешь?

— Нет, — не стал лукавить Бенсен. — Сегодня нет. Потерпи уж до завтра.

Норрис вновь застонал и выпучил свои красные, воспаленные глаза. Теперь Бенсен увидел, что белок почти весь окрасился кровью. Зрачки его неестественно расширились, лицо было бледным, даже изжелта–бледным и очень походило на старый, ссохшийся пергамент.

— Я… я умираю, Леннард, — шептал он. — А ты… ты заставляешь меня подыхать, как… собаку, ты… свинья…

Бенсен тихо рассмеялся.

— Да не городи ты ерунды, старик, — сказал он. — Я отвезу тебя к врачу. Завтра утром. Как только улажу все с Филипсом. А до утра ты потерпишь.

— Ты… свинья ты поганая, — хрипел больной. — Я загибаюсь, а ты смотришь и… Когда Махони тонул, ты… тоже не помог… ему.

— Я не виноват! — взвился Бенсен. — Но и не хочу упускать свой шанс только потому, что ты от страха обделался, старик. Ничего, я тебя все равно в долю возьму, даже если ты и не пойдешь. Но до утра ты уж продержись. — Он усмехнулся, но как- то неестественно. — Вот увидишь: я поработаю, а ты пенку снимешь.

— Ты…

— Я тут одну халупу знаю недалеко, — как ни в чем ни бывало продолжал Бенсен. — В это время года там никого не бывает. Я тебя отвезу туда, и ты до завтра там побудешь. А завтра я приду за тобой. С деньгами. Если до завтра не выздоровеешь, то приведу тебе врача.

— А мне… твои поганые деньги… и не нужны, — стонал Норрис. — Можешь со своим… Филипсом дела делать… а…

— Он замолк на полуслове, изогнулся в судороге и прижал руки к животу. На его рубахе образовалось темное пятно, и руки его вдруг стали мокрыми. Бенсен брезгливо сморщился, когда увидел, что из рукавов рубахи Норриса потекла сероватая жидкость и стала капать на землю. В нос ударил противный, сладковатый запах.

— Помедлив, Бенсен нагнулся, расцепил сведенные судорогой руки Норриса и перевернул его на спину.

— Черт возьми, да что же с тобой такое? — прошептал он. Норрис не отвечал, а темное пятно росло, потом такие же пятна стали проступать и на ногах, и на левом плече. Бенсен, не скрывая отвращения, выпрямился, потом протянул руку и дотронулся до Норриса. Он опешил: на ощупь тело было, словно мягкая губка.

— С трудом справившись с подступавшей к горлу тошнотой, Бенсен извлек из кармана нож и разрезал на Норрисе рубаху.

— Он увидел; что кожа его посерела. Это уже была не кожа человека, а какая–то растекавшаяся, растворившаяся, водянистая масса. Запах от нее исходил мерзейший.

— Бенсен окаменел. Вдруг у него перед глазами всплыла картина: его нога, еще мокрая от морской воды, и тонкая, сероватая нить, обернувшаяся вокруг лодыжки…

— Тряхнув головой, чтобы избавиться от этих воспоминаний, он инстинктивно отшатнулся от Норриса и не в силах был оторвать от него глаз. Этих пятен на теле становилось все больше. Дыхание стало прерывистым.

— Леннард, — умолял Норрис. — Помоги… мне. Я больше… не могу. Отвези меня… к врачу.

Бенсен стоял и молчал почти минуту. Теперь уже почти вся одежда Норриса потемнела, и вонь стала нестерпимой. Уже не было нужды разрезать его рубаху, чтобы понять, что с ним происходит.

— Мне очень жаль, старина, — произнес он. — Но я не могу.

Норрис издал какой–то булькающий звук.

— Ты ведь все им выложишь, так? — продолжал Бенсен. Рука его крепче сжала нож. — Они ведь будут тебя спрашивать, откуда у тебя это, и ты им все расскажешь. Все.

— Леннард! — умолял Норрис. — Я… я умираю! Помоги мне… Прошу…

— Помог бы, — тихо ответил Бенсен. — Да вот не могу. Ты ведь все выложишь им, и про Филипса, и про… все выложишь. А тогда денежки мои — тютю, и остаток жизни я буду гнить в этой вонючей дыре. Я больше не могу здесь оставаться. Я хочу выбраться отсюда и не позволю, чтобы кто–то помешал этому. Ты ведь понимаешь меня, верно?

С этими словами он поднял нож…


Народу на улицах Дэрнесса в этот час было немного. Человек шесть бодро и целеустремленно вышагивали по узенькому тротуару куда–то по своим делам. Проехала даже единственная, запряженная мулом повозка. Может быть, потому что час еще был ранний. Вообще–то, на карте этот Дэрнесс выглядел очень даже респектабельно, но в действительности же это была заурядная провинциальная дыра, каких тысячи в Англии и Шотландии, волею судьбы имеющая в своем распоряжении порт, и по каким–то необъяснимым причинам здесь сумела развиться и кое–какая промышленность, которая обеспечивала работой все население округи. По всей вероятности, лишь очень немногие жители могли сподобиться здесь на ежевечернюю прогулку, и посему набережной как таковой, в том виде, в котором она присутствует почти во всех портовых городах, здесь не существовало. А может, большинство людей просто предпочли провести этот промозглый осенний вечер дома, у затопленных каминов. Что же касается меня, то жгучие порывы ноябрьского ветра я стал ощущать, едва покинул гостиницу. Холодный ветер с моря приносил запах соленой воды и водорослей, проникал сквозь одежду. Худшей одежды для такой погоды и придумать было нельзя. То, что я впопыхах успел наценить на себя в гостинице, выглядело хоть и модно, но совершенно не по сезону, и уже через пять минут пребывания вне стен гостиницы у меня от холода зуб на зуб не попадал.

До сих пор я чувствовал себя как пьяный. Только сейчас до меня начинало доходить, что я ни малейшего понятия не имел, куда направляюсь. Мне было известно, что Говард раздобыл в порту какое- то суденышко, и если портье все же передаст ему мое сообщение, то после захода солнца мы там с ним встретимся.

Но до этого оставалось еще целых пять часов…

Я приблизился к стене какого–то дома и незаметно огляделся. Небо, как обычно в это время года, было покрыто тучами, и вследствие отсутствия солнца отпадала и проблема тени. Впрочем, будь сейчас даже яркий, солнечный день, на этой стороне улицы я мог чувствовать себя в полной безопасности, во всяком случае, в течение последующих нескольких часов. Но болтаться здесь до вечера из–за страшного холода я не мог.

Большой глупостью с моей стороны было покидать отель. Действовал я сгоряча, когда к голосу разума не прислушиваешься, а руководствуешься одним только страхом и по глупости можешь таких дел наворотить, что… Мне следовало бы задернуть портьеры, затушить камин и спокойно дожидаться Говарда, вместо того, чтобы очертя голову бежать из гостиницы. На какой–то момент у меня даже мелькнула мысль возвратиться туда, но я отогнал ее. Ничего страшного, как–нибудь сумею найти спокойное, тихое и, самое главное, теплое местечко, где пересижу до вечера, а уж Говард найдет решение. Теперь мне оставалось лишь убить время.

Взгляд мой странствовал по улице. Несколько лавчонок, две–три пивные, ресторанчик, выстроившиеся в ряд жилые дома и ничего такого, что могло бы послужить мне временным прибежищем. Я был не из местных и не имел возможности стучаться в каждую дверь и просить приютить меня до наступления темноты. Что же касается питейных заведений, то они не внушали мне особого доверия, неважно, что это было, ресторан или портовая забегаловка — везде был свет, а где свет — там и тени. А где можно спрятаться от своей собственной тени?

Не знаю, было ли это простой случайностью — в последнее время я уже начинал приходить к убеждению, что никаких случайностей на свете не бывает, — но единственным местом, которое мне в данный момент лучше всего подходило, была церковь.

Маленькая церквушка, слишком маленькая далее для такого городка, как Дэрнесс, в это время дня была пуста, кроме того, там царил полумрак и имелось множество темных уголков, где я мог обрести временную защиту. До церкви было не особенно далеко — шагов сто, если идти вниз по улице. Она располагалась на противоположной стороне. Я решил отправиться туда.

Когда я повернул вниз по улице, в лицо мне ударил ледяной, сырой ветер. Быстро взглянув на небо, я убедился, что грозовой фронт приближается. И хотя темно–сизые, напоенные дождем тучи все еще были на почтительном расстоянии от Дэрнесса, они быстро надвигались на город. Погромыхиванье становилось отчетливее. Ежась от холода, я втянул голову в плечи и ускорил шаг.

В тот момент, когда я только что пересек улицу, облачный покров прорвался.

И это не было простым стечением обстоятельств. Ветер в течение нескольких секунд усилился, и теперь свист его перешел в неистовый вой. Он набросился на меня, и порывы его охаживали, словно ледяными кулаками, заставляя сгибаться и раскачиваться из стороны в сторону. Одновременно серое покрывало над городом исчезло, разлетелось в стороны, словно в беззвучном взрыве, и передо мной на мокрой брусчатке возникла тень Зверя.

Она была теперь больше, чем в последний раз. И реакция ее отличалась быстротой и целенаправленностью, чего в отеле не было. Комок переплетенных меж собой рук–змей стал расти, распускаться подобно раскрывающемуся бутону дьявольского цветка, и ко мне потянулись десятки беззвучно изгибающихся щупалец.

На этот раз я чуть запоздал отреагировать на них. Я прекрасно понимал, что произойдет, замешкайся я хоть на секунду, во всяком случае, предполагал и все же замешкался. Лишь когда несколько змей–щупалец рванулись к моим ногам, я вышел из оцепенения и бросился прочь.

Улица в ширину не имела и десятка ярдов, но пробежка эта показалась мне самой долгой и длинной в моей жизни. Тень неслась передо мной, как огромный двойник–урод, перескакивая через низкие бордюры, нелепо опрокидываясь набок, и когда я достиг двери церкви, бросилась вверх. Эти дергающиеся змеи вдруг оставили в покое мои ноги и теперь плясали прямо перед моим лицом на растрескавшемся буром дереве массивной церковной двери. Закричав от ужаса, я в отчаянии рванул на себя ручку двери, и в этот момент одно из щупалец нанесло мне удар. Все это была до ужаса абсурдным — ведь это была тень, бестелесная, неощутимая, но я тут же учуял этот запах, эту чумную вонь, омерзительной волной коснувшуюся моего лица.

Не помня себя, я бросился на дверь, плечом налег на нее — она открывалась вовнутрь — и влетел в церковь.

Как только я очутился в полумраке церкви, тень тут же пропала, но я проковылял еще несколько шагов в спасительную темноту, чтобы хоть на несколько мгновений избавиться от ужаса, преследующего меня. Лишь отойдя достаточно далеко от дверей, я отважился остановиться.

И тут на меня темной волной накатилось изнеможение. Эти несколько шагов, это бегство от тени исчерпали мои силы вконец — сердце мое тяжело ухало в груди, а ноги гудели так, словно я пробежал не одну милю. Закачавшись, я ухватился за спинку грубой церковной скамьи и тяжело дыша огляделся.

Изнутри церковь эта казалась уже не такой маленькой. Высокие своды потолка уходили вверх на добрых двадцать пять ярдов, а неоштукатуренные стены из простого красного кирпича, на которых изредка мелькали изображения святых, имели всего лишь несколько узких стрельчатых окон, так что даже в яркий солнечный день здесь должна царить полутьма. Здесь я был недосягаем для тени.

Я медленно повернулся. Вопреки своему желанию, я был не один — на другом конце церкви располагался простой, низкий алтарь, а перед ним, преклонив колени, стоял какой–то мужчина и смотрел на меня. Видимо, я отвлек его от молитвы. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом я резко повернулся и, отойдя на пару шагов, тяжело опустился на неудобную скамью. Гроза бушевала уже почти над городом, и громовые раскаты долетали сюда и усиливались акустикой церкви. Здесь они воспринимались угрожающе. Уперев руки в спинку противоположной скамьи, я некоторое время сидел с закрытыми глазами, пытаясь привести в порядок мысли, вихрем кружившиеся в моей голове. Потом я, даже сам не зная почему, взял в руки потрепанный молитвенник — несколько их лежало тут же на скамье, — раскрыл его наугад и пролистал. Через некоторое время человек поднялся с колен у алтаря и направился к выходу. Я сделал вид, что всецело поглощен чтением.

— Мистер Крейвен?

Я поднял взгляд. Оказывается, мужчина этот никуда не уходил, а подошел ко мне, причем настолько тихо, что я не услышал. Лица его в полутьме я разглядеть не мог, но видел, что он был очень высокого роста и крепкого телосложения, примерно моего возраста, может быть, чуть моложе.

— Вы… вы знаете меня?

Он кивнул.

— Для чего вы здесь, мистер Крейвен? — тихим голосом спросил он. — Потому что это — церковь? — Он рассмеялся. Смех этот отдался странным, гулким эхом под сводами церкви и уже не походил на смех. — Поверьте, это вам не поможет, мистер Крейвен. Те силы, от которых вы стремитесь укрыться, ни стенами церкви, ни даже крестом не сдержать.

Я уставился на него. Я мог спорить на что угодно, что с этим человеком мы никогда в жизни не встречались. А вот он, кажется, знал меня, как облупленного. Однако я покачал головой.

— Боюсь, что не понимаю вас, — произнес я как можно спокойнее. — Что вы хотите этим сказать, мистер…

— Махони, — ответил незнакомец. — Флойд Махони. И поверьте — вы здесь не в безопасности. Эта церковь, эта символика способна защитить вас от черной магии, возможно, даже и от дьявола, если таковой существует. Но те силы, против которых выступили вы, — ни то, ни другое. — Он улыбнулся, без приглашения опустился рядом со мною на скамью и рукою обвел церковь. — Все здесь — лишь вера, Роберт. «Запечатленное в камне Слово Божие», как выразился один весьма неглупый человек. Те, против кого решились сражаться вы и ваши друзья, не имеют касания ни к Богу, ни к дьяволу, ни ко всяким там демонам. Это такие же создания, как и мы с вами, Роберт, живые существа. Но существа, происходящие из того времени, которое отделено от нашего двумя миллиардами лет, и средства, которыми они пользуются, настолько иные, что кому–то, вполне возможно, могут показаться и магией.

— Я… я не понимаю, к чему вы…

— Да не пытайтесь внушить мне, что вы глупее, чем вы есть, Роберт, — перебил меня Махони. В его голосе звучал гнев, даже не гнев, скорее, просто раздражение. — Я на вашей стороне. Но и я не смогу вам помочь, если вы сами этого не захотите.

Несколько секунд я нерешительно смотрел на него. Мои пальцы поигрывали желтыми пергаментными страницами молитвенника, чугь ли не разрывая их, но я этого не замечал. Теперь я яснее мог видеть лицо Махони. Лицо было в полном соответствии с его наружностью — широкоскулое, не блещущее умом, но открытое, и ему было присуще какое–то трудно объяснимое добродушие.

— Вы… вы знаете…

— …о ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ и вас, о мистере Лавкрафте и вашем отце? — помог мне закончить фразу Махони. Он улыбнулся. — Да, мне это известно. Это и многое другое. Но сейчас не время все вам объяснять. Это, знаете ли, история, которую в двух словах не перескажешь. — Улыбка его стала шире. — Но я — ваш друг, Роберт. Я могу помочь вам выбраться отсюда. — Он указал на дверь. — Легче было бы задержать вас там, — сказал он. — Пары секунд мне вполне бы хватило.

Что–то в его словах смущало меня — может быть, то, что этот необычный мистер Махони свято был убежден, что мог набиться ко мне в друзья лишь только потому, что не прикончил меня…

Но несмотря на это я, помедлив, встал, положил молитвенник на скамейку и вопросительно посмотрел на него.

— А как? — поинтересовался я.

— Здесь есть потайной ход, — ответил он и постучал ногой по полу. — Он находится как раз под нами. Начинается он в ризнице, а заканчивается уже в порту. Он остался с тех времен, когда сюда совершали свои опустошительные набеги викинги. Люди и тогда пытались обрести здесь убежище, совсем как вы. Но это мало помогало им… Как и вам. Викинги ведь тоже не приходили в священный трепет при виде креста. — Он засмеялся, повернулся и собрался уйти, но я схватил его за рукав.

— Кто вы? — стал допытываться я. — Кто вы такой, Махони?

— Флойд, — поправил он меня. — Мои друзья называют меня Флойдом.

— Один черт, — грубо ответил я. — Но вы не ответили на мой вопрос.

Флойд тяжело вздохнул, и на лице его появилось скорбное выражение. Он не спеша высвободил свою руку, оглянулся сначала на дверь и затем на небольшое оконце вверху со свинцовым переплетом. Наконец он удостоил своим взглядом и меня.

— Почему вы не хотите просто довериться мне? — тихо спросил он, но ответить не дал. Почти меланхоличным тоном он продолжал: — Вероятно, вам в жизни не раз приходилось разочаровываться, не правда ли? Мне кажется, я вас начинаю понимать, Роберт. Я ваш друг и ненавижу ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ почти так же, как и вы.

— Вы? — недоверчиво спросил я. — А не слишком ли вы молоды для…

— Понимаю, понимаю. — заверил меня он. — Мне двадцать три, Роберт. Я ненамного моложе вас.

— Я — дело другое, я…

— Явление особое, я знаю, — чуть иронично перебил меня Флойд. — Так каждый считает, кому приходится иметь дело со Зверем. Впрочем, может быть, что вы не совсем неправы. Вы первый человек, которому удалось пережить встречу с этим чудовищем. — Он протянул руку и прикоснулся к белой пряди у меня в волосах. — Это ведь его работа, если не ошибаюсь?

Я машинально кивнул.

— А есть хоть что–то, чего бы вы не знали? — спросил я.

— И очень много, — без тени улыбки ответил Махони. Однако, что происходит с вами, Роберт, мне известно, и я даже знаю, как вам помочь.

— Как?

— Не здесь, — спокойно ответил Махони. — Мы должны уйти отсюда. Лучше всего, если мы спустимся в этот потайной ход. Я представления не имею, можно ли его пройти целиком, но света там, во всяком случае, нет. И до захода солнца мы можем не беспокоиться.

— А потом? — спросил я.

— А потом, — Махони улыбнулся. — Потом мы отправимся в море и достанем со дна ящик с книгами вашего отца. Надеюсь, плавать вы умеете.

Лошадь в течение последних тридцати минут явно нервничала. Грозовой фронт приблизился, глухой рокот становился все громче, и вскоре раскаты раздавались почти непрерывно, хотя дождевые тучи по–прежнему были еще довольно далеко, в нескольких милях отсюда. Наэлектризованный воздух был наполнен тем напряжением, которое всегда предшествует сильной грозе и которое всегда намного раньше распознается домашней живностью, нежели людьми.

Но не только по причине близкой грозы пугалась лошадь. Она терпеливо, час за часом ждала, что вернется тот, кто распряг второго коня и верхом куда–то на нем ускакал. Но он все не возвращался, и лошадь вынуждена была стоять на том же самом месте, сдавленная ремнями упряжи, и дожидаться его.

И все же животное было не одиноко здесь. Позади что–то копошилось, не человек и не зверь, хотя пахло от него человеком, во всяком случае, это было живое существо, которое дышало. Лошадь чувствовала его присутствие, чужой, неприятный дух, который приводил ее почти что в неистовство. Лошадь храпела, мотала головой и изо всех сил натягивала кожаные ремни. От этого вся телега скрипела, кряхтела, но по–прежнему по ось сидела в грязи, туг’ не хватило бы и десятерых тяжеловозов, чтобы сдвинуть ее с места и вытащить из этой черной жижи.

А вот то, что лежало позади, двигалось.

Оно не было животным или растением, трудно было вообще определить, что это такое. По сути — аморфная серая масса, колышущаяся куча серо–зеленой, гадостно вонявшей слизи, очень напоминавшая исполинскую амебу без каких бы то ни было видимых органов чувств или конечностей. В течение последних нескольких часов оно росло, медленно, но неуклонно, постепенно поглощая тело Норриса вместе с его одеждой, потом добралось до пустых мешков и корзин, лежавших тут же, и не побрезговало даже куском самой телеги — деревянной планкой. Теперь оно успело уничтожить все органические материалы вблизи себя, и рост его прекратился.

Но оно по–прежнему оставалось голодным и чувствовало присутствие лошади, хотя не обладало ни зрением, ни слухом, ни обонянием. Просто от беспокойного топтания лошади на месте тряслась телега, а вместе с ней и это скользкое Нечто.

Тварь вдруг всколыхнулась, зашевелилась. Медленно, с трудом, словно огромная, внезапно лишившаяся своей раковины улитка, она перетекла вперед, к оглоблям и не торопясь соскользнулаа на раскисшую землю. Все это происходило долго, минут десять–пятнадцать, возможно, двадцать, и теперь этот отвратительный студень метровой кучей возвышался посреди лесной дороги. На некоторое время он замер, словно собираясь с силами, потом снова пришел в движение — тонкие волокна слизи сновали по земле, ощупывая все вокруг, хватались за травинки, стебли каких–то растений, что–то искали, ощупывали, снова втягивались назад, раскачивались в воздухе, словно определяя направление ветра. Потом эта масса поползла вперед, медленно, очень медленно она миновала увязшее в грязи колесо и стала подбираться к лошади.

Животное пугливо дернулось, когда его глаз уловил позади движение. В отчаянии лошадь поднялась на дыбы, ночную тишь прорезало испуганное ржание. Передние копыта беспокойно месили вязкую грязь.

Серое чудовище приближалось, оставляя за собой полосу голой, гладкой земли. Травы, стебельки растений — все словно слизал чей–то гигантский язык, оно медленно переваривалось в этом неуклюжем, студенистом теле, наделяя его силой, но этого было слишком мало, чтобы утолить ненасытный голод монстра.

Подобравшись к лошади почти вплотную, серое Нечто вдруг замерло на месте. Животное обезумело, когда его чуткие ноздри уловили исходивший от этой исполинской амебы запах. Запах смерти. Лошадь поднялась на дыбы и в исступлении стала бить передними копытами по чудовищу.

Но она успела нанести лишь один удар.

Как только копыта лошади окунулись в серую массу, ее словно парализовало. По телу стремительной волной прошла судорога, и выражение животного страха в ее глазах сменилось безразличной обреченностью.

Все произошло очень быстро. Серая масса поползла вверх по ногам, добралась до груди и дальше. Животное погибло мгновенно и без мук. Клетки его тела поглощались, перерабатывались и обретали чужую, неестественную форму. Уже спустя несколько минут от лошади не осталось и следа. А серая масса еще больше увеличилась, теперь это была уже настоящая трепыхающаяся гора свинцового цвета.

Довольно долго с ней ничего не происходило. Серая груда слизи лежала неподвижно, словно неживая. Час за часом проходило время, и вот уже день стал клониться к закату.

И лишь когда солнце стало медленно сползать к горизонту, серое Нечто вышло из оцепенения, задвигалось, затряслось, словно лишившись внутренней опоры, потом стало растекаться и вскоре превратилось в плоский блин диаметром метров в десять.

После этого он стал делиться на части.

Словно увеличившаяся во много миллионов раз клетка, блин стал истончаться в центре, причем две части его удалялись друг от друга, и, наконец, связывающая их тонкая полоса разорвалась, и теперь это были уже два разных Нечто.

Одна из этих вновь образовавшихся частей — та, что была поменьше, — стала постепенно сжиматься, съеживаться. Серая, плоская лепешка превратилась в комок, образовывая руки, ноги, голову, — все это пока находилось в зачаточном состоянии, это были как бы болванки, заготовки, какие лепят скульпторы. Было похоже, что Нечто собиралось воссоздать облик того человека, которого поглотило.

Обе части студня снова замерли в неподвижности, собирая силы, и снова прошло несколько часов. Вдруг они задвигались во все стороны. Та, что была крупнее и не обрела форму, поползла дальше в лес, поглощая все, что попадалось ей на пути, оставляя после себя лишь камни и бесплодную, пропущенную через себя землю.

Вторая же половина, постепенно обретавшая человеческие черты, неуклюже поднялась на два отростка и обратилась к морю. Туда, откуда она заслышала призыв своего Повелителя.

Медленно, тяжело переступая, Шоггот двинулся вперед…

Подземному ходу, казалось, не будет конца. Низкий потолок не позволял выпрямиться, и несколько раз Махони вынужден был останавливаться, чтобы расчистить дорогу от камней и комков земли, о которые мы спотыкались, сопровождая все это сопением и руганью вполголоса.

Я уже не мог точно сказать, сколько времени мы находились под землей. Мой новый спутник провел меня из церкви в маленький, забитый всяческим хламом подвальчик, откуда каменная лестница вела дальше вглубь. Сидя там, мы дождались захода солнца (мне показалось, что миновала вечность) и отправились в путь. Пару раз я пытался заговорить с Махони, чтобы хоть немного познакомиться с ним, понять, что он из себя представлял, но отвечал он либо весьма уклончиво, либо не отвечал вовсе. Мое положение с каждой минутой нравилось мне все меньше и меньше. Не в моем характере доверяться первому встречному, которого я знал только по имени.

И вот мы стали медленно продвигаться по подземному переходу. Я безуспешно пытался прикинуть на глазок, далеко ли от этой церквушки располагался порт. Я плохо представлял себе этот Дэрнесс, собственно говоря, я его и не видел–то как следует, разве что пейзаж, открывавшийся из окна номера гостиницы, — но по моим прикидкам, до него было около двух миль, если не больше. И если ход этот действительно относился к временам викингов, то следует признать, что люди тех времен, оказывается, тоже были кое на что способны.

Эта мысль послужила прелюдией к другой, менее приятной: если этот ход действительно был таким древним, то мы с Махони рисковали, ни больше, ни меньше как жизнью. То и дело мы проходили мимо огромных проломов в стенах, и не раз нам приходилось буквально прорывать себе путь вперед. Причем здесь иногда вполне могло хватить простого покашливания, чтобы спровоцировать обвал…

Отбросив от себя эту не слишком приятную мысль, я сосредоточил внимание на звуках, которые улавливало мое ухо. Здесь внизу темно было, как в могиле, и хотя Махони запасся лампой, которую он позаимствовал в церковном подвале, воспользоваться ею мы не отваживались. Я прекрасно ориентировался по звуку его шагов.

Внезапно Махони остановился и тронул меня за плечо.

— Мы пришли, — проговорил он. — Как вы? Не измучил вас этот переход?

Я кивнул, хотя тут же понял, что в этой кромешной тьме жест мой обречен остаться незамеченным.

— Да, — ответил я, спохватившись. — Если мы отсюда как–нибудь выберемся, можно сказать, что все в порядке. А то сейчас у меня такое чувство, что меня заживо похоронили.

Махони тихо засмеялся.

— Ничего, ничего. Мы уже выходим на поверхность. Перед нами лестница. — Помолчав, он, судя по звукам, расчищал нам путь от камней и сгнивших деревянных балок. — Лучше будет, если я пройду немного вперед, выберусь и взгляну, на месте ли Лавкрафт и его слуга.

— Они наверняка там, — поспешил я заверить его. На деле же я толком и сам не мог сказать, так ли это. Я не мог быть уверен, что портье передал мою просьбу Говарду, а перспектива торчать здесь в ожидании Махони вызывала во мне страх. Панический страх.

— Может, вы и правы, Роберт, — пробормотал Махони. — Впрочем, даже если их там нет, мы вполне можем обойтись и без них. Пойдемте!

Протянув во тьме руку, я нащупал его спину и довольно резко удержал его.

— А что… если… луна светит? — осторожно спросил я.

— Нет никакой луны, сейчас новолуние, — заверил меня Махони. — Кроме того, гроза еще не улеглась. Вы что, грома не слышите?

Я стал напряженно вслушиваться, но единственное, что я слышал, было биение собственного сердца. Видимо, у этого Махони слух был острее.

— Нет, — ответил я.

— Тем не менее, гром продолжает греметь, — утверждал он. — Ну, давайте отправляться, а то времени у нас в обрез. Убрав мою руку с плеча, он ободряюще ткнул меня в бок и двинулся вперед. Я услышал, как он стал подниматься по каменным ступенькам, осторожно нащупал ногой нижнюю и, выставив руки вперед, на ощупь стал подниматься, но тут же наткнулся на него и, инстинктивно дернувшись, зашатался и непременно полетел бы навзничь, если бы не его мгновенная реакция. Он тут же сумел ухватить и удержать меня.

Вдруг я заметил его темный силуэт на темно–сером фоне. Впереди замаячил свет, и теперь стало видно, что проход сильно сузился.

— Осторожнее! Мы уже у выхода.

Остаток пути мы проделали на четвереньках. Проход круто стал подниматься вверх, и теперь под ногами у нас уже были не камни, а чавкала липкая, густая грязь. Махони остановился и молча показал рукой вперед — на фоне серого полукруга выхода виднелись какие–то сплетенные тени.

— Кусты, — пояснил Махони. — Они скрывают вход. Осторожнее, когда будем выбираться, а не то поцарапаетесь. — Приблизившись к выходу, он осторожно раздвинул колючие ветки, вылез сам и дождался меня.

Нас встретил холод и завывание ветра. Над морем раздавались приглушенные громовые раскаты. Небо представляло собой кипящий котел. Ветер приносил запах морской воды и гул прибоя.

Скрючившись от долгого перехода, я стоял рядом с Махони, и взгляд мой рассеянно блуждал по сторонам. Под ногами была размокшая, раскисшая от воды земля. Ноги мои почти по щиколотку были в воде, и холод начинал сковывать их. Но опасности столкнуться с собственной тенью, слава Богу, не было — стояла непроглядная темень, и даже звезды были скрыты плотным облачным покровом.

Махони улыбнулся, заметив мой взгляд.

— Нечего вам бояться, — успокоил он меня. — Здесь мы в безопасности. — И тут же уже вполне серьезным голосом добавил: — Но не думайте, что буря эта продлится вечно и ночь эта никогда не кончится. Как называется этот бот, который нанял Лавкрафт?

— Понятия не имею, — признался я. — Мы с ним на эту тему не говорили. Он не желал, чтобы я в этом участвовал. Он вообще не желал, чтобы я близко к этому порту подходил.

Махони состроил гримасу и пожал плечами.

— Ничего страшного. Этот порт невелик. Пойдемте поищем.

Мы двинулись вперед. Махони нырнул куда–то во тьму, и я должен был чуть ли не бежать за ним, чтобы не потерять его из виду. Здесь наверху было ненамного светлее, чем в этом адском подземном ходе. Море огромной темной дырой зияло прямо перед нами, даже корабли, которые покачивались на волнах у маленького пирса, были почти неразличимы во мраке, и я мог видеть лишь их неясные очертания. Нигде не было ни огонька, и когда я на бегу повернул голову и посмотрел туда, где находился город, я заметил, что в большинстве окон света тоже не было. Жутковатое это было зрелище. Самое интересное, что еще днем я страстно мечтал о том времени, когда я окажусь в темноте, теперь же страшился ее.

Махони замедлил шаг и, подняв руку, указал на последний из застывших во тьме силуэтов.

— Вот он, — объявил он. — А теперь, не мешкать!

И словно бы в подтверждение его слов, буря вдруг забушевала с удвоенной силой. Огромный вал разбился о каменное ограждение набережной, обдав нас солеными брызгами и пеной, и чуть было не сбил меня с ног. Махони чертыхнулся и, сложив руки рупором, закричал:

— Лавкрафт! Вы здесь?

Ветер заглушал его крик.

— Лавкрафт! — проревел Махони еще раз. — Говард! Вы здесь? Я привел Роберта!

На этот раз ответ последовал. Чей–то голос кричал нам сквозь шум бури, потом на палубе бота замаячил, заплясал огонек — лампа! Через минуту с борта, прорезав тьму, в нашу сторону ударил сноп яркого света.

— Потушите свет, — тут же скомандовал Махони. В голосе его слышался страх. — Ради Бога, Говард, потушите свет!

Но, Говард, казалось, и не собирался этого делать. Белый луч упал на лицо Махони и задержался на нем. Я туг же в испуге стал озираться по сторонам в поисках убежища на тот случай, если Говарду вздумалось бы осветить и меня.

— Кто вы? — послышался голос Говарда. — И где Роберт?

— Если не потушите этот чертов свет, то никогда об этом не узнаете! — гневно рявкнул Махони. — Роберт здесь, но если вы и дальше будете играть с этой штуковиной, то можете его никогда не увидеть!

— Он прав, Говард! — крикнул я. — Потуши фонарь! Мы сейчас поднимемся на борт!

Мне показалось, что Говард и на этот раз оставит наши призывы без внимания, но луч света исчез, оставив в покое Махони, и теперь был направлен в противоположную сторону, на бушевавшее море.

— Так нормально? — раздался крик Говарда.

— Нормально, — ответил Махони. — Только ради всех святых, все оставьте так и ничего не трогайте, чтобы ненароком не навести свет на Крейвена. Для него этот луч теперь — все равно что пуля. — Махони повернулся ко мне. — Пошли!

Мы побежали к боту. Эта гроза или буря была, в чем я абсолютно не сомневался, не просто обычным осенним штормом. И по мере того как мы приближались к кораблю, она усиливалась. Я заметил, что бог как бешеный колыхался на волнах, царапая бортом о камень причала, несмотря на то, что его удерживало несколько канатов. Фонарь в руке Говарда бешено плясал. Он сам едва удерживался на ногах, стоя на ходившей ходуном палубе.

Махони, подбежав к боту почти вплотную, не медля ни секунды вскочил на палубу, я последовал его примеру но, поскользнувшись на мокром дереве, упал. Кто–то охнул, пятно света дернулось вниз, и тут раздался звон разбитого стекла. Говард чертыхнулся.

— Что вы там, с ума сошли, что ли? — выкрикнул Махони. — Я же вам говорил — никакого света, черт возьми!

— Он прав, Говард, — поспешно подтвердил я. — Я все тебе объясню, но…

— Сейчас у нас нет времени на объяснения, — довольно грубо перебил меня Махони. — Мы должны спуститься вниз и побыстрее. Шторм усиливается. Идите сейчас в каюту, зашторьте иллюминаторы поплотнее, а потом потушите свет.

— Говард, сделай то, о чем он просит, — добавил я.

Говард, ничего не сказав, повернулся и направился к каюте, прихватив с собой разбитый фонарь.

Суденышко вновь сотряслось от громадного вала. Я чувствовал, что шторм усиливается с каждой минутой, хотя это не укладывалось у меня в голове. Ослепительная молния, вспыхнув, осветила бушевавшее море синевато–белым светом, и грохот волн на секунду потонул в оглушительном раскате грома.

Я даже не успел и вскрикнуть от испуга, как Махони, чертыхнувшись, дал мне такого тычка, что я чуть было не закувыркался вниз по крутым ступенькам. Словно вынырнув из моих кошмарных галлюцинаций, передо мной вдруг возникла искаженная, уродливая тень ВЕЛИКОГО ДРЕВНЕГО, щупальца–змеи которого тянулись ко мне, стремясь схватить, едва я оказался на пути в каюту. Я завопил, замахал руками, в ужасе пытаясь за что–то ухватиться, но Махони, не давая мне опомниться, буквально столкнул меня вниз, и я чуть ли не носом открыл дверь в каюту.

Чья–то рука схватила меня за шиворот и потащила прочь от двери. По характерному силуэту я узнал Говарда, рядом с ним из полумрака вынырнул какой–то великан — Рольф!

За окном еще одна молния, вспыхнув, прорезала тьму ночи. Ее свет проник даже сквозь шторы, наполнив каюту мертвенным, голубоватым светом, четко обозначившим тени. Я услышал чей–то крик, тут же почувствовал, как кто–то сильно ударил меня меж лопаток, и я пролетел мимо Говарда и Рольфа. Ко мне рванулись призрачные щупальца. Что–то скользнуло по щеке, прикосновение это было, словно ожог, и одновременно в ноздри мне ударил резкий, неприятный запах. Я чувствовал дыхание чудовища, ощущал его ликование, его предвкушение крови. Сколько же длилась эта вспышка? Я обо что- то споткнулся, упал на пол и инстинктивно метнулся в сторону, закрывая лицо руками, стремясь добраться до угла, куда не доходил этот зловещий, мертвенный свет, где до меня не могло добраться это страшное Нечто.

И вдруг все кончилось. Беспощадный, голубоватый свет исчез, и каюту снова наполнила спасительная благодатная темнота. Бот по–прежнему раскачивался на штормовых волнах, но самое страшное миновало. Во всяком случае, я имел несколько мгновений передышки.

Странное кряхтенье заставило меня поднять глаза. Я мало что мог видеть здесь, но сумел разобрать, как почти рядом две едва различимые фигуры борются друг с другом. Мне не составило труда догадаться, что происходит.

— Оставь его, Рольф! Прошу тебя! — крикнул я.

Рольф промычал что–то невнятное и выпрямился во весь свой гигантский рост, довольно сильно приложившись головой о низкий потолок каюты, и рывком поставил Махони на ноги.

— Оставь его! — повторил я. — Он не желал мне ничего плохого и не нападал на меня. Он спас мне жизнь. И вам, вероятно, тоже, — добавил я.

— Тогда ладно, — буркнул Рольф, убирая руки с шеи своей жертвы. Махони, прохрипев ругательство, шумно стал хватать ртом воздух.

— Благодари вон его, — Рольф махнул своей лапищей в мою сторону, — а не то я снес бы тебе башку, — прорычал он.

— Рольф! — строго оборвал Говард. — Оставь его в покое!

Рольф вздохнул, как мне показалось, в глубочайшем разочаровании и отпустил Махони. Тот тут же в изнеможении привалился к переборке и зашелся кашлем.

— Это… у вас так принято… встречать гостей? — сипло выдавил он.

Говард никак не отреагировал на это.

— Может, вы будете так любезны объяснить, что должен означать этот внезапный визит? — холодно спросил он.

— Говард, он на нашей стороне, — заверил я его. — Думаю, что ему можно доверять.

Говард медленно повернул ко мне голову, и даже не видя его лица, я мог догадаться, что оно сейчас выражало.

— Доверять? — недоверчиво переспросил он. — Черт возьми, в чем ты хочешь меня убедить? Сначала ты бесследно исчезаешь, отсутствуешь на протяжении нескольких часов, а потом являешься сюда и вдобавок приводишь с собой кого–то…

— Отдайте мне фонарь, — потребовал Махони.

Говард непонимающе уставился на него.

— Фонарь? Для чего он вам?

— Мне, видимо, следует показать вам, почему я здесь, — стал объяснять Махони. — А времени на длинные объяснения у нас нет. Прошу вас.

Говард, помедлив, все же вручил ему фонарь. Махони взял его, затем достал спичку и, повернувшись так, чтобы свет не упал на меня, чиркнул ею о терку и поджег фонарь.

— Дайте ваш плащ, — попросил он.

Говард, покачав головой, со вздохом стянул свой непромокаемый плащ, и Махони тут же проворно накрыл им фонарь так, чтобы наружу не пробился ни один лучик света. Затем, повернувшись к Говарду, он показал пальцем на меня.

— А вот теперь смотрите, Лавкрафт, — обратился он к Говарду. — Смотрите внимательнее.

Прежде чем я понял, что он собирается предпринять, Махони рывком сдернул плащ с фонаря, так что свет озарил каюту. Махони тут же крутанул ручку фитиля, и фонарь снова потух. Все это заняло не более секунды.

Но этого было достаточно, чтобы продемонстрировать Говарду жуткую тень мою и ее хлеставшие по сторонам змееподобные конечности.

— Вот оно что! — прошептал пораженный Говард. Прошло немало времени, прежде чем он обрел дар речи. Рольф и Махони, будто без слов поняв друг друга, как по команде стали разбирать стол на доски и заколачивать ими иллюминатор. Снаружи беспрерывно полыхали молнии, но теперь кабина погрузилась в непроницаемую тьму, и я мог лишь догадываться, где находились остальные. Я же предпочел остаться на своем прежнем месте.

— Значит, так, — пробормотал он.

— Да, — тихо подтвердил Махони. — Мне кажется, вы лучше нас понимаете всю серьезность положения.

Я не видел, чем был занят Г овард, но спустя мгновение, судя по звуку, он пододвинул стул и уселся.

— Боюсь, что вынужден просить у вас прощения, — негромко произнес он. — И от своего имени, и от имени Рольфа. Мне очень жаль, мистер…

— Махони. Флойд Махони, — ответил мой спутник. — Нечего вам извиняться. Я рад, что у Роберта есть надежные друзья.

— Махони? — В голосе Говарда звучало недоверие. — Мне имя ваше кажется знакомым, — пробормотал он. — Я… Я уже однажды слышал это имя.

Махони тихо засмеялся.

— Что ж, вполне возможно. Я ведь живу здесь, в Дэрнессе. А вы тут уже стольких расспрашивали.

Говард покачал головой.

— Я не то имею в виду. Я это имя слышал сегодня от некоего Бенсена.

— Это один из моих приятелей, — подтвердил Махони.

— Так вот, Бенсен утверждает, что вы погибли, — продолжал Говард. — Утонули у него на глазах, мистер Махони. Он даже пытался надавить на меня этим обстоятельством.

Махони презрительно фыркнул.

— Бенсен мелковат для того, чтобы отважиться на шантаж. Это просто жадная до денег мелкая тварь.

— Хорошее же у вас мнение о своих приятелях, однако, — как всегда неожиданно вмешался Рольф.

— Я не слышу ответа на мой вопрос, — продолжал допытываться Говард.

Махони громко вздохнул и довольно долго раздумывал.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Видимо, все же следует рассказать все как есть. Хотя, повторяю, времени у нас на долгие объяснения нет. Роберт в опасности. И не только он. Но прошу вас. — Он встал и нервно заходил по каюте, потом снова остановился. — Человек, который знаком Бенсену, действительно утонул на его глазах, — начал он. — Так что, он вам не лгал, мистер Лавкрафт.

— Утонул, говорите? Что–то вы мало смахиваете на утопленника.

Махони усмехнулся.

— А я и не утопленник, слово вам даю, что нет, — сказал он. — Но я и не Махони. Просто мне пришлось воспользоваться его телесной оболочкой, поскольку без нее я никак не мог.

— А кто вы? — чужим голосом спросил я. И мне вдруг показалось, что я уже знаю ответ на свой вопрос.

И одновременно жутко боюсь его.

Махони медленно повернул голову и посмотрел на меня. Несмотря на кромешную тьму, я почувствовал этот взгляд и даже мог поклясться, что вижу в его глазах хитроватые искорки.

— Ты и правда не догадываешься, Роберт? — спросил он.

Я хотел было ответить, но не смог. Глотку мне словно сдавило что–то.

— Ты ведь знаешь, да?

— Черт возьми, да что это за спектакль? — вышел из себя Говард. — Кто вы такой?

— Это твой друг, Говард, — тихо произнес я. — Этот человек — Родерик Андара. Мой отец.

Неиствующий шторм за несколько последних часов достиг невероятной силы. Начавшись как обычная осенняя гроза, он за относительно короткое время превратился в ураган и набросился на побережье огромными, трехметровыми пенящимися волнами, которые с ревом разбивались о скалы.

Руки Бенсена судорожно вцепились в камень скалы. Пальцы онемели от холода, он чувствовал, как с каждой секундой силы его тают. Ветер, словно невидимый гигантский кулак припечатал его к отвесной скале берега, а волны грозили утащить в море. Бенсен знал, что долго ему не продержаться — на этот раз он явно переоценил свои возможности.

Мысль эта зародила в нем прямо–таки детское упрямство. Ведь он был буквально рядом со своим счастьем, казалось, лишь протяни руку — и вот оно! Уникальная возможность одним махом изменить свою жизнь, выбраться из этого грязного захолустья и зажить как нормальный человек где–нибудь в большом городе, на юге… «Черт возьми, — в отчаянии думал он, — неужели и на этот раз все впустую?» На его глазах один человек утонул, другого он шантажировал, третий пал от его руки, и теперь он сам, дрожа, как мокрая крыса, отдан на растерзание неуемной стихии.

Бенсен еще раз побывал в этой чертовой гостинице, ища встречи с Филипсом, но, как ему было сказано, тот уже съехал. Портье даже сообщил ему по секрету, что он оделся во все лучшее, расплатился по всем счетам и отправился куда–то.

Бенсен готов был землю грызть от ярости. Ему было ясно, что задумал Филипс: поняв, что Бенсен шантажировал его втемную, он решил действовать на свой страх и риск. Видно, кто–то шепнул ему, где лежат обломки, и теперь он пытался пробраться туда и завладеть своими сокровищами до того, как появится он, Бенсен, и, не дай Бог, выдвинет новые, еще более драконовские требования.

Так рассуждал Бенсен. Сев на лошадь, он прискакал к берегу, спустился на пляж и стал дожидаться там Филипса и его троих спутников.

Но никто не появился.

Зато разразился шторм и так быстро перешел в настоящий ураган, что Бенсен даже не успел вовремя вскарабкаться наверх, чтобы переждать его в безопасности.

Очередная волна подкатилась к берегу, с грохотом расшиблась о скалы, сотрясая убежище Бенсена. Его окатило ледяным потоком, и когда вода стала откатываться назад, пытаясь выдрать его из расщелины, где он скрывался от взбесившегося океана, Бенсен почувствовал, как слабеют мышцы. И вот ноги его, соскользнув, потеряли опору, и он полетел вниз.

Мокрый белый песок ударил ему в лицо, и тут же накатила новая волна, подхватила его и швырнула на скалы. Рот Бенсена открылся в беззвучном крике, но он уже был под водой, и драгоценный воздух, пузырясь в клокотавшей темно–зеленой мути, покинул легкие. На мгновение его сознание помутилось. Волна подхватила его, как бы играючи, завертела, и Бенсен глазом не успел моргнуть, как очутился в море. Ему казалось, что легкие его не выдержат и вот–вот лопнут. Грудь вдруг что–то страшно сдавило, его насквозь прожигало непреодолимое желание открыть рот и вдохнуть, но он понимал, что стоит лишь поддаться, и он погиб.

С непонятно откуда пробудившейся в нем силой он смог преодолеть чудовищный натиск волны и противостоять потоку. Голова его показалась на поверхности. Бенсен жадно стал глотать воздух и, заметив, что надвигается следующая волна, повернулся и раскинул руки.

Прямо на него летела каменная стена, и Бенсен среагировал, не раздумывая. Погрузившись в воду, он решил отдаться стихии, вместо того, чтобы расходовать драгоценные силы на бесплодную борьбу с ней, перевернулся на спину и, поджав под себя ноги, встретил удар о стену. Стопы пронзила острая боль. Этой волне не удалось разбить его всмятку о скалы, но следующая наверняка сделает это, мелькнуло у него в голове.

Каким–то чудом ему удалось высунуть голову на поверхность и наполнить легкие воздухом. Чуть не ставшая для него роковой волна уже откатывалась назад, но на подходе была еще одна — темный, несущий смерть вал, который вот–вот швырнет его о берег и уничтожит.

И тут в каменной круче он заметил пещерку.

Крохотное, треугольное отверстие, наполовину скрытое водой, трудно было разглядеть в слабом свете, это была всего лишь едва различимая тень. Но Бенсен реагировал, повинуясь инстинкту, бросившись вперед и чуть вправо, помогая себе руками и ногами.

И он успел.

Едва.

Волна бросила его на скалу и, словно пробку в бутылку, вогнала в эту пещерку. Бенсен почувствовал, как его левая рука задела за что–то острое. Крик его захлебнулся в ледяном потоке, ворвавшемся в пещеру и протолкнувшем его дальше. Его лицо и грудь царапали острые камни, но вскоре поток быстро пошел на убыль, откатываясь обратно, и Бенсен, еще раз ткнувшись в каменную стену своего убежища, остался лежать на камнях.

Он больше не был способен ни на какой мыслительный акт, но где–то в глубине сознания теплилась надежда выбраться живым из этой головокружительной передряги, выдержать все. Возможно, чисто инстинктивно, он, работая ногами и локтями, заставил себя забраться в это дарованное ему судьбой убежище поглубже.

Когда подкатилась следующая волна, он уже был в безопасности. Вода хоть и заполнила пещеру, еще раз бросив его о стену, но ее разрушительная сила уже исчерпалась. Бенсен продвинулся вглубь пещеры и с искаженным болью лицом в изнеможении упал ка плоскую кучу камней.

Он не потерял сознания, лишь какое–то время пробыл в странном сумеречном состоянии, трансе, состоявшем из дурноты, слабости и непонятного, почти абсурдного чувства облегчения, мирно сосуществовавшего с болью, что доказывало ему, что он еще жив.

И уже потом, когда, спустя столетия, шторм наконец стих, Бенсен устало поднял голову и опухшими, покрасневшими от соленой воды глазами посмотрел на вход в пещеру.

Ураган продолжал свирепствовать над океаном, и небо озаряла бесконечная череда молний. Гром теперь слился в сплошной, непрекращавшийся гул, сотрясавший море и скалы.

Что–то здесь было не так.

Прошло некоторое время, пока мысль эта сформировалась в воспаленном мозгу Бенсена, и он наконец понял, что это было.

«Гроза. Все дело в грозе», — думал он. Гроза продолжала бушевать, может быть, еще сильнее, чем раньше, но здесь, непосредственно у пещеры и на том участке берега, куда он спускался перед тем, как начался этот ад, море внезапно успокоилось.

Бенсен попытался подняться. С первого раза это ему не удалось — ноги отказывались повиноваться. Упав, он соскользнул с кучи камней и несколько секунд лежал и стонал. Внезапно заявила о себе боль от всех ссадин и царапин, покрывавших его тело.

Не обращая на нее внимания, он предпринял еще одну попытку подняться, заставляя бурно протестовавшие мускулы подчиниться, и все же сумел встать на ноги. Пещера завертелась у него перед глазами. Он зашатался и, хватаясь за камни стены левой рукой, правую вытянул вперед и стал продвигаться к выходу.

Ураган продолжал бушевать над морем. Бесчисленные молнии, прочертившие небо, превратили его в причудливую решетку из ослепительных зигзагов, и даже земля, казалось, в испуге съеживалась от этих ударов. Но вода прямо перед ним, у небольшого, изогнутого серпом лоскутка пляжа, оставалась спокойной, как в безветренный летний полдень.

Бенсен с недоверием и ужасом уставился на этот непонятный феномен. Низкие, спокойные волны беспечно накатывались на песчаный пляж. Ярдах в пятидесяти от берега, словно проведенная по линейке, четко обозначилась граница, за которой море успокаивалось…

А потом…

А потом море заклокотало.

И клокотанье это не было следствием шторма и ничем не напоминало обычный прибой. На поверхности воды показывались пузыри — огромные, маслянисто поблескивавшие, переливающиеся всеми цветами радуги. Возникали небольшие водовороты, а в глубине задвигалась какая–то гигантская, темная тень…

В первый момент Бенсен подумал, что это кит, по прихоти бури и по воле течения прибившийся к берегу, но потом, присмотревшись, вынужден был признать, что тень эта была, пожалуй, великовата для кита. Она была великовата даже для корабля, это был колосс, заполнивший собой почти всю бухточку, казалось, само дно морское внезапно ожило.

Вода продолжала бурлить. Пузырей становилось больше, и лопались они быстрее, ветер донес до Бенсена сладковатый, чужеродный запах, и вот вода уже кипела непрерывно, и на поверхность, вздымая пену, вынырнуло что–то гигантское, темное.

Это был корабль. Вернее, обломки потерпевшего кораблекрушение и затонувшего корабля — кормовая часть его с надстройками и двумя сохранившимися мачтами из четырех. Было видно, что корабль здорово пострадал, налетев на рифы. Он весь зарос ракушками и водорослями. Нос его оплело что–то зеленое и блестящее.

Что–то съежилось и оледенело внутри у Бенсена, когда обломки эти поднялись из воды и он смог как следует рассмотреть их.

Дело в том, что корабль этот не сам восстал из глубин морских — его поднимали! И поднимало его то огромное Нечто, которое он уже видел под водой — колоссальных размеров серо–зеленое чудовище, невообразимое создание, состоявшее из одних только змееподобных щупалец и блестящей крупной чешуи, гигант, такой огромный, словно в насмешку над законами природы, что в лапах его даже этот огромный корабль выглядел хрупкой игрушкой. Останки «Повелительницы туманов» продолжали подниматься из воды, но само неведомое существо, их поднимавшее, так целиком и не показалось.

Но вот море расступилось, и чуть ниже кормы Бенсен увидел глаз.

Это жуткое, метра два в поперечнике, лишенное зрачка око, озеро застывшей желтизны и обретшего плоть зла, вперило в него свой полный ненависти взор…

В сознание Бенсена словно продралась тяжелая, холодная железная лапища и удушила в нем все человеческое. Он завопил, рванулся было назад, и тут его жутко, мучительно вырвало. На секунду, даже на долю секунды он почувствовал страх, но и страх тут же исчез без следа, и теперь это был уже не Бенсен и вообще не человек, лишь пустая оболочка, лишенное воли орудие сил, неподвластных человеческому разуму и воображению.

Обломки «Повелительницы туманов» медленно легли набок, на мокрый песок у подножия отвесных скал берега и, тяжело хрустнув, рухнули. Ее мачты и реи, за два месяца пребывания в воде превратившиеся в гниль, рассыпались, раздавленные собственным весом. Корабль оседал, разваливался, становясь кучей деревянных обломков, мелких и почерневших.

И после этого гигантское око, взиравшее из–под воды, снова закрылось.

Чудовище сделало то, что было задумано. И теперь оно выжидало, зная, что минуют часы, прежде чем желания его станут явью.

Но что могут значить часы в жизни существа, которое два миллиарда лет провело в ожидании?

— Родерик? — Вы… ты… это ты на самом деле… — Говард замолк, не в силах говорить. Он раскрыл объятия, словно собираясь заключить в них Махони, но умолк и замер, в изумлении глядя на темный силуэт, вырисовывающийся перед ним.

— Это я, Говард, — подтвердил Махони. — Можешь спросить Роберта, если не веришь. Ты–то знаешь, что обманывать его я не могу.

— Я верю тебе, — поспешно сказал Говард. — Только вот…

Ничего, ничего, — перебил его Махони–Андара. — Видимо, позже мы сможем поговорить обо всем. А сейчас времени нет, Говард. Нам нужно поторопиться, если ты не хочешь, чтобы Роберт упустил свой шанс.

— Но куда ты собираешься?

— Туда, куда и ты собирался. Твоя идея с самого начала была верной — нужен мой сундук с книгами. Надеюсь только, что мы не опоздаем. — Повернувшись, он подал мне руку и я, пошатываясь, встал на ноги.

— Ну как, мальчик, все в порядке с тобой?

Я кивнул, хотя далеко не был уверен, что все действительно в порядке. До сих пор меня не покидала слабость, я с трудом соображал. Человек, стоявший передо мной, был моим отцом! Он принял облик молодого парня, моложе меня, но дух, душа, которые превращали мертвую материю в живого человека, были его — Родерика Андары, моего отца.

Моего отца, которого я сам опускал в могилу…

— Могу представить себе, что ты сейчас чувствуешь, Роберт, — тихо произнес он. — Но тебе нужно просто довериться мне. Стоит только взойти солнцу, и ты снова ощутишь в себе присутствие, но тогда даже я не сумею тебе помочь. — Ободряюще улыбнувшись, он выпустил мою руку и снова обратился к Говарду. — Мы должны отправляться, — напомнил он.

Я представил себе, какое испуганное выражение лица было сейчас у Говарда. Стоявший позади него Рольф даже присвистнул.

— В такой шторм? — недоверчиво спросил Говард. — Да это суденышко даже…

— Ничего с этим судёнышком не произойдет, — не дал ему договорить Махони. — Будет трудновато, не спорю, но я вас доставлю к побережью. Это я твердо обещаю. И если мы сейчас не поторопимся, то скоро можно будет вообще ни о чем не беспокоиться. Прошу тебя, Говард.

Говард несколько секунд продолжал смотреть на него, потом кивнул.

— О'кей, — сказал он. — Но когда все это закончится, ты должен будешь мне кое–что объяснить.

— Естественно, — ответил Махони. — А теперь надо немедленно выходить в море. Я иду с тобой и помогу тебе. И, пожалуйста, никаких сетований по поводу шторма — я позабочусь обо всем. Роберт останется здесь до тех пор, пока мы не достигнем той бухты.

Повернувшись, он побежал вверх по лестнице. Рольф последовал за ним, Говард остался и снова обратился ко мне.

— Слышал, что он сказал? Останешься здесь, что бы ни происходило. И прошу тебя, обойдись на этот раз без своих вечных выходок, понятно?

Я понимал, что был неправ, но его слова вновь разбудили во мне желание действовать наперекор.

— Если бы ты с самого начала был со мной откровеннее, то ничего бы не произошло, — отпарировал я.

Реакция Говарда на мои слова была странной. Он не разгневался, не стал топать ногами, наоборот, когда заговорил, в голосе его была нежность, от которой я уже почти отвык.

— Возможно, ты и прав, — негромко сказал он. — Я… целый день корил себя, Роберт. Конечно, мне следовало сказать тебе об этом. Однако…

— Да ладно, — не дослушал я его. Я уже опять сожалел о сказанном.

Нет, ты действительно прав, — настаивал Говард. — Надо было объяснить тебе. Тогда, с твоим отцом, все было так же. Он все знал.

— А почему ты не рассказал?

Говард печально улыбнулся.

— Почему? — повторил он мой вопрос. — А я даже не знаю почему. Может быть, потому что… просто боялся.

— Но мы ведь в силах справиться с этим? — спросил я. — Вдруг голос мой дрогнул. До этого момента я изо всех сил пытался убедить себя, что не боюсь, но я боялся. Внутренне я просто паниковал.

— Твой отец смог, — ответил Говард. — И очень многие до него.

— А если… нет?

— А если нет? — повторил Говард. — Не знаю, Роберт. Если нет, то…

— Тогда это чудовище обретет власть надо мной, и я сам стану одним из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ, — ответил я за него.

Говард несколько мгновений серьезно смотрел на меня, потом, потупив взор, кивнул.

— Мне нужно идти наверх, — вдруг спохватился он. — Рольфу одному не справиться со швартовыми, вон какие волны. — Он хотел уже пройти мимо меня к лестнице, но я удержал его.

— Я хочу, чтобы ты кое–что пообещал мне, — сказал я.

— Что?

— Если… вам не удастся, — запинаясь, стал объяснять я. — Если ты поймешь, что я проигрываю и… и я — уже больше не я, то просто убей меня. По мне лучше умереть, чем превратиться в такого монстра.

— Не говори ерунды. Ты…

Доски подо мной задрожали сильнее, и вдруг корабль дал резкий крен вправо, да так, что я чуть было не упал и даже вынужден был за что–то схватиться, чтобы устоять на ногах. Волны бились в борт уже с другим звуком, и как я заметил, бортовая качка перешла в килевую.

— Это не ерунда, Говард. Я говорю вполне серьезно.

— Мы справимся со всем, — успокоил меня он. — Сейчас, когда Родерик с нами, мы обязательно справимся. А теперь тебе лучше посидеть и спокойно подождать. Только подальше от иллюминаторов. — Он осторожно высвободил свою руку и поспешил к лестнице.

Я остался один в каюте. Наверху слышались шаги Говарда, Рольфа и Махони, время от времени они переговаривались. Иногда раздавались глухие удары о палубу, словно падало что–то тяжелое. Я чувствовал, что наше суденышко закачалось сильнее, после того как один за другим отцепились швартовы, но все эти перемены ощущал как–то смутно. Я и сейчас пребывал в необъяснимой одури и мог лишь сидеть, тупо уставившись во тьму и пытаясь одолеть хаос, царивший у меня в голове.

Мой отец вернулся! Не впервые видел я его с тех пор, как его не стало: однажды я слышал лишь его голос, другой раз это было его лицо в зеркале, которое я даже не успел толком и разглядеть. Но теперь он действительно вернулся…

Мне бы радоваться этому. Кричать, петь, плясать по палубе, броситься к нему на шею. Но я ничего этого не мог. Возможно, потому, что я никак не мог избавиться от атавистического ужаса перед покойниками.

И мы отправились.

Я не знаю, сколько мы добирались до этой бухточки — час, может быть, два или три. В бушевавшем хаосе, царившем над морем, я утратил чувство времени. Суденышко наше сваливалось в провалы между волнами, перепрыгивало пенистые вершины, которые по величине вполне могли соперничать с небольшими горами, и вой ветра с каждой минутой усиливался. Узкий нос нашего небольшого корабля непрерывно сотрясался от глухих ударов воды, то и дело сверкали молнии, озаряя бушевавшее море призрачным голубоватым светом, и иногда мне казалось, что уши мои улавливают треск электрических разрядов, предшествовавших оглушительным раскатам грома. Пару раз мне казалось, что разгул стихии идет на убыль, однако уже через несколько мгновений он с удвоенной силой разгорался вновь.

Наконец, спустя вечность, мы снова приблизились к берегу. До меня донесся грохот прибоя, накатывавшего на отвесный скалистый берег, и грохот этот разбудил во мне необычайно ясные картины воспоминаний, будоражившие мой мозг: я видел перед собой корабль, гордую четырехмачтовую старушку «Повелительницу», стрелой летевшую на рифы навстречу собственной гибели, ее свисавшие с рей изорванные паруса, в ушах моих звучали вопли матросов, осознавших, что их ожидает. Тряхнув головой, я попытался отбросить эти страшные воспоминания, но не смог, наоборот, видение с ужасающей реальностью встало перед глазами…

Чья–то рука легла мне на плечо, и, подняв глаза, я различил силуэт Говарда.

— Как ты? — тихонько осведомился он.

Я кивнул.

— Вроде бы опять ничего.

Я было подумал рассказать ему о том, как я действительно чувствовал себя и что испытывал, но не стал. Не время сейчас для душеспасительных бесед и исповедей.

— Мы уже почти прибыли, — объявил он. — Махо… твой отец просит тебя на палубу.

Что–то в его голосе заставило меня насторожиться.

— Похоже, ты не доверяешь ему? — спросил я, но прозвучало это скорее как утверждение.

Говард вздохнул.

— Да нет, я ему доверяю. Я знаю, что это действительно он, Роберт. И знаю это не хуже тебя. Но…

Он замолчал, но мне и так все было ясно. Говард испытывал чувства, во многом сходные с моими. Этот человек был моим отцом и все же сейчас он был другим, не таким, каким мы его привыкли видеть и каким знали. Вероятно, мир, в котором он пребывал теперь, успел его изменить.

Я отогнал эти невеселые мысли, поднялся и хотел идти, но Говард задержал меня.

— Подожди, сказал он и, скрывшись ненадолго где–то в глубине каюты, тут же вернулся со свернутым пледом в руках.

— Зачем мне это? — не понял я.

— Затем, чтобы накрыться, — нетерпеливо пояснил Говард. — Знаю, знаю, это звучит по–дурацки, но там гроза, ветер, холод, и похоже, униматься этот шторм не собирается. Во всяком случае, в течение ближайших нескольких часов. Так что давай укутывайся.

Я бросил на него недоуменный взгляд, затем не спеша взял плед и накинул его на голову. Говард обошел меня и помог укутаться в него, и теперь я выглядел ни дать ни взять, как на каком–то маскараде. Оставалась лишь узкая щель перед глазами, позволявшая мне видеть, причем не очень хорошо. Несмотря на всю серьезность положения, в котором мы пребывали, меня стал разбирать смех.

— Ну вот, все в порядке, — оценил Говард. — Можешь отправляться наверх.

Мы стали подниматься по лестнице. До меня только сейчас дошло, что палуба уже не плясала под ногами. Теперь ощущалась лишь обычная легкая качка. Говард отворил дверь, вышел на палубу и махнул кому–то рукой.

Зрелище было жутковатое. Над морем буквально в нескольких ярдах от нас продолжал свирепствовать ураган, но с другой стороны, на расстоянии примерно в восемьсот ярдов, море оставалось зеркально гладким. Даже ветер успокоился. Перед нами поднимался скалистый берег, до которого было ярдов пятьдесят, и узкий, в форме серпа участок песчаного пляжа длиной ярдов в четыреста.

И на этом пляже лежали обломки корабля.

Даже не обломки, а просто щепки. Куча щепок и изодранной парусины.

— «Повелительница!» — невольно ахнул я. — Говард, это… это «Повелительница туманов!»

Говард кивнул с таким видом, будто он другого и не ожидал. И все же спросил меня.

— А ты уверен?

— Да, конечно. Вот… вот это и есть та самая бухта, где затонул наш корабль.

Взгляд мой скользнул по отвесным скалам берега, по трещинам и расселинам в поисках отверстия характерной формы и задержался на темной треугольной тени.

— Вот там находится пещера, где… — Я осекся и, судорожно сглотнув, посмотрел на Махони. Он стоял у перил вместе с Говардом и смотрел на меня.

— Где я умер, — произнес он. — Ну что же ты? Договаривай, Роберт. Именно здесь это место и находится.

— А корабль? Как тебе удалось?..

Махони поднял руку, и я смолк.

— Не сейчас, Роберт. Я все тебе объясню позже. И остальным тоже. Я о многом успел узнать там, где… побывал. Но за это я вынужден был заплатить очень дорогую цену. Например, о некоторых вещах позволительно знать лишь мне одному. Ты в порядке?

Я инстинктивно посмотрел на палубу. Небо немного прояснилось, и молнии продолжали беспрерывно вспыхивать, однако тень на досках палубы больше не принадлежала чудовищу, к чему я был почти готов. Мысль Говарда укрыть меня пледом оказалась блестящей. Я обладал своей собственной тенью и был в безопасности.

— Да, — ответил я.

Махони кивнул.

— Тогда пошли. Рольф останется здесь и будет охранять корабль. Я не знаю, сколько еще смогу сдерживать бурю. — Переступив через перила, он прыгнул в воду. Здесь было мелко, вода доходила Махони лишь до колен. Наша посудина почти уткнулась носом в белый песок пляжа. Пройдя пару шагов, он обернулся и нетерпеливо махнул нам рукой. — Идемте же!

С отчаянно бьющимся сердцем я последовал за ним, сразу же за мной ступил в воду и Говард. Вода была ледяной, и я невольно еще плотнее закутался в плед. На секунду мной овладел страх, что меня собьет с ног и унесет неизвестно куда. Широко, осторожно шагая, я шел за Махони. Холод сковывал ноги и начинал пробираться вверх, я весь трясся.

Махони уже ожидал нас на пляже.

— Поторопитесь, — негромко скомандовал он, махнув рукой. На фоне темной кучи обломков его фигура была едва заметна. Абсурд, но сейчас я, как никогда прежде, ощутил исходившую от него угрозу.

Мы ускорили шаг. Песок был усеян щепками, позади нас ветер, осатанело воя, пытался штурмом взять невидимый барьер, защищавший крохотную бухточку. Молнии, сверкавшие почти беспрерывно, освещали пляж, и он мерцал под этим голубовато–белым светом гигантского стробоскопа. Вдруг в какой–то момент, когда завывание урагана, казалось, достигло кульминации, я почувствовал, как пола покрывавшего меня пледа чуть колыхнулась. Я поспешно подобрал ее, укутавшись еще плотнее, и во время одной из вспышек увидел на песке четко отпечатавшийся силуэт чудовища. Подскочивший ко мне Говард рванул плед вниз, и видение исчезло.

— Надо пройти вон туда, вперед! — позвал нас Махони, стараясь перекричать завывание ветра. Он указывал рукой на какое–то темное четырехугольное пятно у огромной кучи обломков. В первую секунду оно показалось мне просто крупным обломком корабля, но потом я сообразил, что это было.

— Сундук! — невольно ахнул я. — Твой сундук с книгами!

Махони кивнул.

— Да, это он. Я сразу же начал раскидывать обломки, опасаясь, что времени у нас на его поиски не будет. — Подбежав к сундуку, он стал в нетерпении топтаться на месте. Лоб его вспотел, он тяжело дышал. — Быстрее! — кряхтел он. — Барьер вот–вот рухнет.

Я оглянулся. Ураган продолжал неистовствовать, но вода в бухточке по–прежнему оставалась предательски спокойной. Сколько еще так продлится?

Говард опустился на колени перед сундуком и протянул руку к запору, однако Махони тут же поспешно остановил его.

— Нет! — испуганно вскричал он. — Стоит тебе прикоснуться к нему, и ты погибнешь, Говард!

Тот недоуменно смотрел на него. Уголки рта его дрожали.

— Ты многого не знаешь, — волнуясь, объяснял Махони. — Тебе известно, что за сокровище представляет собой этот сундук, Говард, но ты не можешь знать, какую опасность сундук представляет, попади он в чьи–то недобрые руки.

Говард кивнул.

— Что это значит?

— Я магическим способом обезопасил его, перед тем, как я… как я умер, — запинаясь, объяснил Махони. — И на свете есть лишь один человек, кому под силу отпереть его — все остальные обречены на гибель, едва только попытаются это сделать. Включая и меня самого.

— Значит…

— План твой с самого начала был обречен на провал, Говард, — невозмутимо продолжал Махони. — Ты не пускал Роберта к морю из страха, что здесь его будет поджидать Йог–Сотот и, в конце концов, расправится с ним. Однако, именно он и есть тот единственный человек, которому под силу сломать магическую печать. — С этими словами он повернулся ко мне. — Давай, Роберт, открой его, и побыстрее.

Я послушно стал на колени подле Говарда, протянул руку к крышке. Очень медленно, миллиметр за миллиметром пальцы мои приближались к замку. Сердце мое страшно билось.

— Что… что мне делать?

— Ничего, — ответил Махони–Андара. — Открывай замок и все. Ничего не случится.

Я кивнул. Но руки мои трясло так, что я не сразу смог открыть защелку этого простенького замка. Я невольно зажмурился. Не знаю, чего я ожидал — несущей смерть молнии или демона, который должен был выскочить из этого сундука и поглотить меня, — я был твердо уверен, что неминуемо должно произойти что–то ужасное, стоит мне лишь отпереть этот сундук.

Но не произошло ничего. Защелка с металлическим звоном подалась, и словно по мановению волшебной палочки тут же откинулась крышка.

Махони, громко ахнув, тут же бросился к сундуку и склонился над ним.

— Они уцелели! — ликовал он. — Боже мой, Роберт, тебе это удалось!

— А ты в этом сомневался? — недоверчиво спросил Говард.

Махони пропустил его вопрос мимо ушей.

— А теперь быстро, — скомандовал он. — Отойди назад, Роберт!

Я послушно отошел. Махони несколько секунд рылся в сундуке, потом извлек оттуда небольшую книжицу в переплете из свиной кожи, но, вопреки моим ожиданиям, не стал раскрывать ее. Выпрямившись, он с торжествующим видом посмотрел на нас с Говардом. Его глаза сияли от радости.

— Вот она! Я нашел ее! — бормотал он. — Говард, она снова в моих руках! Знаешь ли ты, что за могущество дарует обладание этими книгами?

Говард медленно поднялся. Чувствовалось, что ему приходится сдерживать себя.

— Я знаю это, Родерик, — произнес он. — А вот знает ли Роберт?

Махони–Андара как–то странно посмотрел на него, потом на меня и внезапно широко улыбнулся.

— Конечно, — ответил он, словно чуть–чуть не упустил что–то чрезвычайно важное. — Это нам тоже предстоит решить. — Он поднял вверх руку, и вот из–за кучи обломков появились один за другим два темных силуэта.

Мы с Говардом вскрикнули почти одновременно. Вспыхнувшие в эту секунду молнии залили пляж ярким светом, стало светло, словно днем, и я очень четко видел их, откуда ни возьмись появившихся здесь…

Лишь один из них был человеком. Другой же…

У Говарда вырвался невольный стон.

— Родерик, — пробормотал он, — Это ведь… это…

— Шоггот, — спокойно пояснил Махони. — Но, можешь не бояться, Говард, он никому из вас вреда не причинит. Подойди сюда, Роберт.

А вот подходить к нему мне не хотелось. Внутренний голос исступленно умолял меня повернуться и бежать отсюда, куда глаза глядят, однако что я мог противопоставить могущественной воле Махони–Андары? Медленно, словно марионетка, которой за ниточки управляет властная рука невидимого кукловода, я встал и направился к Махони и серому колоссу, замершему позади него.

— Родерик! — простонал Говард. — Что… что ты задумал?

— Единственно возможное, — ответствовал Махони. — Доверься мне, Говард. Есть лишь одна возможность спасти Роберта.

— Но ведь это… Шоггот! — пораженно воскликнул Говард. Боковым зрением я видел, как он попытался сдвинуться с места, но мне показалось, что теперь он, как и я, больше не властен над своим телом.

Махони еще раз поднял руку. Шоггот медленно, неуклюже задвигался и странной, жутко напоминавшей человеческую походкой заковылял по пляжу и протянул ко мне свои конечности.

Прикосновение это походило на удар током. Тонкие, блестящие, сероватые нити, выраставшие из тела этого состоявшего из плазмы существа, прошли сквозь плед, в который я был укутан, будто его и не было, преодолели одежду и коснулись кожи.

Не могу сказать, что это было больно. Просто короткая вспышка, нечто вроде ожога, сменившегося ледяным колючим холодом, мгновенно притупившим все остальные чувства. Я ощутил, как плазма разлилась, обволокла мое тело и стала молниеносно распространяться по моей коже, образовывая как бы еще одну. Это происходило совершенно беззвучно и быстро. Невероятно быстро.

— Плед, — спокойно произнес Махони. — Скинь плед, Роберт.

— Руки мои двигались без моего участия. Никакого ужаса я в этот момент не испытывал. Я медленно снял плед, бросил его на песок и стал ждать следующей вспышки.

— Ожидание мое не продлилось и секунды. Ослепительно белый, изломанный жгут прочертил небо, метнулся из стороны в сторону и ударил в море где- то далеко. И передо мной возникла вдруг темная тень ВЕЛИКОГО ДРЕВНЕГО!

— На этот раз реакция его была поистине сверхъестественной. Змееподобные щупальца стремительно взметнулись вверх и тут же обхватили меня, заключив в свое смертельное объятие. Мне показалось, что все это произошло всего лишь за время вспышки молнии. Закрыв глаза, я ждал удара по моему разуму, который должен был положить конец всему.

— Но конец не наступил.

— Произошло другое. Плазма, покрывшая все мое тело целиком, до последнего миллиметра, вдруг вздрогнула, по ней пошли волны, она стала корчиться, словно от боли. Шоггот пошатнулся, раскинул в стороны руки и коснулся своими уродливыми, грубыми, словно вырубленными топором ладонями моего плеча.

— И вся плазма тут же втекла в него.

— В одну секунду я был освобожден- И тень передо мной снова стала тенью нормального человека, моей тенью, а не тенью бестии, которая чуть было не овладела мною, а Шоггот повалился, дико размахивая руками, на песок и, подрагивая, лежал там. Тело его извернулось, попыталось приобрести другую форму — отрастить лапы и щупальца, зловещий, похожий на клюв огромного попугая. нос, затем растеклось снова. Зрелище это потрясло меня.

Но в то же время, оно заставило меня по–иному посмотреть на некоторые вещи, лучше понять их. Я резко поднял голову и пристально посмотрел на Махони. Взгляд его оставался спокойным, даже безучастным и одновременно таким холодным, что я даже невольно поежился. Это не был взгляд человека.

— Мне очень жаль, Роберт, — негромко произнес он. — Я не мог тебе сказать.

— Ты…

— Тогда, — он продолжал, не обращая внимания на мои попытки перебить его, — когда я сам стал жертвой Могущественного, я еще мог распоряжаться и своим Могуществом и, кроме того, я располагал временем. Теперь у меня не осталось ни того, ни другого. У тебя было всего несколько часов, Роберт. Я должен был принести ему жертву. Он стал слишком силен, чтобы можно было устранить его.

— Шоггот, — едва слышно произнес Говард.

Махони кивнул.

— Да. Но не беспокойся, Говард. Это тело предназначено для того, чтобы умереть, и Могущественный удалится до того, как станет действительно опасным. Вы останетесь в живых.

— Ты нас… не убьешь? — спросил Говард.

Я уставился на него. Еще секунду мне назад казалось, что я все понял и во всем разобрался, но слова Говарда сводили все на нет. Он не спускал глаз с Махони, меня он, казалось, вообще не видел. Почему он спрашивает у моего отца, будет ли тот убивать нас?

Махони тихо рассмеялся.

— Нет. На этот раз нет, Говард. Те, которым я сейчас служу, могущественны и беспощадны, по крайней мере, вы считаете их таковыми. Но они никогда не нападут без причины. И на этот раз вы свободны.

— Те, которым ты… служишь? — недоверчиво вопросил я.

Говард не обращал на меня никакого внимания. Взгляд его по–прежнему был прикован к Махони.

— Кто ты? — тихо спросил он. — Йог–Сотот собственной персоной?

Махони покачал головой.

— Нет. Но я служу ему.

— Но этого… этого не может быть! — вскричал я. — Ты…

— Андара, — не дал мне договорить Говард. Голос его звучал холодно. — Ты прав, Роберт. И все же, не совсем. Йог–Сотот обрел над ним власть.

— Рука Могущественных способна добраться далеко, — спокойно подтвердил Махони–Андара. — Даже в потусторонний мир.

— Но он… он… он ведь помог нам и… и спас и меня, и всех остальных… — я уже не мог нормально говорить и умолк, с надеждой глядя на Говарда. — Он уничтожил одного из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ, — наконец беспомощно промямлил я.

— Ничтожное создание, — ответил Махони. — Среди них есть много таких, которые не желают примириться со своей участью и пытаются проскочить через время. Они должны быть уничтожены.

Я медленно повернулся и внимательно посмотрел на него. Глаза мои горели.

— Для чего это все?

Махони молча показал рукой на сундук с книгами.

— Из–за этого, Роберт. Ты даже отдаленно не можешь представить себе, что за мощь скрывается в этих, вполне обычных с виду, книгах. Я не лгал тебе, Роберт. Ты мне нужен. Тот, прежний, я предвидел опасность и успел принять соответствующие меры. Силы Йог–Сотота никак не хватило бы на то, чтобы сломать печать. А ты смог.

— Стало быть, теперь ты добился того, чего желал, — прошептал Говард.

Махони кивнул.

— Почему же ты нас не убиваешь? — продолжал Говард как–то неестественно спокойно. — Тебе что, доставляет удовольствие мучить нас?

— Убить вас? — Махони улыбнулся. — К чему мне это, Говард? Я все еще Родерик Андара, только теперь я служу другому. Я когда–то был твоим другом, и Роберт по–прежнему мой сын. К чему мне убивать вас? — Покачав головой, он положил книгу обратно в сундук и кивнул человеку, который появился вместе с Шогготом. — Унеси это, Бенсен, — приказал он и снова повернулся к Говарду.

— Мне нет нужды убивать вас, Говард, — спокойно произнес он. — Вы теперь опасности не представляете. Теперь у меня есть то, что необходимо, и ничто меня не сдерживает.

— Тебя или же чудовище, у которого ты в услужении? — дрожащим от негодования голосом спросил Говард.

Махони понимающе рассмеялся.

— Можешь называть его, как пожелаешь, Говард, для меня он — мой повелитель. И никто меня не остановит. Никогда. Теперь уже никогда. — Сказав это, он повернулся, дождался, пока его спутник возьмет сундук и оба пошли прочь.

Мы с Говардом долго молчали, глядя им вслед, даже когда их шаги затихли вдали. Я чувствовал страшную пустоту внутри, словно меня выжали, выпотрошили, чудовищная усталость тяжелой волной накатилась на меня. Я был без сил, как еще никогда в жизни.

— Говард, скажи мне, что все это неправда, — прошептал я. — Скажи мне, что это был только сон. Что человек этот — не мой отец.

— Да нет, Роберт, — так же тихо ответил Говард, но тон его был ледяным, незнакомым мне. — Все было на самом деле. Это был он. И не он. Ты не можешь возненавидеть его. Он… не виноват, ни в чем не виноват. Это все Йог–Сотот, он теперь направляет все его поступки. Но все же не настолько, как ему бы хотелось.

Я взглянул ему в глаза, и во мне стал пробиваться крохотный росток надежды.

— Чуточку человечности в нем еще осталось, Роберт, — продолжал он. — Он оставил нас в живых, не забывай об этом.

— В живых? — переспросил я. Мне стало смешно. Но рассмеяться я не смог, какое–то клокотанье вырвалось из моего горла, больше походившее на вскрик боли. — Да, мы проиграли, Говард! Мы потерпели поражение. Сокрушительное поражение. Книги–то у него.

Говард кивнул.

— Верно. Очко в их пользу. — Вдруг он рассмеялся — тихо, грустно, ничего веселого в этом смехе не было. Ему было явно не до смеха. — Он выиграл сражение, Роберт, но никак не войну. Мы еще встретимся с ним. И следующий раз мы будем умнее.

— Я хотел что–то возразить, но Говард без слов повернулся и быстро зашагал с пляжа к поджидавшему нас кораблю.

КНИГА ВТОРАЯ Писание от Сатаны

Свет керосиновой лампы бросал причудливые, мерцающие отсветы на стены, рисуя на них живые, подвижные картины. Воздух здесь был затхлым, а под подошвами двоих мужчин хрустел мусор и битое стекло. Серым покрывалом колыхалась на сквозняке паутина, и из глубины здания доносились странные, свистящие звуки, которые буйная фантазия Тремейна тут же приписала чьему–то тяжелому, надсадному дыханию. Он остановился. Лампа в его руках тряслась, и на какой–то момент он был вынужден собрать в кулак всю свою волю и весь запас смелости, чтобы не броситься отсюда опрометью куда угодно, лишь бы прочь из этого мрачного, запущенного дома, который с каждой секундой все больше казался ему огромной, сырой могилой.

— Что с тобой? — спросил Гордон. — Боишься, что ли?

Тремейн повернулся к своему приятелю, который, пожалуй, был на две головы выше его, и уже приготовился ответить, как полагается, но решил ограничиться лишь кривой ухмылкой и направился дальше, выставив вперед лампу, словно оружие. Голос Гордона дрожал, и Тремейн знал, что подковырки приятеля — не что иное, как слабая попытка преодолеть свой собственный страх. Он боялся, чего уж тут скрывать, но и Гордон боялся не меньше, а то и больше его. И вообще, дурацкая это была идея от начала и до конца — переться сюда, к тому же, только вдвоем и безоружными, но и тому и другому никак не хотелось признаться в своей слабости.

В мерцающем, желтоватом свете лампы вдруг возникла дверь, сквозняк поднял в воздух пыль, заплясавшую тоненькими, крохотными смерчами. Тремейн с трудом сдержал душивший его кашель. Сердце его выскакивало из груди. К вечеру заметно посвежело, а теперь, когда исчез последний луч солнца, совсем стало холодно. Но, несмотря на это, Тремейна прошибал пот.

Гордон молча кивнул, приглашая его идти вперед, и Тремейн чуть выше поднял свою лампу, чтобы лучше видеть. На секунду лампа мигнула, словно пламя попятилось от надвигавшейся темной тени, скрывавшей в себе неведомо что. Он отогнал от себя эту жутковатую мысль и стал напряженно всматриваться в освещенное желтоватым светом пространство, чтобы разглядеть там то, на что обратил его внимание Гордон.

Дверь была лишь неплотно прикрыта, и внизу поблескивало что–то мокрое, сероватое…

Тремейн подавил приступ тошноты, подступившей к горлу, присел на корточки и нагнулся. Тонкая, сыроватая корка покрывала нижнюю часть двери и, приглядевшись, Тремейн сумел разобрать странный, шириной в полметра след, который вел к двери и дальше. Невольно ему вспомнилась тропинка, которая привела их с Гордоном сюда — широкая, гладкая, словно отполированная дорожка, протянувшаяся через лес, которая и привела их к двери этого полуразрушенного дома. И там ему бросились в глаза похожие лужицы сероватой, слизистой массы, словно сквозь лес проползла огромная улитка, слизывая все на своем пути. Тошнота усилилась.

Резко поднявшись, Тремейн взглянул на Гордона.

— Давай–ка сматываться отсюда, — посоветовал он. — Не нравится мне здесь что–то.

И снова Гордон попытался выдавить из себя смех, но на сей раз голос его дрожал так, что никакого приступа веселости на получилось. Рука его потянулась в карман, долго и сосредоточенно шарила там в поисках чего–то, и наконец он вытащил блеснувший в свете лампы нож.

— Сдрейфил? — осведомился он. — А может, там наверху нас какое–нибудь чудовище поджидает, а? Страшное–престрашное?

Лихо вскинув голову, он сунул нож в руку Тремейна и ударом ноги распахнул дверь. Они увидели перед собой коридор, упиравшийся в прогнившую деревянную лестницу, конец которой терялся во мраке.

— Ну что, пошли дальше, трусишка, — пробурчал он. — Нет там ничего наверху, кроме пауков, да, может, еще парочки летучих мышей.

Тремейн проглотил очередную колкость, еще раз неуверенно оглянулся и пошел за приятелем. Лестница громко скрипела, когда они поднимались по ветхим ступенькам. Дом этот, как и все старые, забытые дома, был наполнен звуками и шорохами, а запах гнили, на который Тремейн обратил внимание еще внизу, становился все отчетливее.

Когда они дошли до следующей двери, Гордон остановился. Она тоже была едва прикрыта, и на ней повсюду виднелась эта сероватая, тускло поблескивавшая масса.

Тремейн демонстративно сморщил нос, когда Гордон распахнул дверь, и оттуда в лицо им ударила волна отвратительной вони.

Они находились сейчас в мансарде дома. Дверь эта вела в длинное, мрачное помещение, которое сплошь заполняли подгнившие, местами обвалившиеся балки и лохмотья паутины. Кое–где крыша просела, и через образовавшиеся дыры проглядывал синий бархат ночного неба. Доносившиеся сюда голоса ночного леса смешивались с кряхтеньем одряхлевшего дома.

Гордон тронул Тремейна за плечо и показал рукой налево. Мансарда эта, оказывается, не пустовала. В центре стоял внушительный письменный стол, весь покрытый коркой грязи, который украшали две стоявшие по обеим концам его старинные керосиновые лампы, распространявшие вокруг мерцающий красновато–желтый свет. За столом сидел человек.

Тремейн медленно, с трудом сумел проглотить отвратительный комок, застрявший в горле, и в первую секунду решил, что перед ним привидение, потом, заставив себя приглядеться, убедился, что это не так. Человек этот неподвижно, словно изваяние, сидел на стуле с высокой, резной спинкой, а его бледное лицо и впалые щеки покрывал толстый слой пыли. Он не мигал. Перед ним на столе лежал массивный фолиант в сероватом, напоминавшем камень переплете из свиной кожи. Книга была раскрыта, и даже издали, несмотря на скупое освещение, Тремейн все же смог разглядеть, что страницы эти были испещрены какими–то незнакомыми, странными до жути значками.

— Бог ты мой! — пробормотал он. — Что… — Закашлявшись, он отшатнулся и вцепился в руку Гордону так, что тот даже вскрикнул от боли. — Он Же мертвый, — прошептал он в ужасе. — Бог ты мой, он…

Гордон в ярости сбросил его руку с плеча и отступил на полшага.

— Да этот парень… мертвец, — снова пробормотал Тремейн. Голос его срывался.

— Я и без тебя вижу, — раздраженно' отмахнулся Гордон. — И уже давно. — Чтобы справиться с ужасом, бушевавшим в нем, он нервно рассмеялся. — Ну что он тебе сделает, трусишка ты несчастный. Давай, подойдем к нему. — Сделав шаг, он обернулся и стал ждать, когда за ним последует Тремейн, но тот замер на месте как вкопанный. На лбу у него засеребрились капельки пота.

— Что с тобой? — спросил Гордон. — Ты что, мертвецов боишься?

Сначала Тремейн только тряс головой, но в конце концов все же смог заговорить.

— Не нравится мне здесь, — дрожащим голосом произнес он. — Давай–ка уберемся отсюда. Здесь… здесь все равно нечего ловить.

Брови Гордона удивленно поползли вверх.

— А ты откуда знаешь? — осведомился он. — Во всяком случае, посмотреть не помешает, а? — Покачав головой, он только махнул рукой, когда Тремейн попытался что–то возразить, повернулся и пошел к этому письменному столу, чувствуя себя явно не так бодро, как ему бы хотелось.

— Судорожно глотнув, Тремейн нехотя последовал за ним. Внезапно до него дошло, что он до сих пор сжимает в руке нож Гордона. Смущенно он нажал кнопку, убирающую лезвие в рукоятку, сунул ножик в карман и хотел было подойти поближе, однако в последний момент все же передумал.

— Давай уйдем отсюда. Прошу тебя.

— Гордон не слушал его.

— Но он замедлил шаги, почувствовав, что и ему становится не по себе. Казалось, темнота в мансарде обретает живые черты по мере их приближения к столу и сидящему за ним человеку. Гордона поразило, что свет обеих керосиновых ламп освещал лишь один только стол, но не все помещение, что было весьма необычно. Стол оказался в центре мерцающего, тускло освещенного островка, со всех сторон окруженного странным средоточием сконденсированной тьмы и колыхавшихся теней. И что–то в этом неподвижном лице показалось Гордону знакомым и одновременно отталкивающим. Мысль эта ужаснула его, противный комок по–прежнему стоял в горле, а желудок сжался в тугой, болезненный узел. На долю секунды в его сознании молнией мелькнул вопрос, кто же мог зажечь эти лампы и для чего, но мысль эта ускользнула прочь, так и не оформившись.

— Они приблизились к столу и остановились в двух шагах от него. Гордон бросил взгляд на раскрытые страницы, но ничего так и не смог понять. Произошло нечто странное: он смотрел на необычные значки, заполнявшие страницы, сознавая, что их не могла вывести рука человека, скорее, они уподоблялись корявым попыткам ребенка освоить премудрости каллиграфии, однако их труднопостижимая последовательная регулярность и закономерность чередования наводила на мысль о каких–то незнакомых ему иероглифах. Но как ни пытался он присмотреться к ним, как ни пытался их разобрать, они, словно обладая какой–то магической непроницаемостью, таинственным образом ускользали от него.

С трудом оторвал он взор от этой книги и посмотрел на мертвеца. В следующую секунду Тремейн чуть было не завопил от ужаса.

Глаза незнакомца были широко раскрыты, и Тремейн, подойдя почти вплотную к нему, смог убедиться, что зловещие черты этого лица, его мертвенная бледность объяснялись никак не загадочной хворью, а всего лишь толстым слоем пыли. Пыли, осевшей даже на его зрачках…

— Как это?.. — выдавил Гордон и осекся.

Незнакомец пошевелился. Пыль посыпалась сего одежды, и Гордон даже заметил, как протянувшиеся между его пальцев тонкие паутинки стали рваться. Медленно, очень медленно тело наклонилось вперед, зависло на секунду или две в положении неустойчивого равновесия, словно поддерживаемое незримыми нитями, и упало на письменный стол. Звук от этого падения был такой, будто, не выдержав напряжения, на пол рухнула балка.

— Боже мой… Боже мой, — пролепетал Тремейн. — Что… что это такое? Что здесь только творится? Я… я… Давай отсюда уходить!

— Подожди минуту, — попросил Гордон, быстро схватив Тремейна за руку. — Подсоби–ка мне.

Тот в страхе выпучил на него глаза.

— Что… что ты собираешься делать? — запинаясь спросил он.

Гордон молча показал на раскрытую книгу, лежавшую перед мертвецом. Падая, он накрыл собой фолиант, а его скрюченные в судороге пальцы зажали одну из страниц.

— Я хочу забрать с собой эту штуковину, — пояснил Гордон. — Помоги мне.

Тремейн в ужасе отшатнулся.

— С ума сошел! — вырвалось у него. — Да я к нему не притронусь!

Гордон секунду или две молчал, яростно сопя.

— Чего ты боишься? Он что, укусит тебя, что ли? — с издевкой проговорил он.

Но Тремейн уперся как бык и только упрямо мотал головой.

— Пальцем я не дотронусь до этого типа, — повторил он. — Можешь думать, что хочешь, но к нему я не притронусь.

Гордон выругался и, стараясь подавить растущее отвращение, попытался приподнять голову покойника. Незнакомец этот оказался на удивление тяжелым, и кожа его на ощупь была холодной и крепкой, словно дерево. Но дело пошло.

— Ну тогда хоть книжку возьми, — сказал Гор- дон. — Я его пока подержу.

Тремейн послушно протянул руку за книгой, но вдруг снова отдернул ее.

— А зачем она тебе?

— Черт возьми, да это же старинная вещь, — возбужденно стал растолковывать ему Гордон. — Она, может, целое состояние стоит. Давай забирай!

— Тремейн, глубоко вдохнув несколько раз подряд, быстро выхватил книгу из–под мертвеца. Ему показалось, что неживые пальцы попытались удержать ее, словно желая защитить от чужого посягательства, и ногти царапнули по странице с таким звуком, будто кто–то скребанул железным гвоздем по стеклу. У Гордона по спине побежали мурашки. Он поспешно уложил мертвеца и отскочил от стола.

— А теперь давай отсюда! — сказал он. — И побыстрее!

— Зажав книгу под мышкой, Гордон без слов помчался к двери. За ним ринулся и Тремейн, но вдруг замер на полушаге, обернулся и посмотрел на покойника. Он был уверен, что уже где–то видел этого человека. Черты его лица были теперь застывшими и странно искаженными, но что–то в них показалось ему очень знакомым…

— Отбросив эти мысли, он круто повернулся и устремился вслед за Гордоном вниз по лестнице.

— Если бы Гордон с Тремейном задержались здесь еще на минуту, они бы увидели, как мертвец, двигаясь медленно, неестественно, словно кукла, снова уселся за стол. Если бы они обошли стол, то смогли бы убедиться, что он не был ни мертвецом, ни вообще человеком. Во всяком случае, ниже пояса.

— До пуповины тело его полностью копировало человеческое. Ниже начиналась серая, пульсировавшая масса, сероватая гора трепыхавшейся полупрозрачной слизи, неведомо как взобравшаяся на стул и отрастившая тоненькие, блестящие ручонки, мертвой хваткой вцепившиеся в ножки стула…

— Да мне абсолютно все равно, как ты это называешь, — возбужденно говорил я. — Это было поражение, а если, к тому же, книги эти пусть даже наполовину так опасны, как ты мне расписывал, то тогда это уже… — Я замолчал.

Говард слушал мой монолог уже, наверное, с час, и единственной его реакцией на мои слова было периодическое раскуривание тонких, черных сигар, заполнявших крохотную каюту мерзкими, вонючими клубами дыма.

Постепенно мне стало казаться, что он меня специально выводил из себя своей невозмутимостью. Уж поневоле в голову полезут подобные мысли, когда твое бешенство с завидной регулярностью отскакивает от того, кого ты решил выбрать объектом критики, как от брони. Я в беспомощной злости сжал кулаки, устремил на Говарда полный презрения взгляд и потом демонстративно отвернулся. Больше всего мне хотелось сейчас просто вскочить и умчаться куда–нибудь подальше, но в скорлупке длиной в пятнадцать футов, согласитесь, не очень много места для уединения, а отправиться на палубу и через пять минут вернуться сюда же, дрожа от холода, — такая перспектива удручала меня еще больше. И я, наплевав на все, решил остаться.

Говард смотрел на меня сквозь голубые клубы сигарного дыма, стеною вставшие между нами, потом, испустив демонстративно громкий вздох, придушил окурок в переполненной пепельнице.

— Тебе стало легче? — ровным голосом осведомился он. — Я имею в виду — после того, как ты высказал все, что намеревался, — сейчас тебе легче?

Ему не удалось окончательно избавить свой голос от иронических интонаций, и теперь уже я ответил ему мрачным взглядом. Разумеется, я сказал все, что хотел, и с полсотни раз, наверное, повторил. Вот только ответа не получил.

— Ты ведешь себя так, словно это обычнейшая вещь, что мы…

— Разумеется, это не так, — вздохнув, перебил меня Говард и снова принялся раскуривать сигару. — Просто мы ничего не добьемся, если, понесемся как угорелые, Роберт. Нам ничего не остается, как только ждать.

— Ждать? — встрепенулся я. — А чего ждать?

— Ждать, пока противоположная сторона допустит оплошность, — ответил Говард. Ни с того ни с сего он улыбнулся. — Знаешь, а ты становишься очень похожим на отца, когда начинаешь сердиться. В твоем возрасте я тоже, бывало, горазд был вспылить.

— Не заговаривай мне зубы, — огрызнулся я. — Черт подери, «Говард, да опостылело мне торчать на этом корыте и ждать, что разверзнется земля и поглотит нас.

— Ну, скорее море, если уж на то пошло. — беспечно ответил Говард. — Но этого не произойдет, можешь не беспокоиться — Йог–Сотот получил то, что хотел. Думаю, он уже убрался отсюда. А если бы не убрался, то нас давно не было бы на этом свете, — добавил он уже потише и таким тоном, который уже изрядно надоел мне за сегодняшний день.

Я уже готов был рыкнуть на него, но сдержался. Самое интересное, что я ведь в глубине души понимал, что он прав. Все зависело именно от этого сундука с книгами, завладеть которым должны были мы. Но нам не повезло, и книги эти — что было уже намного хуже — попали в руки нашим недругам.

Нашим недругам… Мысль эта вызвала целую цепь неприятных ассоциаций, образов, которые я изо всех сил старался отогнать от себя, позабыть.

Я с трудом тряхнул головой и попытался разглядеть лицо Говарда за клубами табачного дыма, заполнившего каюту. Несмотря на холод, я демонстративно распахнул настежь один из иллюминаторов, чтобы проветрить крохотное помещение, но Говард успевал задымить его прежде, чем свежий морской ветер вытягивал дым из каюты. С тех пор, как мы познакомились, я его буквально ни минуты не видел без своей сигары. Я склонен был даже думать, что он и ванну принимал только с сигарой во рту. Должно быть, легкие его были черными, как душа Йог–Сотота.

Внимание мое привлек звук тяжелых шагов наверху, на палубе; Открылась дверь, впустив в каюту узенькую полоску тусклого света, и на пороге появилась широкоплечая фигура Рольфа.

Говард поднялся, вышвырнул едва начатую сигару в иллюминатор и устремился навстречу вошедшему Рольфу.

— Ну, как дела?

— Ну, в общем, как мы и думали, — прогудел тот. — Бенсена нету дома аж два дня. И ни слуху, ни духу. — Физиономия его раскраснелась от холода, накинувшегося на побережье Шотландии, — зима приближалась. — А в городе черт–те что, — помолчав, добавил он. — Лучше нам не показывать там носа.

Говарда, похоже, это не особенно удивило. Не требовалось обладать слишком уж буйной фантазией, чтобы связать все эти исчезновения людей с нашим приездом в Дэрнесс. А исчезло ни много ни мало — трое, и при весьма таинственных обстоятельствах. И именно Говард был тем человеком, который последним видел их живыми и даже общался с ними. Кроме того, масла в огонь подлило и мое внезапное отбытие из гостиницы.

Тяжело вздохнув, Говард сунул в рот новую сигару, но, к моему великому облегчению, зажигать ее не стал, а лишь задумчиво пожевал ее кончик, прежде чем откусить и выплюнуть в иллюминатор.

— А больше ничего тебе странным не показалось? — осведомился он у Рольфа.

Рольф замялся. На его бульдожьей морде трудно было заметить какие–либо эмоции, в особенности в полутьме каюты, но мне показалось, что что–то продолжает его беспокоить.

— Ну так как? — еще раз спросил его Говард.

— Откуда мне знать? — пробурчал Рольф. — Может, это и ерунда, но…

— Но? — Говард зажег спичку и, прищурившись, стал смотреть на пламя.

— Странные дела происходили там за последние два дня, — сказал Рольф и нерешительно улыбнулся. — Я тут зашел в один паб пивка попить и малость послушал, о чем люди говорят.

— И о чем же? — спросил Говард, и только теперь я заметил, сколько же сил требовалось ему, чтобы разыграть это внешнее безразличие. — Что же ты услышал, Рольф?

— Да так, ничего особенного, — уклончиво ответил Рольф. — Странные истории, и все тут. Короче, то, о чем люди болтают за кружкой пива.

— За кружкой пива, говоришь? — Говард глубоко затянулся сигарой и тут же разразился кашлем, невольно бросив угрюмый взгляд на меня.

— Надо бы пороки поздоровее для себя выбирать, — дружески посоветовал я.

Говард сделал вид, что не заметил язвительности и, едва откашлявшись, снова намеренно глубоко затянулся.

— Знаете, а я бы тоже не прочь пива выпить. — неожиданно объявил он. — Как вы на это смотрите, если нам сейчас отправиться в какой–нибудь паб и отведать знаменитого английского пива? За мой счет, разумеется.

— Не очень–то меня туда тянет, — откровенно заявил Рольф.

— Он прав, — высказался я, обратившись к Говарду. — Два дня мы проторчали здесь, носа не высовывая, и вдруг тебе захотелось тащиться в какой- то паб лишь потому, что твой Рольф наслушался каких–то там странных историй! Так вот, — продолжал я, — крайне глупо сейчас мозолить глаза в городе. Не избежать нам общения с идиотами и ответов на их идиотские вопросы.

— Не думаю, чтобы мы привлекли меньше внимания, сидя на этом корыте, — возразил Говард. — Дэрнесс — не Лондон, мой мальчик. Они уже и так задают свои идиотские вопросы относительно нас и….

— Тогда какого дьявола мы все еще торчим здесь? — поинтересовался я, хотя прекрасно понимал, что никакого вразумительного ответа не получу.

— Вот именно, — усмехнулся Говард. — Ты уловил мысль, Роберт. Так что, давай–ка дойдем до паба, угостимся там кружечкой пива, а то и двумя. Понимаешь, истосковались мои ноги по твердой почве.

— Я и на этот раз покорился. Не впервые я убеждался, насколько последователен был Говард в своем умении не замечать того, чего, по его мнению, замечать не следовало. Покачав головой, я взял свой пыльник, валявшийся на узкой койке, попытался его разгладить и, накидывая на ходу, стал подниматься по узкой лесенке наверх.

— Уже начинало темнеть. Город огромным темным полукругом нависал над портом, там и здесь зажигались первые огоньки. Небо было, как и на протяжении всех последних дней, облачным, но сейчас хоть не шел дождь, да и ветер оказался не таким холодным, вопреки моим опасениям.

— Было тихо. Море в последние дни было неспокойным, и немногочисленные рыбацкие лодчонки, которые, не убоявшись дурной погоды, все же отважились выйти в море, давным–давно возвратились и одиноко торчали у причала на приколе. Наше корыто покачивалось на волнах последним в этой неравномерной цепочке судов различного класса и водоизмещения, так что нам эта дневная сутолока не докучала, а теперь, когда порт обезлюдел, и вовсе. Порт был плохо освещен, светилось лишь оконце в дощатой будке сладко похрапывавшего ночного сторожа.

— И все же эта кажущаяся безмятежность казалась мне ох какой подозрительной. Ведь не слепцы же жители Дэрнесса, в конце–то концов. Не могла же им не броситься в глаза троица странных людей, приезжих, которые облюбовали себе для житья отдаленный уголок порта и лишь с наступлением темноты отваживались покидать свое временное обиталище на воде. Вполне вероятно, что только об этом и чесали языками в пабах.

— Я постоял на палубе, дожидаясь, пока Говард с Рольфом нагонят меня, запахнул пыльник и, бодро перескочив на каменное ограждение набережной, чуть не плюхнулся в воду.

— Два дня на штормовом море свое дело сделали — я уже плохо стоял на ногах, если палуба не качалась подо мной. А твердая почва, наоборот, начинала ходит ходуном, едва я ступал на нее.

— Заметив мою неловкость, Рольф прыснул, но из соображений такта все же воздержался от язвительных комментариев и, желая сгладить неловкость, обвел рукой панораму Дэрнесса.

— Лучше пойти туда, где нас никто не знает, — очень резонно предложил он. — А то эти добрые люди явно не в себе.

— Говард не протестовал, лишь глубже надвинул шляпу, когда внезапно откуда–то с моря налетел холодный порыв вечернего бриза. Где–то очень далеко послышались раскаты грома — видимо, эта начавшаяся три дня назад гроза все еще продолжалась. Время от времени она проливалась довольно сильным ливнем, и практически через равные промежутки изредка сверкали молнии, и гремел гром. Но все равно, близкое наступление зимы чувствовалось буквально во всем, хотя она явно не торопилась.

— Мы медленно поднимались в город по узкой, мощеной брусчаткой улице. В коричнево–черной темноте зажигались огоньки, быстро темнело. Обернувшись, я увидел, что море превратилось в темный фон, сливавшийся далеко на севере с горизонтом.

Говард остановился сразу же у первых домов. Я хотел было обратиться к нему с каким–то вопросом, но он сделал предостерегающий жест, и я замолк.

Мы уже были не одни. Я не заметил, как опустился туман, светло–серый туман, клочьями поплывший по улицам, который, казалось, пульсировал в слабом свете вечерних огней.

И в этом тумане вырисовались силуэты четверых, может быть, пятерых человек.

Человек?..

А вот в этом я не был уверен. Что–то в них было странным, ложным, я не мог определить точно, что. Они неподвижно застыли и, похоже, уставились на нас. В то же время они двигались, очень странно, жутко, снуя туда–сюда, как тени или размытые изображения в зеркале…

Я невольно стал протирать глаза, пытаясь избавиться от этой картины, приняв ее за очередное видение, внушая себе, что все это — плод моей разгоряченной фантазии и расшалившихся нервов, но, мельком взглянув на Говарда, убедился, что и он тоже видит их.

Но следующий порыв ветра уже разогнал туман, и вместе с ним исчезли и призрачные силуэты, а перед нами снова лежала опустевшая улица.

— Что… что это было? — пробормотал я, ощущая непонятный страх от увиденного.

— Не знаю, — ответил Говард. — Понятия не имею.

Разумеется, он и на этот раз лгал, но что–то удержало меня от того, чтобы устроить ему допрос. Я вдруг начисто утратил интерес к этому инциденту в тумане.

— Давай двигаться дальше, — призвал он нас. — А то становится холоднее.

* * *

Солнце еще не успело зайти, но с востока уже медленно наползали серые предвестники тьмы, и море, раскинувшееся внизу под словно обрезанным по гигантской линейке крутым и высоким берегом, гнавшее свои волны на его скалы, воспринималось как тускло–серое озеро расплавленного свинца. Шел дождь, ветер приносил с собой холодное дыхание приближающейся зимы, но человек, неподвижно стоящий у самого края обрыва, казалось, не замечал ни холода, ни дождя. Он уже долго стоял здесь, час, наверное, а может быть, и два — в странном оцепенении, не шевелясь и даже не дыша. Глаза его были полузакрыты, на лице отражалось необычное изнеможение, словно все до одной мимические мышцы его разом утратили напряжение. Руки его были вытянуты вперед и обращены к морю, словно он пытался ухватить там, вдали, что–то неосязаемое, а губы время от времени шептали странные звуки, оставаясь при этом неподвижными. Одежда его намокла от дождя, ноги были по щиколотку в грязи от осенних дождей. Но он, казалось, ничего этого не замечал. Состояние его было подобно трансу, но на самом деле его отключенное от окружающей действительности сознание бешено работало. Мысли его, прорываясь куда–то далеко, за пределы человеческих представлений, искали сейчас пути, навек заказанные простым смертным, устремляясь к замершему в ожидании гигантскому созданию, которое лежало на дне морском милях в двух от этого места. Общение между ними было безмолвным, но для этого человека весь мир вокруг сотрясался от грома, вся природа в испуге сжималась, словно под ударами исполинских кулаков каждый раз, когда в голове его слышался очередной мысленный посыл.

Воспринимаемое им ничем не напоминало слова человеческого языка. Даже звуки, время от времени произносимые им, ничего общего с нормальной, обычной человеческой речью не имели. Воспринимаемое им состояло из причудливой смеси видений, образов и чувств, из приказов, посылаемых твердой гипнотической волей и особого типа коммуникации, которая чужда человеческим представлениям, как и само это существо, чей род исчез на Земле еще два миллиарда лет назад. Воображение этого человека, его способность к фантазии, помогали ему облекать в слова жуткое и неведомое, но словам этим суждено было остаться лишь незначительными фрагментами истинных посланий, всего лишь бледной тенью истинной духовной силы этого титана — создания из переплетенных меж собой змей. Если бы человек действительно вступил в конфронтацию с этим неисчерпаемым духом, его собственный был бы размолот, уничтожен, словно тонкое стекло под ударом кулака великана. Он многое узнал, там об Этом создании и его происхождении, и многое удивило и поразило его. Голос этот (который и не был голосом вовсе, а чем–то совершенно неопределенным переполнялся наслоениями эмоций: гневом, ненавистью, нетерпением, алчностью, презрением — прежде всего, презрением. Да, многое ему удалось узнать о ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ за эти три дня, которые он провел с в беседах с Йог–Сототом, одним из семи Могущественных. Возможно, впервые один из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ разговаривал с человеком и наверняка впервые одному из них потребовалась помощь человека. Он уже не раз задумывался над тем, каково созданию, извечно испытывающему к людям, к этим низшим тварям, лишь презрение да чисто научно–познавательный интерес, вдруг обратиться за помощью. Он знал, что Йог–Сотота снедало нетерпение. После всех этих миллионов и миллионов лет, проведенных в терпеливом ожидании, последние дни могли показаться ему вечностью. И все же его неслышимые духовные посылы были проникнуты спокойствием и сдержанностью. Даже духовные оковы, превратившие человека в безропотную марионетку, которая, правда, сохранила какие–то проблески собственной воли, но никак не свободу принятия решения, спали. Йог–Сотот, этот бог Зла и Уничтожения, был жесток, но жестокость эта скорее могла быть жестокостью ученого, исследователя, который без угрызений совести убивает и причиняет боль во имя достижения своей цели.

Еще долго, очень долго стоял человек на берегу и вслушивался в немые приказания своего повелителя. Когда он, наконец, вышел из транса, то был уже другим и не только внешнё».«Человек, пришедший сюда несколько дней назад, был Стивеном Махони, жителем Дэрнесса, которого считали пропавшим. А человек, который размеренно уходил с побережья, обратив свой взор к востоку, был Родериком Андарой.

Колдун возвращался.

Небольшой паб оказался битком набит людьми. Воздух здесь был настолько отвратителен, что Говард вполне мог вместо непрерывного курения довольствоваться им. Рольф, немилосердно распихивая плечами полупьяную публику, пробивал дорогу. После пронзительного холода улицы здесь было удушающе жарко, и кружки, которые хозяин выставлял перед нами на столике, были наполнены строго до половины. Но на вкус пиво оказалось отменным, что в какой–то степени примирило меня с действительностью, а из притворенной двери кухни вместе с грохотом тарелок и гомоном голосов доносился соблазнительный душок, от которого текли слюнки.

— Проголодался? — осведомился Говард, перехватив мой страждущий взор. Я кивнул, и он тут же подозвал спешащего куда–то хозяина. Тот мгновенно заметил его призывный жест, но все же Говарду пришлось потерпеть, пока тот соизволил, наконец, оказать честь нашему столику своим появлением.

— Чего вам?

Говард показал рукой на двери кухни.

— Мы голодны, — заявил он. — Можно ли принести сюда на этот стол что–нибудь из того, что так восхитительно пахнет, добрый человек?

— Если вы под этими вашими экивоками имеете в виду еду, то да, — пробурчал хозяин.

Его свинячьи глазки изучали Говарда с презрением и алчностью. Уже не впервые я убеждался, насколько же враждебны были жители этого Дэрнесса по отношению ко всем приезжим, хотя они тянули денежки из наших карманов, но, видимо, считая, что именно так все должно быть, тем не менее, в глубине души глубоко презирали нас. И хозяин «Белого дракона» тоже не был исключением. Я изобразил что–то вроде довольной ухмылки, когда мне вдруг вспомнилось название этого паба, а передо мной стоял его владелец. «Зачуханный недомерок» явно подошло бы ему больше.

— Именно это я и имею в виду, — уточнил Говард все тем же дружелюбным тоном. — А что у вас за кухня, добрейший?

— Вам придется выбирать между рыбой и рыбой, — не без злорадства пробурчал хозяин и глумливо ухмыльнулся. — Если рыбка вам не по вкусу, тогда вместо нее сможете заказать еще рыбки.

Говард раздумывал.

— Тогда мы закажем рыбу, — без тени лукавства заявил он. — Может… — он сделал паузу, привстал за столом, чтобы рассмотреть публику, и показал на небольшой столик в глубине заведения, за которым еще оставалось несколько незанятых стульев, — вы будете так любезны и подадите нам вон там?

Хозяин с усилием проглотил невидимый комок.

— Так, значит, рыбу? — решил он на всякий случай удостовериться.

— Точно, — ответил за Говарда Рольф. — Четыре порции. И чтоб побыстрее там, да? — Голос его не предвещал ничего хорошего. И хозяин это понял мгновенно.

Я едва сумел подавить злорадную ухмылку, быстро опорожнил кружку и кивнул хозяину, чтобы тот повторил, затем, повернувшись, последовал за Говардом и Рольфом, которые тем временем уже усаживались за столик. Там сидел один человек, весьма широкоплечий и примерно той же комплекции, что и Рольф, насколько можно судить о сидящем человеке. Он сидел, подперев подбородок кулаком, и дремал, глаза его были полузакрыты, а голова все время сваливалась набок, он же всеми сила старался не заснуть. Судя по всему, пьян он был в стельку.

— Вы позволите? — обратился к нему Говард, указывая тростью на свободные стулья. Человек поднял на него мутные глаза и хмыкнул, что Говард расценил как согласие. Они с Рольфом сели, помедлив, занял свое место и я. Говард перевел дух, положил перед собой на стол свою трость и шляпу и тут же полез за сигарой, а Рольф, одним глотком осушив свою кружку, с излишне громким стуком поставил ее. Наш визави вздрогнул от неожиданности и, пару раз недоуменно моргнув, хмыкнул, после чего снова закрыл глаза.

Но он лишь делал вид, что дремлет. Веки его оставались полуприкрытыми, а взгляд темных глаз из–под них оставался трезвым и настороженным. Человек этот не был ни пьяным, ни сонным. Я попытался ногой толкнуть ногу Говарда под столом, чтобы тот обратил на это внимание, но вместо этого наткнулся на Рольфа. Говард же хмыкнул и, выпустив огромный клуб дыма, принялся глазеть по сторонам.

Мы беседовали на разные отвлеченные темы, пока наконец не прибыл хозяин и не принес пива, которое я заказывал. Кружка была наполнена лишь до половины.

— Вот и чудесно, — оживился Говард. — А теперь еще две кружки для меня и моего приятеля. И еще одну для вот этого господина. — Говард кивнул на сидящего напротив нас. — Это ему за то, что мы его побеспокоили, — улыбнулся он.

Глаза сидящего мужчины медленно открылись. Несколько секунд он испытующе смотрел на Говарда, потом снова закрыл глаза. Судя по всему, жажды общения, на что рассчитывал Говард, его жест у незнакомца не пробудил. Но Г овард продолжал смеяться и шутить с Рольфом как ни в чем не бывало, и я даже подивился его непринужденности.

Вскоре хозяин снова был здесь, он принес два пива по полкружки и одну полную кружку эля. Поставил он их на стол так, что несколько капель темной жидкости попали на шляпу Говарда. Полную же кружку он толкнул через стол прямо к нашему соседу, и она замерла как раз у его носа.

Рольф, недовольно заворчав, повернулся вместе со стулом и схватил уходившего хозяина за руку. Тот сжался, испуг был написан у него на лице, и мне даже стало жаль беднягу, познакомившегося с железной хваткой Рольфа.

— А сколько здесь стоит полная кружка? — мрачно вопросил Рольф. — Или у вас пива в обрез?

Хозяин рванул руку из лапищи Рольфа, вернее, попытался ее вырвать, но это было бесполезно — железная хватка Рольфа не давала ему возможности даже шевельнуться.

— Слушайте! — прошипел он испуганным шепотом. Через его плечо я заметил, как к нам повернулись несколько любопытных физиономий. — Если вы явились сюда пошуметь, то…

— Да прекрати ты, Уил.

Я удивленно повернул голову. Да и Говард, похоже, удивился не меньше меня. Человек, который только что мирно посапывал за столиком, сел прямо и, качая головой, уставился на хозяина.

— Веди ты себя, как человек, и принеси джентльменам полные кружки эля, — негромко велел он. — Они, в конце концов, платят тебе. А вы, — он обращался теперь к Рольфу, — оставьте его, пожалуйста. Незачем чуть что руки выкручивать.

Рольф пару секунд смотрел на него недовольным взглядом, потом — уже после того, как на него выразительно посмотрел Говард, — не спеша выпустил локоть хозяина и снова повернулся к столу. На его бульдожьей физиономии появилось обычное равнодушное выражение, но огонь ярости в глазах не угас — Рольф был не из тех, кто спокойно и безропотно выполняет распоряжения всяких там чужаков.

Но, к моему облегчению, огонь этот заметил и Говард и, прежде чем его слуга и телохранитель успел выкинуть какой–нибудь номер, поспешно принялся благодарить незнакомца:

— Большое спасибо за помощь, — с преувеличенным добродушием произнес он.

Тот лишь махнул рукой в ответ, взял свою кружку и сделал внушительный глоток.

— Да чего там, — буркнул он, отирая пену со рта рукавом куртки. — Уил просто хитрюга, да и только, ему палец в рот не клади. Кроме того, я ведь ваш должник, — усмехнулся он, кивнув на эль. Потом он в одну секунду снова посерьезнел. — Вам бы следовало быть осмотрительнее, — произнес он. Было понятно, что, обращаясь к Говарду, он явно имел в виду Рольфа. — Здесь есть пара подонков, которые только и ждут, чтобы пустить кулаки в ход. Вы ведь не из здешних мест?

Говард кивнул.

— Нет, не из здешних. Мое имя Филипс. Говард Филипс. А это, — он показал на Рольфа и меня — мой мажордом Рольф и мой племянник Роберт.

— А я — Шин, — представился наш собеседник. — А этому вашему обжорбуму вы бы посоветовали иногда все же сдерживать себя. Сейчас не время приезжим хвост поднимать.

Я был слегка шокирован такой прямотой, но благоразумно не стал ввязываться в разговор, а предоставил Говарду продолжить его.

— Да мы — люди безвредные, — улыбаясь, заверил он. — Вот зашли себе пивка попить, да поесть спокойно.

— Тогда пейте, ешьте и исчезайте отсюда — чем быстрее, тем лучше, — серьезно произнес Шин.

Говард наморщил лоб.

— А почему?

— Вы ведь, если не ошибаюсь, те трое, что поселились на этом боте в порту? — осведомился Шин.

Несколько ошалевший Говард кивнул.

— Это… так, — подтвердил он. — Откуда вам это известно?

— Не знаю уж, откуда вы прибыли, но Дэрнесс — никак не Лондон и не Бирмингем. Здесь все новости быстро разлетаются. А после того, что в последние дни произошло, люди не знают, что и думать.

— Произошло? А что здесь произошло? — спросил Говард. — Что вы имеете в виду?

Шин вздохнул, допил свою кружку и махнул рукой хозяину, чтобы тот принес новую, потом ответил:

— А теперь послушайте, мистер Филипс, или как вас там. Может, я с виду и дурачок, но таковым не являюсь. Ваш лилипутик носится весь день по городу да слушает, что люди говорят, причем, где бы он ни появился, как через десять минут зубы градом сыплются у каждого, кто ростом не с быка. А теперь здесь нарисовалась вся троица и разыгрывает из себя невинных овечек! Вы что же думаете, если прибыли из большого города, то всех здесь за идиотов принимать можно?

Это был один из тех моментов, когда мне даже стало неловко за Говарда. Он долго смотрел на Шина, потом смущенно отвел взор и чуть ли не беспомощно огляделся по сторонам.

Шин ухмыльнулся.

— Ладно, чего уж, — примирительно сказал он. — Я просто хотел, чтобы все между нами было ясно. Если уж об этом речь зашла, то хочу вам дать один добрый совет: исчезайте из этого городишки как можно скорее.

— А с какой стати? — спросил я. Прозвучало это резче, чем следовало, но Шин, похоже, не обратил внимания и продолжал улыбаться.

— Да потому что здесь много чего странного произошло с тех пор, как вы здесь очутились, ребятки, — сказал он. — И люди уже на ваш счет начинают судачить.

— Что же странного здесь произошло? — решил поинтересоваться я.

Шин вздохнул, покачал головой и посмотрел на меня так, словно я спросил у него, почему это по утрам всходит солнце.

— Да вот взять хотя бы тебя, — начал он.

Мало–помалу меня начинала раздражать его манера говорить. Вряд ли он мог бы быть старше меня, но обращался ко мне так, будто перед ним мальчишка в коротких штанишках. Впрочем, если ты вдвое крупнее, чем остальная часть человечества, то…

— Взять хотя бы твой вид, — он многозначительно поднял палец вверх. — Что творится с твоими волосами? Это что, последний, крик лондонской моды? Болезнь? Следствие какого–нибудь несчастного случая?

Я невольно поднял руку и хотел уже прикоснуться к моей белой пряди, но снова одернул ее. Да, многовато народу смотрело на нас. Мне вдруг пришла в голову не очень приятная мысль, что все здесь присутствующие вполне могли строить на наш счет разного рода догадки. А если верить Шину, догадки эти никак не пошли бы нам на пользу…

— Нечто… в этом роде, — уклончиво ответил я. — Ранение…

— Ну так перекрась волосы, — грубо посоветовал мне Шин. — Может, где–нибудь в крупном городе на тебя никто и не посмотрит, а здесь каждый будет пялить глаза. А эти твои выходки в гостинице. Ты что, считаешь, что это осталось незамеченным? — Покачав головой, он загнул второй палец, после чего, повернувшись к Говарду, загнул и третий. — Да и вы нельзя сказать, чтобы вели себя очень разумно.

— В каком смысле? — скованно спросил Говард.

— Ну, знаете, когда люди убираются из гостиницы, чтобы жить на борту какой–то дряхлой посудины… К тому же в такую погоду, когда каждый здесь поклясться готов, что нельзя выходить в море.

— А, может, мы поиздержались, — сказал Говард.

Шин тихонько рассмеялся.

— Да уж, конечно. Именно поэтому ваш слуга и расплачивается на рынке стофунтовыми банкнотами. Это уж точно от нищеты! — Откинувшись на спинку стула, он оценивающе осмотрел нас и снова покачал головой. — Поймите меня правильно, — пояснил он. — Лично мне все едино, что вы здесь делаете и для чего явились сюда. Но ведь произошло два необъяснимых события, стоило вам лишь показаться здесь.

Говард кивнул, хотел было что–то сказать в ответ, но решил промолчать, поскольку появился хозяин с новыми кружками эля, на сей раз наполненными почти до краев. Когда он удалился на почтительное расстояние, Говард снова обратился к Шину:

— Что же это за необъяснимые события, Шин? — допытывался он, — предположим, мы просто не в курсе.

Шин немного помолчал.

— Ну ладно, — пожал он плечами. — Вашего времени мне не жаль. К тому же, по мне — это все ерунда.

— И все же расскажите, — просил Говард. — Пожалуйста.

Шин пригубил пива, положил руки на стол и сжал кулаки.

— Ничего определенного, — начал он, — Разное мелют здесь по этому поводу, понимаете? — Он улыбнулся, но вдруг мне показалось, что он нервничает. Я чувствовал, что он уже начинал жалеть о том, что дал втянуть себя в этот разговор, явно не доставлявший ему удовольствия. — Вот вчера, например, один рыбачок со всей серьезностью доказывал мне, что видел свою жену.

— Ну и что в этом странного? — спросил я.

Шин ухмыльнулся.

— Да ничего, — ответил он. — Разве только что она умерла три года тому назад.

Говарду не удалось скрыть свой испуг, да и у меня невольно ледяные мурашки побежали по спине. Но я усилием воли даже сумел изобразить какое–то подобие скептической улыбки.

— И что, это все?

Шин отрицательно покачал головой.

— Кое–кто утверждает, что видел какие–то непонятные темные силуэты, крадущиеся по улицам, — сказал он.

А вот теперь я уже действительно перетрусил, не на шутку. Тут же у меня перед глазами встал туман, который ни с того ни с сего опустился на нас, когда мы шли сюда, и тени, скрывавшиеся за ним и вскоре исчезнувшие.

— Иногда люди слышат с моря какие–то звуки, а двое ребят, которые выходили как–то в море, клянутся, что своими глазами видели огромную рыбину. А вчера утром вдруг зазвонили церковные колокола.

— Ну и что такого? — недоумевал Рольф.

— Ничего такого, — сухо ответил Шин. — В нашей церкви колоколов нет и в помине, только и всего. А двое людей внезапно захворали.

— Захворали? — Говард, вздрогнув, выпрямился и чуть было не опрокинул на стол кружку с пивом.

Шин кивнул. Если он сумел разглядеть, как Говард испугался, то, надо признаться, мастерски разыгрывал безразличие.

— А так, ни с того, ни с сего, — рассказывал он. — Их всего трое или четверо, насколько мне известно. Но врач только руками развел. И еще кое–что интересное произошло. — Он вдруг снова улыбнулся. — Чего только не насочиняют люди, как пить дать, большую часть присочинили.

— Да нет, не думаю, — едва слышно в задумчивости пробормотал Говард, вроде бы и не обращаясь непосредственно к Шину, но тот прекрасно понял его и теперь устремил на него недоверчивый взгляд.

— Что вы хотите сказать? — осведомился он.

Говард поспешно отмахнулся.

— Да нет, ничего. Я просто… размышлял, так сказать, вслух, только и всего. Во всяком случае, вы нам очень помогли, рассказав обо всем этом.

— Еще двое исчезли, — добавил Шин. Что–то меня насторожило в тоне, каким это было сказано, но я не мог понять, что именно.

— Вот как? А кто, позвольте узнать? — спросил Говард.

— Да так, личности, в общем, не из высших кругов. Двое местных бродяг, которых днями дома не было. Околачивались, где попало, пили по–черному и все такое. Но люди судачат, что, дескать, именно в вашем обществе в последний день видели этого Бенсена.

— Бенсен, говорите? Это тот самый человек, который исчез?

Шин кивнул.

— Он и вместе с ним еще два его дружка. Как я уже сказал — они не раз уходили в подполье, но сейчас, сами понимаете, атмосфера в городе — не дай Бог, и не приходится удивляться, что люди поспешили их исчезновение связать с вашим приездом. Насколько мне известно, полиция тоже проявляет к вам определенный интерес.

— К нам? — Я просто поражался, с каким хладнокровием, граничившим с бесстыдством, Говард вел этот диалог. Даже я сам уже был готов поверить, что мы об этих людях и слыхом не слыхали и в глаза их не видели.

— Подумайте сами, — продолжал Шин. — Трое приезжих, которые так ведут себя… Не забывайте, Дэрнесс был и останется вонючей дырой, он только изображает из себя черт знает какую столицу. А это деревня захудалая!

Говард помолчал.

— Возможно, вы и правы, — пробормотал он после паузы. — Мы действительно ведем себя довольно странно. Однако у нас есть для этого причины.

— Может быть, — ответил Шин. — Но вам все же следует держать ухо востро.

Говард испытующе посмотрел на него.

— А для чего вам это? — вдруг спросил он.

— Что? — не понял Шин.

— Ну, помогать нам, — пояснил Говард. — Вы абсолютно правы — нужно быть просто слепцом, чтобы не понять, что нас здесь не особенно–то жалуют. А вы нам помогаете.

— Это вам только кажется, — с улыбкой ответил Шин. — Ну, ответил на пару ваших вопросов, ну, рассказал кое–что — и что с того? Кроме того, я не из Дэрнесса, если это объяснение вам больше по душе. Я здесь всего–то пару недель от силы и, насколько за это время смог изучить эту деревню, до старости я здесь явно не задержусь. Такой ответ вас удовлетворит?

Ответ такой не мог удовлетворить ни меня, ни Говарда, но тот кивнул.

У меня… у меня есть веские причины для того, чтобы задавать вам эти вопросы, мистер…

— Мур, — назвал себя Шин.

— Мистер Мур, — продолжал Говард. — Я… то есть, мы, — он показал рукой на меня, — хотели бы вы просить вас об одном одолжении.

— Что за одолжение?

Снова Говард ответил не сразу, а несколько секунд продолжал смотреть куда–то в пространство, мимо Шина, нервно поигрывая серебряным набалдашником своей тросточки.

— Вы упомянули о том, что двое из местных внезапно заболели, так?

Шин кивнул.

— Ну, так. Дочка моей квартирной хозяйки тоже подцепила эту хворобу. — Его лицо помрачнело. — Несчастная девочка. Ей нет и шестнадцати.

— И никто не может определить, что у нее?

— Да этот местный врач — просто старый, выживший из ума костоправ. Он и ветрянку от геморроя не отличит, — сморщившись, ответил Шин. — А у нее горячка, и бредит она — все, что я могу сказать.

— А вы могли бы… проводить нас к ней, мистер Мур? — внезапно спросил Говард. Я недоуменно посмотрел на него, но его горящий взор по–прежнему был прикован к Шину.

Тот помялся, потом кивнул.

— А почему нет? Мисс Уинден голову совсем потеряла. Она уже готова и знахаря позвать, лишь бы помог.

— Тогда пойдемте, — сказал Говард.

— Что? Прямо сейчас? А как же с вашей едой?

— Ничего, рыбу уж как–нибудь потом съедим, — успокоил его Говард и встал из–за стола. — Пойдемте, Шин.

— Да прекрати ты, — ворчал Гордон. — Прошу тебя.

Тремейн ненадолго оторвался от своего занятия, нахмурил лоб, чтобы дать своему приятелю понять, как неприятно ему отвлекаться на что–то другое, и снова вперился глазами в желтоватые страницы большой, толстой книги, лежащей перед ним на столе.

— Чего я буду прекращать? — спросил он.

— Это… дурная книга, — ответил Гордон. — Она меня в страх вгоняет. — Он еще раз бросил взгляд мельком на книгу и беспокойно переступил с ноги на ногу.

В маленькой каморке было прохладно — на улице уже вовсю лютовал зимний холод. Огонь в маленькой железной печурке в углу уже не разжигался дня два. Именно два дня назад они вернулись после своей вылазки в этот странный дом в лесу. Сам Гордон на следующее утро отправился в маленькую кузницу у порта, где работал, но Тремейн почти безвылазно сидел здесь, в мансарде. Он ничего не ел все это время и спать ложился лишь тогда, когда уже в буквальном смысле падал от усталости. Лицо его стало белым, как известь, глаза покраснели и воспалились, нездоровый красноватый налет выступил на коже.

— Дурная! — передразнил он Гордона, явно дав понять, что он по этому поводу думает. Пролистав несколько страниц, он устало провел ладонью по глазам. — А что же в ней дурного, может, объяснишь? — ответил он. — Старинная книга — да и только, разве не так?

Гордон нервно облизал пересохшие губы. Он уже давно понял, что фолиант, позаимствованный в том доме, может быть чем угодно, но только не старинной книгой. Он не мог логически обосновать свое умозаключение. Просто эта книга пугала его, вызывая необъяснимый страх.

Он нервно шагнул к столу, за которым сидел Тремейн, и стал смотреть на перелистываемые им страницы и болезненное лицо своего приятеля. Гор- дон был очень обеспокоен этой странной тягой Тремейна к книге. И вообще, большой дуростью было тащить оттуда эту книженцию, и это его убеждение росло. Теперь, два дня спустя, он боялся даже и близко подходить к ней.

— Ты бы сходил на работу, — нерешительно порекомендовал он. — А то Брингс все время спрашивает о тебе. А сегодня уже сам хотел бежать сюда к тебе, и я его насилу отговорил.

Глаза Тремейна превратились в узенькие щелочки.

— Ты что, не сказал ему, что я заболел?

— Сказал. Но ты же знаешь старика — он мигом кого–нибудь еще наймет, если ты не появишься.

Тремейн презрительно фыркнул:

— Да пусть себе нанимает, кого хочет. У меня эта работа уже и так вот где сидит. — Он выразительно провел рукой у шеи. — Передай ему, что мне пару дней надо полежать. Придумай что–нибудь.

— Два дня?

— Наверное, — равнодушно отозвался Тремейн. — Если повезет, даже чуть меньше. Мне кажется, я скоро уже смогу это расшифровать. — Он победно улыбнулся, но улыбка эта странно и жутко выглядела на его побледневшем лице со впалыми щеками и покрасневшими глазами. Гордон невольно поежился.

— Расшифруешь? — недоверчиво повторил он. — Ты что, всерьез собрался прочесть эти каракули?

На секунду глаза Тремейна вспыхнули гневом, но он тут же снова улыбнулся. Улыбка эта была снисходительной и в то же время довольно злой. Гордон не мог припомнить, чтобы его приятель когда–нибудь одаривал его такими взглядами. Да, Тремейна эти два дня, несомненно, изменили, причем настолько сильно, что Гордону это было в диковинку. Все началось именно тогда, когда он впервые прикоснулся к этой книге.

Тремейн выпрямился, дрожащими пальцами взял стакан с водой, стоявший перед ним на столе, и чуть увлажнил свои пересохшие губы.

— Прочесть? Нет. Разве что понять, — тихо ответил он.

— А какая разница?

— О, огромнейшая, — принялся объяснять Тремейн. — Я не могу тебе этого объяснить, Гордон, но если мне все же посчастливится расшифровать, что здесь написано, то тогда мы все сможем. Я уже начинаю понимать, в чем здесь дело, но это пока еще нельзя назвать чтением, понимаешь? Это… это так, будто страницы заговорили со мной.

Гордон чуть наклонился и попытался присмотреться к этим, на первый взгляд, беспорядочно рассыпанным по желтым пергаментным страницам значкам. Для него они были и оставались лишенными смысла закорючками. И он не стремился постигнуть их тайный смысл. Он не хотел и знать о том, что имел в виду Тремейн, утверждая, что, если он сумеет расшифровать книгу, то все будет в порядке.

— Тебе надо кончать со всем этим и отправляться на работу, — сказал. Гордон в последней попытке переубедить его. — Ты просто гробишь себя. Ты хоть в зеркало за эти два дня заглянул?

Тремейн презрительно рассмеялся.

— На свете есть более важные вещи, чем телесное здоровье, Гордон, — ответил он. Ухмыльнувшись, он снова склонился над книгой, и его указательный палец вновь заскользил по строчкам. — У тебя еще что–нибудь ко мне? — обратился он к Гордону, видя, что тот уходить явно не собирается.

Гордон пожал плечами.

— Да… не знаю, — пробормотал он. — Мне это дело не нравится, Тремейн. Эта книга и…

Тремейн поднял на него глаза.

— И?

— Ничего, — смешался Гордон. — В последние дни много странного произошло в городе.

— И ты убежден, что все связано с этим? — Тремейн хлопнул ладонью по страницам и визгливо рассмеялся. Гордон увидел, что зубы Тремейна почернели, сгнили, будто у глубокого старика. — Ты просто безумец, если всерьез так думаешь.

— Да я… ничего я не думаю, — пытался возразить Гордон. — Я только…

— Что «только»? — насторожился Тремейн.

Гордон опустил глаза.

— Ничего, — тихо ответил он. — Ничего. Забудь.

Тремейн некоторое время продолжал пристально смотреть на него, потом снова взор его упал на таинственные знаки и сосредоточился на них.

— Ну, тогда все в порядке, — произнес он. — Оставь меня одного. Я занят.

Гордон, помедлив, повернулся и пошел к двери, но Трейман снова окликнул его.

— Ты ведь никому об этом не расскажешь, Гордон, да? — настороженно спросил он.

— О книге? — Гордон покачал головой. — Нет, конечно. Все остается, как мы и уговорились: ты занемог и должен отлежаться. Не бойся, я тебя не выдам.

Тремейн не ответил, а Гордон поспешил уйти, и когда Тремейн снова оказался один, он тихо проговорил про себя:

— Вот этого я бы тебе не советовал, приятель.

* * *

Дом находился в самом захудалом районе Дэрнесса, квартале трущоб, имеющемся почти в каждом городе, от которых приезжие обычно предпочитают держаться подальше. Газовых фонарей на здешних улицах и в помине не было, а в большинстве окон уже погасили свет, хотя еще не было и девяти. Это были улицы полуразвалившихся бараков, притулившихся друг к другу, покосившихся домишек, окна которых большей частью были заколочены досками. На тротуарах лежали кучи мусора, которые никто и не думал убирать, обломки досок, битый кирпич. Единственными, кто попался нам во время нашего странствия вслед за нашим новым знакомым по усеянной ямами мостовой, была кошка да еще две прошмыгнувшие крысы, издали созерцавшие нас своими коварными глазенками и скрывшиеся лишь после того, как Рольф не погнушался запустить в них камнем, впрочем, так и не попав.

Здесь даже холод был иным — злее, беспощаднее, да и. окружавшая нас тьма была иной, нежели в городе — это было не просто отсутствие света, а черная, непроглядная пелена, скрывавшая все. Я не мог отделаться от крайне неприятного чувства, и по напряженному молчанию Рольфа и Говарда нетрудно было угадать, что аналогичные мысли одолевали и их. Причем, это было почти абсурдным — ведь я был на ты с подобными районами Нью–Йорка. Но здесь все было совершенно по–другому. Я знал наперечет все опасности, которые могли подстерегать меня в Бронксе, и чувствовал там себя вполне сносно. Но здесь… Здесь я чувствовал их приближение. Причем, каждым своим нервом.

Через несколько минут, показавшихся мне вечностью, Шин наконец остановился перед одной из замызганных дверей узкого, двухэтажного строения и жестами подозвал нас подойти поближе.

— Обождите пока здесь, — громким шепотом попросил он нас. — Лучше я сначала один зайду и сам переговорю с миссис Уинден.

Говард демонстративно огляделся по сторонам, лишь после этого кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Но, прошу вас, недолго.

Шин усмехнулся, открыл двери и исчез во мраке. Некоторое время шаги его звучали из темноты, но вскоре затихли. Мне стало не по себе. Вдруг я почувствовал себя ужасно одиноким, незащищенным, несмотря на присутствие Говарда и Рольфа. Холод пронизывал до костей, и мне казалось, что темнота готова вот–вот сжаться вокруг нас безмолвным кольцом.

— Хочется думать, что он не задержится, — пробурчал Рольф, кутаясь в свою куртку. — Холодина здесь. И место это могло быть и получше.

Говард кивнул, достал из нагрудного кармана очередную сигару и, подумав, сунул ее обратно.

— Что ты можешь о нем сказать? — поинтересовался он.

Я даже не сразу сообразил, что вопрос этот относится ко мне. Ничего не видя и не слыша, я вперил свой взор в недобрую темноту, окружавшую нас, и изобретал всех мыслимых и немыслимых монстров, которые, по моему мнению, уже изготовились к атаке и вот–вот должны были наброситься на нас. Застигнутый врасплох вопросом Говарда, я повернулся к нему и пожал плечами.

— О Шине? Не знаю. Он…

— Во всяком случае, не простой рыбак и, тем более, не из крестьян, я угадал? — Говард улыбнулся. — Впрочем, сам он ничего подобного и не пытался утверждать.

Недоуменно посмотрев на него, я кивнул. Он был совершенно прав. Получалось так, что мы всех местных автоматически записывали либо в рыбаки, либо в портовые рабочие. И та же участь постигла и Шина. Но он ни разу и не заикнулся о том, что он рабочий или же рыбак. Собственно говоря, а что мы о нем знали? Весьма мало для того, чтобы отважиться взять его в проводники для визита в эти трущобы.

— Выговор у него явно не местный, — подумав, заключил я. — Но это ни о чем не говорит. В конце концов, не обязан же он выкладывать нам всю свою подноготную.

— Нет, конечно. — Повернувшись, Говард стал изучать дом, где только что скрылся Шин. — Просто я не перестаю спрашивать себя — с какой стати ему помогать нам? Если настроения в этом Дэрнессе таковы, как он описал, то, вполне вероятно, он может накликать и на свою голову неприятности.

— Ну, знаешь, с его комплекцией можно позволить себе и это, — заметил я.

— Ерунда, — угрюмо проворчал Рольф. — Г. Ф. совершенно прав. Что–то с этим малым не так. И я выясню что.

— Не вздумай наделать глупостей, Рольф, — предостерег его Говард. — Шин нам не враг.

Рольф ухмыльнулся и кулачищем показал на темный силуэт дома.

— А если это ловушка? — спросил он.

— Будь это так, Роберт предупредил бы нас, — оправдывался Говард. — Так ведь?

Я поспешно закивал, хотя, честно говоря, уже не удивился бы, если бы здесь на нас набросились. Разумеется, я бы тут же заметил, попытайся Шин обманом заманить нас сюда, однако то, что он нам не враг, никак не могло автоматически причислить его к разряду наших друзей.

Дискуссии этой положило конец возвращение Шина. В маленьком дверном оконце замерцал свет, и вскоре дверь открылась и на тротуаре показалась широкоплечая фигура Шина. В руках у него теперь была свеча, и он прикрывал ладонью пламя, чтобы оно не угасло на ветру. Лицо его, освещаемое снизу трепетным, желтоватым светом, выглядело жутковато.

— Все в порядке? — спросил Говард.

Шин кивнул в ответ.

— Я поговорил с миссис Уинден, — тихо заговорил он, словно опасаясь, что кто–то в доме услышит его. — Вы можете осмотреть ее дочь. Я сказал ей, что вы ученый из Лондона, который случайно проездом оказался здесь. Это на тот случай, если она вас спросит.

Говард кивнул и хотел уже идти к дому, но Шин задержал его, тронув за плечо.

— Еще одно, Филипс, — сказал он. — Вы уж не вселяйте в нее никаких надежд только ради того, чтобы утешить ее.

Говард осторожно убрал его руку с плеча и хотел что–то ответить, но Шин уже повернулся и без лишних слов последовал в дом. Что ж, этот человек, по крайней мере, не скрытничал и, по–видимому, на сто процентов был уверен, что Говард сумеет расслышать в его словах предупреждение. Я почувствовал уважение к этому темноволосому великану. И одновременно недоверие — ну никак не мог этот человек быть простым портовым работягой.

За ними последовал и я. Коридор был темным, сырым, холодным. Пахло здесь отвратительно. Наверх вела лестница, узкая и прогнившая настолько, что еле держалась, и я даже боялся взяться за эти готовые рухнуть вниз перила. Пламя свечи в руках Шина отбрасывало блики на стены и потолок, а шаги наши, вследствие странной акустики этого дома, звучали приглушенно и настолько необычно, что походили на зловещий шепот, и по спине у меня от этого ползли мурашки.

И вот что еще было странным: с каждой ступенькой идти мне становилось все труднее. Нет, речь не шла о том, что что–то физически мешало мне продвигаться вперед, просто я ощущал, как внутри меня постепенно растет сопротивление, безмолвный голос, уговаривавший меня повернуть и убежать отсюда, становился все громче. Необычный это был дом. Дом или что–то в нем притаившееся. А в том, что здесь что–то притаилось, я не сомневался. Здесь обитали не только люди, это точно. Мне уже один раз приходилось переживать нечто подобное, только я не мог сейчас вспомнить — когда и где. Но я знал, что это было недавно…

Шин отворил дверь и молча сделал приглашающий жест рукой. Я не могу описать, каких усилий мне стоило заставить себя войти в эту квартиру.

Свет керосиновой лампы отбрасывал на стены наши тени, и они показались мне какими–то демонами, призраками. Комнатка была маленькой и, как и весь этот дом, убогой и запущенной. Приглядевшись, я понял, что она служила тем, кто жил здесь, квартирой — прямо у дверей стояла угольная печка, рядом на стене висела полка, уставленная всевозможными горшками и иной кухонной утварью: чашками, тарелками, мисками. Шкаф, стол, пара расшатанных стульев — вот и вся обстановка.

Но даже разглядеть обстановку и придти к этому нехитрому умозаключению было для меня чрезвычайно затруднительно. То чувство, которое пробудилось во мне еще на лестнице, приближалось теперь к своей кульминации. Я задыхался и, чтобы унять дрожь в руках, вынужден был сжать их в кулаки. Что–то затаилось в этой квартире. Что–то враждебное, злое, коварное. И это был не просто результат самовнушения. Я каждым своим нервом ощущал, что кроме нас, миссис Уинден и ее дочери здесь находился кто–то еще.

— Доктор Филипс, — Шин бросил на Говарда быстрый, многозначительный взгляд и преувеличенно церемонно поклонился, указав рукой на худощавую женщину лет, наверное, сорока, поднявшуюся навстречу нам. — Миссис Уинден, моя квартирная хозяйка. — Он повернулся, и я увидел, как его суровое лицо осветила улыбка. Вероятно, он очень симпатизировал этой женщине. — Миссис Уинден, это доктор Филипс. Он хотел бы осмотреть Салли.

— Доктор? — В ее темных глазах вспыхнула искоркой надежда. — Вы врач?

Говард поспешно покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Я ученый, исследователь, миссис Уинден. А эти господа — мой слуга и мой племянник. — Он показал на кровать. — Как я могу понять, ваша дочь?

Я только теперь заметил тщедушное создание за спиной миссис Уинден. Несмотря на общую запущенность квартиры, постель сияла белизной. На подушке возлежала голова девочки. Даже при этом скудном освещении я с испугом заметил, как она бледна.

Миссис Уинден не ответила. Говард опустился на край постели и протянул руку к лицу девочки. Ее широко раскрытые глаза говорили о том, что она не спит и находится в сознании, но, когда рука Говарда легла на ее лоб, она никак на это не отреагировала.

— Роберт! — подозвал меня Говард. Молча кивнув, я приблизился на шаг к кровати. Говард обеспокоенно взглянул на меня, но, слава Богу, у него хватило здравого смысла не фиксировать внимание на моих возможных недомоганиях, и он тут же снова склонился над девочкой.

— У меня тряслись колени. Ощущение угрозы стало невыносимым, и я вынужден был собрать в кулак всю свою выдержку, чтобы не повернуться и не броситься вон из этой комнаты, и побыстрее.

— И внезапно я понял, откуда исходило это чувство, где находился источник этой враждебной, несказанно злобной ауры.

— Девочка!

— Глаза ее были широко раскрыты, взгляд устремлен прямо на меня. И в нем я увидел такую ненависть, что внутренне застонал от этой чудовищной злобы ко всему живому, чувствующему. Ненависть эта переходила все мыслимые пределы и была почти осязаема.

— И обращена она была ко мне.

— Собрав последние силы, я сделал еще шаг в сторону постели. Лицо девочки искажали судороги. На губах у нее выступила белая пена, и из груди вырвался протяжный, глухой стон. Ладони ее скрючились, точно когти, а пальцы пытались разодрать простыню.

— Уходи! — хрипела она. — Уходи… прочь… от меня!

— От этого голоса я оцепенел.

— Это никак не мог быть голос молодой девушки, даже девочки, не мог он быть и женским. Это было искаженное злобное неразборчивое квохтанье, хрипение, словно какой–то зверь, речевой аппарат которого не годился для формирования звуков человеческой речи, вдруг попытался заговорить.

— Я смог заставить себя сделать еще несколько шагов и уселся у постели на корточки. Глаза Салли расширились — из горла вырвался ужасный булькающий звук, руки ее дернулись, словно она собиралась ударить меня. Говард в испуге и недоумении смотрел то на меня, то на нее — эта молчаливая дуэль не могла уйти от его внимания.

— Уходи… прочь, — булькало в горле у Салли. — Уходи от… меня прочь.

— Она бредит, — поспешно принялся уверять всех Говард, когда мать Салли подошла и стала рядом со мной. Я на секунду оторвал взгляд от девочки и посмотрел на миссис Уинден.

— Когда это у нее началось? — спросил Говард. — У нее очень высокая температура, вы знаете об этом?

Женщина безмолвно кивнула. Лицо ее по–прежнему оставалось безучастным, но я видел, что она изо всех сил пытается сохранить самообладание. Под маской непроницаемости бушевала буря эмоций.

— Уже два дня, — ответила она. — Все началось совершенно неожиданно. У нее подскочила температура, она ничего не ела и… — Она замолчала. По правой щеке скатилась крупная, быстрая слеза, оставив мокрый след. Я ощутил болезненный укол в сердце. Боже, как же я в эту минуту ненавидел это Нечто, набросившееся на беззащитное дитя.

— Врача вызывали? — осведомился Говард.

— Да. Он приходил вчера. Но сделать ничего не мог.

Говард немного помолчал. Я хорошо представлял, что сейчас творилось в его голове. Конечно, он не мог сказать миссис Уинден, в чем было дело, однако и ему, и мне было ясно, почему он не смог ничего сделать. И дело здесь явно было не в отсутствии денег на лечение.

— Вы сможете… помочь Салли? — дрожащим голосом спросила миссис Уинден. В глазах ее стояла такая мольба, что у меня мороз по коже пошел.

Говард помолчал, пожал плечами, потом кивнул, хотя и довольно неуверенно. Краем глаза я увидел, как напрягся Шин.

— Возможно, — наконец ответил Говард. — Обещать вам этого я не могу, миссис Уинден. Не хочу вселять в вас ложных надежд.

— Не надо, — быстро ответила она. Ее самообладание постепенно сходило на нет, с лица упала маска невозмутимости, и теперь оно выражало лишь отчаяние в чистом виде. — Помогите ей, — всхлипывала она. — Умоляю вас, доктор Филипс. Я… я не могу вам много заплатить, но готова отдать все, что у меня есть и…

— Дело не в деньгах, — перебил ее Говард.

— А в чем же тогда?

Говард громко вздохнул. Взгляд его заметался по сторонам. Я видел, как тяжело для него дать ответ на этот вопрос.

— Ваша дочь не больна, миссис Уинден. Во всяком случае, эта болезнь поразила не тело.

— Она…

— Тело ее здорово, — продолжал Говард. Шин быстро шагнул к нему и стал рядом, вперив в него пристальный взгляд, но Говард как ни в чем ни бывало продолжал: — Я не знаю, сможем ли мы помочь ей. Во всяком случае, попытаемся. Но мне необходима и ваша помощь.

— Какая, Филипс? — недоверчиво спросил Шин. Я видел, как напряглись его огромные плечи. Говард мельком взглянул на него, покачал головой и указал на постель, где лежала девочка.

— Я смогу помочь этому ребенку, Мур, — начал он, но Шин тут же снова перебил его и угрожающе сжал кулаки.

— Филипс, я ведь предупреждал вас, — волнуясь, заговорил он. — Вы…

— Прошу тебя, Шин, — взмолилась миссис Уинден. — Не надо. Мне все равно, что он будет делать, лишь бы помог Салли. Вы… вы ведь поможете ей, доктор?

Говард очень серьезно и долго смотрел на нее.

— Мы попытаемся, — пообещал он. — Но повторяю, я ничего не могу обещать.

— Что вы попытаетесь? — не унимался Шин. — Что с этим ребенком, Филипс?

— Она обезумела.

С постели донесся булькающий рев. Все мы невольно вздрогнули. Миссис Уинден испуганно вскрикнула, шагнула к постели и вдруг в ужасе прижала ладонь ко рту и отпрянула.

Ее дочь поднялась с постели. Причем, не встала, как обычно встают, а именно поднялась, словно монумент, увлекаемый вверх невидимыми веревками, привязанными к шее. Руки ее вытянулись вперед, пальцы хищно скрючились — и все это произошло чудовищно быстро, одновременно, одним махом. Из груди ее вырвался не то свист, не то змеиное шипение. Из искривившегося в жуткой гримасе рта на подбородок текла мутно–белая слюна, а в глазах полыхал кровожадный огонь.

— Рольф! — крикнул Говард.

Рольф подскочил к девочке с такой быстротой, что я и ахнуть не успел. Молниеносно скрутил ей руки, которыми она старалась ударить его в лицо, и обхватил ее своими лапищами.

Но у него дело не пошло дальше попытки.

Салли с чудовищной, исполинской силой одним махом сумела разомкнуть его железные объятия. Рольф завопил не своим голосом, когда ее кулаки со страшной силой обрушились на него, стали бить его по лицу, пошатнулся и, не устояв на ногах, грохнулся на пол. Перевернувшись на живот, он попытался подняться, но Салли бросилась на него и принялась дубасить кулаками. Я, не в силах пошевелиться, выпучил глаза и смотрел, как тело Рольфа содрогается от этих страшных ударов.

— Шин! Да хватайте вы ее! — испуганно крикнул Говард. — Быстрее!

Прошла бесконечная, мучительная секунда, прежде чем Шин, который, как и я, взирал на происходящее широко раскрытыми от изумления глазами, вышел из оцепенения и одним прыжком оказался у боровшихся Рольфа и Салли. Схватив девочку за плечи, он оттащил ее от истекавшего кровью Рольфа и попытался заломить ей руки за спину, но Салли туг же вырвалась и, резко повернувшись, попыталась вцепиться ногтями ему в глаза.

Шин отшатнулся и тут же схватил ее за другую руку. Салли полетела вперед, а Шин, сумев ловко увернуться, подставил ей ножку. Салли завизжала от бешенства, упала ничком на постель и заколотила ногами, когда Шин, навалившись на нее всем телом, все же смог удержать ее. Даже его богатырской силы едва хватало на то, чтобы сдерживать девочку.

— Помогай ему, Рольф! — крикнул Говард.

Рольф опомнился, поднялся с пола, недоверчиво ощупал свою изрядно пострадавшую физиономию и замычал. Из рассеченной губы бежала кровь.

— Не мешкай! — приказал Говард. — Он не сможет долго удерживать ее!

Рольф, мыча и шатаясь, шагнул к кровати и попытался схватить Салли за ноги, но она, взвизгнув, извернулась, и одна нога ее угодила Рольфу в живот. Охнув, тот согнулся и упал на колени с перекошенным от боли лицом, но тут же, превозмогая боль, молниеносно схватил ее лодыжки, а Шин тем временем удерживал руки.

Я хотел броситься им на помощь, но Говард остановил меня.

— Не надо, — сказал он. — Мало ли что.

— Что же это… делается? Что… происходит? — запинаясь, причитала миссис Уинден.

Говард умоляюще, словно заклиная, посмотрел на нее. — Пожалуйста, миссис Уинден, доверьтесь нам, — быстро заговорил он. — Сейчас это не ваша дочь. Но вновь будет ею — мы ей поможем. Шин, Рольф, держите ее как можно крепче!

Шин, что–то кряхтя в ответ, крепче прижал руки Салли к подушке, едва увернувшись, когда девочка попыталась укусить его. Лоб его блестел от пота, и я видел, как мускулы его от напряжения превратились в тугие комки. И Рольф хрипел, выбиваясь из сил. Эти двое были, наверное, силачами, каких мне видеть не приходилось, но даже им с великим трудом удавалось сдерживать это несчастное, безумное создание.

Говард схватил меня за локоть и молча кивнул. Вначале я не понял, что он хочет от меня. А может, просто не хотел понять.

— Иди, — тихо велел мне он.

Салли вновь забесновалась. Тело ее изогнулось пружиной, которая вот–вот не выдержит и лопнет. Этот взрыв ненависти и злобы я ощущал как физическую боль.

Я медленно стал подходить к кровати, и по мере моего приближения, крик девочки становился исступленнее. Глаза ее полыхали жутким пламенем, готовым испепелить меня.

И вдруг она прекратила сопротивляться, успокоившись буквально в секунду. Тело ее обмякло, и я почувствовал, как ненависть, словно невидимой плетью охаживавшая меня, сменилась неописуемым страхом, ужасом.

— Мама, — жалобно пропищала она. — Помоги мне. Убери его от меня! Помоги мне! Он хочет сделать мне больно!

Стоявшая за моей спиной миссис Уинден в отчаянии сдавленно всхлипнула и глухо застонала. Я услышал, как она рванулась ко мне, потом раздались звуки борьбы и увещевающий голос Говарда. Я не мог разобрать, что он говорил. Сделав последний шаг, я остановился у постели Салли и протянул к ней руку. Движение это произошло помимо моей воли. Я даже не знал, почему так делаю, прикасаясь к ее лбу. Помедлив, я возложил ладонь на ее лицо.

Чувство было такое, что будто я прикоснулся к раскаленному железу. Страшнейшая боль пронзила ладонь, объяв пламенем каждый нерв, но даже прежде чем я осознал ее, боль эта тут же исчезла.

А потом…

Хлеставшие щупальца.

Ненависть.

Мрак, серый мрак, равнина без конца и начала.

Озера, заполненные глянцево–черной жижей, по берегам которых рыскали невиданные страшенные существа…

Темные туннели, ведущие в самое сердце ада и дальше…

Зловонные ямы, наполненные кишащей нечистью, исчадием ада.

И одновременно — боль утраты, нестерпимая, безграничная, доселе не пережитая.

И беспредельная, разрушительная ненависть ко всему живому, чувствующему, мыслящему. Ненависть, копившаяся миллиарды лет, преодолевшая границы реального, преодолевшая время.

Передо мной вставали не образы. Это не были мысли. Это была особая форма коммуникации, неизвестная мне, что–то совершенно чуждое, враждебное мне, ужасное. На какое–то мгновение, нет, даже на крохотный фрагмент этого мгновения мне показалось, что я и Нечто, поработившее Салли, стали единым целым, лишь по воле случая присутствовавшим в двух разных телесных оболочках. Я чувствовал, как во мне шла ожесточенная борьба, и не просто борьба двух различных сил, а молниеносная конфронтация двух противоположных полюсов одной и той же гигантской силы, точно глубоко во мне вдруг взорвалось огромное, ослепительное солнце, прежде всегда остававшееся недоступным для моего прямого и сознательного вмешательства, и я при этом оставался лишь сторонним наблюдателем, зрителем, беспомощным и безвластным.

Потом все исчезло. Битва эта стихла так же внезапно, как и началась, и я почувствовал, как это бесформенное и темное Нечто, беззвучно стеная, сжималось и уползало. Я зашатался. Взгляд мой помутился, меня охватила слабость, и дурнота подкатила к горлу. Рука моя отстранилась от лица девочки. Я покачнулся, безжизненно упал на колени и без сил повалился набок. Вся комната стала расплываться у меня перед глазами, я успел увидеть, как тело Салли обмякло в руках Рольфа и Шина.

И еще я почувствовал, как что–то темное, бесформенное отсоединилось от меня. Это было, словно волна мрака, черная, аморфная масса с руками- щупальцами, подобно туману поднимавшаяся и исчезавшая в свете керосиновой лампы.

И я потерял сознание.

Тремейн вздрогнул и согнулся, как от удара. Голова его взорвалась болью, тело сотрясли судороги, а перед глазами заплясало пламя, бешено задергались какие–то тени и видения, словно из иной, чужой действительности. Вскрикнув, он не удержался на маленьком стуле и упал на пол. Комната завертелась в бешеном вихре, потолок, пол, стены — все снялось со своих мест и стало группироваться вновь. Яркий, ослепительно яркий свет, заливший комнату, заглушил мерцание керосиновой лампы и внезапно в воздухе разлился резкий запах, от которого дыхание его готово было остановиться.

Через некоторое время судороги и боль оставили его, пришло в норму и дыхание. С трудом Тремейн смог подняться на колени и некоторое время стоял на полу, скрючившись, и напряженно вслушивался в себя. Сердце его колотилось, а пропитавшаяся потом одежда прилипла к телу. Он попытался осмыслить происшедшее, свои ощущения. Это было как удар, все та же молниеносная, свирепая агрессия незримой силы, не оставлявшая его в последние два дня, все тот же шепот, звучавший в его разуме, направлявший его, руководивший им в прошедшие часы. И проникновение это усиливалось по мере его проникновения в тайны этой книги, интенсивность его росла по мере того, как он осваивал таинства символики и значков на страницах книги и сейчас перед ним открывалась иная, темная сторона его, кулак, в который сжималась невидимая рука того, за кем он сейчас следовал.

Тремейн застонал, содрогнувшись от воспоминаний о только что затихшей боли, но боль эта приносила с собой и свободу. Впервые с той поры, как засел за эту книгу, Тремейн вновь ощутил себя полновластным хозяином своей воли.

Послышавшийся ему шелест, напоминавший хруст, привлек его внимание, заставил его встать. Он снова видел это таинственное, зеленоватое свечение, разлившееся в воздухе, исходившее как бы ниоткуда, мягко пульсировавшее, подобно легкому туману. Тремейн медленно поднялся на ноги и, шагнув к столу, тут же внезапно замер на месте.

Книга зашевелилась…

Тонкие, пожелтевшие страницы ее двигались, словно перелистываемые чьей–то невидимой рукой, и похрустывание старого, высохшего пергамента звучало ехидной насмешкой, от которой у Тремейна похолодела спина.

Внезапно, словно его грубым пинком пробудили от глубокого, без сновидений, забытья, — Тремейн понял, где находится и снова стал ощущать внешний мир таким, как он есть: холод, от которого у него стучали зубы и немели пальцы, чувство голода, замутившее сознание, мучившее его все эти дни, слабость — следствие бессонных ночей. Неожиданно до него дошло, что он читал книгу на непонятном ему языке и не просто непонятном, а даже не слышанном прежде, что совершал действия, не по своей воле, даже вопреки ей, что превратился в бессловесного раба этого фолианта.

И тут пришел страх.

Тонкие пергаментные страницы перелистывались проворнее, ускорилось и мерцание зеленоватого свечения в воздухе. Тремейн вздрогнул, почувствовав, как волю его начинают сковывать незримые силы. Он пытался закричать, но голос отказывался ему служить. И вот невидимой волной на него обрушился паралич, сковавший, обездвиживший все его члены. Воля погасла. Тремейн медленно побрел к столу, уселся на маленькую табуретку и протянул руку к книге. Он спокойно мог перелистывать страницы, и они не ускользали от него, словно движимые неощутимым ветром, как только что, а пульсировавший зеленый свет стал ярче.

Взгляд Тремейна затуманился. Глаза его утратили живой блеск, потускнели, погасли, как у покойника, а рука его, словно крохотное создание, подползла к книге, и палец замер на одной из строчек. Губы его зашевелились, формируя звуки и слова языка, канувшего в небытие два миллиарда лет тому назад вместе с тем созданием, которое им пользовалось.

По–видимому, я пробыл без сознания всего лишь какие–то секунды, потому что, открыв глаза, сразу же увидел миссис Уинден, которая, всхлипывая, склонилась над дочерью. Говард заботливо поправлял сбившиеся простыни, на которых неподвижно лежала Салли. Голова болела, но того убийственного давления, которое обрушилось на меня, едва я переступил порог этого дома, не было, просто банальная головная боль, исходившая от шишака чуть выше лба, который я заработал при падении на пол.

Мне на плечо легла огромная лапища и, деликатно взяв меня за шиворот, поставила на ноги. Подняв взгляд, я увидел Рольфа. Он ухмыльнулся, но улыбка вышла какая–то вымученная, даже жалостливая, из рассеченной губы его продолжала сочиться кровь.

— Ну что, очухались? — поинтересовался он.

Я машинально кивнул ему, отстранил лапищу и со стоном прижал ладонь к затылку. Казалось, каждая мышца во мне налилась болью.

— А ты сам как?

Улыбка Рольфа стала еще более вымученной.

— Уже в порядке, — доложил он. — Да… у этой малютки неслабый удар. Еще пару секунд и… — Осторожно покачав головой, он шумно вздохнул и обратился к Шину: — Спасибо, что выручил.

Шин махнул рукой.

— Чего уж там. Все нормально, — ответил он. — Я и сам–то еле–еле удержал ее. — Покачав головой, он гоже вздохнул и ретировался от постели, когда Говард, приложив палец к губам, призвал всех соблюдать тишину. Мы на цыпочках отошли к дальней стене комнаты.

Говард с полминуты, наверное, изучал меня.

— Ты как? В порядке?

Я кивнул, хотя далеко не был уверен, что со мной все в порядке. Физически–то я чувствовал себя хоть куда, а вот внугри царила такая пустота — словно в выжатом лимоне.

— Что… что это было? — пробормотал я.

Говард, торопливо махнув рукой, призвал меня говорить потише, кивнув на миссис Уинден. Но я отлично понимал, что все дело не в ней, а в Шине — тому явно не могло не броситься в глаза происходящее со мной.

— Я не знаю, — солгал он. — Но, по крайней мере, думаю, что все уже позади.

— Думаете? — с нажимом спросил Шин.

— Я в этом уверен, — поправился Говард. — Теперь остальное — дело врача. — Он чуть нервно улыбнулся, быстро повернулся, прежде чем Шин успел еще что–то спросить.

— Миссис Уинден? — тихо окликнул он.

Темноволосая женщина подняла взгляд, снова склонилась над дочерью и, помедлив, даже больше, чем следовало, как мне показалось, подошла к нам. Теперь она выглядела уже более собранной, хотя в глазах ее не исчезало выражение отчаяния и страха.

— Как чувствует себя ваша дочь? — осведомился Говард.

— Она… спит, — ответила миссис Уинден. — Жар уже спал. Она… выздоровеет? — Взгляд миссис Уинден все время блуждал между Говардом и мною, я заметил, что ей нелегко делать вид, что она не замечает моей белой пряди.

— Да, — ответил Говард, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Шина. — Но сейчас ей необходим хороший уход и лекарства. Самый лучший уход. — Улыбнувшись, он полез в жилетный карман и извлек оттуда свернутые банкноты. Он тщательно отсчитал четыре двадцатифунтовые бумажки и, не обращая внимания на отчаянные протесты миссис Уинден, вручил ей деньги.

— Возьмите, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — и заплатите врачу. А на то, что останется, купите хорошей еды и теплой одежды для Салли. Сейчас это для нее самое необходимое.

Миссис Уинден, не веря своим глазам и ушам, уставилась на него. Что другого можно было ожидать от нее в подобной ситуации? Но тут же она перевела взгляд на меня.

И я почувствовал охвативший эту женщину ужас. Это было абсурдно — ведь мы с Говардом только что вернули ее единственную дочь к жизни и, тем не менее, в глазах ее был страх.

— Нам надо идти, — неожиданно заявил Говард. — Берите деньги и заплатите врачу, миссис Уинден.

Женщина нерешительно протянула руку к банкнотам, но не прикоснулась к ним, а в самый последний момент боязливо отдернула руку.

— Для чего… вы это делаете? — спросила она.

Говард улыбнулся.

— Да потому что мне жаль вашу дочь, миссис Уинден, — ответил он. — И еще потому, что вообще люблю помогать людям, если только в силах это сделать. — Лицо его посерьезнело. — И еще. У меня к вам просьба.

* * *

— Можете требовать от меня все, что угодно, — воскликнула миссис Уинден. — Я все сделаю, что…

Говард терпеливо покачал головой.

— Речь не об этом. Я только хотел, чтобы вы дали мне слово, что никому, ни одному человеку не расскажете о том, что здесь произошло. Никому. В том числе, и врачу. Вы обещаете мне это?

И снова взгляд ее метался между мною и Говардом, прежде, чем она дала ответ. Я чувствовал, что женщине снова приходится преодолевать себя. Она кивнула головой.

— Я… вам обещаю, — запинаясь, произнесла она. — Лишь бы моя Салли была здорова. Ведь она выздоровеет, правда?

— Выздоровеет обязательно, — заверил ее Говард. — Но сейчас ей необходим постоянный уход и присмотр. Вы работаете?

Миссис Уинден кивнула.

— Значит, попросите отпустить вас на неделю, — настаивал Говард. — Мы с Шином будем регулярно видеться. Если понадобятся еще деньги, то непременно дайте знать. Вы ни в коем случае не должны оставлять Салли одну ни на минуту.

Последние слова окончательно добили бедную женщину, но она каким–то образом понимала, что дело здесь серьезное, и не стала пускаться в расспросы.

— Хорошо, — сказал Говард. — Теперь мы должны идти, но я сам позабочусь, чтобы врач еще сегодня осмотрел девочку. Шин, вы знаете, где он живет?

— Да.

— Значит, сходите к нему и приведите его сюда. Мы с Робертом и Рольфом отправимся на нашу посудину.

— Я провожу вас, — вызвался Шин. Говард хотел было воспротивиться, но на сей раз уже Шин не стал слушать его возражений. — Здесь далеко небезопасно, — предостерег он. — И лучше, если я буду с вами, уж поверьте. К тому же, врач этот живет вблизи порта — так что нам по пути.

Говард сдался.

— Ну, как желаете, — ответил он. — Но твердо обещайте мне, что врач сегодня придет к девочке.

— Если понадобится, я его за волосы сюда притащу, — пообещал Шин.

— Тогда пойдемте, — сказал Говард. — Мы и так уже достаточно времени потеряли.

Попрощавшись с миссис Уинден, мы поспешили прочь. Со стороны наш уход наверняка сильно напоминал бегство.

Тьма еще более сгустилась, как нам показалось, едва мы вышли от миссис Уинден на улицу. Нигде не было ни огонька, даже звезды и луна скрылись под непроницаемой завесой туч, откуда моросил мелкий, нудный дождик. Холод был страшный, у меня тут же заледенели руки. Вокруг было тихо, только продолжал завывать ветер.

Говард демонстративно поднял воротник своего пальто, поглубже надвинул шляпу и молча показал направление. Согнувшись и втянув голову в плечи, за ним последовал я, а Рольф замыкал нашу не очень длинную процессию.

Хотя Шин шел шагах в трех впереди, я с трудом различал его силуэт. Темень была, хоть глаз выколи, не было видно даже домов по обе стороны улицы, и пути этому, казалось, конца не будет. Когда Шин вел нас сюда, путь показался мне очень далеким, а теперь и вовсе бесконечным. Мне казалось, что я уже много часов подряд марширую по этим улочкам, когда мы, в конце концов, добрались до порта и увидели наш бот.

Остановившись, Говард обратился к Шину:

— Спасибо, что проводили, — сказал он. — Теперь мы уж тут как–нибудь сами доберемся. Вы лучше отправляйтесь к врачу и приведите его туда. И прошу вас, не оставляйте миссис Уинден и ее дочь. — Я заметил, как он что–то достал из кармана, очевидно, деньги.

— Шин кивком поблагодарил его и без слов исчез во тьме. Рольф, прищурившись, смотрел ему вслед. В темноте я не мог видеть его лица, но чувствовал, что он все еще не доверял до конца этому широкоплечему великану. Причем, сейчас даже еще больше, чем прежде.

— Мы почти пробежали последние пару сотен метров, чтобы поскорее оказаться на борту нашего суденышка. Море уже мало чем напоминало зеркало, скорее, это было пятнистое, кипящее варево с белыми прожилками пены, время от времени поднимавшее нашу скорлупку вверх и ударявшее о каменный причал. Сходни были скользкими от воды, а когда я, сгорбившись, миновал узкую дверь в каюту, особенно высокая волна так здорово качнула бот, что я чудом не свалился с трапа.

— Говард уже разжигал штормовой фонарь, когда я спустился вниз. С его одежды на пол капала вода, и даже в оранжевом свете фонаря я заметил, как он бледен. Фонарь качнулся, и по прихоти игры света мне показалось, что в глазах его промелькнуло почти что затравленное выражение. Но оно тут же исчезло, как только Говард понял, что теперь он не один.

— Я не стал фиксировать на этом внимание, а просто прошел к своей койке, стянул с себя пропитавшуюся влагой куртку, сбросил туфли и, укутавшись в плед, сел. Говард бросил мне полотенце, затем раскурил очередную сигару и молча стал смотреть, как я задубевшими от холода пальцами пытаюсь вытереть насухо волосы. Я почувствовал, что и здесь, в каюте, холод был собачий — у меня изо рта даже шел пар, а в кончиках пальцев на ногах стало ощущаться отвратительное покалывание.

Говард продолжал хранить молчание, пока я не закончил свои процедуры и не накрылся поверх пледа еще и одеялом. Нельзя сказать, что от этого мне стало теплее. Скорее, даже наоборот. Мне казалось, что холод охватывает меня изнутри. К тому же качка была такая, что мало–помалу меня начинало поташнивать.

— Разотрись насухо, — посоветовал Говард. — Ночь обещает быть чертовски холодной.

— Что? — не без раздражения переспросил я, хотя отлично слышал, что он сказал. Слова его взбесили меня, и я даже сам толком не мог понять почему. — В таком случае, может, все же объяснишь, почему мы вынуждены околевать на этом чертовом корыте, а не спать на нормальных постелях в гостинице?

Говард уже раскрыл рот, чтобы ответить мне, но потом раздумал и только, тихо вздохнув, покачал головой. Я тоже сумел сдержаться и не выйти из себя — какой смысл биться головой о каменную стену?

— Сейчас Рольф сделает нам грог, — объявил Говард, помолчав, — Тебе станет лучше. Кстати, как ты себя чувствуешь?

— Изумительно, — ответил я, но Говард игнорировал мой ядовитый сарказм, только затянулся сигарой и снова устремил на меня взгляд — странную смесь озабоченности и облегчения, которую я уже лицезрел в доме миссис Уинден.

— Правда? — спросил он.

— Я чувствую себя хорошо, — пробурчал я. — Разве что только загибаюсь от холода, и меня вот- вот стошнит. К чему эти расспросы, а?

— А ты разве не понимаешь, к чему?

— Я вообще ничего не знаю и не понимаю, — резко ответил я. — Но сейчас у меня есть неясное предчувствие, что на пару вопросов я должен все же получить ответы. Что было с этой девочкой? И почему помочь ей мог именно я?

— С ней было то, о чем я сказал миссис Уинден, — серьезно произнес Говард. — Ее дочь была не в себе. И боюсь, остальные больные, о которых упоминал Шин, тоже в таком же положении.

— Не в себе? — Я уставился на него, но не смог решиться на тот издевательский ответ, что вертелся у меня на языке, а смех мой прозвучал натужно. — Только, пожалуйста, не рассказывай мне, что в нее вселились какие–нибудь демоны, творящие зло!

Говард и ухом не повел. Его лицо по–прежнему оставалось серьезным.

— Демоны? — повторил он и покачал головой. — Что ж, вероятно, их можно назвать и так. Ты ничего не почувствовал, когда прикоснулся к ней?

Его слова заставили меня вздрогнуть. Пока что мне удавалось отгонять от себя жуткие картины и странные ощущения, что я видел перед собой и пережил, или же просто привидевшиеся мне. Теперь я уже вовсе не был уверен, что действительно все это произошло со мной на самом деле. Я уже вообще не был уверен в том, что что–то со мной происходило. Но я понимал, куда клонит Говард. И эта догадка ужаснула меня.

— Ты… ты хочешь сказать, что это был кто–то из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ? — внутренне содрогаясь, спросил я.

— Возможно, — ответил Говард. — Я надеялся получить ответ от тебя. Что ты чувствовал?

— Чувствовал? — я проглотил комок в горле, чувствуя горечь во рту. Я пытался что–нибудь вспомнить, но у меня внутри все словно ощерилось, не позволяя мне сосредоточиться. — Я… не могу сказать определенно, — ответил я. — Но это не мог быть кто–то из них.

Говард молчал, посасывая сигару. Глаза его медленно закрылись, и мне показалось, что на лице его появилось выражение разочарования.

— Что–то похожее на них было, — продолжал я, с трудом подбирая слова. — Но не… — Я замолчал и, вздохнув, покачал головой. — Я не могу это описать, — сказал я. — Не знаю, что это было. Я… чувствовал ненависть, но не только ненависть. — Помолчав минуту, я попытался вызвать в памяти те моменты, когда я действительно ощущал в себе частицу одного из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ. Но даже малейшая попытка, сама мысль об этом вызывала во мне физическое недомогание.

— Это не было духом живого существа, — сказал я. — Это были… какие–то видения.

— Видения?

Я кивнул.

— Я… мне кажется, что я видел… какой–то пейзаж или что–то подобное, — бормотал я. Даже сейчас мне страшно трудно припомнить все. Все картины точно ускользали от меня, едва только я старался ухватиться за них. Говорить об этом — и то было трудно.

— Пейзаж, — как бы про себя повторил Говард.

Я видел, каких трудов стоит ему заставить свой голос звучать отстраненно и без эмоций, как голос ученого, расспрашивающего о каком–нибудь любопытном феномене, и это ему не удалось. Я видел, что его трясет от волнения. Сигара в уголке рта едва заметно подпрыгивала. — Что же это был за пейзаж?

— Я не знаю, — честно признался я. — Я даже не могу сказать, действительно ли это был пейзаж. Но если все же был, то он не мог быть частью нашего мира

— Или нашего времени, — угрюмо пробормотал Говард.

Я уставился на него.

— Ты считаешь?..

— Я ничего не считаю, — грубо перебил меня Говард. — Но у меня есть одно подозрение. И молю Бога, чтобы я ошибался.

— Что за подозрение?

— Я не могу об этом говорить! — отбрил меня Говард. — Сейчас не могу.

Но на этот раз я не мог позволить ему заткнуть мне глотку этой своей стандартной формулой. Я вскочил с койки, отбросил в сторону плед и одеяло и подошел к нему.

— Все, Говард. Точка! — в бешенстве прошипел я. — Я уже сыт по горло в ответ на свои вопросы слышать твои отговорки и наблюдать, как ты пожимаешь плечами.

— Я пока не могу об этом говорить, — ответил Говард. — К тому же, я могу и ошибиться.

— Я если ты все же окажешься прав? — задыхаясь от злости, процедил я сквозь зубы. — Да за кого ты меня принимаешь, черт тебя побери? За сопляка–мальчишку? Дурачка, из которого можно вить веревки? Ты требуешь, чтобы я гнил заживо на этом засраном корыте и тихо дожидался, что же меня все- таки прикончит — эта холодина или же морская болезнь, потом ты тащишь меня куда–то к черту на кулички через весь этот город, жители которого с удовольствием прогнали бы всех нас троих сквозь строй. Я ведь чуть было с ума не сошел, изгоняя что–то там из этой девчонки, и чуть было не сдох от холода на обратном пути. И ты еще требуешь от меня смирения и терпения.

— Не надо раздражаться, малыш, — грубо осадил меня Рольф. Я в бешенстве повернулся, но он не стал меня ни за шиворот хватать, ни руки ломать, а лишь сунул мне в руки стакан с горячим грогом да добродушно улыбнулся впридачу. — Г. Ф. никогда ничего не сделает тебе во вред, — погрозил он мне пальцем. — Ты несправедлив.

Я готов был высказать ему все, что о нем думаю, однако что–то меня от этого удержало. Может быть, то, что в душе я был согласен с Рольфом. Разумеется, Говард никогда и ничего мне во вред не сделает. И не раз доказал мне, что он — мой друг.

Рольф сделал мне приглашающий жест, вручил такой же стакан с грогом Говарду и мощно приложился к своему стакану. Потом он устремил на Говарда полный серьезности взгляд.

— Скажите вы уж ему, — тихо попросил он. — Он ведь имеет право знать.

— А что он должен мне сказать? — недоверчиво переспросил я.

Говард вздохнул, поставил стакан на стол, так и не отпив грога, вынул изо рта сигару и уставился в пол.

— Возможно, ты и прав, Рольф, — тихо произнес он. — Рано или поздно этот момент все равно должен был наступить. — Он кивнул, решительно поднял голову и почти печально посмотрел на меня. — Ничего еще не закончилось, Роберт, — сказал он. — Ты помнишь, что ты сказал мне сегодня утром — это поражение. И как бы ты ни называл его, оно так и останется поражением?

Я кивнул, и Говард продолжал:

— Ты неправ, Роберт. Поражением это можно было назвать лишь в том случае, если бы битва была завершена. Но она не кончилась. Напротив, она в самом разгаре. И боюсь, преимущество пока что на стороне противника, чего я, честно говоря, не предполагал.

— Противника?

— Йог–Сотота, — пояснил Говард. — Он пока остается здесь, где–нибудь не очень далеко, в море. И твой отец, я думаю, тоже.

— Мой… отец? — повторил я недоверчиво. — А какое отношение ко всему этому имеет мой отец?

Говард рассмеялся, очень горько и очень тихо.

— Да самое непосредственное, Роберт. Как ты думаешь, почему Йог–Сотот затратил столько сил на то, чтобы завладеть книгами Родерика да и им самим? Твой отец был колдуном, мальчик мой, одним из очень немногих истинных магов, когда- либо живших на этом свете. И, вероятно, он знает о магии и скрытых силах природы гораздо больше, нежели любой другой простой смертный. Колдунам из Иерусалимского Лота удалось ненадолго перебросить мостик через время и протащить Йог–Сотота и вместе с ним и других подчиненных ему тварей в наше время, но твоему отцу оказалось по плечу настежь распахнуть эти двери в прошлое.

Я окаменел. Постепенно, очень медленно до меня стало доходить, что хотел доказать мне Говард. Но я не желал, отказывался принять это.

— Даже самому Йог–Сототу не под силу перепрыгнуть на два миллиарда лет и перетащить вместе с собой всю свою челядь, — продолжал Говард. — Он попытался и не сумел. И происходившее в доме Болдуина доказало, что власти его не хватает. А вот твоему отцу это оказалось под силу, Роберт. Именно по этой причине Йог–Сотот вернул его из царства мертвых и вынудил работать на себя. Он ненавидит нас, ненавидит всех живущих в этом мире, когда–то принадлежавшем ему и ему подобным, и теперь он не остановится ни перед чем, чтобы вновь вернуть этот мир себе, сделав всех нас своими верноподданными.

— Но мой отец никогда не станет…

— Он больше не хозяин своей воли, Роберт, — жестко пояснил Говард. — Не питай никаких иллюзий на этот счет. Три дня назад, там, на пляже, нам всего лишь повезло, не более того. Возможно, в нем еще оставались какие–то проблески человечности, и он пощадил нас, поскольку ты его сын, а я — друг. Но с каждым часом он, служа Йог–Сототу, находясь под его влиянием, все меньше и меньше остается человеком. Именно поэтому мы сейчас и живем на этом боте, а не в гостинице, Роберт. Йог–Сотот непременно нападет на нас, поскольку знает, что мы — единственные из людей, которые осознают опасность, которую он представляет, и способны перечеркнуть его планы, и я серьезно опасаюсь, что грядут новые несчастья, появятся новые невинные жертвы, много жертв, как это уже происходит сейчас.

— А… девочка? — спросил я. — А это… привидение?

Говард пожал плечами.

— Ничего не могу сказать, — признался он. — То, что ты почувствовал в ней, было частью Йог- Сотота, по крайней мере, я так считаю. Я не знаю, начал ли Андара свою акцию, но, видимо, то, что происходит сейчас в городе, как раз доказывает это.

— Но какое отношение к ВЕЛИКИМ ДРЕВНИМ имеют все эти перезвоны несуществующих колоколов и неожиданные встречи с привидениями? — недоумевал я.

— Клянусь Богом, Роберт, я этого не знаю, — вздохнул Говард. — Если бы знал, то смог бы что–нибудь предпринять, чтобы воспрепятствовать этому. Но, боюсь, что мы это выясним даже скорее, чем сами того желаем.

— Говард разбудил меня на следующее утро, едва взошло солнце. Погода в течение ночи улучшилась, хотя дождь не переставал и стук дождевых капель о палубу напоминал отдаленную перестрелку. Бот покачивался на волнах и, несмотря на два дополнительных каната, борт его продолжал ударяться в отполированный почти до блеска камень причала.

— Спал я в эту ночь мало. Слова Говарда взволновали меня, причем больше всего меня беспокоило как раз то, что он по–прежнему что–то недоговаривал. В конце концов, далеко за полночь я забылся зыбким, пронизанным кошмарами, беспокойным сном, и мне показалось, что я не проспал и нескольких минут, как вдруг кто–то принялся трясти меня за плечо. С великой неохотой я открыл глаза.

— Поднимайся, Роберт, — нетерпеливо сказал Говард. — Уже пора. Шин пришел.

Зевнув, я сел и стал, протирать глаза. Каюту заполнял серый утренний свет. Холод, несмотря на три накинутых одеяла, пробирал меня до костей.

— Что случилось? — сонно пробормотал я.

Рядом с Говардом выросла широкоплечая фигура, опустилась рядом с моей койкой на корточки и тоже тряхнула меня за плечо. Вначале я подумал, что это Рольф, потом, приглядевшись, узнал Шина. На нем по–прежнему была та самая черная рабочая куртка, в которой он предстал перед нами прошлым вечером, но сегодня на голову он надел еще и вязаную шапочку. Руки его были в теплых вязаных перчатках. Лицо Шина покраснело от холода, а под глазами обозначились темные круги. Вид у него был такой, будто он не смыкал глаз всю минувшую ночь. Видимо, так оно и было.

— Черт возьми, да что вы все подхватились ни свет ни заря? — возмущался я. — Конец света наступил, что ли? — Усаживаясь в постели, я ударился головой о край койки и, ругаясь, опустил ноги на ледяной пол.

Шин не без ехидства ухмыльнулся:

— Думаю, мне есть что вам сообщить, — сказал он. — Вас это наверняка должно заинтересовать.

— В данный момент меня вообще ничто не способно заинтересовать, — буркнул я. — Который сейчас час?

— Уже почти восемь, — сурово произнес Говард. — Шину удалось кое–что разузнать, и не исключено, что и нам это может сослужить службу.

Сонно моргая, я подавил зевок и попытался встать, но бот так мотало на волнах, что я вынужден был держаться руками за койку, чтобы не свалиться на пол.

— Вот как! — сказал я. — Что же это такое?

— Побывал я вчера у этого коновала, — сообщил Шин. — Как и велел мне Филипс.

— Он ходил к девочке? — все еще никак не оправившись ото сна, поинтересовался я. Чувствовал себя я невыспавшимся и разбитым — по мне лучше уж вообще не ложиться, чем недоспать.

— Ходил, ходил, — довольно нетерпеливо ответил за Шина Говард. — Но не это важно. Врач этот был не один.

Ткнувшись к столу, я попытался обнаружить на нем хотя бы подобие завтрака, но стол был пуст. Пришлось довольствоваться недопитым вчерашним грогом. На вкус он был ужасен, но зато алкоголь чуть–чуть растворил ледяной комок внутри.

— Один из городских был у него, — пояснил Шин. — Он был прямо сам не свой. Рассказывал об одном своем друге и о какой–то книжонке с чудными буквами.

Эта фраза вырвала меня из состояния дремоты, в котором я пребывал.

— Книжонка, говоришь? — переспросил я. — Что же это за книжонка?

Я успел перехватить взгляд Говарда. Было ясно, что мы подумали об одном и том же. Книга…

— Он не сказал, — ответил Шин. — И вообще нес какую–то околесицу, от которой у меня волосы встали дыбом. Доктор этот ни единому его слову не поверил, дал ему чего–то, чтобы тот малость успокоился, да отослал прочь. Мне кажется, он подумал, что этот парень малость перебрал.

— А он не был пьян? — поинтересовался я.

Шин отрицал.

— Нет, пьян он не был. Просто парень совсем расстроился. Нет, нет, он и капли в рот не брал, спорить могу, — утверждал Шин.

— И что же дальше? — спросил Говард, когда Шин умолк.

Шин пожал плечами.

— Ничего. — ответил он. — Мне показалось, история эта вас заинтересует в связи с последними событиями в Дэрнессе.

— Вы, случаем, не знаете, где он живет? — осведомился Говард у Шина. Голос его предательски дрожал.

Шин покачал головой.

— Нет, не знаю, — ответил он. — Но это не суть важно — он здесь, — проговорил Шин и ткнул пальцем на лестницу.

— Здесь? — я невольно взглянул на трап.

— Здесь, недалеко, — пояснил Шин. — Он ждет вас там дальше, у рыбных рядов.

— Отчего же вы его не привели сюда? — спросил Говард.

Шин сделал неопределенный жест рукой.

— Черт возьми, да я еле уговорил его вообще встретиться и поговорить с вами, — усмехнулся он. — Вы, видимо, все же так и не представляете себе, что творится в городе. Люди напуганы до смерти и главными виновниками всего считают вас.

— Но это же бред какой–то, — вмешался я.

— Разумеется, бред, — раздраженно согласился Шин. — Но людей ведь не переделаешь. Они отнюдь не всегда придерживаются логики, парень. — Он поднялся. — Я пойду к этому Гордону. Вы уж поторопитесь, а то я не знаю, дождется ли он меня или убежит. — Кивнув нам, он быстро взбежал вверх по лестнице, и через несколько секунд шаги забухали по палубе над нами.

Говард, наморщив лоб, смотрел ему вслед.

— Что ты о нем думаешь, Роберт? — очень тихо спросил он.

Я пожал плечами, вернулся к койке и принялся перебирать одежду в сундуке в поисках теплой одежды. Если здесь околеть ничего не стоит, то можно легко вообразить себе, какой холод на улице.

— Понятия не имею, — ответил я после долгой паузы. — Не верится мне, что он настроен к нам враждебно. Но то, что он — не тот, за кого себя выдает, — это несомненно.

— Он не задал ни единого вопроса, — пробормотал Говард.

Я поспешно натянул поверх своей рубашки с рюшами теплый пуловер.

— Не понимаю. — Я и действительно не понимал.

— Вчера вечером по пути назад он не задал мне ни единого вопроса. Поначалу, когда мы были еще там, у миссис Уинден, я было подумал, что он ее стесняется. Но — нет, оказывается. Он не стал расспрашивать меня, и когда мы уже возвращались и никого вокруг не было.

— Но вы же там о чем–то с ним говорили.

Говард махнул рукой.

— Да о чем угодно, только не об этой девочке, Роберт. Мне показалось, что все это его вообще нисколько не интересует… Или же, — добавил он после минутного раздумья и уже другим голосом, — он понимает, в чем дело.

— А ты заметил, как он дерется? — спросил я.

Говард недоуменно уставился на меня.

— Что?

— Когда он пытался утихомирить Салли, — продолжал я, — я наблюдал за ним, Говард. Очень внимательно наблюдал. Если и есть люди, которые блестяще владеют приемами самозащиты, то Шин — один из них.

Помолчав, Говард вздохнул и взялся за пальто.

— У нас мало времени, Роберт. Так что, советую поторопиться, — напомнил он. — А что касается того, кто он и что, то, я думаю, придет время и мы это узнаем. В данный момент он на нашей стороне, и это главное.

— Хотелось бы надеяться, — пробормотал я. Говард предпочел не развивать эту тему, а просто молча и с растущим нетерпением смотрел, как я одевался.

Молча мы покинули каюту и ступили на причал. Там нас уже дожидался Рольф. Все трое мы были укутаны в толстые, на Меху пальто, которые превратили всех, даже Говарда, в великанов.

— Где Шин? — коротко спросил Рольфа Говард.

Тог показал пальцем на несколько одноэтажных пакгаузов в сотне метров от нас.

— Он пошел вон туда, в среднее здание.

Мы направились туда. Хлестал ледяной дождь, и вскоре я почувствовал, что даже в этом одеянии начинаю мерзнуть. Пакгаузы лежали чуть в стороне, довольно далеко от воды, как мне показалось, но все же на территории этого богом забытого порта. На протянувшейся перед ними улице лежали кучи мусора и отбросов, что говорило о том, что пакгаузы эти крайне редко использовались по назначению.

Когда мы приблизились к ним, я невольно бросил взгляд на город. Странное это было зрелище — весь Дэрнесс лежал серым, безжизненным, вымершим, он совсем не походил на город, в котором жили люди, а скорее напоминал театральную декорацию, отделенную от нас мутноватой завесой косых струй хлеставшего дождя. Понятно, что вряд ли какой–нибудь другой город при такой погоде выглядел бы привлекательнее — неясные очертания домов казались какими–то мягкими, словно сделанными из губки, волглыми. Повсюду здесь преобладал серый цвет, и можно было говорить лишь о его оттенках. Слов нет, стояла зима, но все же это царившее вокруг уныние никак не могло быть отнесено на счет лишь ненастного времени года и промозглого зимнего рассвета. Казалось, город этот расплющился, поник — низкое, покрытое тучами зимнее небо прибило его к земле, и единственным чувством, доминировавшим во мне, когда я созерцал этот безрадостный пейзаж, был затаенный страх. Тот же, что я испытывал прошлым вечером, приближаясь к постели Салли, — тогда я ясно ощущал присутствие чего–то злого, враждебного. Ощущал я его и сейчас, только слабее, теперь чувство это было не столь интенсивным, как вчера. Мотнув головой, я попытался отогнать эти мысли.

Дверь среднего пакгауза отворилась, когда мы были еще шагах в тридцати от здания, и показалась рослая фигура Шина. Он махнул нам рукой. Мы ускорили шаг и на последних метрах уже чуть ли не перешли на бег — холод и дождь подгоняли нас.

Внутри пакгауза было так темно, что в первые секунды я вообще не мог ничего разобрать, кроме, разве что, темных очертаний стен. Воняло гнилой рыбой и еще какой–то непонятной дрянью, и здесь было даже, пожалуй, еще холоднее, чем на улице, но зато хоть с неба не лилось.

Шин указал на молодого парня, лет двадцати, стоявшего в тени в глубине пакгауза и напряженно смотревшего на нас.

— Вот он, — коротко бросил Шин.

Говард кивнул, снял шляпу и сделал шаг к незнакомцу.

— Мистер…

— Блэк, — ответил парень. — Гордон Блэк. Зовите меня Гордоном. А вы Филипс?

Говард кивнул и, бросив быстрый взгляд на Рольфа, подошел к Блэку. Рольф, повинуясь безмолвной команде Говарда, направился ко входу и стал смотреть сквозь щели в прогнивших досках наружу, а мы с Шином приблизились к Говарду и Блэку.

Я присмотрелся к этому любопытному мистеру Блэку. Он был высоким, почти таким же рослым, как Шин, но тренированные мышцы Шина у Блэка заменял жир, лицо его было вялым и опухшим, а кожа имела нездоровый оттенок. Глаза его беспокойно бегали, когда он обвел взором Шина и нас с Говардом. Было видно, что его гложет страх.

— Рассказывай, Гордон, — обратился к нему Шин. — Можешь не беспокоиться — Филипсу можно доверять.

Но Блэк рассказывать явно не торопился. Кончик его языка быстро облизывал пересохшие от волнения губы, а на шее нервно пульсировала какая–то жилка.

— Речь идет, как я понимаю, о вашем друге, — решил проявить инициативу Говард, весьма дружелюбным тоном обратившись к Блэку. — Шин нас уже ввел в курс дела. Что там у вас стряслось?

Блэк проглотил комок в горле.

— Он… то есть, Тремейн, — запинаясь, начал он. Взгляд, которым он смотрел на Шина, был почти умоляющим. Но Мур лишь кивнул ему, сопроводив кивок ободряющей улыбкой.

— Мы нашли эту книгу, и с тех пор что–то такое произошло с Тремейном — он изменился, — выпалил Гордон. Сейчас, когда он нашел в себе силы преодолеть смущение и страх, то затараторил без умолку. Я даже с трудом мог уследить за потоком его речи, настолько быстро он говорил. — Не знаю, что с ним такое произошло, но он теперь другой. Я уже и не знаю, бояться мне его или нет. И все с тех пор, как он засел за нее. Он обо всем на свете позабыл, понимаете, и даже…

Взмахом руки Говард прервал этот монолог.

— Прошу вас, все по порядку, мистер Блэк, — обратился он к Гордону. — Этот мистер Тремейн — ваш друг?

— Он не мистер Тремейн. Тремейн — это его имя, — вмешался Шин. Подойдя к Блэку, он улыбнулся и участливо положил руку ему на плечо. — Расскажи ты все, как было, по порядку, — попросил он. — С самого начала.

Гордон, нервно кивнув, секунду или две смотрел в пол, потом выпрямился.

— Значит так, это было дня два или даже три назад, — начал он. — Ну, выпили мы малость и решили размяться немного, чтобы головы наши прояснились. И вот напали на этот след…

— След? — насторожился Говард. — Что за след? И где?

— Да не очень далеко отсюда, — ответил Гордон. Сразу же за тем поворотом, что на Бэтхил Тремейн вообще поначалу не хотел идти, но мне было интересно узнать, и я уговорил его пойти со мной. — Он снова затараторил, как человек, который рад с души камень снять, и на этот раз Говард не прерывал его, а молча терпеливо слушал. Лицо его по мере изложения Гордоном его истории мрачнело, но он продолжал хранить молчание, лишь время от времени бросая тревожные взгляды на меня, в особенности, когда Гордон в своем рассказе дошел до мансарды и до того, как они впервые увидели эту загадочную книгу на столе, за которым сидел мертвец. Лишь когда Гордон, наконец, закончил, он заговорил.

— А где сейчас ваш приятель? — поинтересовался он.

— Дома, — ответил Гордон. — Мы с ним на двоих комнату снимаем… Денег идет меньше… вы понимаете? Но я там не был… вот уже третий день, как я туда не показываюсь.

— И книга до сих пор у него?

Гордон порывисто кивнул.

— Я вам говорю — он сиднем сидит над ней с тех пор, как эта проклятая книга у него оказалась, — ответил он. — Он ведь… он говорит, что может ее читать. А как же ее прочитаешь, если там одни сплошные каракули?

— Каракули, говорите? — Лоб Говарда прорезали морщины. — Что вы имеете в виду, Гордон?

Блэк в явном замешательстве стал смотреть по сторонам.

— Ну, в общем, — бормотал он, — это не обычные буквы, понимаете? Это… какие–то значки.

— Какие–то значки… — рассеянно повторил Говард. Он задумался на секунду, потом сел на корточки и принялся чертить кончиком трости на пыльном полу какие–то линии, на первый взгляд — бессмысленные. — Похоже? — спросил он.

Гордон нагнулся и, прищурившись, смотрел некоторое время на них, потом кивнул.

— Похоже, — признался он. — А вы знаете, что… что это такое?

Теперь я уже ясно видел, как побелело лицо Говарда.

— Боюсь, это так, — едва слышно ответил он.

— Вы можете помочь Тремейну? — спросил Гордон.

— Еще не знаю, — честно ответил Говард. — Но вашему другу, надо полагать, грозит очень большая опасность, Гордон. Отведите нас к нему.

Гордон вздрогнул.

— Но я… я пообещал ему, что никому об этом не стану рассказывать, — бормотал он. — Он тогда…

— Ваш друг находится в серьезной опасности, Гордон, — повторил Говард. — Можете мне поверить. Он может погибнуть, если мы не придем к нему.

— Я знаю, где он живет, — тихо проговорил Шин. — Может, тебе и не стоит идти, Гордон. — Я сам отведу вас туда.

— Да нет, я могу отвести, — пробормотал Гордон. — Но вы ведь поможете Тремейну, да? Так, как вы… Салли помогли.

Говард присвистнул. Резко повернувшись к Шину, он пристально посмотрел на него, ожидая объяснений. Но темноволосый великан в ответ лишь пожал плечами.

— Я ему и словом не обмолвился, — спокойно произнес он. — А что другого можно было еще ожидать? Что никто об этом не узнает?

— Да нет, — мрачно ответил Говард. — Просто я надеялся, что у меня все же окажется больше времени. Впрочем, теперь это уже роли не играет. — Надев шляпу, он указал тростью на дверь. — Ведите меня к вашему приятелю, Гордон.

Тот неуверенно взглянул на него, потом решительно мотнул головой и направился к выходу. За ним последовал Шин. Говард тоже повернулся и хотел направиться за ними, но я остановил его.

— Что это все значит? — резко спросил я. Говорил я очень тихо, с тем, чтобы ни Шин, ни Гордон не смогли меня расслышать. — Это что, одна из книг из того самого сундука?

Говард снял мою руку с локтя.

— Я… этого не знаю, — пробормотал он. — Но боюсь, что да.

Я ткнул пальцем в то, что он начертил на полу.

— Но ты знаешь, что это за значки и что это за язык, хоть и не знаешь, что это за книга, — с издевкой констатировал я. — Черт возьми, Говард, доживу я до того дня, когда услышу наконец от тебя правду?

— Вчера был такой день, точнее, вечер, — ответил он, но я раздраженно отмахнулся от него.

— Да, кое–что я все же узнал, жалкие обрывки, — ответил я. — Ровно столько, сколько продиктовано необходимостью, но никак не больше, правда? Что это за таинственные знаки? И что это за книга?

Говард повернулся и ногой затер нарисованное.

— Это написано по–арабски, — пояснил он. — Во всяком случае, если речь идет именно о той книге, что я думаю.

— Она из книг моего отца?

Говард кивнул.

— К величайшему сожалению, мальчик мой. Это Necronomicon.

— Ага, понятно. Что же такое этот Necronomicon?

— А вот этого я тебе сказать не могу. — Я по его лицу понял, что он на самом деле не мог. — И, если это действительно он, чего я опасаюсь, — добавил он, — тогда в опасности не один только Тремейн. И не только этот городок, Роберт.

Мы не сразу отправились в город, а прежде завернули на наше судно. Говард оставил нас дожидаться на набережной, сам прыгнул на ходившую ходуном палубу и тут же исчез внизу. Дождь еще усилился, и на горизонте снова собирались темные клубы черных туч, а мы, сбившись в кучку, точно перепуганные овцы, торчали на берегу.

Вскоре показался Говард. Несмотря на холод, он был без пальто, а в руках держал какой–то холщовый мешочек. Без слов он спрыгнул на камень, подошел к нам и раскрыл свой мешочек.

Увидев, что в нем, Шин не мог сдержать удивленного возгласа.

В нем находилось оружие. Револьверы.

Четыре массивных револьвера, ручки которых были отделаны перламутром. Их длинные стволы имели такой калибр, что впору слонов отстреливать. Без слов Говард вручил оружие каждому из нас, за исключением Гордона, свой пистолет он сунул за пояс под куртку, а мешочек тут же швырнул в воду.

— Что все это значит? — с недоверием в голосе спросил Шин, вертя в руках револьвер и рассматривая его так, словно понятия не имел, для чего эта штуковина и как с ней обращаться. В его огромной лапе оружие выглядело игрушечным.

— Это чисто в качестве меры предосторожности, — пояснил Говард. — Причин для беспокойства нет никаких. Суньте куда–нибудь подальше от любопытных глаз.

— Меры предосторожности, говорите? — Шин зло рассмеялся. — Но если, как вы выражаетесь, нет никаких причин для беспокойства, так на кой черт это? Не перегибаете ли вы палку, Филипс?

— Спрячьте подальше, — повторил Говард в своей обычной манере, не давая прямого ответа на его вопрос. — Прошу вас.

— Что это значит? — неожиданно для всех подал голос Гордон. Он быстро подошел к Говарду и протянул к нему руку, и я уже было подумал, что он схватит его за шиворот, но рука Блэка так и замерла на полпути. — К чему эти пистолеты? Вы ведь сказали, что поможете Тремейну, и вот…

Конца его недоуменной фразы я не расслышал, потому что над морем вдруг раздался страшной силы удар грома и заглушил ее. Говард вздрогнул и машинально повернулся…

И замер.

В одну секунду море стало другим. Серая, вспененная, покрытая волнами поверхность его стала ровной, глянцевито–черной равниной, над которой суетливо сбивались в стаи какие–то неясные, лишенные очертаний тени, а на севере из сгустившихся туч почти беспрерывно сверкали молнии, но грома слышно не было. Ветер в течение одной — двух секунд превратился в свирепый ураган, и капли дождя казались теперь крохотными иголками, впивавшимися мне в лицо.

— Боже, да что же это такое делается? — невольно вырвалось у Шина.

И словно в ответ ему, небо расколола новая ослепительная вспышка.

И вслед за этим все вокруг превратилось в ад.

От грома и гула дрогнула земля у нас под ногами. Молнии следовали одна за другой, и весь горизонт превратился в неистовую оргию света, словно мир охватывал какой–то инфернальный пожар. Говард что–то отчаянно кричал нам, но из- за непрекращавшегося грохота я не мог расслышать его слов. Дождь обрушился с такой силой, что казалось, воистину разверзлись хляби небесные.

И из моря стали выползать тени.

В первую секунду мне показалось, что это просто туман, но тут же я смог убедиться, что это никакой не туман. Это были тени.

Тени людей.

Беззвучно, очень быстро и ловко они достигали причала и, уцепившись за его край, карабкались наверх — вот забралась одна, потом другая, третья. Я и глазом не успел моргнуть, как их стало не меньше десятка. Шин с криком выхватил свой револьвер и стал стрелять по ним — последовал выстрел, другой, третий… Из–за раскатов грома пистолетные выстрелы были практически не слышны, словно кто- то спичкой чиркал.

И я видел, что пули Шина рикошетом отлетали от этих странных существ, не причиняя им ровным счетом никакого вреда.

— Прочь! — ревел Говард. — Спасайтесь!

Его призыв вернул меня в реальность и вывел из оцепенения. Стремительно повернувшись, я рванул за собой Гордона, который, как и я пару секунд назад, стоял раскрыв рот, созерцая весь этот кошмар, и бросился прочь с этого причала.

Однако я смог сделать лишь несколько шагов.

Над узкой улицей молниеносно и совершенно беззвучно сгустилось облачко тумана и за ним двигались смутные очертания… Тени!

— Назад! — завопил Говард. — Роберт! Гордон! Берегитесь!

Но его предупреждение слегка запоздало. Туман приближался к нам, словно вихрь, вот он набросился на нас, окутал влажной, серой и холодной пеленой, разделил нас полупрозрачным барьером. Гордон закричал от ужаса и затем, размахивая руками, придушенно всхлипнул и повалился наземь.

— Назад, Роберт! Не подходи туда! — доносился до меня рев Говарда. — Не вздумай туда подходить!

Не обращая на него внимания, я в два прыжка одолел расстояние между мной и лежащим Гордоном. Туман стал еще гуще, он клейкой, отвратительной, промозглой пеленой окутал меня, словно облепил тонкой пленкой, сковав меня морозом. Словно откуда–то издалека до меня донесся истошный вопль. Гордона, и это уже был не просто крик ужаса, надсадный вопль боли и отчаяния. Я зашатался, едва не упав, все же сумел устоять на ногах. Туман серой ватой обложил меня, кожа горела, словно мельчайшие капли состояли не из влаги, а кислоты.

— Назад, Роберт! — кричал Говард. — Ему уже не помочь!

Голос Говарда доносился до меня словно за десятки миль. Где–то поблизости продолжал истошно вопить Гордон, но я уже ничего не мог разобрать из–за серой пелены и скрывшихся за ней, метавшихся теней. Мне казалось, что я вижу в них людские черты и даже каких–то иных существ — жутких, безобразных, растекавшихся, выплывавших из ниоткуда призраков, сбивавшихся в кучу, словно замышлявших свои черные дела.

Гордон!

Позабыв о предупреждениях Говарда, я ринулся сквозь туман, выкликая, как безумный, его имя. Тени метнулись передо мной в стороны, и на долю секунды мне даже показалось, что они трансформировались, создав жуткий образ, лицо мертвеца, искаженное до неузнаваемости, уставившееся на меня, скривив свой омерзительный, узкий, как щель, усеянный гнилыми зубами рот. Заорав от страха, я, повинуясь лишь инстинкту, с размаху грохнул кулаком по этой ненавистной твари, но рука моя прошла сквозь пустоту — это был всего лишь фантом.

Почти не осознавая ничего от охватившего меня страха, я обреченно побрел вперед. Туман густел с каждой секундой, надвигался на меня непроницаемой пеленой густого, липкого дыма, обжигавшего кожу. Глаза мои слезились и болели нестерпимо, я едва мог видеть. Но я должен был найти Гордона. Я чувствовал, что он где–то здесь, очень близко, скрытый от меня зловредной едкой пеленой. Крики его перестали быть человеческими — он погибал.

Вдруг нога моя на что–то наткнулась и я, замахав руками, тяжело упал наземь. С полсекунды я неподвижно лежал, потом поднялся и, усевшись на землю, наугад ткнул рукой в туман.

Ладонь моя наткнулась на что–то мягкое, податливое, продолжала свои поиски и нащупала глаза, нос, губы — чье–то лицо. Лицо Гордона!

В отчаянии я вскочил и попытался поставить его на ноги, но он был слишком тяжел. Я почувствовал на руках что–то липкое, мокрое, но не позволил себе задуматься над тем, что это могло быть. Гордон продолжал стенать, тело его сотрясали конвульсии, он явно ничего не соображал и не предпринимал никаких попыток встать, даже с моей помощью. Несмотря на то, что лицо его было всего в каком–то полуметре от меня, я не видел его из–за плотной, словно дымовая завеса, пелены тумана.

Внезапно меня за шиворот схватила чья–то сильная рука, и я невольно выпустил Гордона и сам едва удержался, чтобы не упасть. Рольф! Что–то крича, он, бесцеремонно поставив меня на ноги, принялся тащить куда–то перед собой, в туман, прочь от Гордона. Я попытался было воспротивиться, но куда там! Не обращая внимания на мои протесты, он продолжал двигать меня перед собой, и лишь когда из мглы вырисовались силуэты Говарда и Шина, он разжал объятия.

— Да черт возьми, Рольф! Нам надо вернуться! — задыхаясь, потребовал я. — Там же Гордон остался!

— Ему теперь уже ничем не помочь, мальчик мой. — Говард тронул меня за плечо и другой рукой указал на клубящееся серое облако, перекрывавшее улицу позади нас.

— Оно вызвало во мне страх. Только теперь, когда я побывал в этом тумане, я видел, насколько густой была эта серая масса. Теперь она даже утратила всякое сходство с туманом, уподобившись скорее вязкой, сиропообразной жидкости, тяжело переливавшейся, клокотавшей под воздействием незримых внутренних сил. Тени исчезли, не было видно и Гордона. Он затих, но мне казалось, что я и сейчас слышу его вопли отчаяния.

— Тебе ему уж не помочь, Роберт, — повторил Говард. — И никому не помочь. — Покачав головой, он серьезно посмотрел на меня и показал на мои руки.

— Руки мои были в крови. То теплое и клейкое, что покрывало мои руки, оказалось кровью. Кровью Гордона! На какой–то момент мне даже показалось, что у меня перед глазами вновь с ужасающей отчетливостью встали картины, виденные мною в гуще тумана — тени, отовсюду устремляющиеся к неподвижно лежащему Гордону и склоняющиеся над ним, я даже слышал его крики, которые никак не хотели прекращаться…

— Тихо застонав, я прикрыл глаза и старался побороть приступ дурноты, подступавший к горлу.

— Когда я раскрыл глаза, туман 'исчез. Исчез так быстро, как и налетел этими жуткими сгустками, он снова уполз в Ничто, вместе с ним пропали и тени, словно привидения, исчезающие с первым утренним лучом солнца.

— Исчез и Гордон. Бесследно, словно он тоже был тенью.

— Это там. — Говард быстро показал рукой на серое, трехэтажное здание в конце улицы. Мы не очень долго добирались сюда — оно располагалось в десяти, может быть, в пятнадцати домах от порта, еще не в центре города, но и уже не в районе порта, а в квартале, наводненном маленькими, захудалыми и закопченными лавчонками, витрины которых, большей частью, были заколочены досками, и неказистыми домишками, где ютились обитатели крохотных каморок — бедный люд Дэрнесса — рабочие фабрик и портовый народ. Район этот, хоть и далекий от зажиточности, все же не был таким убогим, как тот, где нам пришлось побывать прошлым вечером. Однако, и сюда я бы вряд ли отправился по доброй воле в одиночку в темное время суток.

Здесь тоже было тихо и весьма малолюдно, как и во вчерашнем районе. В окнах кое–где горел свет, но на улице не было ни души. Туман шел за нами по пятам и повис теперь сизой, противной пеленой над домами, но это был уже вполне нормальный зимний туман. Но меня, тем не менее, от него с души воротило.

— Почему это туман всегда обрушивается на бедняков? — вслух размышлял я.

— Потому что для этого существуют определенные причины, Роберт, — ответил Говард.

Я даже вздрогнул, услышав это, и вопросительно и даже чуть смущенно посмотрел на него. Только сейчас я понял, что произнес свой вопрос вслух.

— Причины?

Говард кивнул.

— Эти люди редко бывают счастливы. А силы зла всегда предпочитают выискивать свои жертвы там, где несчастье уже оставило свои зловещие следы.

Прозвучало это несколько театрально, как мне показалось, и я уже собрался высказаться по этому поводу, но Говард, заметив это, жестом призвал меня к молчанию. Он снова повернулся к Шину.

— Этот дом?

— Да. С определенностью утверждать не могу, но мне кажется, это здесь. Он должен занимать комнатенку там наверху, в мансарде. Посмотрим. — Он хотел уже пройти в дверь, но Говард взял его за локоть.

— Лучше, если вы останетесь здесь, Шин, — серьезно произнес он. — Лучше дождитесь нас здесь. Мы уж как–нибудь разыщем эту каморку.

— Я не из пугливых, — предупредил Шин, но Говард и слушать его не хотел.

— Вот уж в этом я не сомневаюсь, Шин, — без тени улыбки сказал он. — Но все же не моху позволить вам идти с нами наверх. Вы ведь видели, что произошло с Гордоном?

— Но не думаете же вы, что это дело рук Тремейна! Их ведь с Гордоном с малых лет водой не разлить.

Говард покачал головой.

— Если тут замешана та самая книга, что я предполагаю, а я почти уверен, что это так и есть, Шин, то, боюсь, этот человек — уже не Тремейн, — по- прежнему серьезно произнес он.. — Так что, оставайтесь здесь. Кроме того, нам необходим человек, который прикрывал бы нас с тыла. — Он преувеличенно пытливо стал озираться по сторонам. — Не нравится мне это спокойствие. Так что, если уж хотите помочь нам, то побудьте здесь и глядите во все глаза. А если что подозрительное заметите, тут же дайте нам знать.

Шин не упирался больше, а Говард, повернувшись, зашагал через улицу к дому. Чуть поодаль за ним следовали мы с Рольфом.

Внутри этот дом опять–таки проявлял очень большое сходство с тем, где мы были вчера вечером, только был побольше и загажен был меньше. В длинный, с низким потолком, вонючий коридор выходило множество дверей. Судя по шуму и обрывкам голосов, квартиры и комнаты за ними были вполне обитаемы. Говард целеустремленно направился к лестнице, ведущей на верхние этажи.

Едва мы ступили на первую лестничную площадку, как отворилась дверь и на нас уставилось чье–то заспанное мурло.

— Что вам здесь нужно? — весьма недружелюбно осведомилось мурло.

— Да вот, ищем кое–кого.

— Кого вам нужно? — последовал новый вопрос.

— Одного… нашего приятеля, — помедлив, ответил Говард. — Нам сказали, что он здесь живет. Тремейн.

— Тремейн? — Теперь человек уже не скрывал своего недоверия. — Да, он здесь живет. В мансарде. На самом верху. Что вам от него нужно?

— А вот об этом мы сами ему скажем, — пробурчал Рольф. Мужчина хотел было не согласиться с таким поворотом беседы, но, еще раз взглянув на Рольфа и убедившись, что они с ним явно в разных весовых категориях, поспешно скрылся в своей каморке.

Говард кивнул.

— Вперед.

Мы устремились вперед, прошли через еще один мрачный коридор, добрались до лестницы на мансардный этаж. Здесь было полутемно, но все же можно было разобрать единственную дверь в узком проходе.

Говард, подняв руку вверх, призвал к тишине и, приложив палец к губам, извлек из кармана пальто револьвер. Рольф тоже не мешкал, лишь я не спешил. Вообще–то приятная тяжесть пистолета всегда внушает уверенность в подобных ситуациях, но сейчас я понимал, что, если за этой дверью нас поджидает реальная опасность, то никакое оружие нам уже не поможет. Нам уже вообще ничего не поможет.

— Не входить! Ждать здесь! — приказал Говард. — И смотреть в оба! — Согнувшись, он совершенно беззвучно положил на пол трость, шляпу и пальто и, слегка пригнувшись, стал приближаться к двери.

Дверь отворилась, когда ему до нее оставался лишь один шаг.

Говард замер в ошеломлении. Сквозь эту без единого скрипа открывшуюся перед ним дверь нашему взору открылось очень странная комната.

Или, вернее, то, во что она превратилась.

Картина эта была странной и в той же степени жуткой.

На полу клубился туман, светящийся изнутри зеленым, туман, от которого исходил резкий запах. Стены были покрыты толстенным слоем льда, а с потолочных балок, уходящих вверх под острым углом, свисали серые клочья чего–то липкого, похожего на паутину. И весь воздух этой комнаты пульсировал синхронно с туманом, столы, стулья, кровати — все в этой комнате было покрыто льдом. На нас пахнуло ледяным, арктическим холодом.

Но я не в состоянии был сосредоточить свое внимание на всем этом. Взгляд мой, словно под воздействием гипноза, был неотрывно прикован к круглому столу у окна — лишь его одного из всей мебели пощадил этот страшный лед. К столу и тому, кто за ним стоял…

— Входите, мистер Лавкрафт, — произнес он. Голос этот звучал ужасно, противоестественно резко, звеняще, словно пыталось говорить существо, состоявшее из стекла или льда. — Я ждал вас.

Говард не спешил воспользоваться приглашением. Револьвер в его руке заметно подрагивал, чуть опустился, потом резко взметнулся вверх.

— Уберите оружие, Лавкрафт, — велел стеклянный голос. — Вы же понимаете, что против меня это ничто. — Обойдя вокруг стола, он вышел на середину комнаты и сделал приглашающий жест. Я видел, как от его лица отваливались небольшие кусочки льда и, беззвучно падая, исчезали в клубящемся у пола тумане. Как этот человек мог оставаться в живых?

— Кто… кто вы? — запинаясь, спросил Говард.

— Кто я? — Лицо этого человека оставалось совершенно бесстрастным, словно маска, но он все же рассмеялся, и у меня от этого смеха похолодела спина. — Я тот, кого вы искали, Лавкрафт. Вы, вместе с вашим придурковатым молодым приятелем. Я — Тремейн. Вы же хотели ко мне зайти. Или вы искали не столько меня, сколько вот это? — Отступив чуть в сторону, он театральным жестом показал на стол.

Едва увидев книгу, Говард вздрогнул и съежился, словно от удара хлыстом.

Она раскрытой лежала на столе — толстенный, переплетенный в окаменевшую от времени свиную кожу фолиант. Зеленоватое свечение, заполнявшее комнату, казалось, сгущалось у этих пергаментных страниц, и несмотря на то, что я стоял довольно далеко, мне казалось, что закорючки–буквы на пергаменте каким–то образом двигались.

Внезапно Говард, охнув от изумления, вышел из оцепенения и шагнул в комнату. Тремейн, тут же подскочивший к нему, загородил ему дорогу.

— Я бы не советовал вам прикасаться к ней, — тихо предупредил он. — Это означало бы вашу гибель, Лавкрафт.

Говард секунду или две смотрел на него полным ненависти взглядом.

— Что вы наделали, идиот? — прохрипел он.

— То, что должен был сделать. — Тремейн тихо засмеялся. — И вам это известно, Лавкрафт. Если бы вы об этом не знали, вы бы не пришли сюда. Но теперь уже поздно. — Он повернул голову и посмотрел на нас с Рольфом. Мы так и оставались за порогом. — Вы бы вошли, господа, что ли? — пригласил он. — Не бойтесь — ничего здесь с вами не случится, если вы будете достаточно благоразумны.

Все во мне восстало, едва я услышал это приглашение, мой внутренний голос орал мне, чтобы я поскорее уносил отсюда ноги, но я все же, преодолев голос воли, переступил порог и вошел в эту комнату. И сразу же мороз окутал меня своим ледяным покрывалом, и от ног моих вверх по телу поднималось отвратительное чувство очень странного холода, едва я ступил в эти клубы тумана, переливавшегося у пола. Чувство было такое, словно по моим икрам вверх ползут тысячи крохотных паучков.

— Вы просто безумец, Тремейн, — воскликнул Говард. — Вы же не отдаете себе отчета в ваших поступках.

— О, нет — вполне отдаю, — не согласился Тремейн. — Я сделал то, что должно быть сделано.

— Ведь вы умрете! — сказал Говард.

Тремейн невозмутимо кивнул.

— Вероятно, — ответил он. — Но что такое одна- единственная жизнь, тем более человеческая? — В его устах слово «человеческая» прозвучало почти что оскорблением. — Поздно вы явились, Лавкрафт. Это уже свершилось. Снова будет восстановлена власть истинного властителя этого мира, и она станет еще могущественнее, еще неколебимее, чем прежде. И больше вы уже ничего не сможете сделать.

Я не понял, что Тремейн хотел этим сказать, но слова его разбудили во мне что–то такое, что я уже ощущал прошлым вечером, когда изгонял демонов из тела девочки. И снова, как и тогда, я ощутил себя беспомощным зрителем, воля которого оттеснена куда–то далеко в самую глубину его сознания. Ноги мои без моего участия пришли в движение, я видел словно со стороны, как руки мои поднялись и схватили Тремейна, видел ярость, злобу в его глазах и слышал его страшный вопль, когда он, схваченный чьей–то незримой, исполинской рукой, был отброшен назад.

— Роберт! — возопил Говард. — Ты погибнешь!

Я слышал этот предостерегающий крик, но реагировать на него был не в состоянии. Я медленно подошел к столу, обогнул его и остановился над книгой, сложив руки в заклинающем жесте. Тело мое мне больше не принадлежало. Я хотел закричать, но и это не получилось. Руки мои, двигаясь как бы сами по себе, приблизились к раскрытым страницам, замерли в дюйме от них и продолжали опускаться еще ниже…

— Нет! — завизжал Тремейн. — Не делайте этого, глупец! Вы все уничтожите!

Моя правая рука легла на книгу.

Я почувствовал, что притрагиваюсь к сердцевине солнца. Это была уже не боль. Не жар, не холод, и вообще это ничего общего не имело с обычными телесными ощущениями.

Это была ненависть, переходящая все разумные границы и традиционные человеческие представления, ненависть ко всему живому и чувствующему. Ненависть в космических масштабах. Я покачнулся, из груди моей вырвался крик ужаса, я попытался убрать руку от книги, но не смог… Мои пальцы точно приклеились к черной коже переплета, и сквозь руку мою протекала абсолютно чуждая, инородная сила, раскаленной добела лавой вливалась в мое сознание, заставляя меня кричать, вопить, орать… Словно фрагмент какой–то очень реальной галлюцинации, видел я, как Говард и Тремейн одновременно набросились на меня.

Но Тремейн опередил Говарда на долю секунды.

Его кулак впечатался в подбородок Говарду и отшвырнул его назад, и почти одновременно рука его накрыла мою и стала отдирать ее от переплета книги.

Что–то произошло. Слишком быстро, чтобы я успел понять, что это было: словно проскочила искра, и едва руки наши соприкоснулись, всю энергию, заключенную во мне, вобрал в себя этот один–единственный удар. На какую–то долю секунды мне показалось, что я увидел свет, тончайший луч ослепительного света, исходившего из кончиков моих пальцев, который вонзился в его тело. Тремейна будто огрели огромным кулаком, но он не свалился замертво на пол, а застыл на месте, неестественно скрючившись, словно поддерживаемый чьими–то невидимыми руками. Тело его засветилось изнутри темно–красным светом, потом темно–красный сменился желтым, и вот он был уже ослепительным бело–голубым сиянием. Все это заняло какую–нибудь секунду. По комнате прошла волна испепеляющего жара, лед на стенах стал превращаться в пар, лопнули стекла в окнах, и вдруг из пола в потолок ударил ревущий огненный фонтан, окутавший тело Тремейна и поглотивший его.

Меня куда–то отбросило страшной раскаленной волной, но этого я уже не помнил. Я куда–то падал, проваливался, кубарем катился по полу и, наконец, страшно обо что–то ударившись, остановился. Рука моя продолжала сжимать книгу. Говард что–то кричал, я не слышал что, и вдруг все охватило пламя и повалил едкий дым. На том месте, где огненный столб ударил в потолок, зияла огромная дыра с рваными, обугленными и продолжавшими еще дымиться краями. Подгнившие балки полыхали как спички, огонь здесь распространялся очень быстро, слишком быстро для обычного пожара. Закашлявшись, я, уперевшись руками и ногами в пол, смог все же подняться и стал оглядываться в поисках Говарда и Рольфа. Их силуэты с трудом различались за стеной огня, разделившего комнату на две неравные части. Жара стала нестерпимой.

— Роберт! — кричал Говард. — Прыгай! Ради Бога, прыгай! Весь дом в огне!

Поднявшись на ноги, я шагнул было к огненной стене, и тут же меня словно отшвырнуло назад. Жар был нестерпимый, обжигающий. Одежда на мне задымилась, обожженное лицо горело ужасно, словно я купался в огне. Но выбора у меня не было. Стена огня быстро надвигалась на меня — еще несколько секунд, и комната эта станет морем огня, и я сам заполыхаю, как соломенный.

Я сделал глубокий, насколько мог, вдох, закрыл лицо книгой и бросился вперед.

Это продлилось всего лишь секунду, не более, но она показалась мне вечностью. Пламя, охватившее меня, враз превратило мою одежду в черные, дымящиеся лохмотья. Тело мое пронзила боль, мне казалось, что в легкие мои вливается жидкая лава. Я упал, ударившись лбом об окаменевший обрез книги, помогая себе руками и ногами, снова поднялся, и тут подоспевший Рольф схватил меня под мышки и поставил на ноги, после чего толкнул к выходу. Но и здесь уже бесновалось пламя, и воздух был таким раскаленным, что я невольно закричал от боли в груди.

Когда мы выбрались из этого ада, я обернулся и снова посмотрел назад, и именно в этот момент пламя сомкнулось как раз в том месте, где я еще секунду назад стоял, оглушительный вой его отдался у меня в ушах криком злобы демона.

Когда мы выбежали на улицу, дом пылал, словно огромный ведьмин костер. Волна жары неслась вслед за нами, когда мы сбегали вниз по гнилым деревянным ступенькам, подгоняя нас, словно невидимая когтистая лапа, и это жуткое пламя с неимоверной быстротой распространялось по ветхому деревянному строению, поглощая его, как поглотило комнату Тремейна. По пути мы стучали во все двери, крича: «Пожар!», чтобы предупредить остальных жильцов, но, выбежав, увидели, что перед домом уже стоит, по меньшей мере, дюжина людей — кто в ночных рубашках, кто успел впопыхах набросить на себя пальто или натянуть брюки, а на последних ступеньках мы были вынуждены чуть ли не идти по головам, чтобы выскочить на улицу, и я впервые в жизни на собственной шкуре испытал, что означает слово «паника».

Улица уже не выглядела опустевшей — отовсюду сбегался люд, в воздухе стоял неумолчный гомон и крики.

Выбежав, я огляделся, Рольф пробивал в растущей толпе дорогу. Дом этот был обречен. Над крышей взвивалось пламя метров десять в высоту, из окон мансарды вырывался клубами тяжелый, черный дым, и миллионы крохотных красных искр, словно светлячки, вихрем кружились над улицей и крышами соседних домов. «Если не произойдет чуда, — подумал я, — то уже через несколько минут огонь перекинется на стоящие рядом здания и в конце концов обратит весь этот квартал в пепел».

Шин дожидался нас, стоя на тротуаре на противоположной стороне улицы. Глаза его расширились от ужаса.

— Что там случилось? — обеспокоенно спросил он. — Я… я увидел, как что–то взорвалось и…

— Только не сейчас! — не дал ему договорить Говард. — Нужно отсюда уходить! Немедленно!

Но тут дорогу ему загородил какой–то седой мужчина.

— Не торопитесь уходить, мистер! — сжав кулаки, заорал он. — Вы не уйдете!

Я сразу же узнал его. Это был тот самый тип, с которым мы общались на лестнице. Страх охватил меня, когда я увидел, что к нам повернулись и другие лица. Из дома напротив и сейчас доносились крики и топот сбегавших по лестнице ног. «Сколько же их здесь, этих несчастных? — мелькнуло у меня в голове. — И как быстро горит этот дом!»

— Чего тебе? — гаркнул взбешенный Рольф. — Иди своей дорогой, мужичок! Лучше пожарных вызови!

Но на этот раз телосложение Рольфа не произвело должного впечатления на него. Наоборот, он стал еще задиристее.

— А что же там наверху произошло? — злобно прошипел он. — Там, наверху? — Он в бешенстве показал на горящий дом. — Что вы там сотворили? Вы подожгли его!

Говард попытался сбросить его руку и пройти мимо, но человек этот, взревев, бросился следом и ухватил его за полы куртки.

— Это вы подожгли дом! — вопил он. — Вы во всем виноваты!

Рольф мощным ударом сбил его с ног. Возможно, глупее поступка в данный момент и вообразить себе было трудно, но теперь было уже поздно. Охнув, он тяжело осел на землю, но собравшаяся здесь уже довольно внушительная толпа возмущенно загудела.

— Идиот проклятый! — вырвалось у Шина. Одним прыжком одолев расстояние до них, он подскочил к Говарду и Рольфу и, дав одному и другому мощного пинка, поволок их прочь. — Роберт! — полуобернувшись, крикнул он. — За мной!

Вдруг я заметил револьвер в его руке. Еще когда я пробирался, чтобы нагнать Рольфа и Говарда, он вдруг с размаху отвесил мощную оплеуху кому–то из пытавшихся остановить его, затем, подняв оружие вверх, два раза выстрелил.

На узкой улице выстрелы эти прозвучали, точно залп орудий. Толпа, которая еще секунду назад грозно надвигалась на нас, в ужасе отпрянула и на долю секунды умолкла. Наступила тишина, и казалось, даже треск пожара почти затих.

— Бейте их! — завопил чей–то голос в толпе, который тут же подхватили десятки глоток, слившись в один единый хор. — Это они подожгли! — кричала человеческая масса. — Это их рук дело!

Шин еще раз пальнул в воздух, но на сей раз это не возымело действия. Те, что стояли ближе к нему, попытались было отпрянуть, причем, скорее их приводил в трепет его грозный вид и сжатые кулаки, нежели оружие в руке, но стоявшие сзади напирали, и стена искаженных в злобе лиц и сжатых кулаков зловеще приближалась.

— Бегите! — выкрикнул Шин. — Да бегите же, черт вас возьми! Я попытаюсь задержать их здесь! Встречаемся в порту!

Говард нерешительно взглянул на него, но тут же понял, что это единственная возможность спастись, иначе обезумевшая толпа растерзает нас, и мы бросились бежать. Несколько человек попытались преградить нам путь, но Рольф на ходу отшвырнул их. Позади затрещали выстрелы, и гомон толпы, возжелавшей нашей крови, превратился в рев. Мне показалось, что я в нем различаю голос Шина, но тут мы уже свернули в одну из боковых улочек и понеслись дальше. Через сотню шагов я, инстинктивно обернувшись, увидел, что из–за угла показались первые преследователи, число их стремительно росло.

Это была безумная гонка, и дорога в порт показалась мне бесконечной. Расстояние между нами и нашими преследователями сокращалось, и когда мы добежали до набережной, они уже наступали нам на пятки.

Говард выхватил на бегу свой револьвер и дал выстрел поверх голов бегущих. Безрезультатно. Теперь это уже не были люди, движимые разумом. До меня доносились слова «колдун», «дьяволы», и страх холодной волной окатил мою спину.

— Быстрее, — задыхаясь, поторапливал Говард. Он снова выстрелил, на это раз пуля ушла в землю в двух шагах от бегущей толпы, выбив сноп искр. Трое или четверо шарахнулись в сторону и, не устояв на скользкой брусчатке, упали. На них, ничего не видя перед собой, напирали остальные, их были десятки, если уже не сотни. Ужас, мутивший сознание жителей в течение последних дней, и связанное с ним напряжение находило разрядку теперь здесь в этом чудовищном взрыве злобы и ненависти. Теперь это уже была не просто толпа погорельцев, к ней на бегу присоединялись все новые и новые люди, желавшие поучаствовать в расправе, здесь наверняка собралось все мужское население Дэрнесса.

Рольф ускорил бег, запрыгнул на борт бота одним прыжком и стремительно начал развязывать концы, удерживавшие нашу посудину у причала. Еще несколько секунд спустя мы с Говардом уже были на борту и помогали ему.

Но все это уже не имело никакого смысла. Толпа подбежала к лодке в тот момент, когда был отвязан последний канат, но волны прибивали суденышко к причалу и не давали возможности отойти от берега. Времени на то, чтобы поднимать парус, уже не оставалось. Один из преследователей сумел забраться на палубу и стал размахивать кухонным ножом, но Рольф тут же сбил его с ног. Второго нападавшего он нейтрализовал мощным ударом ноги в бедро.

Но их было больше, намного больше. Вот они уже по нескольку человек стали забираться на борт, и в следующую секунду на меня обрушился град ударов и я, кроме них, ничего не ощущал. Ко мне тянулись скрюченные пальцы, вцеплялись в одежду, волосы, словно сквозь пелену я видел, как целой толпе удалось, наконец, повалить на палубу Рольфа. Бот этот был слишком маленьким, чтобы вместить всех охваченных азартом преследования, многие из них сваливались в воду. Я, с великим трудом уворачиваясь от ударов, закрывал руками голову и живот. Теперь я уже не сомневался, что живыми нас отсюда не выпустят.

Но случилось другое. Вдруг' раздался чей–то голос, крик. Я не мог разобрать, что кричал этот человек, но удары прекратились. Чьи–то лапы рывком подняли меня на ноги и потащили к каюте. Я видел, как толпа волокла Говарда и Рольфа к распахнутой двери.

— Сжечь их! — ревел все тот же голос. — Они устроили пожар, пусть теперь сами покушают огонька. Сжечь их, как ведьм!

Толпа восторженно загудела, вдруг откуда–то в чьей–то руке появился зажженный факел, потом еще один и еще, и воздух наполнился смрадом пожара. Я изогнулся, попытался в отчаянии вырваться из сковавших меня лап, но разве я мог? Мощный удар носком ботинка в спину подтолкнул меня к раскрытой двери в каюту, и я загремел вниз по трапу.

Ударился я страшно. Едва не теряя сознание от боли, замутившимся взором я видел, как спустили вниз с лестницы Говарда, а за ним и Рольфа. Потом в каюту влетел горящий факел и замер в нескольких шагах от меня, осыпав роем искр. Я, как безумный, стал стряхивать их с лица, с одежды, перевернулся на спину, стал уворачиваться от факелов, которыми забрасывали каюту сверху. Вскочив на ноги, я попытался затушить огонь ногой, но на каждый затушенный влетало пять или больше зажженных. Нас сжигали! Огонь стал уже охватывать нижнюю часть трапа и прилегающий к нему пол.

Дверь с грохотом захлопнулась, и наверху тяжело затопали шаги. Гул толпы перешел в надсадный, адский рев, нестерпимо громкий даже здесь, в каюте.

Кашляя, я попытался подняться на ноги, сбивая с одежды искры и отступая от огненной стены, становившейся все выше и выше. Жар усиливался, от едкого дыма было невозможно дышать. Рольф с криком повернулся, схватил табурет и с размаху высадил им иллюминатор, но это мало чем могло помочь.

— Рольф! — кричал Говард. — Туда! В трюм! — Он показал рукой на одну из стенок каюты. Я вспомнил, что там находилось какое–то подобие трюма, крохотное, шагов в пять в длину помещение, откуда можно было через люк попасть наверх, но нас от него отделяла массивная переборка из досок в добрый дюйм шириной.

Рольф пробурчал что–то себе под нос, отошел подальше и опустил плечи. Из–за дыма, заполнившего каюту, я смог различать лишь его неясный силуэт. Легкие мои разрывались, и я начинал понимать, что скорее мы погибнем от дыма, чем от огня.

Рольф взял короткий разбег. Тело его сжалось, превратилось в пушечное ядро. Рванувшись к стене, он в последний момент резко развернулся и спиной протаранил переборку.

Дюймовые доски прорезала изломанная трещина в палец шириной!

Мы с Говардом почти одновременно бросились к стене и стали молотить ее кулаками, ногами. Доски скрипели и стонали под нашим натиском, вот появилась новая трещина, потом еще одна. Подоспевший Рольф отстранил нас и изо всех сил ударил кулаком по переборке. Я видел, как заструилась кровь, но он, не обращая внимания на разбитую руку, продолжал что было сил молотить по доскам, и, в конце концов, они со страшным скрипом подались, освободив нам проход в соседнее помещение.

Каюта за нашими спинами тут же обратилась в бушующее море огня — свежий, насыщенный кислородом воздух, хлынувший сюда сквозь пролом в переборке, раздул пламя. Рольф одним ударом кулака вышиб люк и выскочил на палубу, тут же согнувшись и дав мне руку. Говард выхватил книгу, которую я до сих пор бессознательно прижимал к груди, даже позабыв о ней, и Рольф буквально выдернул меня наверх. Еще через секунду Рольф подал ему «Necronomicon» и тут же сам выпрыгнул через люк наверх.

На какое–то мгновение мы оказались в безопасности. Из–за надстроек на палубе нас не было видно с причала, но оставаться незамеченными долго — об этом нечего было и думать. И вот, словно бы в подтверждение моим опасениям, кто–то на причале завопил:

— Вон они! Они уходят! Уходят!

Раздался выстрел, и рядом с нами из досок палубы брызнули щепки. Говард резко повернулся и бросился в воду, а Рольф, видя, что я не решаюсь, недолго думая, взял меня за шиворот и тоже толкнул в море.

Холод оглушил и ослепил меня. Еще несколько секунд назад мы буквально жарились живьем, теперь же мне показалось, что еще чуть–чуть — и я превращусь в комок льда. Инстинктивно я устремился к поверхности и, достигнув ее, страшно закашлялся — я как следует глотнул воды. Буквально в течение секунд мышцы мои одеревенели и уже отказывались служить.

Меня подхватила волна и швырнула о стену причала. От этого удара я невольно выдохнул, но боль снова вернула меня в действительность, вырвала из объятий вялости и дремоты, начинавших окутывать меня.

Мы барахтались в воде в ярде от причала, где собралась орущая толпа. В нас полетели камни, палки, все, что под руку попадалось, и я увидел, как камень угодил Рольфу в голову.

— Сжечь их! — продолжала реветь толпа. — Сжечь колдунов! Смерть им!

На нас обрушился град камней.

А потом я увидел такое, от чего мне захотелось пойти ко дну

Трое или четверо мужчин поздоровее катили перед собой огромную бочку. Еще мгновение — и топор, пробив тонкую жесть, выпустил из нее золотисто–желтую струю. Керосин! В воду лился керосин!

— Плывите прочь! — ревел Говард. — Прочь отсюда! Спасайтесь!

А спасаться уже не имело смысла. Я изо всех сил старался перебороть напор накатывавшихся волн, но бесполезно — керосин тонкой зловещей радужной пленкой мгновенно распространялся по воде.

— Сжечь их! — ревел этот жуткий хор. — Смерть им! Смерть им! Смерть им! — скандировали десятки голосов.

Из толпы в воду полетел факел. Медленно перевернувшись в воздухе, он едва коснулся плававшего на поверхности воды керосина, и тут же все вокруг взорвалось пламенем. За секунду до этого я, сделав глубокий вдох, успел уйти под воду и видел оттуда, как оранжевое покрывало стремительно расширялось. Что они только себе думают? Бушевавшее пламя горящего керосина не могло не задеть и их, мало того — от него мог заполыхать весь этот крохотный порт, но разве могла думать об этом сейчас рассвирепевшая, утратившая рассудок толпа?

Я попытался нырнуть поглубже и, задрав под водой голову, попытался определить конец этого жуткого огненного ковра. Мне не хватало воздуха. Грудь мою сдавливал невидимый железный обруч. Я чувствовал, что силы мои уходят, и изо всех сил старался побороть сильнейшее желание открыть рот и вдохнуть. Руки мои немели, перед глазами заплясали странные оранжевые, очень яркие круги, однако до края этой полыхавшей лужи, разлившейся по поверхности, оставалось еще добрых тридцать ярдов. Может быть, даже двадцать, но теперь это было уже неважно. С таким же успехом это спасительное место могло располагаться и в другом полушарии.

Последним усилием я повернулся на спину и поплыл вверх. А там…

Пламя раскрыло свои обжигающие объятия, и раскаленный, насыщенный копотью воздух потоком расплавленного металла стал вливаться в мои легкие.

И через несколько мгновений, когда мне уже казалось, что я задыхаюсь, сгораю заживо, превращаюсь в пепел, вдруг все прекратилось.

Пламя застыло в неподвижности. Исчез куда–то жар. В одну секунду стих рев бушевавшей толпы на причале, словно отделявшая нас звуконепроницаемая дверь бесшумно захлопнулась.

Я не сразу сообразил, что кричу, и далеко не сразу понял, что произошло. Впрочем, слово «понять» вряд ли было применимо к тому, что предстало моим глазам. Все, что я мог, — это лишь смотреть на застывшую в абсолютной неподвижности толпу и, словно запечатленные кистью художника, оранжевые, метровые языки пламени, которые превратили крохотную гавань в жерло вулкана.

Мир вокруг замер, словно остановилось время. Замерли люди, волны, клубы черного дыма над нами — все, словно незримый волшебник взмахнул своей волшебной палочкой.

Кто–то дотронулся до моего плеча, и, в испуге подняв голову, я увидел над собой перемазанное копотью лицо Рольфа. Он хотел что–то сказать, но, видимо, уже просто не мог и лишь молча указал рукой на север, в открытое море. Я с трудом повернулся в воде и посмотрел туда, куда была направлена его рука.

Мир вокруг замер, оцепенел, но там вдали, в нескольких милях от берега, оставалась небольшая часть, где еще присутствовали движение и жизнь.

Но жизнь жуткая, мрачная, ужасная, от которой леденела кровь в жилах.

Я видел лишь силуэты, тени, лишь намеки на форму: зловеще шевелившиеся щупальца, уродливые раздутые тела, искаженные злобой демонические лики, взиравшие на мир своими бездонными, темными зеницами. Беззвучный ураган, смерч, бешено завертевшийся темной огромной воронкой, закручивался все быстрее и быстрее. И я видел, даже скорее ощущал, как что–то протянулось из этого дьявольского вихря через время и пространство к замершей на причале толпе.

Что–то бестелесное. Нематериальное. Это было, как соединение двух сил — темной, мрачной пульсирующей энергии бушевавшего смерча и бешеной ненависти возжаждавшей крови толпы. Вся отрицательная энергия, накопленная за эти дни в городе, мгновенно перетекла в это ужасное Нечто, влилась в него, объединилась с ним, и вместе они создали нечто новое, еще более ужасное. В одно мгновение тела собравшихся у причала людей стали прозрачными, словно они просвечивались каким–то сильнейшим, ярчайшим светом, источник которого находился позади них. Одновременно черный торнадо над морем завихрился сильнее и потом, словно кулак титана, расколол море надвое. Тонкая, изломанная нить спустилась со свинцово–темных небес, вырастая темной молнией, и вот она разверзлась, подобно гигантской трещине, расселине, расколовшей действительность, отделившей время от пространства, устранившей рубеж между реальностью и измерениями, подвластными безумию.

И из расселины этой стали появляться они…

Титанические мерзкие твари, щупальца, покрытые слизью, отвратительные конечности, монструозные выродки, словно материализовавшиеся персонажи кошмарных сновидений, ужасные настолько, что разуму человека постигнуть ужас их не дано, гигантский трепыхающийся, пульсирующий, черный поток Не–Жизни, плодов безумия, канувших в Лету еще два миллиарда лет назад и восставших теперь в новых ипостасях. Два, три таких страшилища вынырнули из этой трещины, прорезавшей Измерения, и исчезли в море, за ними устремлялись все новые и новые, десятки их, целая армия ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ, каждый в отдельности из которых затмевал ужасным обличьем своим предыдущего, и одного лишь взгляда на них хватало, чтобы лишиться разума…

Вдруг расселина эта замерцала. Края ее зазубрились, истончились, стали распадаться на волокна, она съеживалась, искривлялась. Яркие, причудливые, разветвленные молнии вспыхивали в облаках и хлестали тонкими, смертельными хлыстами, вот они устремились вниз и пучками сконцентрированной энергии стали вонзаться в эти жуткие образы. Края расселины сомкнулись. Пламя огромной мощи заполнило этот коридор, убило многих из ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ, изгоняя тех, кого не успело уничтожить. Еще раз искривилась, изогнулась трещина в Измерении, уподобившись судорожно сокращавшейся гигантской ране, и вот вспыхнула последняя молния, и расселины больше не было.

И вслед за этим из глубин моря, из океанического чрева эхом прозвучал неистовый вопль ярости.

Я не помню, как очутился на берегу. Видимо, Рольф с Говардом вытащили меня из воды, потому что следующим, что я смог вспомнить, были камни брусчатки мостовой перед глазами и меня судорожно, жутко рвало желчью на них. Вот все и кончилось, вот и мне на мгновение довелось заглянуть в преисподнюю, на миг ощутить ненависть, составлявшую истинную внутреннюю сущность ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ, и событие это мне не забыть до конца дней своих!

Когда я в конце концов нашел в себе силы, помогая руками и коленями, встать, взору моему предстала иррациональная, жуткая картина. Весь порт стоял в огне, но огонь этот застыл, словно замерз, он больше не излучал жара, а воды залива, казалось, сковал невидимый лед. Замерли даже крохотные пузырьки белой пены на гребешках волн, а мельчайшие брызги так и повисли в воздухе.

Кто–то тихо, почти нежно прикоснулся к моему плечу. Говард. А за ним…

Толпа так и продолжала стоять на причале, внезапно окаменев, на лицах отражался страх, тела людей были полупрозрачны, словно они состояли не из плоти и крови, а из дыма и тумана, и я понял, что мы до сих пор балансируем на этом крохотном пятачке между овальностью и потусторонним миром. Но мысль эта лишь скользнула где–то у самого края моего сознания. Взор мой был прикован к высокой, худощавой фигуре, темноволосому мужчине, стоявшему позади Говарда и пристально смотревшему на меня своими темными глазами.

Я ощутил в нем даже какое–то сходство с собой. Теперь, когда спустя месяцы вновь оказался с ним лицом к лицу, я убедился, насколько сильно мы похожи. Он был на тридцать лет старше, но лишь это и составляло разницу. Внешне нас вполне можно было принять за братьев.

Однако этот человек был моим отцом.

— Роберт.

Странно звучал его голос — в нем слышались нотки скорби и страх. Чего он мог бояться сейчас?

Поднявшись на ноги, я бросил на Говарда полный недоумения взгляд, тот ответил мне улыбкой и отступил в сторону. Я приблизился к моему отцу.

— Отец? — спросил я. — Ты… вернулся?

Он улыбнулся.

— Я все время оставался с тобой, Роберт, — загадочно произнес он. — Но я не имел права открыться тебе.

— Ты был… — И тут меня внезапно осенило. — Шин! Так ты был Шином? — воскликнул я.

И снова он кивнул, и то выражение скорби, которое я сразу заметил в его взгляде, стало еще отчетливее.

— Я хотел еще раз увидеть тебя, перед тем как… я уйду.

— Уйдешь? — переспросил я.

Он кивнул.

— Да. Я сделал то, что должен был сделать. Моя задача выполнена, Роберт.

— Твоя задача? Ты хочешь сказать…

— Ничего из того, что произошло, не было случайностью, — серьезно произнес он.

— Но ведь ты… ты был…

— На стороне противника? — Он улыбнулся, и в улыбке этой было бесконечное терпение и прощение. — Никогда я не был с ними, Роберт. Никакая сила во Вселенной не способна заставить меня выступить против человечества. Но я вынужден был так поступить. Я был вынужден обманывать и тебя, и Говарда для того, чтобы предотвратить опасность, нависшую над всеми нами.

Я невольно бросил взгляд на море. Черный смерч исчез, но был ли это плод моего воображения, или же я видел его на самом деле? — глубоко в воде продолжали мерцать, пульсировать темные тени, множество их, напоминая зловредно бившиеся, темные, недобрые сердца.

— Этого требовал от меня Йог–Сотот, — ответил он на мой невысказанный вопрос. — Ему одному при помощи колдунов Иерусалимского Лота удалось проникнуть в наш мир, но с самого начала его единственной и главной целью было привести за собой всю свою свиту. Ты помнишь, о чем я тебе тогда говорил, на корабле?

Я молча кивнул и стал ждать, когда он заговорит снова. Через несколько мгновений он продолжал:

— Я вынужден был разочаровать его. А как он желал найти путь, прорваться через границы времени и без моего участия!

— А он и прорвался, — возразил я. — Кое–кто из его свиты…

— Лишь немногие, — перебил он меня. — Лишь тринадцати из них удалось пройти через время, и они — всего лишь призраки, фантомы, иллюзия. Сами они сейчас дремлют, они очень далеко, в ином измерении. Смогла прорваться лишь часть их духа. И теперь бороться с ними и одолеть их — твоя задача. Они будут пытаться пробудить ото сна свои спящие тела и снова начнут рваться к власти. И если это произойдет, — мир наш обречен. Никогда не забывай об этом, Роберт.

— А… остальные? — запнувшись, спросил я.

— Путь, которым они хотят пойти, надежно закрыт для них навеки, — убежденно сказал он. — Поэтому–то я и разыгрывал перед вами недруга, Роберт. Я просто внушил Йог–Сототу, что он сумел побороть мою волю, стать ее властелином и заставить меня прислуживать ему. И хотя я и впустил в наш мир тринадцать из них, — это был единственный способ уберечь мир от прорыва многих тысяч.

— Значит… это была ловушка?

— Да, — ответил Андара. — Я был вынужден это сделать. И надеюсь, ты сможешь меня простить за это.

Простить… Мне вспомнились Гордон и Тремейн, те женщины и мужчины, которые нашли смерть в горящем доме, все невинные жертвы.

— Почему ты так поступаешь?

Казалось, он читал мои мысли.

— В том самом письме я ведь предупреждал тебя, что в один прекрасный день ты меня возненавидишь, Роберт, — тихо произнес он. — Я и сам себя ненавижу за то, что произошло. Но иного пути не было. Нет прощения и оправдания тому, что было совершено мною, но я обязан был поступить так, а не иначе, — некоторое время он молчал, глядя куда–то мимо меня, на океан, и вздыхая. — Я ухожу, Роберт. Навсегда.

— Так ты сейчас… Ты сейчас… по–настоящему умрешь, да? — как ребенок, пролепетал я.

Он усмехнулся, будто я сморозил ужасную глупость.

— Умереть по–настоящему невозможно, Роберт. Не существует окончательной смерти, — сказал он. — Но пройдет немало времени, прежде чем мы увидимся вновь. Больше я не смогу тебе помогать.

— Помогать? Значит, ты…

— Да, это я изгнал демона, вселившегося в девочку, — пояснил он. — Это мое Могущество ты ощущал, Роберт. Но в будущем я не смогу тебе помогать. Теперь ты останешься один. Один со своим Могуществом, унаследованным от меня. Используй его по назначению, Роберт. Оттачивай мастерство. — Помолчав, он подошел и протянул руку, словно в желании прикоснуться ко мне, но потом опустил ее. — И прости меня, если сможешь, — тихо и очень печально произнес он.

И исчез.

Но я еще долго неподвижно стоял, молча уставившись на то место, где он только что стоял. «Однажды ты возненавидишь меня», — писал он в своем письме мне. Я попытался простить его сейчас, но не мог. Я пытался внушить себе, что он не мог поступить по–иному, что он вынужден был поступить так, что у него не было другого выбора, и понимал, что так оно и было. Но у меня перед глазами стояли невинные люди, обреченные на гибель, принесенные в жертву во имя того, чтобы планы его успешно осуществились.

Я не желал прощения ему.

Изо всех сил я пытался противостоять этому нежеланию, но все выходило именно так, как он и предсказывал, но ненависти к нему я не испытывал. И я поклялся отомстить тем, кто вынудил его стать тем, кем он стал.

ВЕЛИКИЕ ДРЕВНИЕ разрушили его и мою жизнь. И я не сложу оружия, пока эти мрачные божества Тьмы и Безвременья не будут мертвы. Они — или я…

НА ЭТОМ ЗАВЕРШАЕТСЯ КНИГА ВТОРАЯ.

КНИГА ТРЕТЬЯ Демон деревьев

— Тихо! — Говард предостерегающе приставил палец к губам, сильнее прижался к стене и, затаив дыхание, ждал, пока приближавшиеся голоса и шаги не стихнут вдали. Лишь после этого он вышел из тени и, пригнувшись, перебрался к нам. Опустившись на корточки, он устало провел ладонью по лицу.

— Мне кажется, можно рискнуть, — пробормотал он. — Тут всего–то пройти чуть–чуть. К тому же, темнеет.

Его манера выражаться стала еще более лаконичной, и хотя я в слабом свете надвигающихся сумерек видел лишь его силуэт, не составляло труда заметить, насколько он измотан. Движения его стали порывистыми, утратили гибкость, естественность, словно теперь его конечности повиновались невидимым нитям, натягиваемым неким таинственным кукловодом.

Медленно подняв голову, я бросил взгляд туда, куда он показывал. Арка ворот показалась мне входом в пещеру, угрюмым и мрачным, а на едва различимых во тьме стенах домов то и дело вспыхивали зловещие сполохи — порт до сих пор продолжал гореть.

Говард, наклонившись вперед, оперся рукой о край одной из бочек, за которыми мы скрывались, а другой придерживал за плечо Рольфа. Тот застонал. Веки его чуть приоткрылись, но глаза под ними оставались мутными, невидящими, словно у слепца. Все лицо его было в ожогах, пузыри от которых в сером полумраке сумерек походили на пятна от оспы. От него исходил резкий, неприятный запах кислого пота. Несколько часов назад Говарду удалось отыскать эти задворки, и с тех пор мы затаились здесь, как крысы, спасавшиеся от котов, в мусоре и отбросах, дрожа от холода и страха, что нас снова будут гнать, травить, как диких зверей. За это время Рольф уже два раза терял сознание, и периоды относительного просветления, когда он не буянил так, что мы вдвоем его с трудом удерживали, становились все короче.

Больно было смотреть на него. Я знал этого неугомонного великана уже три месяца, но лишь в эти последние, страшные двое суток я понял, что он по–настоящему дорог мне. Невыносимо было сидеть и смотреть, как он пропадает.

— Ему необходим врач, — произнес я. Говард поднял глаза, несколько мгновений молча смотрел на меня, потом устало кивнул головой. В этом жесте была обреченность. Во всяком случае, мне так показалось.

— Я знаю, — ответил он. — Но он должен терпеть, пока мы не доберемся до Бэтхилла. Если сейчас нас увидит в городе хоть одна живая душа, то…

Он не договорил, но все и так было ясно. Ведь не просто ради забавы скрывались мы здесь, в этом дерьме, как отпетые негодяи или преступники. Стоило мне задуматься о событиях последних трех дней, как во мне холодной волной поднималось бешенство. Ведь когда мы появились в этом портовом городке под названием Дэрнесс, расположенном в северной части Шотландии, мы были просто обычными туристами, представителями того заезжего люда из больших городов, на который местные жители взирают со снисходительной улыбкой и всегдашним легким, характерным для шотландцев высокомерием, которое они проявляют по отношению ко всем приезжим, несмотря на то, что те оставляют свой деньги в их пабах и гостиницах. А теперь весь город вдруг возжаждал нашей крови.

Мысли мои вновь вернулись к событиям прошедшей ночи и утра, а Говард, тем временем, пытался растолкать Рольфа и поставить его на ноги. И снова я ощутил прилив знакомого бешенства, которое уже не в силах был отделить от беспомощности. Ведь они гнали нас, как зверей на охоте. И ярость этой обезумевшей толпы дошла до того, что они подожгли наш бот в своем желании уничтожить нас. Но они явно перегнули палку — отмщение пришло, причем, с самой неожиданной стороны. Вылитый ими же в воду горящий керосин почти мгновенно распространился по всей крохотной акватории порта, не пощадив ничего. Все эти суденышки, а их было там около десятка, вместе со всеми прилегающими складскими и другими зданиями охватил огонь, и пожар этот бушевал до сих пор, несмотря на то, что весь город сбежался тушить его. И это еще просто чудо, что огонь не перекинулся на остальную часть города и не превратил в пепел и его.

— Помоги–ка мне, — тихо попросил Говард. Я очнулся от своих мыслей и подложил руки под спину Рольфу. Он был сейчас в сознании и даже пытался как–то помочь нам, но не смог — обессилел окончательно. Едва мы подняли Рольфа, как ноги его подкосились и он повис у нас на плечах.

Ледяной дождь хлестал нам в лицо, когда мы едва тащились в направлении ворот. В этих безжалостных, косых струях поблескивали льдинки, и я даже ощутил запах снега. Каким бы абсурдным не могло это показаться, но сейчас я вдруг вспомнил, что на дворе уже почти декабрь и что совсем еще немного — и наступит Рождество. У меня онемела спина, когда мы наконец добрались до ворот и привалились к стене.

Говард аккуратно снял руку Рольфа со своего плеча и прислонил его к каменной кладке.

— Подержи его, — попросил он. — А я взгляну, нет ли там кого на улице.

— Какой смысл? — возразил я. — Говард, мы все равно не дотащим его. Да и сам Рольф не выдержит.

Говард сосредоточенно молчал. Потом перевел взгляд на Рольфа, и вдруг я заметил в его глазах выражение усталости и беспомощности, чего прежде мне никогда замечать в нем не доводилось. Наоборот, мне всегда казалось, что нет на свете таких вещей, которые смогли бы согнуть этого человека в бараний рог. Оказывается, были.

— Нам необходима помощь, — сказал я, видя, что Говард отвечать мне не собирается. — Необходим врач. Или хотя бы телега, повозка.

И на этот раз Говард промолчал, но теперь можно было обойтись и без слов. Жители Дэрнесса уже давно похоронили нас, многие из них теперь наверняка с пеной у рта доказывали своим друзьям и знакомым, что, дескать, своими собственными глазами видели, как мы корячились в огне. Впрочем, такой оборот был нам только во благо. А если они вдруг узнают, что мы, несмотря ни на что, живы, то охота на ведьм тут же возобновится с новой силой. А это действительно была охота на ведьм, причем в самом прямом смысле этого слова. Все мужское и женское население Дэрнесса вполне серьезно считало нас — и, в особенности, меня — колдунами, прислужниками Сатаны. И все беды, все паранормальные явления, свалившиеся на эту дыру, которые произошли по милости легкомысленного обращения с «Necronomicon», теперь автоматически приписывались нам, и реагировали жители на это так же, как испокон веку реагировали люди на все, что разум их был не в состоянии охватить, — со страхом и ненавистью.

— Никаких… врачей, — вдруг пробормотал Рольф. Он сумел понять мои слова, но прошло какое–то время, пока он смог собраться с силами и ответить мне. — Никто не должен… видеть нас здесь, малыш. Они не… должны знать, что мы еще… живы.

— Ну, знаешь, Рольф, что касается тебя, то тут все как раз может измениться, — сурово произнес я. — Ближайший врач, по–видимому, в Бэтхилле. А до него тридцать миль.

— Роберт прав, — мрачно подтвердил Говард. — Ты не выдержишь.

— Так оставьте меня здесь, — ответил на это Рольф. Голос его дрожал от слабости, но я не сомневался, что он вполне сознает, что говорит.

— А вот об этом вообще речи быть не может, — отрезал я. — Я все равно где–нибудь раздобуду для тебя врача. А если не врача, так, по крайней мере, хоть телегу. — Я сердито кивнул в сторону порта — над небом до сих пор полыхало зарево. — Должен же оставаться кто–то в этом проклятом городишке, кто еще не свихнулся окончательно.

— И ты можешь таких назвать? — по–прежнему мрачно вопросил Говард.

А теперь настала моя очередь проглотить язык. Злоба, с которой эти люди охотились на нас, вряд ли могла быть объяснена рационально. Они просто были околдованы, в прямом смысле околдованы. И мы вынуждены были противостоять силам, стоявшим вне всякой логики.

Взгляд мой машинально упал на объемистую, переплетенную в черную кожу книгу под мышкой у Говарда. Так безобидно выглядела она, так до ужаса банально. А между тем, ведь именно она была повинна в смерти огромного числа людей, равно как в том положении, в котором мы сейчас оказались.

Говард испугался, заметив мой взгляд. Он ничего не сказал, но то, что он крепче сжал фолиант, говорило мне о многом. Я даже на минуту подумал, а не воспользоваться ли силами «Necronomicon», чтобы выбраться отсюда. Конечно, об этом нечего было и мечтать. Книга эта — квинтэссенция зла. Кто прикасался к ней, был обречен расплачиваться за это. А насколько ужасна цена, это я видел собственными глазами…

— Возвращайтесь, — посоветовал я. — Я попытаюсь раздобыть какую–нибудь повозку.

Мне показалось, что Говард уже собрался возражать, но он только тяжело вздохнул и не очень охотно кивнул. Те несколько шагов, которые мы протащили на себе Рольфа, лучше всяких доводов и уверений доказали ему всю тщетность этого предприятия. Возможно — но только возможно, — нам даже удалось бы проскользнуть незамеченными до окраины города и миновать ее. Но ведь осталось бы еще тридцать миль — такая прогулка даже здорового человека с ног свалит, а для нас, и в особенности для Рольфа, она была просто немыслима. С таким же успехом можно было попытаться пешком пройтись до Лондона.

— Ну что ж, попробуй, — согласился он. — Так или иначе — другого выбора у нас нет.

— Выбор есть, — вмешался Рольф. — Вы сможете добраться туда, если оставите меня здесь. Как–нибудь я уж перекантуюсь.

— Что за чушь! — вспылил Говард. — Как только они там справятся с пожаром, здесь будет полным–полно людей. Роберт прав — либо мы выдюжим все вместе, либо ни один из нас.

Рольф не желал сдаваться.

— Но ведь…

— Но ведь это единственное здравое решение, — не дал договорить ему Говард. — Ты что, считаешь, у нас останется хоть какой–то шанс, если они тебя здесь сцапают? Они тут же прикончат тебя и бросятся искать нас. Нет, Рольф, единственное, что нам остается, так это забрать тебя с собой. — Он посмотрел на меня. — Отправляйся. Мы будем ждать тебя здесь. Но смотри, чтобы тебя никто не видел.

Кивнув, я без слов повернулся и, опустив голову, вышел на улицу. Небо над портом полыхало заревом, и сюда доносился шум толпы: крики, ругань и звон пожарных колоколов. Но вся улица, казалось, вымерла.

Покуда я бежал по направлению к центру города, голова моя работала с лихорадочной быстротой. Задача моя была вдесятеро сложнее, чем я пытался вдолбить это Говарду. Дэрнесс был хоть и маленьким, но все же городом, а не деревней, где почти у каждого есть лошадь и, разумеется, телега, и не следовало тешить себя надеждами, что кто–то здесь только и ждет, чтобы вот так, с бухты–барахты вручить мне повозку.

Но, может быть, здесь все же есть кто–то, кто мог бы нам помочь…

Здесь, глубоко под землей царила тишина. Нечто добралось до подножия меловой горы и легло на пляж комком тьмы и материализовавшегося зла, черный демон, восставший из безвременья и ада и вобравший в себя все ужасы тридцати миллионов поколений. Бесформенное и трепыхавшееся, словно до абсурда огромная амеба, оно проползло вверх по отвесной скале, добралось до края ее и, задержавшись там, словно решив подкопить сил для решающего броска и зарядить энергией свои неведомые органы чувств, — если оно таковыми вообще располагало — обратилось к югу, к лесу, движимое одновременно и инстинктом охотника, и желанием найти прибежище. Там, где проползло оно, оставалась лишь широкая, гладкая, словно отполированная, полоса из голого камня и пустой, лишенной органики почвы, дорога смерти, где не оставалось больше ни одного живого микроорганизма — почва эта была на несколько ярдов вглубь словно сожжена кислотой.

Чудовище ползло дальше, выпятив перед собой свои черные, осклизлые рецепторы и, в конце концов, добралось до опушки леса. Конечности его мгновенно расчленились, удесятерились, хищно замотались по сторонам в поисках любой формы жизни, чтобы утолить этот изводивший его на протяжении двух миллиардов лет праголод. Широкий, словно прожженный огнем, след оставался в лесу, полукруглый, прорезанный в гуще деревьев туннель — зловещая отметина пути Шоггота. Наконец, он добрался до лесной прогалины и снова замер, запустив свои тончайшие, с волос, щупы в землю и долго и сосредоточенно ища там до тех пор, пока не обнаружил то, что желал — пещеру, пазуху, полость без воздуха и света на тридцати- или сорокафутовой глубине под лесом, возникшую невесть когда по прихоти природы. Несмотря на свое кажущееся громоздким тело, ему не составило труда просочиться сквозь землю — он просто превратился в студнеообразное, бесформенное месиво, которое, словно густое масло, протекло сквозь почву и глубоко во чреве земли вновь соединилось в абсурдно огромную амебу — в свой прежний, жуткий образ, в каком он осуществлял свою высадку на сушу.

И снова он долго и неподвижно лежал — ужасное, на первый взгляд — бесформенное, совершенно аморфное образование, нагромождение черных клеток и лишенной разума и мозга протоплазмы, через равные промежутки времени сокращавшейся. Потом, спустя многие часы, он снова распустил свои щупы, тончайшие, во много раз тоньше человеческого волоса, проникавшие в почву глубоко и в огромном радиусе; невидимые человеческому глазу, они стали создавать грандиозную подземную сеть коммуникаций, что–то подобное колоссальной паутине, в центре которой восседал сам Шоггот. Он чуял любую форму жизни, и его снова обуяла извечная жажда — желание поедать все вокруг.

И все же на этот раз он не поддался ей. Щупы его добрались до корневищ деревьев, тонких корешков трав, грибниц, живым, самотканым ковром пронизавших лесную землю, и объединились с ними для того, чтобы создать что–то новое, неизвестное до сих пор и еще более ужасное…

Стемнело, и я, словно грабитель, перебегая от тени к тени, от одной подворотни к другой, пробирался к центру города, затем повернул в восточном направлении, чтобы обогнуть порт. Редкие прохожие, которые попадались на пути, не обращали на меня ровным счетом никакого внимания. Моими союзниками были тьма и продолжавшийся в порту пожар, да и Дэрнесс этот, хоть и сильно напоминал деревню, но ею все же не был, и даже здесь друг друга в лицо знали отнюдь не все. Но несмотря на это, я остерегся снять шляпу и старался не смотреть в лица тем, кто попадался мне навстречу.

Я не был уверен, что снова смогу отыскать этот дом, но, как ни странно, как раз благодаря темноте я и смог его обнаружить. Ведь тот первый и единственный раз, когда я побывал там, пришелся именно на темное время суток, и по пути туда и обратно глаз мой вольно или невольно фиксировал отдельные детали, и не прошло и получаса, как я уже стоял перед этим обшарпанным фасадом и в страхе озирался по сторонам. Теперь я был несколько ближе к порту, и вместе с порывами ветра сюда долетал смрад пожара и крики пожарных и зевак. Наверняка там сейчас собрался — без преувеличения — весь город. Судя по всему, им придется до утра тушить огонь. Этого времени нам с лихвой хватит…

На всякий случай я еще раз осмотрелся, потом решительно толкнул дверь и вошел в дом. Лестница на этот раз показалась мне еще более убогой и замызганной, чем в первый раз, и после холодного ночного воздуха вонь здесь была почти нестерпимой. Бесшумно закрыв за собой дверь и надвинув поглубже шляпу на случай неожиданной встречи на лестнице, я двинулся по ступенькам наверх.

Дойдя до узкой двери в конце коридора, я снова остановился. Вдруг мне пришли на ум сотни всевозможных мелких деталей, обстоятельств, которые, как мне казалось, я не учел и которые неминуемо должны были подвести меня. На какое–то мгновение я уже готов был повернуться и бежать отсюда сломя голову. В конце концов, решил я, мне все же повезет, и я достану повозку и лошадей — не зря же я, черт возьми, большую часть своей сознательной жизни провел среди воров и головорезов!

Но я так и остался стоять. Ведь речь шла не только о повозке: если мы действительно хотели выбраться из города, нам необходим был кто–то из местных, кто согласился бы помочь нам. Я положил ладонь на дверную ручку и, помедлив, решительно толкнул ее. Дверь открылась, и я снова оказался в этой квартире.

Слава Богу, здесь не было никого из посторонних. Миссис Уинден сидела на краю кровати дочери, склонившись над девочкой с белой салфеткой в руках, которой она, по–видимому, только что отерла лоб ребенка. Когда я открыл дверь, она повернулась ко мне, но поначалу не испугалась, однако, присмотревшись, замерла в оцепенении.

Я буквально бросился к ней. Когда она опомнилась и поняла, кто перед ней, то была уже готова поднять крик, но я быстро и не очень деликатно зажал ей рот.

— Прошу вас, — зашептал я, — Не надо кричать, миссис Уинден, ничего дурного я вам не сделаю!

Несколько секунд она пыталась бороться со мной, но сопротивление быстро угасло, и глаза ее расширились от изумления. Выражение недоумения на ее лице постепенно сменялось ужасом. Я слегка ослабил хватку, но ладонь моя по–прежнему зажимала ей рот.

— Обещайте мне, что не будете кричать, — быстро проговорил я. — Прошу вас, миссис Уинден, умоляю! Я только хочу, чтобы вы выслушали меня.

Она кивнула, но я не отпускал ее.

— Вы обещаете? — спросил я еще раз. На этот раз ответ ее последовал не сразу — она просто закрыла глаза, что должно было означать согласие. Я медленно убрал свою ладонь, но был готов снова тут же заткнуть ей рот в случае надобности.

Женщина, чуть отпрянув от меня, молчала, глядя на меня расширенными глазами от ужаса.

— Что… что вы от меня хотите? — испуганно зашептала она. — Что вам здесь нужно?

— Ваша помощь, — ответил я. — Нам нужна ваша помощь, миссис Уинден.

— Моя… — она не договорила. Ее руки судорожно сцепились. — Как вы оказались здесь? — чувствовалось, что женщина едва пришла в себя от изумления. — Вы же погибли или нет? Я слышала, что вы… что вас…

— Убили? — Я покачал головой, потом прошествовал к двери и плотно прикрыл ее. — Так все здесь думают, миссис Уинден, но это, как видите, не так. Нам удалось спастись. А теперь нам нужна помощь.

— Помощь? Моя помощь? — Слова эти прозвучали криком души. Она принялась трясти головой. — У меня с вами никаких дел быть не может. Идите. Идите отсюда. Я всего лишь жалкая, бедная женщина. Чем я могу вам помочь? Да и не стану.

Какое–то время я молча смотрел на нее, потом подошел поближе и стал рядом с кроватью, где спала девочка. Миссис Уинден тут же загородила мне дорогу. Я заметил, что ее трясет от страха, но желание защитить дочь пересиливало. Остановившись, я посмотрел через ее плечо на неподвижно лежавшую девочку. Лицо Салли по–прежнему, как и в прошлый вечер, было бледным и исхудавшим, а дыхание шумным и прерывистым, но теперь самое страшное было позади, и ей оставалось лишь перебороть горячку.

— Вы обязаны нам помочь, миссис Уинден. За вами долг, — тихо произнес я.

От этих слов она вздрогнула и съежилась, точно от удара. Губы ее дрожали, и взгляд беспокойно заметался между мною и дочерью. Она не произнесла ни слова.

— Вы обязаны нам помочь, миссис Уинден, — повторил я. — Если бы не помощь Говарда, то вашей девочки давно бы не было на свете. А теперь настала наша очередь просить вас о помощи. — Говоря эти слова, я чувствовал к себе такое отвращение, которого мне еще не доводилось переживать ни разу за всю мою жизнь, и я видел, как слова эти разили наповал бедную женщину. Но иного выхода у меня не было — речь шла о жизни Рольфа.

— Прошу вас, — добавил я уже тише и, даже в первую секунду и сам не заметив этого, с мольбой в голосе. — Мне очень не хочется в таком тоне говорить с вами, но если вы нам не поможете, один из моих друзей погибнет.

Она молча уставилась на меня. Губы ее дрожали, в глазах стояли слезы, а пальцы нервно теребили платье на груди. Вперив взгляд в пол, она судорожно глотнула несколько раз, бросила украдкой взгляд на дочь, потом снова посмотрела на меня и тяжело вздохнула.

— Что вам нужно? — спросила она после долгой паузы. — Ума не приложу, чем я могу вам помочь. У меня нет телеги, которую я могла бы дать вам. Что вам от меня может понадобиться? Для чего вам мучить меня?

— Я… не собираюсь заставлять вас страдать, — ответил я. Почему ее слова так пугали меня? — Я не пришел бы сюда, если бы не крайние обстоятельства, можете мне поверить.

И снова она умолкла, и снова от ее взгляда у меня похолодела спина.

— Это… это правда, что вы подожгли порт? — вдруг спросила она. — Вы, вместе с вашими друзьями?

— Я? — Эти слова меня настолько поразили, что я даже рот раскрыл. — Да это же бред какой–то! Мы…

— Кто вы такие? — спросила миссис Уинден. — Вдруг она стала совершенно спокойной тем жутким, скованным, напоминающим паралич спокойствием, за которым обычно скрывается апофеоз паники. — Кто вы такие? Вы и ваши друзья?

— А что вам о нас приходилось слышать? — спросил я.

— Говорят, что вы — колдун, мистер Крейвен, — абсолютно серьезно заявила миссис Уинден. — Говорят, что вы в сговоре с дьяволом. Это… это правда?

— Чушь, — коротко бросил я, но по ее лицу видел, что вот именно этого и не стоило говорить, и как можно спокойнее добавил: — Это неправда, миссис Уинден. Я… я ничего сейчас вам не могу объяснить, но ни с кем ни в каком сговоре мы не состоим, ни с чертом, ни с дьяволом и ни с кем–нибудь еще. А что касается пожара в порту, так не мы его виновники, скорее наоборот, жертвы. Во всяком случае, чуть не стали ими. Эти… люди, которые вдруг пожелали нашей смерти, выплеснули керосин в воду, чтобы сжечь нас. А огонь распространился на весь порт. В чем уж тут наша вина?

— Вы — колдун! — Было ясно, что ее уже не переубедить. Выражение ужаса в ее глазах усилилось. — Вы… с тех пор, как вы появились в этом городе, начались эти несчастья. Здесь произошли…

— Непонятные вещи, я знаю об этом, — не дал договорить ей я. Я попытался улыбнуться — мне это не удалось. Потом очень медленно, чтобы ничем не испугать ее, обошел кровать и устало опустился на край. Салли шевельнулась во сне. Я видел, как блестел ее разгоряченный лоб, ее запекшиеся, беспокойно трепетавшие губы — картина отчаяния! Не укладывалось в голове, что это невинное дитя еще совсем недавно носило в себе чудовище. Просто какая–то насмешка. Я заботливо наклонился над ней и приложил руку ко лбу. Кожа горела. Странно, но стоило мне только положить руку ей на лоб, как девочка тут же перестала метаться во сне. Дыхание ее успокоилось и даже глазные яблоки, беспокойно вращавшиеся под веками, стали неподвижными.

Миссис Уинден шумно вздохнула.

— Что… что вы с ней делаете? — недоверчиво спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Не бойтесь — я не собираюсь причинять Салли вред. Ни Салли, ни кому–нибудь другому. Поверьте мне, я вам не враг. Напротив.

Она глотнула. Во взгляде ее появилась неуверенность.

— Я знаю, что говорят здесь о нас,. — тихо сказал я. — Я почти понимаю вас. Да, произошли… очень странные, неприятные вещи, как только мы прибыли в Дэрнесс. И кто знает — может быть, в этом есть и наша вина. Может быть, нам вообще не следовало сюда приезжать.

Наверное, с минуту миссис Уинден молча пристально смотрела на меня, потом кивнула, и я видел, каких сил ей стоило преодолеть себя.

— Хорошо, — тихо, почти неслышно сказала она. — Я… помогу вам.

— Значит, вы верите мне? — спросил я.

— Я помогу вам и вашим друзьям, — спокойно ответила она. — Вы спасли мою дочь, мистер Крейвен. Я же сказала вам тогда, что сделаю все, что вы от меня потребуете, — и я сдержу свое слово.

Не такого ответа хотелось мне услышать от этой женщины, никак не такого. Однако на другой, видимо, рассчитывать не приходилось. Несколько секунд я выдерживал ее взгляд, потом поднялся, отошел от кровати Салли и стал объяснять миссис Уинден, что нам требовалось.

Сеть росла. Миллионы и миллионы тончайших, тоньше человеческого волоса волокон пронизали лесную землю на много миль вокруг черной, маслянистой сетью, и тело Шоггота сильно уменьшилось по мере разрастания этой сети. Он заглатывал в себя пищу с той жестокой неумолимостью, с которой он всегда уничтожал любую незнакомую ему форму жизни, поедая растения, поглощая их и распространяясь во все стороны, разветвляя тело свое на многие мили. Его тело вряд ли было сейчас больше, чем у обычного человека, но общая масса его удесятерилась с тех пор, как он пустился в свое жуткое странствие по земле.

Теперь он уже не пожирал все вокруг. Тело его разветвлялось, сеть ширилась непрерывно, но теперь он, впитав в себя достаточно органики, мог, наконец, приступить к осуществлению своего плана. Несмотря на весь свой злой гений, он был все–таки не более, чем просто машиной, вещью, созданной лишь с одной–единственной целью, и которая могла лишь выбирать между выполнением своего задания и гибелью. Но как могло погибнуть то, что никогда не жило?

Ровно через час мы возвратились в трущобы восточной окраины Дэрнесса. Что же касается того, как раздобыть телегу, то это оказалось настолько пустяковым делом, что я и представить себе не мог. Я просто вручил определенную сумму миссис Уинден, и она вскоре сумела нанять повозку, запряженную двумя лошадьми. По ее словам, человек, с которым она вела переговоры, не задал ни единого вопроса, лишь молча покачал головой — она была далеко не первой, кто стремился как можно быстрее покинуть город. Пожар в порту до сих пор бушевал, и люди мало–помалу — то ли из боязни, что он перекинется на город, то ли просто повинуясь стадному чувству, — начинали уходить из Дэрнесса.

Какое–то время мне пришлось дожидаться миссис Уинден, укрывшись от посторонних взоров в телеге, пока она договаривалась с соседкой, чтобы та посидела с Салли остаток ночи. Миссис Уинден так и не сказала мне, под каким предлогом она собиралась объяснять свое отсутствие, но какое–то объяснение у нее, безусловно, было, и я с облегчением вздохнул, когда увидел, что она выходит из дому и забирается на козлы. И хоть этот вопрос мы с ней не обсуждали, было ясно, что, согласившись помогать нам, она и себя подвергала серьезной опасности. Несомненно, если бы вдруг ее уличили в оказании содействия нам, подручным дьявола и колдунам, — толпа просто растерзала бы ее на части.

Было около десяти, когда повозка наконец остановилась около нашего убежища. Сделав миссис Уинден знак ждать, я быстро соскочил с повозки и, пригнув голову, поспешил в глубь дворика. В первое мгновение я вообще никого не увидел — неровный четырехугольник двора, казалось, вымер — ни Говарда, ни Рольфа, но громко позвав их, я заметил, как у мусорных баков вдруг промелькнула тень.

— Роберт, это ты?

Я кивнул и подошел к нему поближе, но вдруг заметил, как в руке его блеснула сталь, и инстинктивно отпрянул. Говард заметил мою изумленную физиономию и, смущенно улыбнувшись, виновато спрятал револьвер под курткой.

— Где тебя столько носило? — спросил он. — Мы уже не знали, что и думать.

— Я достал повозку, — ответил я, указав рукой на улицу. — Как там Рольф?

— Жар не спадает, — обеспокоенно ответил Говард. — Но ничего — пока держится. Пойдем, поможешь мне.

Я пошел за ним, и мы обогнули ряд мусорных баков. Рольф лежал на временном ложе из остатков картонных коробок, опираясь на локоть левой руки, а в правой у него, как только что у Говарда, блестел револьвер. Он смотрел на нас горящими глазами человека, страдающего от лихорадки. Лицо его пылало. Я ощутил болезненный укол в сердце. Впрочем, может быть, все было еще и не так плохо — просто ожоги на лице усугубляли его и без того больной вид. Болели они, должно быть, адски, даже если и были относительно неглубокими. В самом худшем случае, Рольфу теперь придется всю жизнь ходить со шрамами.

— Идти сможешь? — осведомился я у него. — Недалеко, только до улицы. У меня есть повозка.

Рольф кивнул и попытался подняться на ноги, но мне пришлось ему при этом помогать. Говард поднял книгу, лежавшую под какой–то тряпицей, и свободной рукой поддержал Рольфа.

Когда мы выходили из арки, лошади, почуяв незнакомых людей, беспокойно захрапели. Топот копыт по камню мостовой эхом отдавался в вечерней тишине. Я заметил, что животные чего–то боятся. Может, все дело в пожаре, который так еще и не потушили?

Завидев на козлах согбенную фигурку, Говард застыл на месте.

— Кто это? — испуганно спросил он. — Ты…

— Да. Я нашел того, кто поможет нам, — перебил я его. — Самим нам не справиться, Говард…

Осторожно выпустив руку Рольфа, Говард не спеша подошел к повозке и удивленно заморгал, увидев, кто скрывает лицо под капюшоном.

— Вы?

— Миссис Уинден поможет нам, — поспешно заверил его я. — И нечего волноваться. А теперь пошли, и так уже вон сколько времени ушло впустую.

Говард неохотно повернулся. По его лицу я видел, что он что–то лихорадочно соображает, но он, ничего не сказав, помог мне довести Рольфа до повозки и положить его на голые доски скамеек. Рольф тихо постанывал. Когда я пришел, он был еще в сознании, теперь же снова начинал впадать в забытье. Он весь горел и трясся, как в лихорадке. Говард снял у него с плеч какое–то одеяло, быстро свернул его и подложил под голову вместо подушки, а я расправил пальто и накрыл его. Оно пропиталось влагой и словно заледенело, но ничего лучшего я предложить ему не мог.

— Останешься с ним, — в тоне Говарда послышался приказ. Он повернулся и, помедлив, положил книгу под скамейку — Не трогай ее, — предупредил он меня. — Что бы ни произошло. Ты понял?

Его слова и тон взбесили меня, но я сдержался, молча кивнул и устало сел на скамью. Дерево было мокрое, и я снова почувствовал, что замерзаю. Пальцы от холода распухли и болели так, что я едва мог шевелить ими.

Говард еще раз спрыгнул на землю, с деловитым видом обошел повозку и потом, взобравшись на козлы, уселся рядом с миссис Уинден. Раздался щелчок кнута, и мы тронулись.

Мучительно медленно проплывали мимо нас обшарпанные домишки. Прошло немного времени, но когда мы наконец выехали за город, мне казалось, что мы едем уже долгие часы. Рольф продолжал стонать и беспокойно ворочаться, время от времени я бросал на него взгляд, но и только — чем я мог ему сейчас помочь? Я знал, что Рольф — парень крепкий и выдюжит, несмотря ни на что. Но, с другой стороны, я знал и другое — ведь именно сильные, здоровые люди часто и бывают первыми жертвами недугов.

— Сколько нам еще ехать? — обратился я к сидевшей впереди миссис Уинден.

— До Бэтхилла? — Она подумала. — Три часа. Может быть, даже четыре. Дорога здесь дает большой крюк на юг, мистер Крейвен. Правда, есть путь напрямик, через лес, но боюсь, что дожди размыли все дороги и тропинки. Мы можем увязнуть там.

Путь напрямик через лес… Не знаю почему, но стоило мне услышать эти слова, как тут же. у меня возникло чувство, что я забыл что–то ужасно важное. Я прогнал эту мысль. Сейчас нужно было благодарить Бога за то, что мы сумели выбраться из этого проклятого Дэрнесса, и думать о том., как спасать Рольфа.

— Тогда и дальше поедем по этой дороге, — решил Говард. — Больше мы не можем рисковать. — Он благодарно взглянул на маленькую женщину, сидевшую рядом с ним. — С вашей стороны очень любезно, что вы согласились помочь нам, миссис Уинден, — произнес он.

— Это мой долг — вот я вам его и возвращаю, — коротко бросила миссис Уинден. Говард недоуменно наморщил лоб, потом медленно обернулся и пару секунд вопросительно смотрел на меня. Я никак не реагировал, и он снова обратил взгляд на дорогу.

— Нам очень жаль, что мы втянули вас во все это, — пробормотал я. — И когда все это… будет наконец позади, я попытаюсь как–то оправдаться перед вами.

Миссис Уинден не ответила, и снова я почувствовал, что поступил низко. Взгляд, которым наградил меня Говард, отозвался болью в сердце.

Время тянулось невыносимо медленно. Повозка наша покачивалась на наезженной дороге, монотонно стучали дождевые капли. Я жестоко страдал от холода и сейчас, когда нервы мои чуточку успокоились, почувствовал, насколько ужасно я устал. Если бы не этот промозглый холод, я наверняка заснул бы.

С трудом одолев холм, повозка наша обогнула одиноко стоящее дерево, в которое когда–то угодила молния и, покачнувшись, остановилась. Я очнулся от своего оцепенения и удивленно глянул на козлы. Миссис Уинден смотрела назад — туда, откуда мы уехали. Даже отсюда были видны отблески пожара в порту Дэрнесса — огромный, красно–желтый светляк пламени.

— Это… невозможно, — пробормотала миссис Уинден. — Как оно может столько гореть? — Она посмотрела сначала на меня, потом на Говарда, и губы ее сжались в тонкую нить. — Мой… мой брат был в порту, — тихо и как бы нехотя произнесла она. — Он тоже помогал бороться с огнем. Он… он сказал, что все лодки сгорели дотла, да и от пакгаузов одни угольки остались. Но вода… вода продолжает пылать. А ведь керосин этот должен был давно уже весь выгореть.

Говарду отказала его обычная невозмутимость, он бросил короткий, едва заметный взгляд на книгу на дне повозки.

— Это… не совсем обычный огонь, — выдавил он. — Я и сам не могу понять, что же… это такое, но надеюсь, что когда мы подальше отъедем от города, все само собой прекратится.

— А если не прекратится? — едва слышно спросила миссис Уинден.

На этот раз промолчал Говард. Он резко повернулся к ней, взял вожжи и пришпорил лошадей. Повозка, заскрипев, качнулась, и начался мучительный спуск с холма. Дорога стала хуже. То, что на карте выглядело вполне пристойной, ровной дорогой, на деле оказалось усеянным рытвинами и колдобинами, едва проезжим даже при доброй погоде трактом. Сейчас же, ночью, в особенности дождливой, когда рытвины и ямы налились водой, поездка с каждой милей все больше и больше напоминала пытку. Темно было — хоть глаз выколи, и я бы не удивился, если бы у нас вдруг сломалась ось. Но лошади упрямо продолжали свой и так не особенно резвый бег, впрочем, постепенно замедляя его.

И вот повозка, в конце концов, остановилась как вкопанная. Это произошло настолько неожиданно и быстро, что я чуть было не вылетел из нее. Говард выругался, спрыгнул на землю и тут же оказался по щиколотку в жидкой, черной грязи.

— Что случилось? — спросил я.

— Сели по самую ось, вот что, — в бешенстве ответил он. — Давай слезай и помогай мне.

Встав на повозке, я оглянулся и, увидев более–менее сухое место, спрыгнул. Не было у меня желания утопать в грязи, подобно Говарду. Лошади пряли ушами, раздували ноздри и беспокойно шлепали копытами по темной жиже, мотая хвостами из стороны в сторону, а одна из них даже чуть было не укусила меня, когда я проходил мимо.

Говард, усевшись на корточки и приглушенно чертыхаясь, ощупывал обод.

— Что такое? В яму попали, что ли? — спросил я, подойдя к нему.

— Нет. Подойди поближе и помоги мне. — Он отодвинулся и нетерпеливо махнул мне рукой. Когда я подошел, Говард ткнул пальцем во что–то матово поблескивавшее рядом с ушедшим по самую ступицу в жидкую грязь колесом.

— Что здесь такое? — нагнувшись, я пригляделся.

Это были корни, даже не корни, а, скорее, ползучие стебли каких–то растений, довольно толстые, перепачканные землей, они перепутались, перекрутились друг с другом, взорвали наезженную поверхность дороги и соединились с теми, что росли на обочине. Колесо раздавило часть их, но тонкие и прочные усики опутались вокруг обода и намертво удерживали его, словно цепкая многопалая рука. Я из любопытства потянул за один такой усик, но не смог даже пошевелить его, не говоря уж о том, чтобы разорвать.

Говард что–то бормотал себе под нос, наверняка очередное проклятие, потом извлек откуда–то карманный нож и сосредоточенно стал перерубать усики, однако результат был минимальный.

— Да, черт возьми, что же это такое? — пробормотал я. — Это что–то совсем ненормальное.

— Это растения, — с неудовольствием пояснил Говард. — Корни какие–то. От этого проклятого дождя все здесь раскисло. Не удивлюсь, что где–нибудь он и всю дорогу смыл к чертям собачьим. — Он снова выругался в сердцах, потом схватил за один из этих усиков–корней и что было силы стал тянуть. Корень с довольно громким треском лопнул, а Говард, не удержавшись, плюхнулся в грязь.

Я в последний момент сумел подавить злорадный смешок, бросился к нему, помог подняться и молча взял у него нож. Говард, бранясь, принялся отряхиваться, но без всякого успеха. Я принялся полосовать ножом торчавшие из размокшей земли странные растения. Это оказалось совершенно бесполезным занятием. Почти все корни–усики были не толще пальца, некоторые из них вообще с волос, но их было на удивление много, и чтобы одолеть их при помощи карманного ножа, мне бы потребовалось торчать здесь, как минимум, до самого утра. Может быть, тогда я и смог бы освободить колесо. Загадкой оставалось и то, каким образом повозка наша смогла столь основательно запутаться. Я уже готов был даже подумать, что пока мы разбирались, что к чему, они успели прорасти.

Скоро мышцы мои заныли от напряжения. Я встал и попытался размять их. Одна из лошадей беспокойно затопталась и тревожно заржала.

— Что творится с лошадьми? — Говард поднял голову, оторвавшись на мгновение от созерцания и ощупывания переплетенных корневищ. — Успокой их, что ли, Роберт. Знаешь, мне не очень хочется, чтобы они вдруг сорвались с места, когда рука моя окажется под колесом.

Кивнув, я осторожно прошел вперед и ласково погладил одну из лошадей по морде.

И тут она, дернувшись, словно от удара кнутом, ухватила меня зубами за пальцы. Вскрикнув от неожиданности, я в последний момент все же успел отдернуть руку, но один из зубов оставил на тыльной стороне ладони длинную, кровавую царапину. Отскочив в сторону, я зажал руку под мышкой.

— Сильно вам досталось? — спросила миссис Уинден.

— Не очень. Но больно чертовски.

— Идите–ка сюда, я с собой на всякий случай захватила бинты.

Помедлив, я посмотрел на Говарда, тот кивнул, и я, на этот раз стараясь держаться подальше от разъяренных лошадей, подошел к повозке и взобрался на козлы к миссис Уинден.

— Покажите руку, — требовательно произнесла она.

Я послушно протянул руку и, сжав зубы, терпел, пока она очищала и перевязывала мою рану.

— Неслыханное дело, — сказала она, качая головой. — Это лошади и повозка мужа моей сестры. Никогда еще не было такого, чтобы они людей кусали.

— Они чем–то обеспокоены, — ответил я. — Вот только бы знать чем.

Миссис Уинден завязала бинт на узел, критическим взглядом окинула свою работу и кивнула.

— Вот и все, — сказала она. — В Бэтхилле покажитесь врачу.

— Если приедем, — мрачно комментировал я. — Вон какой ужас на дороге. И еще эта гадость невесть откуда… — Я кивнул на корни, торчащие из земли. — Вы, случаем, не знаете, что это такое?

Она покачала головой.

— Мы у самой кромки леса, — сказала миссис Уинден. — Может, это от дождя корни обнажились. А вообще, действительно, очень странно. Жутко даже, — добавила она после паузы. — Никогда прежде не приходилось мне такого видеть.

— Может быть, ты все же соизволишь спуститься? — раздался вдруг раздраженный голос Говарда. Спохватившись, я чуть виноватой улыбкой поблагодарил миссис Уинден и снова соскочил вниз.

Говард так и не сдвинулся с мертвой точки. И хотя он сумел перерезать достаточно много этих странных усиков, по сравнению с оставшейся массой это было всего ничего.

— С ума можно сойти, — недовольно ворчал Говард. Он даже задыхался от напряжения. — Можно подумать, они на глазах растут. Нет, здесь нужен ножичек побольше или даже что–нибудь еще более существенное. С ними…

— Кто–то едет по дороге, — громко сообщила миссис Уинден сверху.

Говард замолчал на полуслове, испуганно вскочил и уставился во тьму, на запад, откуда мы прибыли.

Сквозь шум дождя ухо мое уловило топот копыт. Я открыл было рот, но Говард тут же призвал меня к молчанию, отер ладони о брюки и вышел из–за повозки на середину дороги.

Из тьмы материализовались два всадника. Они сидели на лошадях, пригнувшись к самым гривам, оба были в непромокаемых черных плащах, какие носят моряки, и натянули поводья лишь в самый последний момент, когда мне уже показалось, что они вот–вот налетят на Говарда.

— Добрый вечер, господа, — приветствовал их Говард.

И снова я, в который уж раз, подивился его находчивости и умению держать себя в руках. Оба этих типа наверняка, были из Дэрнесса, и мне повезло, что я стоял в тени за повозкой. Такими нервами, как у Говарда, я похвастаться не мог.

— Вас сам Бог послал нам, — продолжал он, как ни в чем ни бывало. — Боюсь, у нас тут маленькие неприятности.

Один из наездников взглянул на нас с недоверием и явным пренебрежением.

— Неприятности, значит, — повторил он. — Похоже, сели вы по самые уши. — Усмехнувшись, он спешился и дал знак своему спутнику тоже слезть с коня. — Что тут у вас случилось? Ось полетела, что ли?

Говард покачал головой.

— Да нет. Просто влезли в какие–то корни или черт знает во что еще. Боюсь, своими силами нам никак не выбраться.

Всадник криво усмехнулся при слове «силами». Какие уж тут силы, подумал я, силенки, не больше — даже в просторном дорожном пальто Говард выглядел хрупким, как подросток. Я‑то к этому уже успел привыкнуть, а любому другому, кто видел его впервые, наверняка бы бросилась в глаза его тщедушность.

— Посмотрим, что здесь можно сделать, — сказал незнакомец и довольно бесцеремонно отодвинул Говарда в сторону. Присев на корточки у колеса, мужчина хмыкнул и в раздумье почесал бороду. — Черт возьми! — пробормотал он. — Да как же это вас так угораздило?

— Хотелось бы знать, — подал голос я. — Видимо, дождь этот размыл всю дорогу, вот они и полезли наружу. Надеюсь только., что не будет еще хуже.

Незнакомец повернулся и смерил меня долгим кристальным взглядом. Сердце мое отчаянно заколотилось, но я изо всех сил старался выглядеть спокойным. «Ну и что, в конце концов, — убеждал себя я. — Ну, видел он меня в Дэрнессе раз–другой, так что, непременно должен знать, кто я такой?». Шляпа моя была так сильно надвинута на лоб, что лицо он едва ли мог рассмотреть.

— А вообще, что вы здесь делаете на ночь глядя, да в такую погоду, когда добрый хозяин и собаку не выпустит? — бесцеремонно, я бы даже сказал по–хамски, осведомился он.

Говард бросил на меня быстрый, предостерегающий взгляд, и я почувствовал, как напряглась сидевшая наверху миссис Уинден. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить Рольфа, который, вытянувшись, неподвижно лежал в повозке.

— Мы едем из Дэрнесса, — быстро ответил я. — Наш друг ранен. Мы везем его к врачу.

Наездник наклонился к Рольфу и невольно скривился, увидев ожоги на его лице.

— Вот черт! — вырвалось у него. — Пожар в порту?

Говард кивнул.

— Мы хотели помочь, но, как видно, не очень–то в это преуспели.

— Да-а, — протянул незнакомец. — Ну что ж, тогда давайте думать, как вытащить вас. Нож у вас имеется?

Говард подал ему свой карманный ножичек. Тот, увидев его, первые две секунды недоуменно смотрел на него, потом вдруг расхохотался во все горло, правда смех вышел не очень–то веселый.

— Вот это да! Этим вы собираетесь их резать, дружище? А может, лучше зубами попытаться перегрызть? — Он махнул своему приятелю. — Аон, дай–ка мне топор.

Я поспешил отойти в сторону, когда Аон, понурив голову, подал ему вынутый из седельной сумки топорик с короткой ручкой. Незнакомец, размахнувшись, изо всей силы ударил по сплетенным корням. Наточенное как бритва лезвие, мгновенно перерубив корни, со звоном отскочило от железного обода.

— Вы уж смотрите, колесо не разрубите, — предостерег его Говард.

Тот лишь хмыкнул в ответ, размахнулся и ударил еще, на этот раз сильнее. Топор вошел в гущу корней почти по самую ручку, и масса их глуховато ухнула. Из разрезанных корней, словно бесцветная кровь, сочилась светлая жидкость.

Наш помощник торжествующе ухмыльнулся.

— Ну что, видите? — с гордостью произнес он. — Вот так–то. И минуты не пройдет, как вы снова сможете ехать. Он размахнулся и ударил в третий раз, но на этот раз неудачно — лезвие топора отскочило от чего–то твердого, скрывавшегося под корнями, и тут же два или три тонких усика оплели его ручку. Человек сплюнул, недовольно бурча, рванул топор на себя и тут же изумленно ахнул, когда понял, что тонкие усики намертво удерживают его. Я наклонился и попытался помочь ему освободить ручку.

— Да нет, ничего так не получится, — пробормотал незнакомец. Отстранив меня, он снова потянул за ручку. Я видел, как он напрягся, как вздулись жилы у него на шее, но топор был неподвижен, точно его сковали невидимые тиски.

Говард молча протянул ему нож. Мрачно взглянув на него, мужчина взял нож и стал сосредоточенно кроить тонкие усики корней. Прошло добрых пять минут, прежде чем он смог освободить топорище.

— Может быть, теперь все же получится, — предположил Говард. — Попробуйте тронуться, миссис Уинден.

Кнут хлестнул по спинам лошадей, и они, скользя копытами по грязи, потащили повозку. Раздался громкий скрип упряжи, колесо медленно, как бы через силу, повернулось, и повозка немного продвинулась вперед.

— Пошло дело! Дон и вы, — он кивнул Говарду, — давайте вон туда, к колесу, а вы, — обратился он ко мне, — поможете мне здесь!

Подождав, пока Говард вместе с его приятелем зайдут с той стороны повозки, мы схватились за спицы и налегли на колесо. Повозка затрещала. Я почувствовал, что колесо вот–вот сломается.

И тут повозку внезапно, словно освободившись, рванулась вперед, а я, не удержавшись, растянулся на мокрой от дождя земле. Это мне за то, что смеялся над Говардом, мелькнуло у меня в голове. Повозка проехала еще несколько ярдов и снова остановилась. Поднявшись на колени, я попытался отереть лицо от грязи, и услышал у себя за спиной злорадный смешок.

Я в ярости вскочил на ноги и утерся рукавом. Смешок замолк.

Я не сразу смог разглядеть выражение лица незнакомца. Он оборвал смех, и теперь издевку в его глазах сменил ужас. До меня медленно начинало доходить, что случилось. Падая в грязь, я потерял шляпу, и теперь белоснежный зигзаг моей седой пряди, несмотря на темноту, был ему прекрасно виден…

— Бог ты мой! — ахнул незнакомец. — Вы… так это вы и есть тот тип, которого мы ищем. Вы…

Я среагировал на долю секунды позже Говарда. Краем глаза я все же успел заметить, как он, развернувшись, мощным ударом в челюсть опрокинул противника на землю. Тот тут же вскочил на ноги, и я бросился к нему, но удар мой прорезал пустоту — человек успел вовремя увернуться. В его руке блеснул топор, и я в отчаянии кинулся в сторону. Лезвие топора просвистело в каком–нибудь дюйме от моего левого уха, но рукоятка здорово задела плечо. Заорав от боли и ужаса, я потерял равновесие и упал. Позади меня раздался яростный вопль. Молниеносно перевернувшись на спину, я инстинктивно закрыл руками лицо и успел вскочить на ноги. Увидев перед собой своего противника, я, не раздумывая долго, заехал изо всех сил ногой ему в колено. Он уже заносил топор для удара, но заорал, не устоял на ногах и грянулся оземь почти рядом со мной. Топор его, пролетев несколько ярдов, со звоном ударился о камень и разлетелся на части. Кусок рукоятки угодил мне в висок, и от этого удара я потерял сознание.

Первое, что я почувствовал, придя в себя, — это неприятные, резкие рывки повозки и ледяной ветер в лицо. Правый висок гудел страшной болью. Прикоснувшись к нему, я почувствовал на пальцах теплую, клейкую кровь, застонал и лишь после этого открыл глаза.

Я уразумел, что сижу на козлах, словно сонное дитя, привалившись к плечу миссис Уинден. Повозка наша быстро неслась сквозь тьму, и, если судить по ухабам и ямам, на которых подпрыгивало это лишенное рессор сооружение, началось бездорожье. С трудом распрямившись, я ощупал раненый висок и сморщился. Боль почти мгновенно разлилась по всей голове.

Говард, поменявшийся местами с миссис Уинден, мельком взглянул на меня и снова сосредоточился на дороге.

— Отошел?

Я чуть было не кивнул ему в ответ, но стоило мне представить на миг этот жест, как пульсирующая боль в голове чуть было снова не ввергла меня в беспамятство, так что пришлось довольствоваться вымученной улыбкой. Повозка подскакивала и подлетала вверх, словно на волнах в штормовом море. По обе стороны ее периодически возникали и исчезали какие–то темные тени, и даже шум дождя изменился.

— Что… что случилось?

— У нас неприятности, — не глядя на меня, ответил Говард. — Тот парень, с которым вы сцепились, удрал. Боюсь, что нам скоро предстоит еще одна встреча.

Я перепугался.

— Удрал? — недоверчиво переспросил я. — Но ведь…

— Я попытался его задержать, но он оказался резвее. Думаю, сейчас он уже в городе.

— Но, черт возьми, — вскипел я, — как это могло произойти? У тебя же револьвер!

— Так что же, по–твоему, следовало изрешетить его пулями? — Говард даже засопел от негодования.

Поняв, что он прав, я виновато отвел взор.

— Ну, а… другой?

Вместо ответа Говард молча ткнул пальцем назад. Я осторожно повернул голову и посмотрел в глубь повозки. Одна скамья была занята неподвижно лежавшим Рольфом, а на другой валялся еще кто–то в черном непромокаемом плаще, связанный по рукам и ногам. Во рту его белел кляп.

— А куда мы едем? — спросил я.

— В Бэтхилл, — ответила за Говарда миссис Уинден. — У меня там друзья, которые приютят вас, так что можете не беспокоиться.

— Но нас нагонят прежде, чем мы доберемся туда! — возразил я.

— Я думаю, доберемся, — ответила она. — Мы ведь сейчас едем напрямую, через лес. И если повезет, и мы снова где–нибудь не увязнем, то успеем. Темнота нам помогает. А через этот лес в Бэтхилл ведет с десяток дорог. Не могут же они везде поспеть.

— А если увязнем?

— А если увязнем, то остаток пути придется идти пешком, — пробурчал Говард. Было видно, что он раздражен, нервничает и боится.

Я решил не докучать ему и, попытавшись усесться поудобнее на жестких досках, принялся глазеть по сторонам. Впрочем, глазеть особенно было не на что: дорога стала настолько узкой, что можно было дотянуться до веток деревьев, и мы то и дело пригибали головы, чтобы ненароком не поцарапать себе лица или, того хуже, не остаться без глаз. Несколько секунд я прислушивался к скрипу колес и стуку копыт, и мне стало от этого слегка не по себе. Слишком темно вокруг, чтобы разглядеть дорогу, но, судя по звуку, грязь на ней была по колено, и колеса с трудом проворачивались, а копыта лошадей с чавкающим звуком проваливались в невидимое месиво. «Да, — подумал я, — если так и дальше будет продолжаться, то нам даже и увязнуть не потребуется — от такой езды, с позволения сказать, лошади быстро выбьются из сил».

В молчании мы ехали дальше. Дождь почти перестал, да и холод здесь, в лесу, был не таким сильным, однако меня продолжала бить дрожь, а бесформенные тени, в которые тьма обратила придорожные деревья, наполняли чувством необъяснимого страха. Я поймал себя на том, что невольно то и дело оглядываюсь назад, чтобы лишний раз убедиться, что за нами никто не гонится.

— Ты считаешь, они действительно бросятся за нами в погоню? — спросил я.

Говард мрачно кивнул.

— Можешь быть в этом уверен, Роберт, — ответил он. — Если бы не пожар, может, и не бросились бы. Но сейчас… — Он покачал головой, взял поводья в одну руку, а другой попытался раскурить сигару. Видя, как он мучается, я не выдержал и, чиркнув спичкой, поднес огонь к кончику сигары. Прикурив, он кивнул и, очевидно, в знак благодарности, выпустил мне в лицо целый клуб едкого дыма.

— Надо бы помедленнее, — сказала миссис Уинден. — Уже недалеко до поворота на Бэтхилл.

До поворота на Бэтхилл…. Что за черт, но я ведь уже где–то слышал это название, только никак не мог вспомнить, где и в какой связи.

Говард сжал в руках поводья и, прищурившись, стал всматриваться в темноту. Повозку закачало сильнее, под днищем что–то трещало, да так, что я уже подумал, что колесам приходит конец, но они каким–то чудом держались.

Вдруг он резко натянул поводья.

— Тпрру! — крикнул он. Нашу повозку изрядно тряхнуло.

— Что такое? — в испуге спросил я.

Вместо ответа Говард без слов ткнул кнутом куда–то в темноту. Я тоже попытался что–нибудь разглядеть, но не увидел ничего необычного.

— Я ничего не вижу, — ответил я.

Говард кивнул.

— Вот именно.

В первый момент я не понял его. Но потом…

Перед нами разлилась тьма — ничего, кроме черной как смола темноты. Ни деревьев, ни кустов. Ничего.

— Боже мой, да что же это? — вырвалось у миссис Уинден.

Говард, в задумчивости закусив губу, вручил мне поводья.

— Надо пойти взглянуть, — объявил он. — А вы оставайтесь здесь, — обратился он к женщине. Он слез с повозки и дождался, пока я последую за ним. Наступившая вдруг тишина мне показалась очень необычной. Дождь по–прежнему продолжал монотонно шелестеть в листве над нами, но это был единственный звук. Было слишком тихо даже для такой лесной чащи, как эта, даже для ненастной ночи, когда все в лесу замирает. Но, может быть, дело было просто в моих расшалившихся нервах? Ведь после всего, что произошло за последние дни, нечего удивляться, если тебе бог знает что начинает мерещиться.

Я проклинал судьбу, оставившую нас без фонаря. С этими мыслями я и подошел к Говарду. Лошади нервничали заметно сильнее и тревожно месили копытами грязь.

Сделав пару шагов, Говард вновь остановился и безмолвно показал куда–то вперед. Несмотря на кромешную тьму, я все же понял, что он имел в виду.

Перед нами, в нескольких шагах справа от дороги, возвышались три дерева, которые по воле природы стояли так близко друг от друга, что между их стволами мог с трудом протиснуться лишь ребенок, да и то худенький до чрезвычайности. Ветви их так переплелись между собой, что издали воспринимались сплошной огромной кроной, раскинувшейся на высоте ярдов этак в восемь.

И при этом все три дерева были абсолютно голыми, полностью лишенными листвы.

— Да черт возьми, что это такое? — пробормотал я.

Не дожидаясь Говарда, я, шлепая по грязи, двинулся вперед, чувствуя, как ноги мои увязают в грязи. Глянув вниз, я убедился, что граница, где заканчивалась проезжая дорога и начинался лес, исчезла. Здесь уже не то что не было и в помине кустарника, но и травы — лишь голая, коричневая земля, на которой не было ни сухих веток, ни опавших листьев, ни шишек — словом ничего, что обычно мягким, заглушающим шаги ковром устилает лесную землю.

— Ты только взгляни на деревья, — пробормотал Говард. Голос его дрожал. Подойдя ко мне, он протянул руку к одному из стволов, но касаться его не стал.

По спине у меня поползли мурашки, когда я увидел эти стволы вблизи. Они были гладкими. Абсолютно гладкими! На семь–восемь ярдов вверх на них не было ни сучка, ни веточки, ни кусочка коры — все исчезло, и кто–то или что–то так лихо отполировало их, что дерево даже блестело. Помедлив, я протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до одного из стволов. На ощупь он напоминал полированную мебель.

— Бог ты мой, что же это такое творится? — бормотал я. Взгляд мой заметался в поисках других деревьев, кустов, просто сучьев, наконец — чего–то природного, живого, но не находил ничего, кроме отполированных до блеска стволов, напоминавших колонны в каком–нибудь соборе.

И не только эти три дерева стояли нагими. После того как мы обследовали прилегающий участок леса — много времени это не заняло, — нам стало ясно, что могло вызвать эти жуткие опустошения: словно какое–то гигантское насекомое или гусеница прогрызла туннель в лесу, прямой, как стрела, в центре до восьми ярдов высотой и добрых двадцать шириной, протянувшийся с севера на юг и исчезавший во тьме по обе стороны. Нигде здесь не было ни малейших признаков ничего живого. А когда глаза мои различили вверху, там, где прежде была листва, слабый свет звезд, в этом слабом свете я увидел жуткую картину: везде, куда ни глянь, примерно на высоте восьми ярдов повисли, словно срезанные гигантским ножом, одни только кроны. А стволов внизу не было! Картина была — абсурднее некуда и вызывала у меня один лишь ужас.

— Что здесь могло произойти? — в страхе шептал я. — Боже мой, Говард, чем же нужно быть, чтобы натворить здесь такое?

— Не могу этого сказать, — пробормотал Говард. Голос его звучал напряженно, казалось, ему приходится сдерживать себя из последних сил. — Знаю только, что мне очень не хотелось бы повстречаться с тем, кто это натворил. — Вздохнув, он присел на корточки и принялся разрывать землю. Когда он поднял руку, раскисшая земля, словно жидкая каша или слизь потекла у него между пальцев.

— Мертва, — прошептал он. — Земля мертва, Роберт. Здесь не осталось ничего живого. Абсолютно ничего.

— Да нет, — тихо возразил я. — Кое–что все же продолжает жить, Говард. Нечто, которое все это сделало.

Говард некоторое время широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел на меня, потом отер руки о штанины и посмотрел на север.

— Оно направлялось к морю.

— Или же наоборот — выползло оттуда.

Он не ответил, но наверняка в душе согласился со мной. Мы оба очень хорошо могли представить себе весь этот ужас: искаженные тени, могущие принадлежать лишь чудовищам, которые выбирались из трещины, расколовшей Измерение, вытекая из нее, словно поток темного гноя из раны, и исчезали в море…

— Пошли, — вдруг приказал он. — Отсюда надо уходить и как можно быстрее.

Мы молча поспешили назад к нашей повозке. Миссис Уинден встретила нас вопрошающим взглядом, но, как ни странно, не ударилась в расспросы, поняв по нашему виду, что ни он, ни я к разъяснениям и разговорам не расположены, а подхлестнула лошадей. Но когда мы проезжали через эту искусственную прогалину, я чувствовал ее страх.

Лошади забеспокоились еще сильнее, и вскоре Говард снова взялся за поводья, однако утихомирить их ему никак не удавалось и даже пришлось пару раз огреть кнутом, чтобы заставить двигаться дальше.

А десять минут спустя поездка наша вообще закончилась. Повозка, тяжело перевалившись через какой–то камень, проехала чуть вперед и окончательно увязла. Все это было очень и очень прозаично: просто колеса по самую ступицу погрузились в грязь и опускались все глубже и глубже, потом повозка с каким–то странным присвистом осела и теперь уже чуть ли не плавала в жидкой грязи. Сели мы намертво, точно это была не размытая дождями земля, а бетон.

Говард продолжал яростно хлестать лошадей, пока я не забрал у него кнут.

— Какой смысл, Говард? Мы увязли и никуда теперь отсюда не двинемся.

Секунду он гневно смотрел на меня, словно это я во всем был виноват, потом вдруг как–то сник, пожал плечами и опустил голову. Я видел, как руки его сжались в кулаки.

— Проклятье! Только этого нам не хватало! Слишком уж все было бы прекрасно, если бы вдруг нам ни с того ни с сего чуточку повезло, — рычал он. — А теперь, пожалуйте — на своих двоих!

— Не совсем. — Я показал на лошадей. — Рольф и миссис Уинден могут ехать верхом. — Я даже попытался улыбнуться. — Хорошо хоть, что нам не придется нести их на закорках.

Но все мои попытки хоть как–то успокоить его, казалось, наоборот, лишь еще больше его бесили. Вскочив, он собрался спрыгнуть на землю, но вовремя опомнился, сообразив, что под ним не твердая земля, а каша, в которой он тут же увязнет по колено. Раздраженно ворча, Говард повернулся, потом, протиснувшись между мной и миссис Уинден, нагнулся сначала к Рольфу, а затем обратился к нашему пленнику:

— Вот что, уважаемый. Вы уж не прикидывайтесь, что вы без чувств, и не рассчитывайте, что мы по этой причине оставим вас здесь, — проворчал он.

Эти слова мгновенно возымели действие. Человек открыл глаза и даже попытался сесть, но Говард бесцеремонно пихнул его назад. Я не переставал удивляться. Я всегда знал Говарда как человека весьма благовоспитанного (пусть даже слегка суетливого), но чтобы он при мне проявил себя по отношению к кому–нибудь как человек невежливый и вел себя по–хамски, такого я припомнить не мог.

— Сейчас я выну у вас из рта кляп, а потом развяжу ноги, — сказал он. — А пока хочу, чтобы вы меня выслушали. Причем, очень внимательно. Так вот, у меня в кармане куртки револьвер, точно такой же имеет при себе и мой юный друг. И если вы только предпримете хоть малейшую попытку бежать или даже орать, звать на помощь или вообще хоть как–то станете досаждать нам, то я всажу вам пулю в ногу, и вы будете лежать здесь до тех пор, пока вас не отыщут ваши доблестные друзья. Вы меня поняли?

Человек кивнул. Судя по выражению его лица, он очень хорошо понял, что было сказано ему Говардом, и ни в одном его слове не усомнился. Говард вынул у него изо рта импровизированный кляп, потом развязал ноги. Человек уселся, пару раз глубоко вдохнул и взглянул на Говарда со страхом и недоумением.

— Спасибо, — сказал он.

Говард ничего на его благодарность не ответил, повернулся к Рольфу и мягко потряс его за плечо. Тот открыл глаза и тихо застонал.

— Рольф, тебе надо встать, — сказал Говард. — Ты сможешь?

— Я могу помочь вам, — вызвался наш пленник. — Только развяжите меня. Обещаю вам, что не убегу.

Говард долгим и внимательным взглядом посмотрел на него, потом покачал головой и стал помогать Рольфу подняться. Он поднял его, но Рольф снова повалился набок и чуть было даже не выпал из повозки. Было видно, что он здорово ослаб.

— Развяжи его, Говард, — тихо попросил я. — Никуда он не денется. Он нам нужен. — Повозка чуть дрогнула и наклонилась, и я понял, что мы продолжаем увязать. Я кивнул Говарду.

Он все еще медлил. Несколько секунд он задумчиво смотрел на этого высокого брюнета, потом осторожно уложил Рольфа на прежнее место, достал свой нож и одеревеневшими от холода пальцами стал откидывать лезвие.

— Как вас зовут? — спросил он мужчину.

— Макмадок, — ответил тот. — Дон Макмадок.

Говард испытующе посмотрел на него. Я видел по нему, что он напряженно раздумывал. Многое подсказывало ему, чтобы он не развязывал этого Макмадока. Все же его дружок чуть было не снес мне полчерепа топором, все же он был среди тех, кто горел желанием сжечь нас живьем или утопить. И то, что предстояло нам, трудно было назвать пикником в лесу. Не могли мы позволить себе взвалить на свои плечи еще и обузу в виде этого пленника. Но и отпускать его тоже было нельзя. В особенности после того, что мы увидели всего несколько минут назад.

— О'кей, мистер Макмадок, — начал он. — Вы даете мне ваше честное слово, что не сбежите? И не будете кричать, призывать на помощь, если вдруг ваши дружки сюда заявятся? Как только мы будем в безопасности — пожалуйста, отправляйтесь на все четыре стороны, но до тех пор…

Макмадок кивнул.

— Я обещаю вам. А слово свое я держу, в этом уж можете не сомневаться. Не верите, так спросите вон у Мэри.

— У Мэри?

— Он меня имеет в виду, Говард, — пояснила миссис Уинден. — Можете ему верить. Я его знаю. Он хоть пьянчуга и дебошир,, но слово свое держит.

Говард громко вздохнул.

— Ну ладно, — сказал он. — Думаю, что выбора у меня нет.

— Нет, если вы желаете дожить до утра, — сказал Макмадок, протягивая к нему связанные руки.

Говард метнул на него быстрый взгляд.

— То есть?

Макмадок ухмыльнулся и кивнул на свои все еще связанные руки.

— А вот перережьте веревочки, я вам и скажу, — потребовал он.

Поджав губы, Говард перерезал толстую веревку и решительно сложил нож.

— Ну?

— Сегодня ночью вам далеко не уйти, — сказал Макмадок. Он стал морщась разминать затекшие руки и массировать их. — К тому же в дождь, да еще с женщиной, да раненым впридачу. До Бэтхилла, самое малое, часа три, и это при нормальной погоде. А в этот чертов дождь, да в темноте, этак вы и к восходу солнца не доберетесь. Это, если не считать, — добавил он со злорадной усмешкой, — что вы и ста шагов не сделаете, как заплутаетесь. Просто погубите вашего друга, если отважитесь на это.

— А вы что можете предложить?

— Есть один заброшенный охотничий домик неподалеку, — продолжал Макмадок. — Через полчаса мы можем уже быть там. Ну, разумеется, это никакой не дворец, но у нас будет хоть крыша над головой, и мы сможем там дождаться рассвета.

Лоб Говарда прорезала вертикальная складка.

— Заброшенный охотничий домик, говорите? — переспросил он. — Вы что, за идиота меня принимаете, Макмадок? Да именно туда ваши дружки и бросятся искать нас.

— Вряд ли, — ответил Макмадок. — Немногие знают о нем. И даже если знают, то раньше рассвета им туда ни за что не добраться.

— Надо рискнуть, — вмешался я. — Целую ночь в седле Рольф никак не выдержит. — И снова по повозке прошла как бы легкая дрожь, и я почувствовал, как мы опускаемся все глубже и глубже, словно это была не грязь, а зыбучие пески.

— Хорошо, — в конце концов согласился Говард. — Рискнем. Но я предупреждаю вас, Макмадок. Малейший…

— Я дал вам честное слово, — резко перебил его Макмадок. Говард взглянул на него, потом кивнул и повернулся к Рольфу.

— Помогите мне, — велел он. — А ты, Роберт, иди и распряги лошадей. Только смотри, не перессорься там с ними.

Повозка качнулась, когда я, осторожно сойдя с нее, направился по жидкому холодному месиву вперед к лошадям. Колес уже не было видно — они целиком увязли в грязи, и повозка неумолимо оседала, хоть и очень медленно. Видимо, ЭТОТ ДОЖДЬ превратил землю в кисель не меньше, чем на целый метр вглубь.

Миссис Уинден помогла мне путем нехитрых манипуляций и нескольких узлов превратить упряжь в уздечки, а Говард с Макмадоком тем временем пытались приподнять Рольфа и так, чтобы причинить ему, по возможности, меньше страданий. Прошло минут десять, прежде чем мы смогли усадить его на лошадь и крепко–накрепко привязать, чтобы он не свалился. После этого мы помогли взобраться на лошадь и миссис Уинден.

Перед тем как мы отправились, я бросил беглый взгляд назад. Повозка еще сильнее погрузилась в жижу — коричневое месиво уже скрыло колеса, и на дне уже начинали образовываться маленькие, маслянистые лужицы. Дико было смотреть на все это. Под нашими ногами была твердая земля, повозка же вела себя, словно продырявленная лодка. Казалось, сама земля пожирает ее.

Нечто продолжало уменьшаться, терять массу и теперь уже было не больше мяча. Оно превратилось просто в черное, узловатое утолщение, замершее в центре гигантской подземной сети, которой стало ее тело. Сеть эта охватила лесную почву на многие мили вокруг и продолжала расти, невидимая, постоянно образующая все новые и новые ответвления, тончайшие рецепторы и щупальца, в сотни раз тоньше человеческого волоса.

И вот что–то произошло. Оно не могло понять, что это было. Его искусственно созданного интеллекта не хватало, чтобы делать умозаключения и приходить к каким–то выводам. Просто оно почувствовало, как в его четко ограниченной индивидуальной Вселенной возник новый компонент — нечто совершенно иное, заставившее откликнуться какую–то часть его самого.

Оно прекратило рост. Некоторое время оно ничего не предпринимало, лишь, неподвижно застыв, выжидало, когда начнет действовать генетическая программа, заложенная в его клетках, и подскажет, как поступать дальше.

Оно не почувствовало, как это произошло. В этом сумеречном космосе примитивных инстинктов, которые и ограничивались–то всего лишь голодом да болью, не изменилось ничего. И все же перемены произошли. Прежде оно было всего лишь паразитом, питающимся чужими соками, созданием, не способным ощутить ничего, кроме голода и желания разрастаться.

Теперь же оно стало убийцей.

Домик стоял на краю аккуратной, словно проведенной циркулем, поляны, и если бы Макмадок не показал на него рукой, то, вполне возможно, что мы бы прошли в двух шагах от него, так и не заметив. Собственно говоря, от домика остались одни лишь развалины. Крыша местами провалилась, а некоторые окна представляли собой лишь темные дыры, давным–давно лишившиеся стекол, но эти заброшенные руины показались мне райским уголком. «Ну, теперь хоть крыша над головой есть, — решил я, — будет, где укрыться от ледяного ветра».

— Там, позади, имеется сарайчик, — сообщил Макмадок, когда мы остановились у дома и стали осторожно ссаживать Рольфа. — Можете поставить туда лошадей. — Он посмотрел на лес. — И дверь хорошо закройте, — предупредил он. — А то уйдут, и поминай, как звали. Хотелось бы мне знать, чего это они так с ума сходят.

Я увидел, что Говард при последних словах вздрогнул, как от удара, но сделал вид, что не заметил этого. Макмадок поспешил в дом, а мы кряхтя потащили туда Рольфа. Я слышал, как Макмадок возится с дверью, потом в проеме замерцал бледно–желтый цвет.

— Я так и думал, что мы здесь и лампу найдем, — донесся до меня его голос. — Когда будете входить, смотрите себе под ноги — тут полно разной ерунды набросано.

Разной ерунды — слишком слабо сказано, как подумалось мне секунду спустя. Дверь вела не в коридор, а непосредственно в довольно обширное помещение, в глубине которого находилась ведущая наверх лестница и пара дверей, повисших на петлях, которые вели еще куда–то, а пол был так захламлен, что и шагу нельзя было ступить, чтобы обо что–то не споткнуться.

Макмадок, торжествующе улыбаясь, с керосиновой лампой в руках, указал на полуразвалившуюся кровать о трех ногах, на которую вместо покрывала были наброшены какие–то лохмотья, и с довольно ехидной улыбкой наблюдал, как мы с Говардом укладывали на нее Рольфа и при этом демонстрировали чудеса ловкости, чтобы не споткнуться об эту рухлядь, именуемую мебелью, и не сломать себе шею.

Говард тут же поспешил на улицу, чтобы помочь слезть с лошади миссис Уинден и отвести лошадей в сарай, а я тем временем постарался уложить Рольфа поудобнее и накрыл его вместо одеяла попавшим под руку тряпьем.

Макмадок какое–то время молча наблюдал за моими манипуляциями, потом подошел к кровати, покачал головой и, отшвырнув в сторону лохмотья, стал расстегивать свою непромокаемую моряцкую куртку.

— С него надо снять мокрую одежду, — с укоризной в голосе произнес он. — А то еще, не дай бог, схватит воспаление легких. Если уже не схватил.

Мы раздели Рольфа. Макмадок велел раздобыть здесь что–нибудь, что могло бы служить одеялом, и мне удалось отыскать пару каких–то ветхих, изъеденных молью и мышами пледов и целую кучу какого–то тряпья, от одного запаха которого меня едва не вырвало. Все было затверделым и холодным, но все ж лучше, чем насквозь промокшая одежда Рольфа. Я отдал все свои трофеи Макмадоку, и тот весьма профессионально принялся укутывать раненого. Когда он закончил, бедняга Рольф стал неотличим от мумии, а воздухе распространился тяжелый запах полуистлевшего тряпья.

— Не очень красиво, конечно, — пробормотал Макмадок. — Но так–то лучше. Ваш приятель — парень здоровый. Если его эта горячка не сведет в могилу, он выдюжит.

— А вы, случаем, не врач? — осведомился я.

Макмадок рассмеялся блеющим смехом.

— Врач? — повторил он. — Я? Да перекрестись ты! Откуда? Но когда тебе раза четыре сунут ножичек между ребер, тут уж поневоле кой–чему научишься, разве не так? — Внезапно лицо его стало серьезным. — Мне жаль, что вашему другу так досталось, парень, — сказал он. — Понять не могу, что это на людей нашло.

Я махнул рукой.

— Ничего, — ответил я. — Вы за них не в ответе, Лон. Вы тоже там были?

— В порту? — Он уставился на меня так, словно я предложил продать в рабство его мать. — Нет, не был. Но наслышан, что там творилось.

— А если бы и были — какая разница? — раздался вдруг чей–то голос у двери. Присмотревшись, я увидел Говарда и миссис Уинден. Я и не заметил, как они вошли. Говард кое–как прикрыл дверь и, поднеся ладони ко рту, стал дышать на них.

— Действительно, какая разница? — повторил он, подходя поближе. — Люди эти не виноваты в том, что делали. — Он подошел к Макмадоку и, пристально посмотрев на него, вздохнул. — И боюсь, что это еще не кончилось, — пробормотал он. Но эти слова были уже адресованы мне.

Но ответил Макмадок:

— Я даже и не знаю в точности, что там произошло, — сказал он. — Весь город будто белены объелся. Все эти истории… — Он осекся, помолчал и бросил взгляд на Говарда. — Мне очень жаль.

Говард улыбнулся.

— Я верю вам, Дон, — сказал он. — Многим людям станет не по себе, когда они, наконец, опомнятся и поймут, что натворили.

— Когда опомнятся, — иронически повторил Макмадок. — Черт возьми, а что вообще произошло? Ведь еще два дня назад все было спокойно, и вот…

— И вот появляемся в этом городе мы, и начинается черт знает что, так? — довел Говард фразу до конца. — Встают из могил мертвецы, из тумана лезут призраки и снова исчезают, звонят несуществующие колокола… — Он горестно рассмеялся. — Кое–кто даже погиб, Лон. Разве можно обвинять этих людей в том, что они искали козла отпущения? — Вздохнув, он уставился в пространство и тут же резко сменил тему: — Мне кажется, сейчас мы в безопасности, — сказал он. — Но здесь холодно. Есть возможность развести огонь?

Макмадок кивнул, повернулся и указал на облицованный камнем камин на южной стороне дома. Он был до черноты закопчен, а внизу на полу возвышалась огромная куча тонкого, сероватого пепла.

— Это мы сейчас, — пообещал он. — И дров здесь — хоть завались.

— А что, он действительно функционирует? — с сомнением в голосе спросил Говард.

Макмадок встал.

— Да, — ответил он. — Хоть эта халупа и развалена, но время от времени сюда все–таки кто–нибудь да наведывается. — Он рассмеялся. — Пара ребят из города может переночевать здесь, если у них, к примеру, нелады с домашними.

Пара ребят из города…

Мне показалось, что его слова шепотом повторил во мне какой–то голос. Но они приобретали для меня новое, ужасное значение. Я невольно поежился.

…Ребята из города, — повторил я про себя… До поворота на Бэтхилл, — сказала тогда миссис Уинден.

— Говард, — прошептал я. — Это тот самый дом и есть. — У меня вдруг затряслись руки.

Говард наморщил лоб.

— Какой дом? — спросил он.

— Гордон, — я с трудом произнес это имя. — Вспомни, что тогда говорил Гордон. Ты еще его тогда спросил, откуда у них эта книга. А он сказал тебе, что след привел их к этому дому, след в лесу… и они…

— …нашли дом недалеко от поворота на Бэтхилл, — закончил Говард мою фразу. От лица его отхлынула кровь. Бесконечно долгую, мучительно долгую секунду он смотрел на меня расширенными от ужаса глазами, потом повернулся и быстро подскочил к Макмадоку, тот даже невольно отпрянул.

— Есть здесь еще дома в лесу? — спросил он. — Ну, какая–нибудь хижина, сарай, что–нибудь?

— Нет… здесь ближе, чем на десять миль, нет ничего, — ответил Макмадок. — А почему вы спрашиваете?

— А вы уверены?

— Абсолютно, — ответил Макмадок. — А что такое?

— Ничего, просто нам надо знать, — ответил я. Сердце мое бешено билось. Мне уже начинало казаться, что ухо мое слышит шорохи, поскребывание, злобное хихиканье, шаги и тому подобное.

Я с трудом смог отмести эти мысли прочь. В доме, несомненно, присутствовали какие–то звуки, но это были вполне обычные шумы, присущие старому заброшенному дому в ветреную, ненастную ночь.

— Да черт подери, что это значит? — пробурчал Макмадок. — Может, все же снизойдете до объяснения, если уж я вызвался помогать вам.

Говард бросил на него неуверенный взгляд.

— Не могу, — ответил он. — Но, не исключено, что мы попали из огня да в полымя. — Он резко провернулся ко мне. — Нужно обыскать этот дом. Каждый уголок — и немедленно.

— А что мы будем искать? — недоверчиво осведомился Макмадок.

— Все, что здесь имеется, — без намека на шутку ответил Говард. — Большего я сказать вам не могу. Сколько всего здесь комнат?

— Три, — ответил Макмадок. — Считая и эту. И еще чердак.

— Подвала нет? — Я нет мог объяснить почему, но, увидев, как Макмадок отрицательно покачал головой, я ощутил непонятное облегчение.

— Ну, тогда пошли, — скомандовал Говард. На него вдруг нашла его обычная суетливая активность. Он быстро повернулся и показал на обе двери на южной стороне, потом ткнул пальцем в грудь Макмадоку и мне. — Ты ищешь в правой комнате, — сказал он. — А вы, мистер Макмадок, отправляйтесь наверх. Вы остаетесь здесь, миссис Уинден. Вперед и побыстрее!

Макмадок вопросительно посмотрел на меня, но я никак не отреагировал на этот безмолвный вопрос, поднял с пола обломанную ножку стула, быстро обмотал верхний конец какой–то тряпкой, потом, отвинтив крышку лампы, плеснул на тряпку чуть–чуть керосина и, снова завинтив крышку, поджег импровизированный факел от пламени лампы. Горел он на удивление ярко, и моему примеру последовали Говард и Макмадок.

Мне было очень не по себе, когда я открыл створку правой двери. Просунув факел в комнату, я осветил ее. Помещение оказалось меньше того, где мы находились, и прежде, вероятно, служило складом или столовой — об этом говорили несколько рядов высоких, до потолка, полок вдоль стен. Пол здесь был усыпан обломками мебели и мусором, а в воздухе, как и везде в этом доме, висела стойкая вонь гнили и разложившейся еды.

Я не сразу понял, в чем заключалась необычность этой комнаты.

От вони спирало дыхание, но нигде я так и не увидел ничего, что могло, бы служить предположительным источником ее.

Ничего.

Покрытые пылью полки были пусты, а на полу была лишь грязь да куски сухого и твердого как камень дерева. Здесь не было ничего, что могло бы издавать этот мерзкий, бьющий в нос запах, — ни прелых листьев, ни гнилого мяса… В этом помещении не было ни крупинки ничего органического. Комната была стерильна.

Когтистая лапа страха сжала мне сердце. Я шагнул внутрь, потом, помедлив, обернулся — что–то на полу блеснуло в свете моего факела. Одолеваемый сильнейшим позывом ринуться отсюда прочь, я все же сумел преодолеть его — в этом мне немало помогло мое врожденное любопытство. Я присел на корточки, даже не удосужившись взглянуть на дверь и убедиться, что она открыта, на тот случай, если придется уносить отсюда ноги.

На полу виднелся след. Он был чуть шире, чем ладонь взрослого, здорового мужчины, и шел он причудливо и, как показалось мне, бессмысленно извиваясь, от двери через все помещение, касаясь всех по очереди стен и полок вдоль них. Словно некое неизвестное существо стремилось провести детальный осмотр этой комнаты. Или что–то искало. Что–то съедобное, например.

С отчаянно бьющимся сердцем я выпрямился, снова подошел к одной из полок, чуть выше подняв свой факел. И снова эти абсолютно голые доски показались мне чрезвычайно странными. На них не было даже пыли. Они были чистыми, словно вымытыми и… отполированными.

Или дочиста объеденными.

Как те самые деревья на этой жуткой лесной прогалине.

Как земля, в которой увязла наша повозка.

Как…

Я не успел додумать. Потому что в этот момент где–то наверху, как мне показалось, раздался крик, такой дикий и ужасный, какого мне еще в жизни слышать не доводилось.


Факелы сияли в ночи бледными, красноватыми островками. В течение последнего получаса дождь ослабел, буря исчерпала свою энергию и убралась от берега куда–то в необозримую даль моря, чтобы отбесноваться до конца уже там, а здесь, под покровом лесной листвы, дождь просто едва накрапывал. Однако двенадцать мужчин промокли до нитки, несмотря на морские плащи и зюйдвестки, надвинутые на самые уши. Теперь почти все они клевали носом — сказался безумный предыдущий день, тушение пожара в порту, и даже лошади, устало шлепавшие по жидкой земляной каше вот–вот готовы были свалиться от усталости. Никто из наездников даже и не пытался их пришпорить, и если бы не властный голос их вожака, то они бы уже давно повернули обратно.

Было далеко за полночь, когда эта группа достигла дорожной развилки и остановилась. Человек, который возглавлял ее, нерешительно посмотрел сначала направо, потом налево и, чтобы лучше видеть, поднял факел повыше. Естественно, успех их вылазки был равен нулю — такой дождь смыл бы все до одного следы, даже если бы здесь прошла и целая армия, а не несколько человек.

Один из всадников его показал рукой направо:

— Скорее всего, они туда отправились, — предположил он. — Это ведь самый короткий путь в Бэтхилл, Фредди.

— А кто сказал тебе, что им нужно именно туда? — пробурчал вожак. — Эти свиньи ведь с самим чертом на короткой ноге, так что они отправились именно по той дороге, по которой нам и в голову не придет их догонять. — Помедлив, он повернулся в седле и внимательно осмотрел осунувшиеся лица своих приятелей. — Мы разделимся, — велел он. — Ты берешь с собой Пита, Шина, Лероя, Билла и Норберта, и вы поедете направо, а я с остальными — налево.

— Но там же никого не будет, — возразил стоящий рядом с ним всадник. — Здесь же сплошной лес, и упирается он прямо в побережье. Кто здесь в такой дождь проедет?

— Эти типы не настроены на то, чтобы выбирать нормальные дороги, — утверждал Фред. — Скорее всего, торчат где–нибудь в лесу и посмеиваются себе, а мы тут ищем их. Разделимся, и точка.

— Но…

— Никаких но! — гаркнул Фред. В глазах его блеснула злоба. — Можешь возвращаться, если струсил.

— Ничего я не струсил, — возразил тот. Голос его звучал устало. — Просто смысла никакого нет и все. Дорога на Бэтхилл для них закрыта, а в лесу они и так сдохнут в этакий холодище.

— А миссис Уинден? — спросил Фред. — А Макмадок? Ты что, о них забыл? Черт возьми, они ведь увели с собой эту женщину, может, и Лона уже прибили где–нибудь, а ты хочешь, чтобы мы прекратили поиски? — Лицо его исказилось от бешенства. — Я этих дьяволов все равно отыщу, даже если мне придется остаться одному. И они заплатят за все, что здесь натворили, — и за пожар, и за тех, кто погиб, и за Лона. А теперь вперед!

Несколько мгновений его товарищ смотрел на него так, будто сейчас примется ему возражать, потом пожал плечами и устало махнул рукой направо. Фред молча смотрел, как половина людей стали подъезжать к нему, потом пришпорил своего коня и двинулся в восточном направлении в глубь леса.

Никто из его отряда не мог видеть игравшей на его тонких губах самодовольной улыбки. Не случайно, что их группа разделилась именно сейчас — Бреннан знал, что лес этот не был пустым, как считало большинство, и он был почти уверен, где именно обнаружит этих троих. Но все должно быть без сучка и задоринки. Он уже давно знал, от кого ему следует отделаться, поэтому–то и устроил весь этот спектакль, выбирая свою свиту как бы наугад. Далеко не все, кто ринулся с ним в эту экспедицию по поимке беглецов, действительно горел желанием изловить их. После вчерашнего взрыва ненависти в городе многие уже засомневались, а стоит ли вообще убивать этих приблуд.

Но Фред Бреннан в этом ни на секунду не усомнился, напротив, он сейчас укомплектовал свою группу теми, кто готов был безоговорочно выполнить любой его приказ. Его родной брат тяжело пострадал во время этого пожара, и он уж позаботится о том, чтобы все эти три дьявола, которые наслали беду на город, заплатили за это. И пусть это будет самым последним, что он совершит в жизни.

Конь его вдруг оступился, но в последний момент все же устоял. Животное захрапело и нервно затанцевало на месте, и Бреннану некоторое время пришлось успокаивать его.

— Справился? — осведомился один из его всадников.

— О'кей, — успокоил его Бреннан. — Кони волнуются, но ничего. — Натянув поводья, он пришпорил лошадь и опустил факел пониже. В трепещущем свете пламени он разглядел кусок размытой, раскисшей лесной дороги, и среди этой черной грязи что–то поблескивало.

— Черт! — выругался Бреннан. — Что это там? — Он помедлил, потом все же слез с коня и прошел пару ярдов назад. Грязь чавкала под его сапогами, но под ней нога его почувствовала что–то твердое и упругое. Нагнувшись, он пальцами копнул месиво и в удивлении поморщился.

Под слоем жидкой грязи дюйма в четыре виднелись тонкие, темно–коричневые корни, плотно переплетенные друг с другом, искривленные, словно чьи–то натруженные узловатые руки. «Как огромная паутина в земле», — подумал он, и ему стало не по себе.

— Что в тебя, Фред? — раздался чей–то голос.

Бреннан махнул рукой.

— Ничего особенного, — поспешно ответил он. — Корни какие–то. Те же самые, которые колесо их повозки не пускали. — Он пожал плечами. — Должно быть, дождь размыл землю. Вы уж посматривайте на дорогу. — Выпрямившись, он уже хотел было садиться на коня, но вдруг снова замер на месте, заметив, как что–то блеснуло в свете факела. Заинтригованный, он нагнулся, чуть разгреб грязь и поднял кусочек металла.

— Что ты там нашел? — спросил его приятель.

Бреннан пожал плечами.

— Да вот шплинт от колеса, — пробормотал он. — Похоже, от повозки.

— От их?

— Может, и так, — нерешительно ответил Бреннан. — Но если это отвалилось от их колеса, то им далеко не уехать. Эта штуковина и держит колесо на оси. — Отбросив в сторону шплинт, он опустил факел и прошел несколько шагов вперед.

Он увидел еще металлические изделия — шплинты, гвозди, даже заклепки от ремней упряжи. Выглядело так, с ужасом подумал он, что на этом месте целая повозка каким–то непостижимым образом распалась на составные части. И повсюду эти отвратительные корни. Тут и там они выпячивались из земли небольшими, словно сбитыми в войлок, похожими на маленькие гнезда, образованиями, от которых во все стороны расходились тонкие усики, исчезавшие затем в земле или же соединявшиеся с другими.

Он отогнал от себя эти мысли, вернулся к своему коню и взмахнул факелом.

— Поскачем дальше, — приказал он. — Черт знает, что это за ерунда такая. Вперед!

— Лэндерс куда–то делся, — произнес вдруг один из мужчин, следовавших за ним. Бреннан невольно повернулся на голос и уже готов был разразиться бранью, но только сердито наморщил лоб. Всадников за ним действительно было только четверо.

— Что значит «куда–то делся»? — гневно вопросил он.

— Нет его, — ответил мужчина. — Где–то отстал по дороге. Может, поискать его?

Бреннан издал недовольное ворчание.

— Нет, — сказал он. — Не надо. Пусть катится себе ко всем чертям. Если у него поджилки трясутся, он мне не нужен.

— Не нравится мне все это, — произнес мужчина. — Если бы он собрался повернуть, он бы мне сказал. — Он помолчал, чуть приподнялся в стременах и стал вертеть головой по сторонам. Судя по выражению его лица, он был явно не в своей тарелке. — Не нравится мне в этом проклятом лесу, — повторил он уже громче. — Что–то здесь не так. Кони словно взбесились, да и эта дрянь в земле… Давай–ка поворачивать, Фред.

Бреннан несколько мгновений свирепо смотрел на него.

— Я могу тебе сказать, что здесь не так, Мэтт, — злобно прошипел он. — Ты сам. Если обмочился от страха, мотай назад. Скачи к своему Лэндерсу и поплачься ему в жилетку. Или заткнись и скачи дальше, трусишка.

— Я ничего не боюсь! — возразил Мэтт.

Ответом был издевательский смех Бреннана.

— Ну так прекрасно. Поскакали! — Он резко пришпорил коня, выскочил вперед своей небольшой группы, и они поскакали в темноту. Если бы они присмотрелись, то наверняка заметили бы, что корневая масса в земле шевелилась, это не просто показалось им. Она пульсировала, медленно пульсировала. И росла. Тоже очень медленно, но неотвратимо.

Мне понадобилось не более двух секунд, чтобы выскочить из этой комнаты и помчаться вверх по лестнице, но я все равно добежал последним до мансарды. Миссис Уинден и Макмадок с выпученными от ужаса глазами, в нелепых позах стояли у двери, а Говард, подняв свой факел, медленно приближался к массивному, покрытому пылью письменному столу.

— Что случилось? — выдохнул я. Сердце выскакивало у меня из груди, а в ушах до сих пор стоял этот ужасный вопль. Вопль Макмадока…

Говард остановился, как–то странно, с неохотой повернул голову и сделал столь же странный жест рукой, который я расценил, как приглашение мне подойти к нему, остальные же должны были оставаться там, где стояли.

Я неуверенно прошел между Макмадоком и миссис Уинден, чуть приподнял факел и замер.

Моим глазам предстало страшное зрелище.

За этим столом сидел труп. Труп мужчины. Во всяком случае, частично он мог считаться мужчиной.

Верхняя часть его тела принадлежала, безусловно, мужчине. Кожа его и волосы были серыми, матовыми, словно на них годами скапливалась пыль, а глаза слепо уставились в пространство, тускло поблескивая, будто два металлических шарика. На лице его застыла странная гримаса, словно мимические мышцы были парализованы. Но это был человек.

Однако был он им лишь до пояса.

Ниже, словно огромная, вздувшаяся амеба, находилось что–то бесформенное, огромный ком слизистой массы, который, не умещаясь на стуле, стекал вниз, и от него в разные стороны отходили тонкие, крохотные, похожие на человеческие, ручки, которые затем исчезали в темноте.

— Что… что это, Говард? — пролепетал я. Превозмогая подступившую к горлу тошноту, я все же смог подойти поближе и с помощью факела попытался рассмотреть его получше.

Говард рванул меня за рукав.

— Шоггот, — очень спокойно произнес он.

Ответ этот я воспринял так, словно меня ударили в лицо. Я мгновенно вспомнил свою первую встречу с этим монстром из протоплазмы. В тот раз мне чудом удалось от него спастись — я был буквально на волосок от гибели. Если бы не Говард с Рольфом тогда, то… «Да, — подумал я, — можно сказать, сейчас я видел перед собой свою участь».

— Это он?.. — начал я, но Говард покачал головой.

— Он мертв. Но и сейчас нельзя к нему подходить. Эти создания настолько непредсказуемы, что…

— Что… что это все значит, Говард? — прохрипел Макмадок. Он тоже подошел поближе, и я увидел, что лоб его блестит от испарины. Голос его дрожал, сам он был белым как мел. — Вы хотите сказать, что это… эта тварь живет?

Говард ответил не сразу.

— Нет, — сказал он, не поворачиваясь к Макмадоку. — Такое понятие к ней неприменимо. Но она существует, и это уже опасно. — Он отступил на шаг, тяжело вздохнул и указал на верхнюю, «человеческую» часть монстра. — Вам знаком этот человек?

Макмадок шумно глотнул. Мне показалось, что ему легче умереть, чем приблизиться к столу, но он все же подошел и даже заглянул в это неживое лицо.

— Бог ты мой, — прошептал он. — Так это же…

— Вы знаете его? — быстро спросил Говард.

Макмадок с трудом кивнул.

— Мне… мне кажется… да, — пробормотал он. — Но он так… изменился. Это…

— Бенсен, — подсказал Говард.

— Бенсен? — Я еще раз взглянул на припудренное пылью лицо. И мне показалось, что я где–то уже видел этого человека прежде, но все же…

— Я сразу же понял, что он мне знаком, но я просто не мог с уверенностью сказать, Бенсен это или нет, мы ведь всего–то пару раз с ним встречались, — продолжал Говард.

— Это он, — подтвердил Макмадок. Губы его дрожали. — Боже ты мой, что же с ним… сделали? Кто это мог сделать?

— Те же силы, которые повинны во всем, что произошло в вашем городе, Макмадок, — серьезно произнес Говард. — Вы и теперь считаете нас своими врагами? — Он показал на огромный ком плазмы, словно пьедестал этого гротескного памятника. — Вы всерьез полагаете, что мы на стороне вот таких тварей?

Макмадок ничего не ответил, но взгляд его говорил лучше всяких слов.

— Идите вниз, — тихо велел ему Говард. — И пусть миссис Уинден тоже пойдет с вами. А мы тоже сейчас спустимся.

Макмадок без лишних слов повиновался. Он был счастлив покинуть эту жуткую мансарду.

— Что произошло? — спросил я, когда мы остались одни. Говард отправил миссис Уинден с Макмадоком вниз, конечно, не только из гуманных соображений, а совсем по иной причине.

Вместо ответа он обошел стол и кивком головы поманил меня к себе. Молча показал на столешницу. Слой пыли на ней был почти в палец толщиной. Но посредине четко выделялся прямоугольник, где слой ее был не таким толстым. Видимо, что–то здесь лежало.

— Ты был прав, — сказал он. — Это и есть тот самый дом. А вот на этом месте лежала книга.

— И о чем это нам говорит? — неуверенно спросил я. — Говард снова что–то умалчивал., я видел это.

— Существуют лишь три экземпляра этого «Necronomicon», — начал Говард. — Во всяком случае, насколько мне известно. Один из них находится у Альхазреда.

— У кого?

Говард чуть улыбнулся.

— Абдула Альхазреда, — повторил он. — Человека, который и написал его. Второй экземпляр спокойно себе лежит в сейфе университета Мискатроник в Штатах, а вот третий…

— …был у моего отца, — подхватил я. — Он был в том сундуке, так?

Говард серьезно кивнул, но ничего не сказал.

— И это значит, — угрюмо произнес я, — что книга, которую мы отобрали у Тремейна, была одной из тех, что принадлежали моему отцу. А остальные?

Вздохнув, Говард пожал плечами.

— Может быть, они еще находятся здесь, — пробормотал он. Судя по его голосу, он не очень–то в это верил. — Мы должны искать их.

Он кивнул на две керосиновые лампы на столе.

— Посмотри, можно ли ими пользоваться, — велел он мне. — А то мы этими нашими факелами, не дай бог, пожара здесь наделаем.

Стекла ламп были в грязи и пыли, но керосину в них было достаточно. Я кое–как протер стекло рукавом моей куртки и поджег фитили, и сразу комната наполнилась теплым, желтоватым светом.

Обыск мансарды не занял много времени. Ничего здесь не было, кроме тряпья и нескольких провалившихся сюда с крыши черепиц, но грязи было поменьше — как и внизу, Шоггот и тут слизал всю органику подчистую.

Никаких книг здесь не было.

Говард, казалось, не был особенно удивлен этим, да и я не испытывал ничего, кроме весьма сдержанного разочарования. Как раз следовало бы удивиться, если бы они здесь были.

— Этого я и опасался, — сказал Говард. — И хотя «Necronomicon» у нас, но остальные….

В сундуке, который находился среди обломков «Повелительницы», книг было, наверное, с десяток, и из них «Necronomicon», несомненно, представлял наибольшую опасность, однако и остальные, попади они в чьи–то недобрые руки, были бы опаснее всех бомб и динамита.

— Пойдем–ка вниз, — сказал Говард.

— А как же… он? — Я кивнул на мертвого Шоггота за столом. Говард пожал плечами.

— Он сгниет, распадется, — пояснил он. — Он погиб недавно, иначе мы бы непременно обнаружили его след.

— А Бенсен?

— Какой это тебе Бенсен! — рявкнул Говард, и я даже невольно вздрогнул. Он немного помолчал, потом сжал кулаки. — Извини, Роберт, я не хотел, — смущенно пробормотал он. — Но ты должен понять, что это существо — не Бенсен. Это просто–напросто мертвый Шоггот, который раньше принял его облик. И через пару дней от него ничего не останется.

Все еще борясь с отвращением, переполнявшим меня, я медленно приблизился к столу и вгляделся в это жуткое существо, освещаемое ровным светом керосиновой лампы. Даже сейчас, когда я понимал, что оно мертво и неопасно, я не мог без содрогания видеть этот распад.

— Отчего же он мог умереть? — гадал я. И вдруг поймал себя на том, что невольно перешел на шепот, словно из боязни побеспокоить это чудовище.

— Он свою задачу выполнил, — ответил Говард. — И это все. Ведь он должен был сделать так, чтобы книга эта попала в руки Тремейну, и добился этого. А потом оказался уже ни к чему, вот и все.

Я недоуменно вытаращил глаза.

— То есть, ты хочешь сказать, что они умирают сами по себе? После того, как выполнят свою задачу?

— Насколько мне известно, да, — сделал оговорку Говард. — А известно мне о них очень мало. Никто не знает, что же такое на самом деле эти странные существа, Роберт. — Он вздохнул. — Надо идти вниз. Мне что–то не очень хочется оставлять Рольфа надолго с этим Макмадоком.

Я удержал его за рукав.

— Кстати, а с ним что делать?

— С Макмадоком? — Говард пожал плечами. — А что мы с ним должны делать? Пусть себе отправляется, куда ему заблагорассудится, как только мы будем в безопасности. А почему ты спрашиваешь?

— Дело в миссис Уинден, — ответил я. — Она теперь не сможет вернуться в Дэрнесс. Они же ее убьют, стоит им только узнать, что она помогала нам. — Я опустил голову и секунды две сосредоточенно изучал пол. — У меня нечиста совесть, Говард, — продолжал я. — Нельзя мне было принуждать ее помогать нам. Даже если они ничего не сделают, ей теперь уже нельзя оставаться в этом городе. Они ее изведут своим недоверием.

— Понимаю, — ответил Говард. — Мне сразу же все стало ясно, стоило только взглянуть на нее, когда вы пришли. И она это прекрасно понимает. Какое–то решение мы, так или иначе, найдем. А теперь главное для нас — дождаться дня и доставить Рольфа к врачу, а там посмотрим. Пошли отсюда.

Он быстро повернулся и направился вниз, и я так и не успел больше ни о чем его спросить. Бросив прощальный взгляд на тварь, навечно воцарившуюся за этим столом, я последовал за ним.

Когда мы спустились на первый этаж, там уже жарко пылал растопленный камин. Макмадок и миссис Уинден пододвинули ближе к огню ложе Рольфа. Макмадок, стоя у окна, глядел в темноту, а миссис Уинден склонилась над Рольфом и охлаждала ему мокрой салфеткой лоб. Говард поставил лампу на полку камина и поднес замершие руки к огню. Отогрев их, он направился к Макмадоку. А я стал смотреть на миссис Уинден, пока она не почувствовала на себе мой взгляд и не подняла голову.

— Ему уже лучше, — сообщила она. — Он очень сильный человек. Все с ним будет хорошо — он поправится.

Кивнув, я уселся напротив, на другом краю кровати, и долго изучал лицо Рольфа. Он снова был без сознания, но жар, по–видимому, все же чуть спал.

— Миссис Уинден, я… нам нужно с вами поговорить, — начал я. Она посмотрела на меня, но ничего не сказала, и пару секунд спустя я продолжил: — Когда вчера вечером я пришел к вам, я… не знал, что…

— Все в порядке, мистер Крейвен, — перебила она меня. — Вы спасли жизнь моей дочери. И я обязана была помочь вам.

— Ведь вам придется покинуть Дэрнесс, когда все это закончится, — сказал я.

Она улыбнулась.

— Из–за Лона? — почти шепотом произнесла она, чтобы Макмадок не мог расслышать. — Не беспокойтесь, мистер Крейвен. Он не станет предавать меня. Он в душе ведь очень хороший парень. И верит вам.

— Речь сейчас не о нем, — возразил я. — Тот, другой, его приятель, ведь он ушел и…

— Бреннан? — Она кивнула. Лицо ее помрачнело. — А вот он плохой человек, мистер Крейвен.

— Роберт, — поправил ее я. — Зовите меня просто Роберт, прошу вас.

— Роберт, — улыбнулась она. — Ну, хорошо. А я — Мэри. Когда я слышу это «миссис Уинден», то кажусь себе такой старушкой. — Она вздохнула, отложила в сторону салфетку, лицо ее стало серьезным. — Бреннан — отвратительный тип, Роберт, — сказала она. — Но я уж как–нибудь с ним разберусь. Просто скажу ему, что вы заставили меня поехать с вами, вот и все.

Это мне показалось весьма неубедительным доводом, да и она, судя по ее тону, понимала, что ничего из этого не получится. Но мне почему–то не хотелось ее разубеждать, и я просто без слов поднялся и подошел к Говарду и Макмадоку, который так и продолжал стоять у окна и глазеть в темноту.

— Что–то необычное там? — полюбопытствовал я.

Говард пожал плечами.

— Не знаю, — пробормотал он. — Дождь, вроде, перестал. Но что–то все равно не так. Насторожившись, я подошел к окну поближе и попытался разглядеть что–нибудь через щель в досках, которыми оно было заколочено. Сначала я не заметил ровным счетом ничего странного. Дождь действительно перестал, и лес стоял у края поляны темной, мрачной стеной. И все же он был прав. Что–то здесь было не так. Какая–то опасность, которую нельзя услышать или увидеть. Но я чувствовал ее. Каждым своим нервом.

— То, что… сидит там наверху, — вдруг начал Макмадок. — Это оно обожрало дочиста деревья?

Говард в изумлении уставился на него.

— А вы что, тоже заметили?

— Дураком последним нужно быть, чтобы не заметить. Или слепцом, — невозмутимо продолжал Макмадок. — Разумеется, заметил. Так это оно?

— Я… мне кажется, да, — запинаясь ответил Говард. — Если только у него…

— …нет напарника, который носится по всей округе и убивает людей, когда ему не подворачивается вовремя подходящее деревце, да? — предположил Макмадок. — А может, оно затаилось сейчас там и выжидает, пока мы выйдем отсюда. — Отойдя от окна, он весьма недружелюбно взглянул на меня, а потом на Говарда. — Я требую, чтобы вы мне сказали все начистоту, — твердо произнес он. — Я дал вам слово, что буду вам помогать, но мне хотелось бы знать, с чем мы имеем дело. Что это за образина такая? Это что, дело рук вашей ученой братии?

— Вы говорили с Мэри, — догадался Говард.

Макмадок гневно кивнул.

— Ну и что? Черт возьми, неужели вы не понимаете, что дело здесь идет о жизни и смерти? О нашей жизни и смерти? Что это за дрянь? И как ее одолеть?

— Хотелось бы мне это знать, — ответил Говард. — Я…

Вдали у края леса раздался выстрел, и спустя какую–то долю секунды из досок брызнули щепки, а Говард, коротко вскрикнув и схватившись за шею, повалился назад. Сквозь его пальцы потекла алая кровь.

В течение последних нескольких часов НЕЧТО больше не пульсировало — пронизавшая лесной грунт сеть унялась, замерла, словно неживая. Оно утолило свой извечный голод, органически вплетенный в ее природу, как тяга к свету и потребность дышать у человека, поглотив все, что способно было учуять в пределах своей империи и переработать в черную протоплазму. И теперь перед ним стояла иная задача. Оно выжидало, снедаемое жаждой и нетерпением, уже ведая свою жертву, чувствуя, что та недалеко, однако до поры до времени ему удавалось сдерживать себя, хоть и с великим трудом, дожидаясь того часа, когда все совпало бы с предначертаниями и волей его творца и вседержителя. И теперь оно терпеливо ждало, понятия не имея о том, что есть Время.

А потом нанесло удар.

Макмадок рванул меня на пол в тот самый момент, когда снаружи раздался второй выстрел. Пуля, разнеся в щепы доски, просвистела в нескольких дюймах выше нас и с визгом ушла в рикошет от противоположной стены. И почти тут же дверь сотрясли удары. Брызнули щепки, и внезапный порыв ветра погасил одну из керосиновых ламп, заставив затрепетать пламя в камине.

Высвободившись из рук Макмадока, я на четвереньках подполз к Говарду и перевернул его на спину. Сердце мое чуть не разорвалось от страха, пока я разнимал его сцепленные руки и ощупывал кровоточащую рану у горла. Шея была залита кровью. Как ни странно, но первый ужас довольно быстро сменился холодным отупением и неверием в происшедшее. Сама мысль о том, что Говард, именно Говард падет жертвой какой–то банальной случайности, вроде шальной пули из винтовки, показалась мне почти что смехотворной.

Говард со стоном стал поднимать голову, но я осторожно уложил его назад.

— Лежи! — приказал я. — Сейчас я найду, чем перевязать. — Рана оказалась не такой опасной, как мне подумалось в первую секунду, но кровотечение было довольно сильным, и ее поскорее необходимо было перевязать.

— Да пригнись же ты, дурачина! — рявкнул на меня Макмадок, едва я попытался выпрямиться. И почти тут же, как бы в подтверждение его слов, прогремел еще выстрел. У лестницы в воздух поднялось большое облако пыли, а здоровенный кусок перил медленно, как это бывает только во сне, отделился от ступенек и с грохотом раскололся внизу на части.

Макмадок выругался, быстро пробрался в недосягаемый для пуль угол у окна и, сложив ладони рупором, закричал:

— Да не стреляйте же вы, прекратите пальбу, идиоты! Мы сдаемся!

Я в ужасе уставился на него, а он подмигнул мне и ухмыльнулся.

— Как ты думаешь, как мы сейчас поступим, малыш? Неужели будем ввязываться в перестрелку против двух десятков человек? — Он покачал головой, снова приставил ладони ко рту и стал кричать: — Это Макмадок! Прекратите стрельбу! Мы сдаемся!

Ответ на его призыв не заставил себя долго ждать. Грохнул целый залп винтовочных выстрелов, входная дверь разлетелась в щепы. В образовавшемся отверстии стоял кто–то одетый в такой же, как и у Макмадока плащ, с двустволкой в руках.

— Лон! — прохрипел он. — Ты не пострадал? — За ним в дом поперли и остальные: двое, потом еще трое, и вот перед нами предстали пятеро вооруженных людей, судя по их физиономиям, настроенных весьма решительно. У троих из них в руках были дробовики, у четвертого — пистолет, ну а пятый вооружился ломиком, которым он размахивал, как дубиной. Все как один стволы были направлены на меня и на Говарда. Заметив, как рука Говарда потянулась к карману, где был револьвер, я тут же схватил его за рукав.

— Со мной все нормально, — ответил Макмадок. Он поднялся, умиротворяюще поднял вверх руки и кивнул на меня и Говарда.

— Опусти ружье, Бреннан, — попросил он. — Они не собираются стрелять.

Бреннан — теперь, когда я услышал его фамилию, я тут же узнал его — сделал шаг вперед и победно обвел нас взором. Двустволка по–прежнему чуть ли не упиралась мне в лицо. А пальцы его так сжимали приклад, что даже костяшки их побелели.

Он резко кивнул в сторону Говарда. Рана на шее у того уже не так сильно кровоточила, но под шеей разлилась довольно большая зловеще–красная лужица.

— Что с ним? — спросил Бреннан. — Убит?

— Нет, не убит, дубина ты этакая, — вмешался Макмадок. — Слава богу, ты еще так и не научился бить без промаха. А теперь опусти–ка свою берданку.

Сначала Бреннан просто не понял, что Макмадок имел в виду.

— Что? — удивленно вылупив на него глаза, переспросил он. — Что?

— Я сказал, чтобы ты убрал свой дробовик, Фред, — еще раз повторил Макмадок. — Кончилась охота.

Бреннан продолжал ошеломленно смотреть на него.

— Она закончится, когда оба будут на том свете, — зловеще произнес он. — Что с тобой стало, Лон. Тебя и впрямь околдовали!

Макмадок шагнул к нему, но тут же невольно отпрянул, когда в грудь ему уперлась двустволка.

— Ты чего, Фред?

— Ничего, — все так же тихо ответил Бреннан. — Уйди с дороги, Лон.

Макмадок не пошевелился.

— Что ты задумал? — спросил он.

— Я просто хочу довести до конца то, что мне не удалось вчера утром, — ответил Бреннан. — Уйди с дороги, Лон.

— Ты думаешь, я буду стоять и смотреть, как ты будешь расправляться с двумя ни в чем не повинными людьми? — произнес Макмадок.

— Ни в чем не повинными? — хрипло переспросил Бреннан. — Эти двое очень даже виновны, Лон. У них на совести гибель двух наших друзей, может, ты уже позабыл об этом? Полгорода выгорело, и они заплатят за это.

— Вы действительно глупец или же просто не желаете признаться, что ошиблись?

Бреннан свирепо повернулся, едва заслышав голос миссис Уинден, я заметил также, что вздрогнул кое–кто и из свиты Бреннана. Я присмотрелся к ним. В своих черных непромокаемых плащах и с оружием в руках они могли внушать страх, однако на самом деле они, скорее всего, были далеко не такими уж и грозными. Я не мог понять почему, но ясно чувствовал, что эти люди в душе умирали со страху. Но чего или кого они боялись? Нас?

— Миссис… Уинден? — Бреннан словно не мог поверить своим глазам. У меня мгновенно возникло твердое убеждение, что оба прекрасно знают друг друга.

— Не делайте этого, — сказала миссис Уинден. В голосе ее слышался гнев. — Вы отлично знаете, кто я, Бреннан. А теперь, черт бы вас побрал, уберите же, наконец, ваше ружье!

Хоть Бреннан и был слегка выбит из колеи этим внезапным афронтом, но и не подумал опустить свой дробовик. Вдруг он резко повернулся, шагнул ко мне и уже занес ногу, чтобы ударить меня. Я заметил, как напрягся Макмадок.

— Вы, дьявол! — прошипел Бреннан. — Что вы с ней сотворили? С ней и с Лоном?

— Ничего, — ответил на этот явно риторический вопрос Макмадок, но Бреннан и ухом не повел.

— Вы за это заплатите! — пригрозил он. Голос его срывался от злости. — Вы за все заплатите, дьявол! И за тех, кто погиб в Дэрнессе, и за пожар, и за все, что вы сделали с этой несчастной женщиной!

— Мы ничего и никому не делали, — ответил я. Впрочем, с таким же успехом можно было взывать и к разуму стены. Дело в том, что Бреннан не желал вдумываться в мои слова.

Макмадок вздохнул.

— Да опомнись же ты, Фред, — обратился он к нему. — Крейвен и его друзья не виноваты в том, что произошло в Дэрнессе. Да черт возьми, неужели ты в толк не возьмешь, что здесь дело нечисто? И эти люди никакого отношения к этому не имеют. Они на нашей стороне, если хочешь знать!

Бреннан изумленно уставился на него.

— Ты… ты просто не знаешь, что говоришь, — произнес он, но в голосе его промелькнула неуверенность. — Ты…

— Вот я‑то как раз знаю, что говорю, — не дал ему договорить Макмадок. — А вот ты, наверное, нет. И я не допущу, чтобы…

Конец фразы заглушил грохот выстрела — молниеносно опустив свой дробовик, Бреннан пальнул из одного ствола в пол прямо под ноги Макмадоку. Тот моментально побелел как снег и отступил на пару шагов.

— Не двигайся, Лон! — с угрозой произнес Бреннан. — Эти дьяволы и тебя околдовали, точно так же, как и эту глупую бабу. Но меня не проведешь! Вы все здесь дьяволы, и я поступлю с вами так, как считаю нужным!

— Я не позволю, чтобы ты застрелил троих безоружных людей, Бреннан, — тихо произнес Макмадок.

— Застрелил? — Бреннан тихо засмеялся. — А кто говорит, что я собираюсь их застрелить, Лон? Они сгорят в пламени. По их милости выгорело полгорода, пусть–ка и они попробуют, каков огонек. — Он сделал знак своей свите. — Хватайте их!

Один из мужчин шагнул вперед, но остальные не пошевелились.

— Что это значит? — взорвался Бреннан. — Чего вы испугались?

— Мы ничего не испугались, — ответил мужчина. — Но Лон прав — что–то здесь не так, Фред. Почему бы не выслушать их?

— Чтобы они всех нас околдовали? — Бреннан злобно рассмеялся. — Нет уж.

— Вы что, всерьез верите, что вы бы вот так стояли тут, перед нами, и угрожали оружием, если мы действительно смогли бы кого–либо заколдовать? — Говард с трудом занял сидячее положение, вытащил из кармана носовой платок и зажал им кровоточащую рану на шее. Он хотел еще что–то сказать, но закашлялся. — Черт побери, мистер Бреннан, да если бы мы обладали хоть половиной всех тех способностей, которые нам приписывают, — тяжело дыша заговорил он, когда кашель унялся, — то и вас, и друзей ваших уже не было бы на свете, а мы сами были бы уже где–нибудь за две тысячи миль отсюда.

Он попытался встать, но Бреннан тут же отпихнул его стволом своего дробовика назад к стене.

— Заткнитесь! — приказал он. — Меня вам не провести. Все равно, это все ваших рук дело! Вы…

— А Лэндерс? — спросил один из его спутников.

Макмадок нахмурился.

— А что с Лэндерсом? — спросил он.

Бреннан, недовольно ворча, обернулся.

— Помолчи! — рявкнул он.

Но человек этот, как видно, молчать не собирался. Взгляд его блуждал между Бреннаном, Макмадоком и мною.

— Он… пропал, — сказал он. — В лесу.

— Пропал? — Говард снова уселся, и на сей раз Бреннан не стал выражать протестов. Он начинал чувствовать, что в его рядах понемногу назревал бунт, и это заметно поубавило его спесь. — То есть, как это пропал? — с тревогой спросил Говард.

— Пропал — и все тут, — ответил мужчина. — Мы там задержались буквально на минуту, а… когда отправились дальше, его уже не было.

— Вот дьявольщина! Я же сказал тебе, чтобы ты держал язык за зубами! — рявкнул Бреннан, размахивая своим ружьем. — Это все их рук дело! Это они…

— Знаешь что, Бреннан, ты бы сходил наверх и посмотрел там кое–что, — тихо посоветовал ему Макмадок.

Тот замолк на полуслове, резко повернулся и устремил на него недоверчивый взгляд.

— Зачем это? — спросил он.

Макмадок кивнул на лестницу.

— Ответ там, наверху, — сказал он. — И коли ты уж хочешь знать, против кого мы тут сражаемся, так сходи наверх.

— Макмадок! — Говард с тревогой посмотрел на него. — Вы…

— Не беспокойтесь, Говард, — перебил его Макмадок. — Пусть уж сходит. Может быть, тогда до него дойдет. — Он с вызовом ткнул пальцем в направлении лестницы. — Чего же ты не идешь, Бреннан? Боишься, что ли?

Тот бросил на него упрямый взгляд, потом повернулся, забрал с каминной полки керосиновую лампу и направился к лестнице.

— Присмотрите пока за ними, — бросил он через плечо своим сообщникам. — А если меня через пять минут не будет, пристрелите их. — Окинув недобрым взглядом Говарда, Макмадока и меня, он преувеличенно бодро повернулся и быстро стал взбегать по лестнице.

Я смотрел ему вслед со смешанным чувством. Почему–то мне казалось, что исходящая от него опасность миновала. Люди типа Бреннана могут быть сильными лишь в строго определенных ситуациях и в строго определенный момент времени. А момент, когда он мог действовать без оглядки, был уже упущен. Впрочем, его свита состояла из людей трудно предсказуемых.

— Вы полагаете, что поступили умно? — спросил Говард.

Макмадок фыркнул.

— Если имеешь дело с Бреннаном, то вообще не может быть никакого умного решения, — с гневом произнес он. — Но нам явно не пойдет на пользу ссора с еще одним безумцем. — Вздохнув, он взглянул в окно и покачал головой. — Скорее бы уже рассветало, что ли.

— Что… что ты имеешь в виду, Лон? — спросил кто–то из мужчин.

Макмадок подошел к дверям, презрительно скривил губы и некоторое время смотрел в темноту. Лишь после этого он ответил:

— Вы ведь через лес ехали?

— Конечно.

— Тогда ты понимаешь, что я имею в виду, — мрачно ответил Макмадок. Мужчина промолчал. Но охвативший его и остальных приятелей страх я ощутил настолько ясно, будто переживал его сам.

Бреннан вернулся задолго до истечения тех пяти минут, которые он нам даровал. Даже в слабом свете керосиновой лампы было заметно, как он бледен, во взгляде его широко раскрытых глаз сквозила пустота. Он подошел к Говарду и остановился перед ним. Руки его тряслись.

— Что… это такое? — выдавил он. — Т-там… наверху? Это жуть какая–то… — Он умолк,

— Одно из тех чудовищ, которые действительно во всем виновны, — ответил за Говарда Макмадок.

Может, это и не совсем соответствовало действительности, но в данный момент не было смысла распинаться перед этим Бреннаном, представлять ему какие бы то ни было детальные разъяснения — он бы все равно ничего не понял. Не в том он был состоянии сейчас, чтобы что–либо понять.

— А еще одно или даже несколько ему подобных до сих пор рыщут по лесу и только того и ждут, чтобы ты сунулся туда.

Бреннан затрясся, да так, что Говард даже решил забрать у него лампу, пока тот ее не выронил.

— Но это ведь… — лепетал он, — это ведь… Боже мой, да я ничего ужаснее в жизни не видел. Что это… такое?

— Оно уже мертво и ничего тебе сделать не сможет, — успокоил его Говард. — Но, боюсь, мистер Макмадок прав. Там могут быть и еще такие же твари. Я даже уверен, что они там.

Бреннан в ужасе завертел головой по сторонам, взгляд его застыл на окне. Он вглядывался в темноту и, казалось, ждал, что в любую секунду оттуда на него набросятся демоны.

— Мы должны убираться отсюда! — выдохнул он. — Мы… должны уходить!

Макмадок тихо засмеялся.

— Ну так уходи, — посоветовал он. — Пожалуйста, двери настежь. А мы посмотрим. Если до утра доживешь, то и мы вслед за тобой двинемся.

Бреннан резко повернулся.

— Это все ваши проделки! — — завопил он, тыкая пальцем в меня и Говарда. — Их рук дело! Колдуны проклятые! Они…

Макмадок чуть ли не лениво забрал у него из рук оружие, отставил его в сторону, прислонив к стене, и с размаху влепил ему оплеуху. Бреннан отшатнулся и приложил ладонь к разбитым губам. Несколько секунд он, не в силах вымолвить ни слова, ошеломленно смотрел на нас. Это был взгляд человека, который, казалось, вот–вот сорвется в пропасть безумия. Он как–то странно не то захныкал, не то захрипел, после чего Макмадок влепил ему еще одну затрещину, но на этот раз Бреннан сумел увернуться, потом резко бросился в сторону с диким криком:

— Я хочу уйти отсюда прочь! Прочь отсюда!

— Держите его! — кричал Говард. Но было уже поздно. Бреннан на бегу отпихнул одного из своих, кто попытался загородить ему дорогу, пробежал до двери и с диким воплем ринулся в темноту ночи. Макмадок выругался, метнулся к камину, схватил горящую головешку и, размахивая ею, как факелом, устремился за ним.

Бреннан успел отбежать от дома всего на каких–то десять шагов, но и их оказалось достаточно.

В свете луны можно было различить лишь тени, но и того, что мы увидели, вполне с нас хватило. Даже с лихвой.

Бреннан, как угорелый, несся к опушке леса. Постепенно он начал спотыкаться, словно наталкиваясь на невидимые преграды, бег его замедлился, как будто что–то мешало ему, он с трудом передвигал ноги. Макмадок, размахивая факелом, устремился за ним, но, казалось, и ему было очень трудно сделать эти несколько шагов и, в конце концов, он застыл на месте.

Бреннан же, остервенело размахивая руками по сторонам, словно отбиваясь от невидимых противников, довольно быстро приближался к лесу.

И вот одна из огромных теней, вынырнув откуда–то, накрыла его собой. Раздался нечеловеческий крик.

Я так и не понял, что именно произошло. Выглядело так, будто согнулось дерево. Его оголившаяся за ночь крона наклонилась и, словно огромная, многопалая лапа поразительно медленно схватила крохотную человеческую фигурку и стиснула ее.

Жуткий вопль Бреннана замер. Но последовавшие за этим хруст и треск были еще страшнее.

ОНИ собрались глубоко на дне морском. Многие еще так и не оправились от шока, вызванного столь внезапным перемещением ИХ из черной мглы Безвременья, где ОНИ так долго томились, в этот новый, пока еще неизвестный ИМ мир. Но ОНИ быстро постигали все, проявив себя расой, способной приспособить себя к чему угодно, ИМ было не впервой завоевывать миры и играть судьбами людскими, мыслить временными категориями в миллионы лет, промерять необозримые глубины Вечности. ИМ потребовались всего лишь секунды, чтобы приспособить тела свои к этой непривычной, на первый взгляд, даже враждебной ИМ среде, и всего лишь часы, чтобы замыслить планы покорения этого мира, подчинить себе жизнь этой планеты, которая текла вот уже два миллиарда лет.

И тайная встреча эта завершилась столь же безмолвно, как и началась, и даже если бы здесь, посреди океана и оказался кто–то из людей, перед его глазами промелькнули бы всего лишь какие–то темные тени, множество темных теней, огромных и таинственных, пульсировавших у поверхности и затем исчезавших в глубинах.

И вот ИХ уже не было, ОНИ беззвучно скрылись, затерялись, скрылись во мгле, словно ужас, покидающий ночь на своих легких, мягких, невидимых и неслышных ногах. Лишь один из них остался, сам Йог–Сотот, Повелитель моря, но и он безмолвствовал и не предпринимал ничего. Он вынужден был оставаться пассивным, пусть даже вопреки натуре своей, однако теперь, когда слуги его вернулись, ему оставалось лишь повелевать ими. Он был теперь не один. Сквозь трещину во Времени к нему поднялись двенадцать Могущественнейших из Могущественных. И с ними был повелитель тех, кто однажды уже воспомог им покорить этот мир.


Несколько секунд стояла полная тишина. Даже завывание ветра на мгновение стихло. Потом один из стоявших рядом со мной мужчин испустил странный, хрипящий звук, в ужасе закрыл лицо руками и отшатнулся обратно в дом, остальные тоже начинали выходить из оцепенения.

— Оттащи его, — сдавленно прошептал Говард, и я понял, каких нечеловеческих усилий стоило ему самому не разразиться диким криком. Я только сейчас почувствовал, как его пальцы сквозь ткань впились мне в руку. — Оттащи… Макмадока назад, — повторил он. — Живее.

Я кивнул, осторожно высвободил руку, вернулся в дом и забрал лампу, которую Бреннан так и не удосужился захватить с собой, когда опрометью бросился в лес. Миссис Уинден широко раскрытыми глазами смотрела на меня, но, заметив мой взгляд, не решилась заговорить. Впрочем, заговори она со мной, я вряд ли бы смог ответить ей. Глотку мою словно крепко сдавили тонкой бечевкой.

Взяв лампу и проверив, на месте ли револьвер — жест чистейшего отчаяния, не более, — я снова вышел из дома. Макмадок так и застыл на месте, как изваяние, в тот момент, когда вершилась судьба Бреннана.

Когда я подошел к нему, он словно пробудился ото сна. Взгляд его затуманился — мне даже показалось, что в первую секунду он вообще не признал меня. Но тут взгляд его снова прояснился.

— Боже праведный! — пробормотал он. — Дерево… его… он и…

— Я знаю, — тихо сказал я. — Видел все. — Моя рука легла ему на плечо, но Макмадок тут же рывком сбросил ее и отскочил в сторону.

— Да ничего ты не видел! — заорал вдруг он. — Дерево слопало его! Понимаешь ты это или нет?! Оно… его… о, Боже мой… оно просто проглотило его!..

Я продолжал недоверчиво смотреть на него, потом повернулся и, подняв лампу повыше, пошел, не взирая на страх, клокотавший во мне, к краю леса.

Не знаю сам, что я ожидал увидеть там: труп, тело, обезображенное до неузнаваемости, может быть, кровь или обрывки одежды Бреннана, только я не обнаружил ничего. Ничего.

Передо мной раскинулся лес отполированных до блеска стволов, гладких и высоких, словно мраморные колонны, а ветви деревьев в темноте уподобились туго натянутой колючей проволоке. Однако не было ни малейших признаков, что здесь только что был Бреннан. Он исчез.

— Ближе не подходи! — предостерегающе прошептал Макмадок.

Я все же сделал еще шаг, но потом тут же вновь отодвинулся к стоявшему позади меня Макмадоку и огляделся. Мы были одни на поляне, но тьма вокруг нас, казалось, кишела темными тенями, и лесную тишину прорезали странные, походившие на шепот звуки.

— Оно проглотило его, — продолжал бубнеть себе под нос Макмадок. — Просто взяло и проглотило… Дерево…

— Да угомонитесь вы, в конце–то концов, — тихо, но твердо произнес я. Я хотел было подойти к нему, но тут, непонятно почему оступился на ровном месте и едва не упал. Ругаясь на чем свет стоит, я вынужден был резко шагнуть в сторону, чтобы удержаться. Опустив лампу пониже, я нагнулся и стал рассматривать грунт.

Коричневая жижа исчезла. Там, где еще совсем недавно было по щиколотку жидкой грязи, из земли вылезла мешанина переплетенных между собой тонких корней и каких–то волокон явно растительного происхождения. Так вот почему Макмадоку и Бреннану было так трудно передвигаться…

Бросив на Макмадока удивленный взгляд, я присел на корточки и кончиками пальцев притронулся к этим тонким волокнам. На ощупь эта масса оказалась скользкой и холодной, причем гораздо холоднее, чем следовало быть волокнам органического происхождения. Странно, но волокна эти пульсировали. Чувствуя, как во мне волной поднимается чувство гадливости, я поспешно одернул руку и тут же поднялся.

— Этого не было, когда мы шли сюда, — констатировал я. — Я точно помню, что не было.

Макмадок, не проронив ни звука, кивнул. Его импровизированный факел догорел почти до конца, и пламя чуть ли не обжигало ему пальцы, однако он ничего не видел и не чувствовал. Крохотные красненькие искорки падали на сырой грунт и, шипя, гасли.

— Это… это ведь та самая зараза, которая прицепилась к колесам, — дрожащим голосом сообщил он. — Она… она приближается, Роберт! Она и нас сожрет!

Паника в его голосе передалась и мне. Повернув голову, я взглянул на дом. Говард продолжал стоять у входа и, глядя на нас, отчаянно жестикулировал. Лес позади дома показался мне еще более грозным и темным, чем прежде. Я готов уже был подумать, что он каким–то невероятным образом подступил ближе.

— Успокойтесь, Дон, — негромко сказал я. — Пойдемте обратно.

Он кивнул, но не двинулся с места, а так и продолжал стоять, устремив взгляд на черное переплетение у своих ног. В мерцавшем свете факела оно шевелилось, дышало… Или же мне это только казалось?

Схватив Макмадока за плечи, я рывком повернул его и чуть ли не силой потащил ко входу в дом. Земля подо мной неприятно осела, шевельнулась, словно мы оба передвигались по какому–то странному, широкому трамплину. Идти приходилось очень осмотрительно, чтобы ненароком не попасть в эту страшную ловушку из прочных как сталь волокон. Корни эти, выпячиваясь из земли, заполнили почти всю поляну и уже приближались к дому.

Отступив в сторону, Говард дал нам пройти. Он хотел что–то сказать, но, увидев белое от ужаса лицо Макмадока, воздержался от высказываний.

Макмадок, подойдя к камину, швырнул туда обгорелое полено и нервно стал потирать озябшие руки. С лестницы донеслись шаги. Подняв голову, я увидел, как вниз спускаются двое из Дэрнесса. Лица их вряд ли чем–то отличались от искаженной страхом физиономии Макмадока.

— Что с… Бреннаном? — тихо спросил Говард.

— Погиб, — ответил я, не решаясь взглянуть на него. — Исчез.

— Исчез? Как это?

На скулах Макмадока заиграли желваки, и он скрипнул зубами.

— Что–то утащило его, — солгал я. И тут же тоном, который испугал меня самого, добавил: — Оно приближается, Говард.

— Что приближается?

— Корни, — прохрипел Макмадок, не успел я ответить. Взгляд его не отрывался от пламени камина. — Приближаются они. Они уже… весь дом окружили. А мы сидим в ловушке и… — Он осекся, поняв, что снова теряет самообладание.

— Макмадок прав, — подтвердил я. — Они заполонили уже половину поляны. Если так и дальше будет продолжаться, через какой–нибудь час все будет кончено.

Говард испуганно молчал. Мне не составило труда догадаться, что сейчас творилось в его голове, во взгляде застыл страх. Однако голос его звучал даже неестественно спокойно.

— Нам нужно уходить отсюда. И чем быстрее, тем лучше.

Макмадок резко, неприятно рассмеялся.

— Уходить? Да меня отсюда и десятью кобылами не вытащишь. В этакую–то темень!

— Это же самоубийство, — попытался я вразумить Говарда. — Ведь сейчас ладони своей, и то не увидишь, Говард. Что мы можем предпринять, пока не рассветет?

— А когда рассветет?

Макмадок пару секунд раздумывал.

— Часа через два, — пробормотал он. — Может, через два с половиной. Раньше никак.

— Два часа… — Говард отчетливо вздохнул. — Это же черт знает, как долго. — Поднявшись, он направился к двери и некоторое время вглядывался в тьму, непроницаемой стеной надвинувшуюся на дом. На небе не было ни звездочки. Казалось, на этот дом опустили свето– и звуконепроницаемый колокол. И все же можно было различить снаружи какое–то движение. Беззвучное, невидимое, но все же оно было.

Рольф очнулся, когда небо над вершинами деревьев стало сереть. Одежда его к тому времени высохла, и мы вместе с несколькими мужчинами из Дэрнесса — имен их я так и не смог запомнить — помогли Рольфу встать с его импровизированного ложа и одеться. Жар спал. Лоб его до сих пор оставался горячим, лицо осунулось, приобрело землистый оттенок, а под глазами четко обозначились темные круги, но было ясно, что он выкарабкался, — в полном соответствии с прогнозами Мэри. Сомнений быть не могло — он был еще очень слаб, пошатывался, но уже мог сесть на лошадь и ехать дальше.

Пока мы занимались Рольфом, один из мужчин, зажав в руке ружье, — скорее, самоуспокоения ради — нес вахту у крыльца. Небо быстро светлело, и в дом вместе с рассветом начали вползать тени. Стало заметно холоднее. Последние несколько часов мы провели, сбившись в кучу у камина, и постепенно ледяной комок страха, образовавшийся во мне, растаял. Но я чувствовал, что он еще вернется. Хотя дождь прекратился, температура сильно понизилась, и на черной массе корней белел теперь тонкий слой инея. Да, подумал я, даже при условии, что мы отправимся на лошадях, потребуется не один час, чтобы добраться до Бэтхилла.

— Надо сходить за лошадьми, — напомнил Говард. — И кто–то пусть выйдет и посмотрит, близко ли эта дрянь подобралась к нам.

— Пойду посмотрю, — вызвался Макмадок.

Он, судя по всему, пришел в себя, и выглядел сейчас даже слишком спокойным. Но я понимал, что это всего лишь маска, которая скрывала отчаяние и ужас. Я попытался представить себе, что этот человек должен сейчас испытывать, но мне это не удалось. Если для нас с Говардом эти вещи были ужаснее некуда, то как же, в таком случае, их могли воспринимать Макмадок и остальные? Ведь их глазам предстал кусочек иного мира, мира совершенно чужого и непостижимого. И это еще просто чудо, что никто из них до сих пор не утратил рассудок. Но разве можно было сейчас с уверенностью сказать, что этого не произойдет? Малейший повод мог оказаться достаточным, чтобы последовал срыв со всеми его ужасными последствиями.

— Я пойду с тобой, — сказал я. Макмадок молча кивнул, нагнулся за топором, который принесли с собой люди Бреннана, и подал его мне. Сам он извлек откуда–то из–за голенища сапога огромный, чуть ли не с руку величиной, тесак и усмехнулся, увидев мое лицо. Значит, он не расставался с этим оружием. А мы с Говардом и понятия об этом не имели.

К нам присоединился и один из мужчин из Дэрнесса. Выйдя из дома, мы повернули направо, к сараю позади дома.

Светлело. Все в этой сероватой предрассветной мгле казалось нереальным, все привычное внушало ужас.

Лес полностью оголился — нигде не было видно ни листочка. Лишенный листвы кустарник путаницей колючей проволоки покрывал почву, а кроны столетних дубов виделись серо–черными, металлическими лапами, протянувшимися к небу. Не было ни мха, ни опавшей листвы — ничего. Одна лишь голая, черная земля.

Без травы.

Вместо мягкого, зеленого ковра, по которому ступали наши ноги еще вчера вечером, взору представала теперь черная, поблескивавшая поверхность — плотно сбитое переплетение тонких корневищ и органических нитей.

Во мне поднялось неописуемое отвращение. Если смотреть на отдельные корешки и нити, то вряд ли глаз мог заметить какое–то движение, но в целом все это исполинское покрывало, вся эта буровато–черная масса тяжело, надсадно пульсировала. «Словно черви», — подумалось мне. И действительно, вся большая поляна сейчас выглядела так, словно была покрыта толстым слоем отвратительных черных червей. Моя рука сильнее сжала топор.

Мы осторожно обошли дом. Граница черной массы приблизилась и была уже в нескольких шагах от дома. Так было перед домом.

А когда мы зашли за этот покосившийся от времени и ветров дом, то увидели, что позади него корни в отдельных местах уже достигли его стены и взбирались по ней…

— Боже мой! — вырвалось у Макмадока. — Лошади!

Я тут же понял, в чем дело. Сарайчик, в котором мы, а позже и люди Бреннана поставили своих лошадей, был сейчас весь опутан этой жуткой мохнатой массой. Почти доверху, до самой крыши, и сейчас я лишь с трудом мог разглядеть под этим толстым ковром двери.

— Быстро! — крикнул Макмадок. — Нужно спасать их!

Мы помчались было к сараю, но тут же ноги мои увязли в буром месиве. Я чувствовал, как тонкие волокна взбираются по моим лодыжкам, и представил себе, как эта масса поглощает меня, словно трясина. Я в отчаянии затряс головой, пытаясь отогнать ужасную картину, но не смог. Напротив, страх стал еще сильнее.

Когда мы добежали до ворот сарая, Макмадок тут же, взревев от ярости, выхватил свой тесак. Лезвие со звоном вошло в плотную, словно войлок, массу, но отполированный и наточенный как бритва топор так и не смог рассечь сотни и тысячи сплетенных между собой волокон. Я поспешил ему на помощь и, размахнувшись, нанес удар.

Но и это не помогло. Втроем мы, как безумные, направо и налево рубили этот ковер, но тонкие нити оставались неуязвимыми, и нам показалось, что миновала вечность, прежде чем мы смогли освободить от них крохотный кусочек ворот. Кажется, эта мерзость росла быстрее, чем мы избавлялись от нее.

В конце концов ценой невероятных усилий мы все же смогли освободить ворота. Макмадок рванул в сторону засов и навалился на дверь, но дерево не желало поддаваться. Проклиная все на свете, он отступил на шаг, выхватил у меня из рук топор, рубанул по доскам, и они треснули.

Вдруг до меня дошло, что внутри тихо, как в могиле. Семь лошадей — и вдруг ни звука!

Макмадок еще раз ударил, и на этот раз доски разлетелись в щепы.

Взглянув внутрь, Макмадок ахнул и тут же в ужасе отшатнулся. Весь сарай был до самого потолка заполнен черной, пульсирующей массой тончайших, густо переплетенных нитей.

— Бог ты мой! — прошептал Макмадок. — Где же это видано… такое? Это же… — Он затрясся и, выронив топор, повернулся ко мне с белым от ужаса лицом. — Они… они и лошадей сожрали… Как Бреннана!

— Может, еще они и целы, — неуверенно произнес стоявший рядом наш спутник. — Может, их просто опутала эта ерунда. Погодите, я сейчас…

Не успели мы с Макмадоком и рта раскрыть, как он, схватив топор, ринулся внутрь сарая и стал неистово рубить тугую, словно войлок, массу.

Крик Макмадока запоздал.

Что–то темное и бесформенное вырвалось из растительной массы и бросилось на не успевшего ничего сообразить человека, одним мощным ударом превратив его в покойника. Он даже и крикнуть не успел. Отброшенный силой удара, он вылетел наружу и, рухнув на спину, так и остался лежать.

Но этим дело не кончилось. Смертельный удар, который нанесло это странно напоминающее человека Нечто, заставил и его самого пролететь вперед и упасть на колени, но оно тут же с молниеносной быстротой вновь вскочило на ноги.

Оно было из дерева. Его грубое, лишь отдаленно напоминавшее человеческое, неуклюжее тело, его ноги и руки, страшно сильные руки, протянувшиеся к нам, были из растрескавшегося, побуревшего дерева.

Макмадок опомнился на долю секунды раньше меня. Завопив, он отшатнулся, схватил меня за рукав и потащил прочь, но ноги его запутались в корнях, и он, зашатавшись, повалился набок, увлекая за собой и меня.

Падать на эту мягкую подстилку было не больно. Рванувшись, я перевернулся на спину и тут же заорал от ужаса, увидев занесенный надо мной кулачище монстра. В последний момент я все же успел убрать голову, и скрюченная лапища обрушилась на землю в нескольких сантиметрах от меня. Я закричал от страха, перекатился через себя и нанес удар ногой.

Удар был таков, что, будь мой противник человеком, я бы, наверное, убил его или, во всяком случае, надолго вывел из строя. Но это был не человек. Ногу мою сковало пульсирующей болью, словно я ударил по камню.

С криком я снова попытался приблизиться к нему, чувствуя, как тонкие волоски пытаются оплести мою ногу, словно желая удержать. Я рванулся вперед, упал, и тут рука моя нащупала что–то твердое и тяжелое. Топор!

Я реагировал, не раздумывая. Как только надо мной вновь нависла тень нападавшего, я, размахнувшись как следует, изо всех сил рубанул по нему топором.

Лезвие попало как раз в центр деревянного лба и раскололо его пополам.

Чудовище дернулось и стало заваливаться на спину. Из его глотки вырвался скрипучий, неописуемо жуткий звук, совершенно не свойственный ни людям, ни вообще живым существам. Его цепкие, скрюченные пальцы отчаянно молотили воздух и, наткнувшись на ручку топора, ухватились за нее и потянули к себе, стараясь вырвать его у меня из рук.

— Роберт, уходим! — крикнул Макмадок и рывком поднял меня на ноги.

Когда мы добежали до дверей в дом, монстр был в нескольких шагах позади меня. Макмадок с криком бросился в дом и чуть было не сбил с ног мужчину, который спешил нам на помощь. Нам вслед раздался ужасающий, леденящий душу, чужеродный рык. Я впервые в жизни слышал что–либо подобное. В проеме двери показался огромный, несуразный силуэт чудовища.

Мне показалось, что все произошло одновременно. Макмадок схватил лежавший на полу кусок балки длиной почти в рост человека и стал размахивать им, как дубиной. Стоявший неподалеку Говард в испуге отшатнулся, увлекая за собой и миссис Уинден, а еще один из жителей Дэрнесса, не растерявшись, вскинул свое ружье и в тот самый момент, когда Макмадок опустил свое оружие на голову чудовища, выпалил сразу из двух стволов.

Грохот от дуплета из охотничьего ружья смешался с треском переломившейся, словно спичка, балки и глухим звуком вонзившейся в дерево картечи. На несколько мгновений уродливая тварь скрылась в облаке дыма. Сам Макмадок пошатнулся и, потеряв равновесие, упал на землю.

А вот нападавшая на нас тварь — хоть бы что! Испустив из своей деревянной глотки резкий, трескучий рык, она в один миг оказалась перед тем, кто выстрелил в него и молниеносно обезоружило. В его лапищах двустволка тут же переломилась, как соломинка.

Видя, что Рольф схватил что–то вроде дубины и собирается броситься на чудовище, я попытался воплем предостеречь его и бросился между ними. Тут же буквально в сантиметре от моей головы просвистел кулак чудовища, я умудрился схватить его и что было силы рвануть вниз.

Чудовище попыталось освободиться от моего захвата, и в следующую секунду у меня брызнули искры из глаз — руки мои чуть было не выскочили из суставов. Однако страшилище потеряло равновесие от этого рывка. Решение пришло ко мне молниеносно. Я мгновенно повернулся вокруг своей оси и нанес удар ногой туда, где должно было находиться бедро. Деревянный монстр, отлетев ярдов на шесть, с грохотом упал на пол, однако тут же снова вскочил. Яростно громя попадавшиеся ему на пути остатки мебели, он стал надвигаться на меня.

— Роберт! — кричал Говард. — Уходи!

Рольф попытался помешать чудовищу, но оно тут же, даже не повернув головы, отмело его со своего пути и продолжало наступать. Теперь ему был нужен только я. Именно я. Ведь это по моей милости ему дважды довелось испытать боль, и теперь он не успокоится до тех пор, пока на отомстит!

Снова прогремел выстрел. Чудовище пошатнулось, и на его растрескавшейся деревянной груди возникла паутина тонких трещин и мелких дыр — сюда угодил целый заряд из дробовика. Но ему все было нипочем, оно продолжало неумолимо надвигаться, и я отступал, пятился назад перед протянутыми ко мне омерзительными деревянными лапами. Кто–то бросил мне топор, и я успел подхватить его на лету, но броситься в атаку не решался. Я прекрасно понимал, что топор здесь — все равно что дробовик против слона.

Ноги мои наткнулись на что–то. Быстро обернувшись, я понял, что стою у подножия лестницы.

В голове царил страшный сумбур. Если ему удастся загнать меня туда — я пропал! На чердаке от него не скроешься.

Но мне ничего не оставалось, как продолжить свое отступление. Монстр быстро приближался. Мощные передние конечности его зловеще мотались в воздухе. Задень они меня хоть чуть, и все — я погиб.

Я в отчаянии повернулся, побежал вверх по лестнице и остановился на верхней ступеньке. Монстр уже был внизу и, медленно переступая своими массивными и на первый взгляд неуклюжими тумбами–ногами, тоже стал подниматься. Шаткие ступени трещали под ним, и я даже на секунду был готов поверить, что лестница вот–вот не выдержит и, рухнув, погребет эту нечисть под своими обломками.

Но молитвам моим так и суждено было остаться неуслышанными. Лестница проваливаться не собиралась, и чудовище приближалось ко мне.

Расставив ноги пошире, я размахнулся и ударил его топором. Монстр попытался перехватить оружие, и удар пришелся в руку, а не в голову, куда я целил, но силы его оказалось достаточно, чтобы в следующую секунду монстр, не устояв на ногах, загрохотал по лестнице вниз. Но он, казалось, был вообще неуязвим — не успел я и глазом моргнуть, как чудовище снова было на ногах и устремилось вверх…

Размахивая топором, я дожидался его наверху, но это создание было вдобавок еще и хитрым. Оно сумело извлечь урок из предыдущей неудачной попытки и теперь, приближаясь ко мне, пригибалось и маневрировало. Попытайся я теперь поднять на него топор, оно тут же выбило бы его у меня из рук.

Шаг за шагом я отступал к чердаку. Через продырявленную крышу сюда попадал слабый утренний свет, но и он позволял мне кое–как различать окружающее. А то, что я видел, способно было лишь усугубить мое отчаяние. Я оказался запертым со всех сторон. Отсюда не было второго выхода. Деревянный истукан надвигался на меня с быстротой человека, но, в отличие от такового, он не знал усталости, и мне от него не уйти ни за что.

Вдруг за спиной монстра затрепетало пламя и тут же я увидел Говарда и Макмадока с Рольфом. У всех были в руках топоры и горящие головешки, которые они, по–видимому, извлекли из камина.

— Роберт! — крикнул мне Говард. — Отходи, а мы попытаемся поджечь его!

Монстр словно понял, что ему грозит. Проворно повернувшись, он растопырил лапищи и приготовился к отражению атаки. Сделав несколько обманных движений, Говард, а за ним и все остальные одновременно набросились на чудовище и с разных сторон стали тыкать в него горящими головешками.

И моментально чудовище превратилось в огромный пылающий факел. На его деревянном теле занялось буйное рыжее пламя, разлетавшиеся во все стороны искры подпалили и сухое, трухлявое дерево вокруг. Загорелся пол, и ноздри мои уловили резкий запах. Керосин! Говард полил его керосином из ламп!

Чудовище взревело. Тело его было объято полыхавшим, жарким пламенем. Огонь лизал уцелевшие балки, полусгнившие перила, и все помещение озарилось зловещими, красными отблесками. Какое–то время чудовище, словно впав в панику, беспорядочно сучило вокруг передними конечностями, но вдруг, словно опомнясь, снова бросилось ко мне.

И пламя погасло.

Все произошло очень быстро. Огонь стал уменьшаться, краснеть и вот погас совсем, словно больше не было в воздухе кислорода, питавшего его. Тело гиганта маячило передо мной, словно огромная головешка.

Меня чуть не парализовало от одного его вида. Не в силах сдвинуться с места от сковавшего меня страха, я продолжал стоять как вкопанный, и широко раскрытыми глазами глядеть на приближавшееся ко мне чудовище, не в состоянии до конца понять, что же происходит у меня перед глазами.

Когда я, наконец, опомнился и вышел из оцепенения, было уже поздно. Монстр был совсем рядом, и его скрюченные, отвратительные деревянные пальцы вот–вот готовы были сойтись на моей глотке. Не помня себя от ужаса, я завопил и, резко метнувшись назад, больно ударился спиной о край письменного стола.

Устоять на ногах я не смог и в следующую секунду повалился на стол. От сотрясения ходуном заходил и стол, и стоявший подле него стул.

И то, что на нем сидело!

Все произошло одновременно.

Инстинктивно я попытался увернуться от нацеленной на меня лапищи этого деревянного Бреннана. Стул вместе с сидящим на нем мертвецом опрокинулся. Чудовище, растопырив пальцы, попыталось схватить меня.

Но промахнулось и попало в лицо мертвеца!

На какую–то бесконечно долгую секунду мне показалось, что время остановилось. Деревянный монстр затрясся. Его нелепый, уродливый рот открылся, словно в беззвучном крике.

Потом очень медленно и как бы нехотя, словно противясь собственной участи, монстр завалился набок. Когда он грянулся о пол своими одеревенелыми членами, звук был такой, будто упало подрубленное дерево.

И тут я уже во второй раз за короткое время лишился чувств.

Кто–то слегка похлопывал меня по щекам. Эти похлопывания было совершенно безболезненны, но назойливы, и я все же сумел открыть глаза. Я лежал на полу, рядом со мной на коленях стоял Говард и старался таким образом привести меня в чувство.

— Ладно, ладно, — пробубнил я. — Хватит. Я уже очнулся. Незачем меня колотить. Что произошло?

— Ничего, вот только разве что ты от страха хлопнулся в обморок, — с улыбкой ответил Говард. — Как ты?

Не хотелось мне отвечать на этот вопрос. Мне казалось, что где–то в черепной коробке у меня вращается огромный и тяжелый мельничный жернов, руки и плечи мои болели нестерпимо, но я все же кое–как заставил себя кивнуть, сел и осмотрелся по сторонам.

В нескольких шагах от меня неподвижно лежал деревянный истукан, с которым я только что сражался не на жизнь, а на смерть. Но теперь это был не больше, чем деревянный чурбак. Демонические силы покинули его, исчезли. Видимо, я все же недолго пробыл без сознания, поскольку искры на его деревянном туловище так и не успели погаснуть, а Рольф с жителями Дэрнесса тушили небольшие очажки огня, которые оставил на своем пути пылавший деревянный монстр.

— Что же произошло? — повторил я.

На этот раз Говард все же сумел обойтись без ответа в своей обычной анекдотической манере, он пожал плечами и ткнул носком сапога в дерево.

— Понятия не имею, — сказал он. — Я стоял позади тебя и… него, когда это произошло. Мне кажется, ты должен знать лучше.

Я разочарованно уставился на него, но во взгляде его сквозила лишь растерянность.

— Я, как и ты, не могу найти никакого объяснения, — ответил я. — Мне показалось, что уже все кончено, и вдруг… — Я замолчал. Передо мной снова предстала эта ужасающая сцена, когда демон устремился на меня, словно огромный живой факел, как я стал падать и вместе со мной упал и мертвец…

— Шоггот! — произнес я. — Он… он коснулся мертвого Шоггота! Вот в чем дело, Говард. Он погиб в тот самый момент, как коснулся его!

Говард некоторое время С сомнением смотрел на меня, потом резко обернулся, присел перед демоном на корточки и с трудом перевернул его на спину.

— Вот! — Я указал на руку монстра. Она так и застыла в положении, когда он собирался ухватить ею меня за лицо — пальцы скрючены. А на кончиках их поблескивали крохотные капельки протоплазмы. Я невольно протянул руку, но Говард в испуге бросился ко мне.

— Не прикасайся к нему! — крикнул он.

Я тут же отдернул руку, точно обжегшись. Уже не впервые Говард не позволял мне прикасаться к мертвому Шогготу. Но и на этот раз я так и не успел спросить у него, почему.

С первого этажа до нас донесся пронзительный вопль!

— Мэри! — испуганно воскликнул я. — Это она…

Говард тут же вскочил на ноги. Крик не повторился, но теперь послышалось громкое царапанье и звук, словно миллионы покрытых хитином, жестких ножек неведомых насекомых скребли по земле и полу. Оказавшись на лестнице, я почувствовал, что весь дом зашатался подо мной, как палуба попавшего в шторм корабля.

Вслед за Говардом и Рольфом я чуть ли не кубарем скатился вниз — и окаменел!

Стало уже совсем светло, и в золотистом свете восходящего солнца нашему взору предстал ужас во всех его деталях.

Через дверь, через окна, даже через крохотные трещинки и дырочки в стенах этого обветшалого дома внутрь текла черная, пульсирующая масса. Она двигалась довольно быстро и при этом постоянно увеличивалась в размерах. Слой, который всего несколько часов назад был мне по щиколотку, достиг теперь полуметровой толщины. Он напоминал гигантскую волну, которая из–за плотно сплетенных между собой корней приобрела вид монолитной стены. Из нее вверх поднимались тонкие, полупрозрачные щупальца. Качаясь в разные стороны, словно ощупывая окружающую среду, они протягивались до метра в длину, и это страшное шествие, вернее, нашествие органической массы сопровождалось ужасным шумом и грохотом — срывались с места приросшие к полу предметы мебели, и масса тут же поглощала их. Сверху мне было хорошо видно, как на глазах, словно тягучей темной жидкостью, комната нижнего этажа заполнялась этими взбесившимися корнями.

— Миссис Уинден! Бегите отсюда! — срывающимся от волнения голосом кричал Говард. Этот крик вывел меня из оцепенения, и я увидел, как Мэри вместе с одним из мужчин в испуге бросились прочь от буквально наступавшей им на пятки черной лавы.

Миссис Уинден удалось уйти, а вот ее спутнику повезло меньше. В тот момент, когда он уже был в полушаге от первой ступеньки лестницы, из темной массы вдруг к нему протянулся змеевидный отросток и, подобно щупальцу осьминога, мгновенно обвилось вокруг его кисти и со страшной силой рванул его назад. Он не успел даже крикнуть, как над ним тут же волной сомкнулось буро–черное покрывало.

Рольф и Макмадок открыли огонь по движущейся органической массе, а миссис Уинден неслась вверх по лестнице. Что могли сделать выпущенные из дробовиков пара зарядов? Дробь с чавкающим звуком исчезала в черном месиве, не оказывая ровным счетом никакого воздействия. Весь дом трясся, словно при землетрясении, скрипел, стонал, и стон, казалось, исходил от самих балок крыши.

— Лестница! Нужно рубить лестницу! — кричал Говард.

Отбросив в сторону теперь уже бесполезный дробовик, Макмадок схватил топор и спешно стал рубить трухлявое дерево ступенек. Секунду спустя к нему присоединился Рольф. Справиться с этим прогнившим сооружением столетней давности не составило труда. Оно зашаталось, затряслось и, в конце концов, с грохотом рухнуло вниз.

Это произошло секунда в секунду. Первые натеки черной корневой массы уже достигли верхней ступеньки, а одна из тонких нитей обвилась вокруг ноги Рольфа и грозила утащить его вниз вслед за рухнувшей лестницей. Рольф, отчаянно крича, изо всех сил старался удержаться и не свалиться в темную пучину, но даже его богатырской силы не хватало, чтобы освободиться от цепкого захвата щупальца едва ли в палец толщиной. Он все же упал, попытался ухватиться за уцелевшие доски и закричал в ужасе, чувствуя, что неведомая сила все ближе и ближе подтягивает его к дверям.

К нему подоспел Макмадок и несколькими ударами топора сумел перерубить щупальце. Отрубленный конец с громким хлопком отскочил назад, но та часть, которая обхватила ногу Рольфа, казалось, обрела собственную жизнь и, словно маленький удав, все туже и туже обхватывала его голень. Рольф стонал, попытался подняться на ноги и с воплем боли упал. Руки его напрасно пытались разодрать эту тонкую лиану, грозившую раздавить его ногу.

— Сорвите ее! — кричал он. — Да сорвите же ее! Нога! Моя нога!

Макмадок пришел ему на помощь, но даже вместе они так и не смогли разорвать стебель. Рольф стонал громче. Лицо его налилось кровью.

— Перережьте ее чем–нибудь! — кричал он. — Ради Бога, Говард, перережь ее! Она убьет меня!

Говард, грубо оттолкнув Макмадока, бросился к Рольфу. В его руке блеснуло что–то, это был обоюдоострый нож. Я почувствовал, как у меня кольнуло сердце, когда я увидел, что кончик его приблизился к зеленому стеблю, глубоко впившемуся в кожу Рольфа. «Он же поранит его», — мелькнуло у меня в голове.

Но этого не произошло — острие кинжала лишь слегка оцарапало кожицу корня.

Секунду или две ничего не происходило. Потом корень стал судорожно сокращаться, дергаться, как червяк, его смертельный захват ослаб и вот, дернувшись в последний раз, он разжал объятия и упал на пол. И тут же стал распадаться, превращаться в серую пыль…

Застонав, Рольф откинулся назад и прижал руки к ноге.

Я недоверчиво посмотрел на нож в руке Говарда. Только теперь я заметил, что на лезвии его поблескивали капельки серой, слизистой массы…

— Шоггот, — пробормотал я. — Говард, вот наше спасение. Кто к нему прикоснется, тот гибнет!

Говард кивнул. Он был бледен, как стена. Ответить мне он не успел — тут же раздался еще один вопль ужаса. Подняв голову, я увидел, как миссис Уинден, вздрогнув, отшатнулась, словно от удара. Позади нее, там, где прежде были ступеньки лестницы, зловеще шевелился целый лес трясущихся, бурых змей–щупалец…

— Оно поднимается вверх по стенам! — взревел Макмадок. — Боже мой — оно забирается вверх!

Шепча проклятья, Говард вскочил на ноги и потянул меня за собой. Под дверью возник огромный ком колышущейся, ползущей черной массы. Тонкие пульсирующие щупальца устремлялись на чердак, они впивались в гнилые доски иола, образуя для тех, что следовали за ними, как бы опору. Говард повернул меня к столу.

— Помоги! — приказал он.

Я медлил. Я прекрасно понимал, что это наш последний шанс, но перспектива прикоснуться к уже начинавшей разлагаться массе показалась мне невыносимой.

— Роберт! — кричал Говард. — Мы должны рискнуть! Один я не справлюсь! Прошу тебя\

Закрыв глаза, не обращая внимания на горечь во рту от поднявшейся тошноты, я погрузил руки в кошмарную массу.

Это было самое мерзостное из всего, к чему мне до сих пор приходилось прикасаться. Руки мои тонули в этой слизи, этой отвратительной сиропообразной густоте, потом я нащупал в ней какую–то зернистую структуру и ухватил ее пальцами.

Дрожащие отроски уже начинали обвиваться вокруг лодыжек, когда мы тащили Шоггота к лестнице. Он распадался в наших руках, от него отваливались огромные комья протоплазмы и шлепались на пол. Там, где комья протоплазмы попадали на наступавшую на нас корневую массу, та начинала немедленно распадаться, невероятно быстро и совершенно беззвучно. Впереди нас шла волна распада, и когда мы добрались до дверей, за нами протянулась полоса из буроватой слизи и ныли.

Еще раз преодолев приступ отвращения, я отодрал от огромного кома протоплазмы кусок побольше и швырнул его вперед, туда, где корни метровым живым ковром покрывали все помещение нижнего этажа.

Результат был поразительным — черная масса задергалась, вверх устремились фонтанчики пыли и слизи, словно массу эту сотрясли беззвучные взрывы, а в плотно сбитом, словно войлок, корневом ковре повсюду зияли словно проеденные кислотой огромные дыры с рваными краями.

Как эта плотная субстанция в течение буквально нескольких секунд исчезла, превратилась в комки слизи и пыли, я уже не видел. Я опустился рядом с Говардом на колени, и меня стало судорожно, злобно рвать, словно я хотел извергнуть из себя все накопившееся во мне отвращение.

Смерть пришла совершенно беззвучно, так же беззвучно, как это создание прорастало через влажную лесную землю. Оно чувствовало близкую беду и попыталось реагировать, но тело его было слишком уж разветвлено, сеть слишком обширна, а ловушка слишком совершенна, чтобы выбраться из нее за столь короткое время. Пульсирующий, вспухший ком в глубокой пещере под лесом рос по мере уменьшения древесной массы, порабощенной им, — смертельно трудно было сдержать напор протоплазмы, устремившейся вспять по миллионам и миллионам разветвленных каналов и капилляров.

Все происходило очень быстро. Тело НЕЧТО стало сереть, тускнеть, и вот оно вздрогнуло в последний раз — и распалось.

Вдалеке, глубоко в море, задвигалась гигантская тень. ОН ожидал, наблюдал и зарегистрировал гибель своего слуги с бесстрастностью машины. Время ничего для НЕГО не значило, и у НЕГО оставались еще миллионы слуг, способных заменить одного погибшего.

Бесшумно ОН отнял свое титаническое тело от дна морского и стал уходить, удаляться от берегов, устремляясь в безмолвные океанские глубины, туда, где царит вечная ночь, глубины, которые до сих пор еще не открылись взору ни одного из людей. ОН еще вернется. Возможно, завтра, а возможно, лишь спустя сотни лет. Время его было ограниченным. Но он обязательно вернется.

Когда–нибудь.

Был уже почти полдень, когда мы выбрались из этого дома и смогли отправиться в путь. Спуститься вниз с чердака оказалось нелегким делом, и сил у нас не было, чтобы тут же отправиться в дорогу. И даже теперь, когда я сумел почти два часа отдохнуть после того, как миссис Уинден перевязала мои раны, я все равно чувствовал разбитость во всем теле, и путь, который лежал перед нами, казался мне бесконечно далеким.

Местность представляла собой жуткое, тягостное зрелище. Перед нами раскинулась голая, безжизненная поляна, вернее, пустое пространство, покрытое толстым, по щиколотку, слоем беловатой пыли. Выступавшая из земли влага, накопившаяся в почве за время дождей, постепенно превращала его в липкое, коричневое месиво. Лес выглядел так, будто над ним пронесся опустошительный пожар. Деревья стояли голыми, насколько хватало глаз. В воздухе повисла мертвая тишина. Тишина смерти.

— Как вы считаете — он действительно… мертв? — тихо спросил Макмадок.

И хотя вопрос этот относился к Говарду, я все же обернулся к Макмадоку и, улыбнувшись, кивнул ему:

— Он повержен, — сказал я. — Если бы это было не так, то мы бы уже погибли, Макмадок. Все.

— Лон, — поправил он меня.

— Лон. — Я снова улыбнулся. — Вы… отправитесь в Дэрнесс?

Какое–то время он молчал. Его взгляд застыл на двух мужчинах — все, что осталось от группы Бреннана.

— Да, — ответил он. — Если Дэрнесс еще существует.

— А почему бы вам… почему бы тебе не отправиться с нами? — спросил я. — Мне бы очень пригодился такой друг, как ты.

Лон смущенно рассмеялся. Я видел, что он обдумывает мое предложение, но он решительно мотнул головой, устремил взгляд в пол и стал нервно поигрывать дробовиком в руках.

— С вами? — переспросил он. — Да нет, Роберт, мне кажется, это не та идея. Я должен быть здесь, а не с вами. Все, что мне требуется, — это добрая кружка пива в уютной пивной, чтобы позабыть обо всем. — Вдруг он усмехнулся. — Знаешь, жизнь у вас ведь такая беспокойная! Но мы, может быть, все же когда–нибудь увидимся, а?

— Может быть, — ответил я. Но каждый из нас прекрасно понимал, что если это и произойдет, то не в обозримом будущем. Но несмотря ни на что, я был твердо уверен, что мы бы с ним подружились, это точно.

Я хотел что–то еще сказать, но тут Лон внезапно повернулся к своим друзьям и, кивнув им, быстро пошел по направлению к опушке леса в противоположном Бэтхиллу направлении.

Я долго смотрел ему вслед, пока он не скрылся среди голых стволов деревьев, и во мне ширилось неясное чувство потери.

И вдруг меня осенило, что я ошибаюсь. Никакими друзьями мы стать, конечно, не сумели бы. Даже если бы оба очень захотели этого. Нет, свое наследие я обречен нести в одиночку. На то я и колдун.

А дружить с колдуном — охотников не очень–то много найдется. И мне вдруг остро захотелось разрыдаться.

Но, разумеется, я не сделал этого.

НА ЭТОМ ЗАВЕРШАЕТСЯ КНИГА ТРЕТЬЯ.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ Дни безумия

Зрелище таило в себе какую–то особую, болезненную притягательность, не позволявшую отвести от него взор. Мое изображение в зеркале стало меняться, расплываться. Кожа на лице стала бурой, морщинистой, она трепетала, как увядший лист на осеннем ветру. Поначалу я вообще не мог понять, что же я вижу. Рот мой был разинут в безмолвном вопле, а в левой руке застыл помазок для бритья. Я видел свои почерневшие, сгнившие зубы. Медленно, очень медленно эта старческая кожа стала отделяться, и вскоре мне уже казалось, что я вижу белые кости черепа. Сначала мое отражение превратилось в ужасную рожу, потом в череп мертвеца, глаза провалились в глазницы, и мне чудилось, что я вижу в них сатанинский блеск. Одновременно мне слышалось странное пение, высокий, резкий звук, который, казалось, шел отовсюду, постепенно превращаясь в скрежет, внезапно оборвавшийся громким, как винтовочный выстрел, хлопком.

Зеркало треснуло и рассыпалось. Меня обдало градом серебристых осколков, десятки их, словно крохотные, остренькие зубки злобных хищников, впились мне в лицо, но я этого не замечал. До сих пор меня не выпускал из своих цепких лап немилосердно сжавший мне горло ужас. Оглушительное эхо взрыва чуть не лишило меня разума.

Сознание мое было словно парализовано, но откуда–то изнутри во мне стало подниматься неведомое чувство, интенсивное и дикое. В тот момент я был просто струной, до предела, до угрожающего звона натянутой струной, и все же понимал, что это лишь иллюзия, должно быть иллюзией, видением…

И эта боль, и мое страшное, невообразимое преображение — все было лишь продуктом внушения, гиперреальной, искусно навеянной мне иллюзией.

Пальцы мои как бы помимо воли принялись ощупывать раму зеркала, и тут, как гром среди ясного неба, перед моими глазами возник образ молодой женщины, вернее, девушки. Я уставился на нее, так и не осознавая, что передо мной, просто глядел, не в состоянии заметить сходства ее прически с черепом, не видя черноты и колыхания, которые всего несколько секунд назад буквально парализовали меня… И тут…

— Присцилла, — хрипло выдавил я.

Карие, выразительные глаза взирали на меня все с той же холодной отстраненностью, способной и сейчас повергнуть меня в неменьший ужас, чем тогда, когда я видел ее впервые. Это была не Присцилла, не моя милая, маленькая Присцилла, а Лисса, колдунья, до сих пор дремавшая в ней и однажды уже покушавшаяся на мою жизнь.

Но как это могло быть? Говард клятвенно заверял меня, что она больше не сможет причинить мне вреда, что его друзья не допустят этого, позаботятся, чтобы она оставалась в изоляции. И еще он поклялся мне, что ей никто не причинит вреда.

Но то, что я видел сейчас перед собой, в пух и прах разбивало все его клятвенные заверения.

— Присцилла!

На этот раз я уже почти кричал. Руки мои, вцепившиеся в раму так, что она, казалось, вот–вот треснет, готовы были вцепиться ей в волосы, но какая–то неведомая сила удерживала их от этого.

— Роберт.

Мое имя не было произнесено голосом. Это была незримая сила, воспротивиться которой невозможно, и сейчас меня словно стеганули кнутом, назвав по имени, сломали мою волю, едва не сбили с ног.

— Роберт! — Я зажал уши ладонями и, хрипя, вступил в единоборство с безумием, простиравшим ко мне свои железные лапы.

— Роберт! Слушай меня!

Зашатавшись, я стал беспорядочно размахивать руками и чуть было не упал. Комната закружилась у меня перед глазами, все кругом расплывалось, теряло очертания, я мог ясно видеть лишь зеркало и узкое девичье лицо в нем. Но и оно начинало меняться.

Милое личико Присциллы исказила жуткая гримаса страха, и в какой–то момент мне даже показалось, что оно готово тоже преобразиться в череп мертвеца.

Однако в мгновение ока все изменилось. Лицо Присциллы снова обрело устойчивость, и уголки ее губ сложились даже в какое–то подобие улыбки. Холодной, ледяной улыбки, которая была еще страшнее зловещего оскала черепа.

— Роберт — Я уже готов был сдаться и рухнуть под натиском устремленной на меня мощи. — Помоги мне. Он уже пришел за мной. Помоги мне. Спаси меня.

Я хотел было что–то сказать в ответ, но пересохшее горло сдавили спазмы, оно превратилось в комок острой боли. С трудом сделав глоток, я откашлялся и все же смог, невзирая на боль, произнести несколько слов:

— Где… где ты? — еле выговорил я.

Уголки рта Присциллы дрогнули. Девичье лицо, заключенное в рамку, печально взирало на меня, и я знал, ни на секунду не сомневался, что любил ее сейчас, любил безумно, страстно, хотя до сих пор был почти уверен, что позабыл ее.

Мне было все равно, кем она была и что делала. Я ничего не испытывал, кроме сильного чувства, связавшего нас навек, пламени, полыхавшего во мне до сих пор и разгоревшегося сейчас еще жарче, еще ярче.

— Андара… — с трудом выдавила Присцилла, и теперь я знал, что это была она и обратилась к силе только для того, чтобы услышать меня и ни для чего больше.

— Андара… заманил меня в ловушку. И преследует меня.

И тут она закричала. Неожиданно для себя закричал и я. Волна ледяного холода накатилась на меня, заставив отшатнуться. Потом мне вдруг показалось, прямо передо мной вспыхнуло пламя, и через мгновение незримая молния расколола мир надвое.

А потом была лишь чернота.

Шин долгим взглядом обвел публику в пабе, прежде чем зайти внутрь и занять место за стойкой.

Здесь было на удивление мало народу: пара каких–то пожилых мужчин, игравших в карты, да еще двое, помоложе, угрюмо уставившихся в свои стаканы с пивом.

За стойкой возвышался дородный кабатчик, круглолицый и рыжеволосый, чуть прищуренными глазами наблюдавший за ходом игры. Пылавшие в камине поленья согревали, создавая в этом мрачноватом кабаке некоторую иллюзию уюта.

Кивнув хозяину, Шин заказал пинту местного горького. Вообще–то он пиво не особенно жаловал, но иногда стоит сделать уступку местным нравам, в особенности, если ставишь своей целью не выделяться из толпы. А именно умение не выделяться как раз и было частью профессии Шина.

Горькое пиво отдавало бог знает чем, к тому же было жидким, как дождевая водичка, однако Шин, сделав два–три больших глотка, осушил кружку и поставил ее на стойку. Кабатчик без лишних слов наполнил ее снова.

— Проездом у нас, сэр?

— Всего на одну ночь, — ответил Шин лениворавнодушным тоном, не глядя на своего собеседника. — Мне тут присоветовали один домик, что на той стороне леса, мол, там можно и комнатенку снять. Хозяин паба насторожился.

— Боюсь, что вряд ли, — покачал головой он. — Вы ведь явно говорите о заведении доктора Балтимора. Это что–то новое, что он вздумал сдавать комнаты приезжим.

— Заведение? — Шин отхлебнул пива и посмотрел на хозяина со смесью из мастерски разыгранного безразличия и начинающей пробуждаться заинтересованности. — Я об этом ничего не знаю. Мне только сказали, что там я смог бы найти приют на пару дней.

Хозяин молча, очень внимательно посмотрел на Шина и облокотился о стойку.

— Вы уверены, что имеете в виду дом, что стоит за лесом? Тот, что принадлежит мистеру Балтимору?

— Балтимор, Балтимор. — Наморщив лоб, Шин некоторое время в раздумье глядел прямо перед собой. — Гм… Нет, не думаю, чтобы мне раньше приходилось слышать эту фамилию. Ну, знаете, как это обычно бывает? Кто–то из знакомых уже однажды побывал в тех местах, куда вам предстоит ехать, и просто советует остановиться там, где когда–то останавливался сам.

— Кто–то из знакомых, — задумчиво повторил хозяин.

И хотя он изо всех сил старался не дать повода для подозрений, Шин мгновенно почувствовал растущее недоверие хозяина.

— Вам, как я вижу, вдоволь пришлось поездить, сэр?

— Ну, во всяком случае, в той дыре, в которой я вырос, ничто меня не держало. — Грубовато рассмеявшись, Шин попытался произнести это с ноткой огорчения. — Пару лет мне даже пришлось и по морям поплавать. Я почти до самого мыса Горн добрался, а потом случилась эта ужасная беда.

Глаза хозяина сузились.

— О какой беде вы говорите?

Шин понимал, что должен быть предельно осторожен, но он уже дошел до той точки, где всякая осторожность кончалась. Не только своей богатырской фигурой выделялся он здесь, так что можно было не сомневаться, что здешний народец постепенно начинал задаваться вопросами — кто ты и откуда.

Он чувствовал на себе недобрые взгляды тех двух типов за его спиной, что резались в карты. Короче говоря, пора было упорядочить все домыслы, придать им выгодное для него направление.

Изобразив на лице ничего не значащую улыбку, Шин снова пригубил пива.

— Такие истории обычно любят рассказывать, — ответил он. — Да все газеты тогда кричали о гибели «Бермуды».

Хозяин понимающе кивнул, наполнил стакан пивом и залпом осушил его.

— Я таких историй уже столько наслушался. — сообщил он. — Как вы думаете, что здесь, по–вашему, разыгрывается? Трагедии, скажу я вам, трагедии — сам Шекспир бы позавидовал. — И вдруг хитровато усмехнулся. — Но, дай Бог, чтобы половина из них была правдой.

— Да что вы? — притворно удивился Шин, намеренно не обратив внимания на последнюю фразу хозяина. — И не подумаешь — наоборот, все здесь кажется таким мирным и спокойным.

— Вы находите? Иногда, знаете, очень сильно можно обмануться. — Чуть нагнувшись к Шину над стойкой, он заговорщически подмигнул. — Я на вашем месте был бы осмотрительнее при выборе места для ночлега. Вам что, действительно никогда не приходилось слышать о заведении мистера Балтимора?

Шин покачал головой, изо всех сил стараясь придать своему лицу безразличное выражение. Это ему не совсем удалось, но хозяин уже увлекся настолько, что этого не заметил.

— Всякое говорят, — продолжал он. — И не всегда то, о чем рискнули бы написать в газетах. Но что там не все в порядке — это я могу утверждать с точностью.

— На самом деле? — Теперь уже Шину не было нужды скрывать свое удивление. Он никак не ожидал, что так быстро продвинется в своих расспросах. До сих пор он неизменно натыкался на стену молчания, о чем бы ни спрашивал. — Тогда странно, что мне порекомендовали именно этот дом, — продолжал он. — Это еще раз подтверждает, что к советам людей, в особенности малознакомых, следует относиться с большой осторожностью.

— Здесь вы правы, сэр, — согласился хозяин. Несколько мгновений он разглядывал Шина, и в глазах его промелькнуло недоверие и любопытство. Любопытство все же одержало верх.

— А если я вам предложу кое–что, — добавил он, весело и хитро улыбнувшись. — Знаете что — оставайтесь здесь. У меня. У нас в мансарде найдется свободная комната. И совсем недорого.

Шин, помедлив, кивнул.

— Это… очень мило с вашей стороны. Вот только… еще одна маленькая деталь. Впрочем…

Зажав в ладони стакан с пивом, он бросил взгляд на посетителей. Мужчины перестали играть и тихо о чем–то переговаривались. Нетрудно было угадать, о чем.

— Тихий вечерок, — на время сменил тему Шин.

— Вы правы, сэр. Здесь вообще в рабочие дни народу немного. Большинству не по карману ходить в паб на неделе. Здесь, в этих местах, денег у людей не густо.

Хозяин еще ближе наклонился к Шину. Поленья в камине потрескивали, и пламя отбрасывало блики на стену.

— Так вы мне вроде хотели что–то сказать, сэр?

Шин, слегка вздрогнув, выдерживал некоторое время взгляд своего собеседника, потом смущенно засмеялся.

— И… не знаю прямо. После всего, что вы мне тут рассказали, мне, поверьте, как–то уже и не хочется знакомиться с этим мистером Балтимором, но, боюсь, ничего другого не остается. Дело в том, что я кое с кем договорился там о встрече.

— Ну, если так, то… — Хозяин, пожав плечами, водворился на прежнее место.

Шину уже показалось, что он допустил ошибку, но хозяин только наполнил свой стакан и снова наклонился к нему. И хотя лицо его оставалось по–прежнему непроницаемым, в глазах зажегся какой–то подозрительный огонек.

— Вы мне, наверное, не поверили, а? — чуть вызывающе спросил он. — Вы сейчас думаете, что я просто желаю навязать вам комнату?

— Я этого не говорю, — ответил Шин, чуть поспешнее, чем следовало. — Вот только…

Хозяин великодушно махнул рукой.

— Забудьте об этом. Вы сами должны понимать, что делаете, молодой человек.

— Но этот дом… — Шин старался придать своему голосу оттенок нервозности. — Что там происходит? — Он улыбнулся, и нервная улыбка у него получилась. — Ведь, если уж мне туда понадобилось, то… Вы понимаете?

— Да, — буркнул хозяин.

Он бросил взгляд на сидевших, чтобы еще раз убедиться, что их никто не подслушивал. Вероятно, его разговорчивость не раз служила ему плохую службу, но было видно, что он не хотел терять лицо перед этим незнакомцем.

— Там странный народ ошивается. И не в качестве пансионеров, а… я не знаю, могу ли я… — Выпрямившись во весь рост, он искоса бросил на Шина быстрый недоверчивый взгляд. — Даже не знаю, к чему я вам все это рассказываю, — добавил он, словно стремясь в чем–то перед собой оправдаться.

— Что за народ? — невозмутимо спросил Шин.

Хозяин равнодушно смотрел на него.

— Люди как люди, сэр. Из Лондона. Я и видел–то их всего лишь раз и то мельком.

Он уставился на пустой стакан Шина.

Шин кивком попросил его наполнить. Наливая из крана пиво, хозяин продолжал:

— Они ни разу даже в церковь не сходили. Вот что я могу сказать — сброд это, сброд безбожников, которых давно пора уже гнать отсюда к чертям собачьим.

— Так почему же вы их не прогоните? — улыбнулся Шин.

Хозяин сощурил глазки и провел сальной тряпкой по стойке.

— Потому что у мистера Балтимора влиятельные покровители, — произнес он, помедлив.

В его голосе было разочарование и усталость. Ему, видимо, не впервые приходилось обсуждать эту тему. И это обсуждение явно не прибавляло ему хорошего настроения.

— Что за друзья?

Хозяин, не говоря ни слова, повернулся и принялся ворошить огонь в камине. Подбросив туда пару небольших поленьев, он поднял целый сноп искр.

— Так нужна вам комната или нет? — осведомился он через плечо.

Шин пожал плечами. Он чувствовал, что из этого человека ему больше ничего вытянуть не удастся. Сегодня вечером, во всяком случае. Если он будет продолжать допытываться у него, это лишь возбудит его подозрения.

— Хорошо, — ответил он. — Я беру комнату. В конце концов, в этот странный дом я могу отправиться и завтра утром. Вы сможете мне рассказать, как добраться туда?

Хозяин нехотя кивнул, подал пиво и объяснил, как попасть к дому мистера Балтимора.

— Нет, сэр.

На физиономии бродячего торговца появилась гримаса, которая должна была означать улыбку, но походила, скорее, на злорадную усмешку. Холод при дыхании образовывал у его рта маленькие, беленькие облачка, и при этом освещении картина приобретала странные, почти нереальные черты.

В эти последние дни снова похолодало, и я против своей воли вынужден был признать, что и в больших городах вовсю властвовала зима. События, имевшие место в лесу неподалеку от Дэрнесса, взбудоражили меня, лишив привычного чувства времени, заставив позабыть, что весна уже не за горами.

Однако наступило время, когда солнце отогнало куда–то прочь мрачные, серые дни, и люди вздохнули свободнее. Мне самому требовался покой и тепло, причем, не только в буквальном смысле. Но я почему–то был почти уверен, что в ближайшее время блаженствовать мне вряд ли придется.

— Так, может, тогда просто объясните мне, как добраться до графства? — допытывался я.

Мой собеседник покачал головой с размеренной основательностью человека, знающего, что задумал.

— Не вижу для этого повода, — отрезал он.

На груди у торговца висел небольшой самодельный короб, в котором лежали товары. Торговец развернулся, чтобы уйти, и безделушки тихонько звякнули. Но я крепко ухватил его за рукав обтрепанного пальто.

— Не спеши, дружок, — проговорил я и, прежде, чем он принялся вырываться, быстро сунул ему под нос фунтовую бумажку.

В его глазах замелькало недоверие и жадность. Я видел, чего ему стоит не схватить эту бумажку, однако что–то его от этого удерживало.

— Я же вам не справочное бюро, сэр, — проворчал он. — А теперь, будьте любезны, оставьте меня в покое, пока я не позабыл, как меня мама в детстве вежливости учила.

Слегка ошеломленный, я отпустил его и отступил на шаг.

До этой секунды я не был склонен уделять этому человеку слишком много внимания, посчитав его обыкновенным бродячим торговцем, каких сотни и которые, как правило, гораздо лучше осведомлены о той местности, где промышляют, нежели сами аборигены. И, обращаясь к нему, я хотел только получить полезную информацию, причем сразу, и что самое главное, без лишних расспросов. Но тон, каким со мной говорил этот человек, мне явно не нравился.

Стало быть, ему все же кое–что было известно об этом месте. Собственно, иного я и не предполагал.

— А что, фунта разве мало для обычной справки? — резко спросил я.

— Деньги. — Слово это в его устах прозвучало, как яростный плевок. — Ведь вы и вам подобные, сэр, приписываете деньгам всесокрушающую силу, ведь так? Вы ведь наверняка считаете, что вы можете все купить, если вы появились на свет в качестве сына какого–нибудь денежного мешка!

Я почувствовал, как во мне жаркой волной поднимается злость. И прежде всего потому, что здесь меня явно принимали за молодого бездельника. Меня, выросшего в нью–йоркских трущобах, на чью долю выпало столько лишений, считали богачом и паразитом!

Но как бы то ни было, я вырос именно там.

Конечно, этот человек не обязан был знать таких подробностей моей биографии, но ведь и говорить со мной так он права не имел, причем тон его находился в явном противоречии с его внешностью.

— Попридержали бы лучше свой язычок, мистер, — сказал я как можно спокойнее. — В конце концов, я же не за «спасибо» расспрашиваю вас. И коль вы уж такой бессребреник, тогда какого черта вообще носитесь здесь со своим хламом и навязываете его людям?

— Я тебе сейчас покажу, какой это хлам, сопляк! — прошипел торговец. — Что ты вообще знаешь о честном заработке? Хлыщ этакий решил от безделья выкрасить свои патлы и даже побриться не удосужился. Хочешь знать, как я на это смотрю, щенок?

Уперев руки в бока, он с вызовом смотрел на меня. И хотя он был на целую голову ниже, я почувствовал, что от него исходит какая–то угроза.

Я разозлился уже по–настоящему. Что этот парень вбил себе в башку? Ведь эта заметная белая прядь, которую я обычно предпочитал скрывать под шляпой, была живым напоминанием смертельной схватки с жутчайшим монстром, который чуть было не прикончил меня, а теперь этот приблуда колет мне глаза якобы присущей мне склонностью к излишнему увлечению модой!

Конечно, я был не из обидчивых — жизнь кое–чему научила меня. И все–таки я был взбешен. Неужели каждый, кто хоть чем–то отличается от других, достоин лишь враждебного отношения или, в лучшем случае, издевок и насмешек?

Не успев дать волю своему гневу, я вдруг заметил мелькнувшую тень — кто–то направлялся к нам. Уже сгущались сумерки, но мне не составило труда узнать приближавшегося человека.

Выругавшись про себя, я повернулся к подошедшему.

— А тебе что здесь надо? — осведомился я.

В голосе моем чувствовалась такая агрессивность, что Говард изменился в лице и от возмущения даже чуть пристукнул тростью о мостовую. Он посмотрел сначала на меня, потом на торговца, и ситуация эта ему явно не понравилась.

— Могу я переговорить с тобой, Роберт? — спросил он. От его тона мне стало не по себе. В этом вопросе звучал приказ.

— Разумеется, можешь, — раздраженно бросил я. — В принципе, ты уже говоришь со мной.

Говард безмолвно кивнул. Казалось, он дожидался, что я пойду за ним, но мне оставалось еще одна мелочь.

Я снова обернулся к торговцу, который молча смотрел на все происходящее.

— Ну так что же вы? — бросил я ему. — Возьмете деньги, или же это противоречит вашим принципам продаваться всяким хлыщам?

Человек явно растерялся. Может быть, прикидывал сейчас, каким образом запросить больше, но, видимо, внезапное появление на сцене Говарда, нарушило его планы. С хлыщами вроде меня у него был разговор короток, но вот Говард, который способен был любого самоуверенного наглеца поставить на место, в особенности, если тот видел его впервые, с Говардом приходилось считаться. Что–то тягостное было во внешности этого человека, мрачное, угрюмое. Даже я до сих пор ощущал это, хотя мы уже достаточно давно знали друг друга.

Торговец, что–то ворча, взял у меня купюру, которая тут же исчезла в недрах его короба.

— Отправляйтесь в Лоугрин, — ворчливо произнес он. — Есть тут неподалеку, милях в шести к северу такое местечко. Там и спросите про Балтимора.

— А потом?

— А ничего потом. Больше я вам ничего говорить не буду.

Он ушел, и на этот раз я не стал его удерживать. Конечно, я бы с удовольствием узнал кое–что еще, фунт — деньги немалые в этих местах, но не мог из–за Говарда.

Я повернулся к нему.

— Так что тебе от меня нужно?

Говард поджал губы и несколько секунд молча разглядывал меня.

— Ты изменился, мальчик, — сказал он, наконец. — Вполне возможно, что меня это и не касается, но тебе лучше не появляться на улице без шляпы. Люди уже понемногу начинают судачить о тебе…

— Люди, — презрительно бросил я. — Какое мне дело до людей? Им бы впору в своем дерьме разобраться.

— Следовало бы, между прочим, уже понять, что этого как раз от них ожидать не приходится, — возразил Говард. — Или ты позабыл, что недавно тебя чуть было не линчевали?

— Не только меня, — буркнул я. — Да и здесь не та обстановка.

— А, вот как ты считаешь? А в чем же она другая, позволь полюбопытствовать?

Глубоко вздохнув, я упер руки в бока и с такой враждебностью посмотрел на Говарда, на какую только был способен. Этот человек просто не понимал, о чем говорил.

— Займись, пожалуйста, своими проблемами, — произнес я резче, чем намеревался. — И вообще, почему ты и твой Рольф вечно таскаетесь за мной по пятам?

Говард замер. Выражение заботливости исчезло из его взгляда, уступив место злым искоркам. Я уже начинал жалеть, что так распустил язык, но вместо того, чтобы успокоиться, я, наоборот, упивался поднимавшимся во мне протестом.

И меня словно прорвало:

— Так вот, коль скоро мы об этом заговорили, — продолжал я, — оставь твои отцовские заботы обо мне, хорошо? Я, знаешь ли, отлично понимаю, что я должен делать и чего нет, что могу себе позволить, а чего нет.

Говард в глубокой задумчивости кивнул.

— Может, ты и прав, мальчик. И все–таки я с большим удовольствием побеседовал бы с тобой кое о чем. И лучше, если это будет не посреди улицы…

— Это, чтобы люди о нас не судачили, да? — Я попытался все же взять себя в руки и не позволять накопившейся во мне злости выплеснуться наружу. Мне было ясно, что веду я себя сейчас совершенно вопреки своей натуре, но от сознания этого я еще больше осатанел. — Ладно, если ты так хочешь, — уже почти спокойным тоном выговорил я. — А где?

Говард схватил меня за локоть и без слов отвел в какой–то переулок, где нас дожидалась карета. Прежде чем я успел сообразить, что он собирается делать, он сел в нее и призвал меня последовать его примеру. Помедлив, я тоже забрался внутрь.

Шин допил свой стакан, поблагодарил хозяина и попросил комнату.

Комната эта оказалась крохотной, паршиво обставленной и, разумеется, нетопленой, зато дешевой. Но ничего — Шин помнил и о гораздо более паршивых, кишащих насекомыми пристанищах, где с потолка текло, а сквозь щели в окнах адски дуло.

— В порядке, — кивком заверил он хозяина. — Я сейчас прямо на боковую. Денек сегодня был сумасшедший.


Хозяин, пожелав доброй ночи, оставил его одного. Шин уселся на край кровати, которая явно не была рассчитана на его мощную комплекцию, и в который уж раз спросил себя, почему это каждый раз непременно приходится скрючиваться на этих постельках в три погибели и чувствовать себя сардинкой в банке.

Так что, быть здоровяком — далеко не всегда означало иметь преимущество. Вряд ли можно иметь удовольствие от того, что по ночам просыпаешься с заледеневшими ногами или с больной от холода головой.

Однако Шин вовсе не; имел намерений проводить на этом ложе всю ночь. Разговор с хозяином подтверждал, что он на верном пути.

Разумеется, можно было преспокойно дождаться утра и взглянуть на это странное заведение мистера Балтимора при свете дня, но опыт подсказывал. ему, что по ночам, несмотря на темноту, разглядеть иногда удается гораздо больше.

Притулившись к стене, он задремал, однако спать не собирался.

Через некоторое время его разбудил какой–то шум. Кто–то поднимался по лестнице в мансарду, потом скрипнула дверь, и чей–то голос неразборчиво стал что–то бормотать. Шину показалось, что это был голос хозяина.

Вновь наступила тишина. Шин осторожно поднялся, надел куртку, висевшую на спинке стула, и некоторое время стоял, прислушиваясь. Затем опасливо открыл дверь и проскользнул в темный коридор к лестнице и, ступенька за ступенькой, тихо спустился вниз.

Шин изо всех сил старался не шуметь, но ему все равно не удалось предотвратить предательского скрипа ступенек под его могучим весом, однако никаких голосов или беготни не последовало.

Добравшись до входной двери, он при помощи отмычки отворил ее и исчез в ночи.

На улице царили непроглядная тьма и холод. Откуда–то сверху наползал промозглый ночной туман, окутывая все вокруг непроницаемой пеленой. Невозможно было даже определить, где задний двор гостиницы. Настоящее бедствие, из–за которого все представало расплывчатым, неясным, нереальным. Казалось, все живое, за исключением пары голых деревьев и взъерошенных кустов, исчезло отсюда. Когда Шин миновал ворота, преграждавшие путь к крестьянскому домику, туман над улицей заклубился, подобно серому облаку ядовитого газа, повис плотным занавесом, за которым ему почудились странные, неразличимые, снующие туда–сюда тени.

Шин не мог отделаться от крайне неприятного чувства, охватившего его сразу же, едва он оказался здесь.

Однако он, невзирая ни на что, упорно продолжал продвигаться вперед, пока в конце концов не оказался на сырой лужайке, спускавшейся по склону холма к буковой роще.

Он попытался припомнить, что сказал хозяин, однако было очень нелегко сопоставить описание местности, данное в теплом, освещенном пабе, с этим угрюмым, наполовину скрывшимся в тумане пейзажем.

Он огляделся.

Туман крался за ним по пятам, словно неуклюжий зверь, выслеживающий свою жертву. В воздухе висел странный, трудно определимый запах. Шин вспомнил и о буковой роще, и о том, что должен пройти между двух холмов, чтобы выйти к лесу.

Перед Шипом раскинулся обширный луг, отделенный от деревни густой живой изгородью и заканчивавшийся где–то в невидимой дали. Теперь туман был уже впереди и затеял дьявольскую игру, будто на сцене некоего сумасбродного театра теней.

Дойдя до живой изгороди, Шин обнаружил просвет в зеленой стене, а в нем запертые ворота. Схватившись за решетку, он без труда отодвинул ее в сторону и нехотя, помедлив, все же задвинул за собой.

Вполне могло обернуться так, что ему больше и не придется возвращаться в гостиницу, и он не желал, чтобы там стало известно, куда он отправился. Впрочем, об этом без труда можно было догадаться. Шин ускорил шаг.

Грозная темнота леса скоро кончилась. В живой изгороди ближе к опушке стали появляться просветы, казалось, они выгрызены кем–то, и Шину не составило труда, перемахнув через нее, добраться до тропинки, исчезавшей где–то вдали за деревьями.

Но земля была скользкой, и он проклял свою легкую обувь, в которой едва удерживался, чтобы не шлепнуться. Туман беспорядочно клубился по обеим сторонам тропинки, странным образом оставляя ее свободной.

Лес становился все гуще, и Шину было очень нелегко сохранять ориентацию. Все чаще и чаще он цеплялся за сучья и валежник, временами ему, как слепому, приходилось вытягивать вперед руки, чтобы не наткнуться на что–нибудь.

И тут он различил свет.

По первости Шин принял его за луну, пробивающуюся сквозь заросли, но, приглядевшись, заметил мерцание, характерное для лампы. Тусклый свет ее помигивал чуть в стороне от лесной тропинки, и Шин пошел прямо на него.

Вдруг он замер на месте, по телу побежали мурашки. Абсолютно исключено, чтобы можно было в этот час и в таком месте наткнуться на человека, вышедшего подышать свежим воздухом, да еще с фонарем в руках. Он знал, как преодолеть страх темноты, причем не раз это приходилось делать в очень напряженных ситуациях, но этот лес и этот туман были совершенно необычны.

Шин попытался вспомнить, как далеко он успел отойти в соответствии с описаниями хозяина, но что–то произошло с его памятью — он не помнил из его разъяснений ровным счетом ничего. Мало того, описания эти никак не вязались с данной местностью.

Он медленно достал из кармана куртки узенький пистолет и снял его с предохранителя.

Источник света так и не успокоился, продолжая плясать среди веток кустарника, временами пропадая на пару секунд и затем возникая снова.

Более того, он медленно, но упорно двигался прямо к Шину.

Шин ощутил вдруг сильнейшее желание — повернуться и бежать отсюда со всех ног. То или тот, кто приближался к нему, казалось, в точности знал, что ищет здесь.


— Рольф, — ошеломленно воскликнул я, увидев, кто дожидается нас в карете. — Ты–то как здесь оказался?

На широкой и не слишком симпатичной физиономии Рольфа появилась странная гримаса, весьма отдаленно напоминавшая улыбку.

— Да вот скука заела в Лондоне, малыш. Подумал себе, может, я вам понадоблюсь. И, видимо, не ошибся.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросил я.

Я заметил, как Говард покачал головой и уставился в окно кареты с таким видом, будто ход беседы его вовсе не интересовал. Однако ему не удавалось скрыть свою нервозность.

— Да ничего, — отмахнулся Рольф, — просто так, к слову пришлось.

Но я‑то отлично понимал, что он имел в виду. Нынешняя непотребная щетина явно не вязалась с моей обычно ухоженной внешностью. Но каким образом я мог объяснить своим спутникам, почему в последние дни так сторонюсь зеркал? Им ничего не было известно о призыве Присциллы и о зеркале, внезапно разлетевшемся в куски само по себе. Не знали они и о моем паническом страхе еще раз столкнуться с безумием, чье ледяное дыхание я ощутил в те кошмарные мгновения.

— Нечего тебе напрягаться по этому поводу, — холодно заверил его я.

Как же трудно было мне сохранить этот безразличный тон! В душе я рвался на поиски Присциллы, и мне казалось преступлением транжирить время на бесцельные разговоры. Ей грозила опасность, и каждая минута, которую я проводил в этих бездарных словопрениях, была драгоценной. Я напал на след и буду идти по нему, пока след этот не приведет меня к цели.

— Как у тебя вообще делишки? — Я задал этот вопрос лишь для того, чтобы не молчать.

Рольф пожал плечами.

— Не проходит это дрянцо — и все тут. Но Мэри знатно меня заштопала.

Мэри Уинден после всего, что произошло, так и не решилась возвратиться в свой родной городок. Оставив на время дочь у знакомых в какой–то деревне, она отправилась в Лондон и нашла приют в доме Говарда.

Для всех было полнейшей неожиданностью, когда я вдруг сорвался с места и выехал из Лондона. Говард, конечно, сразу же отправился за мной. А теперь он призвал на помощь еще и Рольфа, чтобы, поймав, им было бы легче удержать меня в узде. И мне, видимо, ничего больше и не оставалось, как делать хорошую мину при плохой игре. Ни за что он не должен догадаться об истинной причине моего бегства.

Тем более Говард…

А тот, высунувшись из окна, что–то крикнул кучеру, по карете словно дрожь прошла, щелкнул хлыст, и она медленно тронулась с места.

— Что это все значит? — спросил я у Говарда. — Мне показалось, что ты собираешься поговорить со мной. Ни о какой прогулке в карете речи не было.

Говард кивнул.

— Ты прав, Роберт. Но, как я слышал, тебе надо в Лоугрин. И думаю, ты не будешь против, если мы тебя сопроводим туда. — Он едва заметно улыбнулся. — В компании ехать всегда веселее.

Это был не вопрос, а утверждение. Разумеется, я готов был воспротивиться, причем очень сильно воспротивиться, но, с другой стороны, мой отказ неизбежно вызвал бы еще большее недоверие Говарда. Да и проехаться до моего пункта назначения в карете было, что ни говори, приятнее, тем более, что мы имели все шансы добраться туда уже сегодня.

— Ну скажи, почему ты никак не оставишь меня в покое? — раздраженно спросил я.

Говард позволил себе сдержанно улыбнуться.

— Мы бы с превеликим удовольствием оставили тебя в покое, Роберт. И я думаю, что теперь ты все же понимаешь чуть больше, чем прежде. — Он тихо покачал головой. — Хотя кое–что в твоем поведении по–прежнему не дает мне покоя. Разум твой во власти темных сил, которые грозят сломить твой дух. Тебе следовало хотя бы взглянуть в зеркало. У тебя ужасный вид.

При этих словах я вздрогнул. Не из–за того, что Говард упомянул о темных силах, а от перспективы посмотреть на себя в зеркало. У меня было такое чувство, что я могу увидеть там что угодно, только не себя самого.

— Что это с тобой? — вмешался Рольф. — Ни с того ни с сего побелел как мел.

Я передать не могу, скольких сил стоило мне спокойно покачать головой. Я чувствовал, как лоб мой в одно мгновение покрылся испариной. И при всем при этом меня трясло от холода.

— Да ничего, — хрипло проговорил я. — Ничего… страшного.

Говард кивнул.

— Вот, вот. И именно по причине этого самого «ничего», мы и не отойдем от тебя в течение нескольких следующих дней ни на шаг. До тех пор, пока это «ничего» не исчезнет или…

Он не докончил фразу, но я и так понял, что он хотел сказать. Речь шла о борьбе с пока еще неизвестной силой, которую я мог выиграть лишь в том случае, если Говард поможет мне.

Но ведь мне не раз приходилось убеждаться в том, насколько бессилен оказывался Говард против аналогичных сил в прошлом. Он не был колдуном и не обладал магическими способностями, которые можно было бы противопоставить силам тьмы, на поединок с которыми он отважился.

Ну, а что же касалось моего будущего предприятия, то тут гадать не приходилось — он никогда не будет на моей стороне.

Когда мы добрались до Лоугрина, уже почти стемнело. Тонкие, серые клочья тумана носились в воздухе, и я чувствовал, как сырость вползает в карету, въедается в нашу одежду.

За всю эту поездку мы не обмолвились ни словом. Что–то очень неприятное было в этой ситуации, когда двое близких людей, с одной стороны, были твоими друзьями, но с другой, в любую минуту могли превратиться во врагов. Я все время ждал, когда же Говард спросит меня, куда и зачем я направляюсь. Однако он молчал, и это молчание означало, что он либо догадался, либо не рассчитывал на правдивый ответ.

Мне было ясно, что он ни за что не допустит моей встречи с Присциллой. Ведь это именно он позаботился о том, чтобы она оказалась в такой строгой изоляции. Он имел представление о глубине моих чувств к ней и о том, какую опасность могли они представлять для меня — считай — и для всех остальных. Но все это были причины, так сказать, рационального порядка. Что мог знать такой человек, как Говард, о любви?

Карета выехала к единственной в этом местечке гостинице и, наконец, остановилась. Открылось окошечко дверцы, и в нем появилась физиономия кучера с красными от бессонной ночи глазами.

— Все уже тут спят, сэр, — проворчал он. — Я ведь говорил вам, что сюда в это время лучше не приезжать…

— Но вы говорили мне и то, что хозяин — ваш двоюродный брат, — возразил Говард. Достав что–то из кармана куртки, он вложил это кучеру в ладонь. — Так что, будьте любезны, воспользуйтесь вашими родственными связями и раздобудьте для нас комнату.

— Рассчитывать придется лишь на сеновал, но это уже не моя вина, — проворчал он, но уже значительно дружелюбнее — банкнота, которую сунул ему Говард, возымела действие.

Не успел кучер отойти, как я тут же спрыгнул на землю и направился ко входу в гостиницу.

То, что Говард швырялся деньгами, было новым в его поведении, и у меня это почему–то вызвало чуть ли не отвращение. В конце концов, я и сам не ребенок и в состоянии позаботиться о своем ночлеге, так что ему вовсе нет необходимости разыгрывать из себя моего богатенького покровителя.

Споткнувшись о порог, отделявший палисадник от тротуара, я едва устоял. Темень была непроглядная, да еще, к тому же, серые клочья тумана явно не способствовали видимости. Наоборот… Осторожно пройдя дальше, я добрался до входной двери, открыл ее и оказался в темном пабе.

За моей спиной раздался удивленный возглас кучера.

— Вот уж странно, что дверь не заперта, — пробормотал он и прошел мимо меня вперед.

Я слышал, как он некоторое время возился в темноте, иногда натыкаясь на стулья и бранясь вполголоса.

Где–то над нами что–то задвигалось. Сощурившись, я сумел разобрать тусклый луч света, который плясал туда–сюда. Еще через несколько мгновений послышались шаги — кто–то спускался сверху. Сначала я не видел ничего, кроме блеснувшего в темноте металлического предмета, в котором я очень быстро определил ствол ружья. Потом показался и пожилой субъект с перепуганным лицом, боязливо озиравшийся по сторонам.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался я и изобразил легкий поклон. — Меня зовут Крейвен. У вас не найдется комната для меня и двух моих приятелей?

Глаза субъекта округлились, когда он заметил опрокинутые стулья.

— Не двигаться, или я продырявлю вас, — рявкнул он. — Похоже, я как раз вовремя.

Чуть повернув голову назад, он крикнул:

— Энн! Воры в доме! Зови соседей! Пусть возьмут с собой веревки! Мы тут с ними, с бандитами, живо разберемся!

Каждый его призыв сопровождался яростным трепетаньем ночной сорочки до пят, словно в темноте хлопали белые крылья странной летучей мыши.

— Да нам ничего, кроме комнаты на ночлег, не нужно, сэр, — осторожно сказал я. — И хотя, уверяю вас, я ничего не имею против ваших соседей, поверьте, сейчас у меня нет никакого желания знакомиться с ними.

— Прекрати болтать! — грубо оборвал меня рыжеволосый. — Сначала вы тащите у нас скотину, а теперь уже дело дошло до того, что вламываетесь к нам в дома. А кто крадет, тот способен и на убийство. А с убийцами у нас разговор короткий. — Его убежденность была ненробиваема. — Так что, давайте высказывайте ваше последнее желание, прежде чем мы вздернем вас на ближайшем суку…

— Извините, сэр, что перебиваю вас, — не выдержал я. — Но вы заблуждаетесь. Мы просто путешественники, безобидные люди. Это правда и…

Вид ствола, нацеленного прямо мне в голову, заставил меня быть кратким.

— Да взгляните вы на моего спутника. Ну что? Узнали его, наконец?

Рыжий злобно зыркнул на меня.

— Как, дьявол бы вас побрал, я могу видеть вас там внизу? Но того, что я вижу, мне хватает. Вижу вот, что ты небритый прохвост, а твой дружок — какой–нибудь насильник и глухонемой вдобавок.

— Но, Чарльз, — наконец подал голос и кучер. Голос его звучал довольно жалостливо. — Ты что же, в своих стрельнуть хочешь?

— Что за чушь? Меня не Чарльзом зовут. Чарльз — мой брат–близнец.

— Так у вас есть брат–близнец, сэр? — быстро спросил я. — Это объясняет, что…

— А мне все и так было ясно еще две минуты назад, — фыркнул брат–близнец Чарльза. — Я самолично запер двери, а теперь вот — пожалуйста — у меня в пабе стоят два каких–то негодяя и еще имеют наглость утверждать, что они, дескать, безвредные путешественники.

И вот тут–то все и началось. Через заднюю дверь в паб ворвались несколько вооруженных мужчин. Тут же весь паб осветился мигающим светом фонарей и наполнился людским гомоном.

Это были те самые соседи, которых собрала жена хозяина. Наверняка она не ожидала, что они окажутся так легки на подъем. Они только и успели, что накинуть поверх своих ночных рубашек куртки или сюртуки, а в руках у них были ружья.

Возможно, среди них и был Чарльз, но у меня больше не было времени раздумывать об этом. Кто–то схватил меня за шиворот и толкнул к стене. Не успел я подумать о самообороне, как руки мои тут же заломили за спину, и какой–то идиот поднес мне к лицу свое дедовского образца ружье. Другой так ткнул мне двустволкой в бок, что у меня дыхание перехватило, а третий принялся размахивать ножом у меня перед носом, будто готов был выколоть мне глаза.

— Прекратить! — крикнул кто–то со стороны двери.

Говард и Рольф возникли, как по мановению волшебной палочки, словно ниоткуда. Оба стояли в проходе с пистолетами в руках. И судя по выражению их лиц, в любую секунду они были готовы выстрелить.

— Сообщнички, — прокряхтел рыжеволосый хозяин, собираясь спуститься по лестнице.

Еще несколько секунд назад его грозное ружье тут же показалось жалким и никудышным, а в глазах появилась какая–то недостойная предводителя местного ополчения нерешительность. Он уставился на кучера, которого, как и меня, швырнули к стене.

— Альберт! Так ты с ними заодно?

Неужели он действительно идиот или только прикидывается?

В пабе стало так тихо, что, казалось, можно было услышать, как муха пролетит. На побледневших лицах мужчин, только что угрожавших нам оружием, появилось выражение растущей неуверенности. Им так хотелось расправиться с ворами, шалившими в их деревне, и вдруг перед ними оказались четверо, которые и на воров–то не походили.

Ни мой вид, ни Рольфа наверняка не мог не вызвать недоверия, но в том, что мы были не бандитами с большой дороги, никто не сомневался, стоило только присмотреться к нашей одежде.

А то, что кучер знал, как зовут хозяина, окончательно сбило их с толку.

— Я привез сюда этих господ, братик, — объяснил Альберт. — Дверь была на запоре, вот и…

— Минутку, минутку, — вмешался широкоплечий, приземистый сосед, стоявший у дверей и до сих пор молча созерцавший всю эту сцену. — Значит, ты поднял весь этот шум из–за припозднившихся гостей, Фленелтоун? Вот его, — он указал на кучера, — мы все знаем. И уже ведь не в первый раз он тебе и твоему нерадивому братцу постояльцев подкидывает, а?

Вскоре недоразумение окончательно выяснилось. А вот каким образом мы сумели проникнуть в паб, так и осталось для них загадкой. Фленелтоун клялся и божился, что он перед отходом ко сну, как всегда, запер двери паба. Но теперь он нас хоть за грабителей не считал.

После того, как он из–за ерунды поднял среди ночи своих соседей, ему ничего не оставалось, как налить им по кружке. И ограничиться одной кружкой ему не дали. Говард, разумеется, тоже решил сделать очередной широкий жест и один раз оплатил выпивку для всех из своего кармана. Таким образом, еще не успев толком приехать в эту деревню, мы уже были предметом всеобщего внимания. А Говарду не пришло ничего лучшего в голову, как поддержать эту вечеринку с соседями.

Все собравшиеся, прикончив каждый свою пинту пива, стали намного словоохотливее, хотя время от времени бросали на нас косые взгляды. Но во всех этих людях было что–то странное до чрезвычайности. Ружья их годились разве что в музей, а сами они вряд ли могли быть названы силачами и на смельчаков походили мало, но как будто реагировали как–то уж очень быстро.

Опасность для них — дело привычное. И я задал себе вопрос, кого же они действительно боялись?

Разузнать что–либо существенное о мистере Балтиморе оказалось делом отнюдь не легким, даже несмотря на то, что у этих ребят под хмельком развязались языки. Удалось лишь выяснить, что принадлежавший ему дом на другом конце леса деревенские жители старательно избегали. Более того, попытавшись очень осторожно направить разговор в нужное мне русло, я тут же почувствовал, что они старательно обходят эту тему и с каждым вопросом недоверие моих собеседников возрастало. В конце концов, спустя, наверное, час, после еще одного круга эля, оплаченного мною, я смог получить более–менее детальное и вразумительное описание дороги.

Я решил отправиться туда немедля. Незадолго до того, как все начали расходиться, я, воспользовавшись кратковременной отлучкой по надобности, вылез через окно туалета на улицу. Уже через несколько сот ярдов дома остались позади, и в кромешной темноте были видны лишь освещенные окна паба.

У меня был с собой фонарь, но сейчас зажигать его я пока не решался. Совершенно незачем, чтобы кто–то заинтересовался моей ночной вылазкой. Говард наверняка тут же заметит мое отсутствие и сделает правильные выводы. Не хватало только на него напороться.

Я с трудом пробирался по узенькой тропинке и на первой же поляне повернул налево, в сторону буковой рощи. Тот, кто заплетавшимся языком описал мне дорогу, не советовал идти через луг — таким образом я мог избежать необходимости делать крюк в несколько миль.

Пройдя несколько сотен ярдов, я добрался до поросшей вереском поляны, над которой причудливыми клочьями повис туман. Я шел по тропе, идущей параллельно лесу у живой изгороди. Только здесь я отважился зажечь фонарь. Пока что я неплохо ориентировался, и все было в соответствии с описанием, данным мне в пабе. Хотелось надеяться, что так будет и дальше.

Тронувший сучья легкий порыв ветра напомнил дыхание огромного зверя, и в тумане отразились плясавшие блики пламени. Эти белые клочья отражали свет и сбивали с толку.

Лампа была практически бесполезна, и я уже подумывал, не погасить ли мне ее вовсе. Но решил все же не делать этого в надежде, что в лесу такого тумана уже не будет.

Однако я ошибся. Чем ближе я подходил к деревьям, тем меньше видели мои глаза. Белые клочья тумана уподобились пальцам призраков, стремившимся ухватить меня, и вскоре моя одежда стала влажной.

Ритмический шелест голых деревьев и темных елей усилился. Шум этот то затухал, то возникал вновь с монотонностью гигантского маятника или огромного, мерно бьющегося сердца. Я почувствовал, как по спине побежали струйки холодного пота.

Вверх — вниз, туда — сюда — повторялись эти противные природе циклы, сотрясавшие тьму. Они накладывались на биение моего сердца, даже некоторое время пульсировали синхронно с ним, а после замедлили свой ход.

Невольно остановившись, я поднял лампу повыше над стелющимся по земле туманом, мутной пеленой доходившим мне теперь уже до пояса, и попытался смотреть сквозь этот пляшущий, белый слой. Но в нем ничего не было.

Во всяком случае, ничего осязаемого, материального.

И все же я ощущал присутствие чего–то огромного и таинственного, притаившегося в нем и дожидавшегося меня. Дыхание мое участилось, руки с фонарем начинали дрожать, и я спросил себя, для чего я здесь и что мне здесь нужно.

А была ли это действительно Присцилла? Она ли звала меня? Или же это была иная таинственная сила, решившая завлечь меня в западню?

Но никакого смысла в этих раздумьях не было. Я попытался сосредоточиться, но как только мне удавалось нащупать какую–то мысль, она тут же исчезала, уносимая куда–то потоком противоречивых чувств.

С трудом переводя дыхание, я закрыл глаза, пытаясь избавиться от пелены, покрывшей мой разум, отравлявшей мое сознание на протяжении нескольких последних дней. Что же такое затаилось глубоко внутри меня, готовое в любую секунду прорваться наружу и наброситься на все, что меня окружало, и тиранить его, распространяя насилие?

Откуда возникла эта дикая антипатия к Говарду и Рольфу и страстное желание отделаться от них во что бы то ни стало?

Я не мог найти ответа на терзавшие меня вопросы, хотя предполагал, что преодолею этот барьер в сознании. Понимание засело где–то глубоко. И до него я просто не в состоянии был сейчас добраться — пока не мог.

Однако я пытался. Собрав в кулак всю свою волю, я пытался сосредоточиться, сконцентрироваться. Виски мои налились тяжелой пульсирующей болью, и мне казалось, что череп мой вот–вот расколется, не выдержав напряжения, но я не сдавался.

Я должен и могу обрести ясность мышления. И чувствовал, что начинаю ее обретать. Что–то всплыло на поверхность моего сознания, неясная, зыбкая мысль, за которую я пытался ухватиться, идти за ней, не отставая, чтобы, наконец, обрести ясность.

Это было что–то связанное с Андарой, моим отцом, но оно имело отношение и к Присцилле, и ко мне самому, и это было…

Ничего.

Снова оборвалась ниточка, почти обретенное понимание снова ускользнуло куда–то.

Тяжело вздохнув, я тряхнул головой, в попытке отогнать страх, сковывавший меня все это время, дремавший во мне. Страшно и небезопасно позволить заманить себя в эти метафизические мыслительные игры. Я попытался еще раз избавиться от этого хаоса, грозившего взорвать мой разум изнутри.

И внезапно вновь перед моими глазами со всей ясностью возникло воспоминание о Присцилле, об опасности, нависшей над нею и мной, которую нам предстояло еще преодолеть, чтобы вновь быть вместе, и воспоминание это придало мне силы, я стряхнул с себя это оцепенение и открыл глаза.

Туман зловещими, причудливыми па надвигался на меня, стремясь ухватить тонкими, волокнистыми лапками и утащить в никуда.

Несмотря на разлитую в воздухе сырость, у меня пересохло во рту. Сделав несколько глубоких вдохов, я медленно стал продвигаться к опушке леса.

Что бы ни поджидало меня впереди, я не обрету покой до тех пор, пока не дойду до своей цели.

Бегство стало бессмысленным, теперь я это понимал.

Под ногами шуршала сырая, опавшая листва. Я не видел ее, но даже сквозь сапоги ощущал огромный, пружинящий, мягкий ковер.

В течение последних минут пелена тумана стала еще выше, но сейчас он, казалось, начинал куда–то отступать. Он уходил прочь по обе стороны от тропинки, как обратившееся в бегство живое существо.

Свет фонаря упал на узенькую тропку, возникшую как бы из ниоткуда и сливающуюся с темной громадой леса. И если над самой тропинкой летали лишь отдельные клочья тумана, то стоявшие по обеим ее сторонам деревья исчезали в плотной, непроницаемой мгле.

Я взглянул вверх. Теперь уже и неба не было видно из–за тумана. Свободной от него была лишь тропинка, по которой я шел, — узкий, извивающийся в тумане тоннель, который вел туда, где меня ждали. Это можно было воспринять как приглашение, более того — приказ, противостоять которому бессмысленно.

Я больше не медлил. Вряд ли в это мгновение я думал о Присцилле, хотя именно думы о ней и привели меня сюда. Вместо этого я целиком сосредоточил свое внимание на окружающем, пытаясь боковым зрением следить за тем, что лежало слева и справа, не отвлекаясь и от тропинки, и это, разумеется, не удавалось.

Нервы мои были напряжены до предела. Любой шум глохнул, тонул в волглом, насыщенном миллионами крохотных капелек воздухе, но даже не слыша почти ничего, я чувствовал, что меня ждала засада. Нечто незримое, злобное.

И тут я увидел это.

Огромная, темная тень, которую я издали обязательно принял бы за дерево, не окажись она посреди тропинки. Света моего фонаря не хватало, чтобы рассмотреть ее как следует. Единственное, что я мог видеть ясно — Нечто было огромным.

Достаточно большим, чтобы оказаться Шогготом.

Я замер как вкопанный. Сердце мое билось где–то в глотке, и секунду или две я перебарывал острейшее желание броситься отсюда прочь. С трудом преодолев страх, я впился взглядом в чудище и сконцентрировался на предстоящей схватке с ним.

Нападение было внезапным. Что–то вдруг кинулось на меня, какое–то темное облако сгустившихся испарений, зловонное дуновение предисторической бестии.

Я стремительно поднял руку, но слишком медленно и слишком поздно, чтобы ухватить этот вихрь, и он, словно сжатый кулак, чуть не опрокинул меня жестоким ударом. Фонарь мой, описав полукруг, вылетел из руки, описал замысловатый пируэт в тумане и с грохотом упал на землю. Раздалось шипенье карбида, ярко вспыхнув, мелькнули ослепительные языки белого пламени, и затем наступила полнейшая темнота.

Я застыл на месте. Чужеродная стихия, омывшая меня, как прибой, не была материальной, как поначалу показалось мне.

На тропинке заплясали карлики и ведьмы, возникая из тумана, они обрушили на меня поток своей ненависти и злобы. Призрачные, как дымка, и в то же время каким–то образом жестоко реальные, словно кобольды на картине, непостижимым образом пробужденные к жизни, соскочили с холста, повергая растерянного невольного зрителя в ужас и отчаяние неожиданной реальностью и живостью существования.

Маленькие, низенькие, потешные существа в мохнатеньких шапочках на рогатых головках устремились ко мне, тощие, ссохшиеся ведьмины тела оттесняли их, они были слишком реальными, чтобы я мог поверить в их призрачность. Нет, это не были образы и фигуры, созданные завихрениями тумана, они были продуктом злобной, парализующей своим ужасом действительности.

Странное существо — наполовину женщина, наполовину крыса, направила на меня свой похожий на коготь указующий перст, и морда ее искривилась в отвратительной гримасе. Крысиная морда, хитрые, коварные глазки и стройное, девичье тело, от пояса и выше переходившее в огромную крысиную тушу, — это был ужасный гибрид. Шаг за шагом я продолжал отступать, не в силах отвести взора от этого мерзкого создания.

Холодный туман окутывал влажной пеленой ноги, забирался под одежду, подавлял разум. Я испытывал почти панический страх, ужас, но какая–то часть моего сознания оставалась для него недосягаемой и разглядывала головокружительные трансформации женщины–крысы почти что с любопытством ученого.

Тело ее быстро обрастало плотной, жесткой щетиной, пальцы становились когтями. Существа, плясавшие вокруг нее, уже не походили на кобольдов, плодов выдумки.

Но я не обращал на них внимания. Я был поглощен созерцанием женщины–крысы. В ее взгляде была холодная, звериная решимость и что–то еще.

Что–то уже знакомое мне, виденное мною однажды в глазах Лиссы — колдуньи, постепенно обретавшей власть над Присциллой.

Туман, густой туман плотным, словно войлок, покрывалом опускался на меня, но не от него исходила угроза, а от этого… создания, настойчиво домогавшегося меня. Мне уже начинало казаться, что именно туман и стремился защитить мой разум, не позволяя ему низвергнуться в бездонную пропасть безумия, грозившего наброситься на меня. Впрочем, такое объяснение было просто бредом. Продуктом безумия, как и все, что привиделось мне здесь.

Всего лишь результаты внушения, жуткие фантазии и ничего больше…

Отвратительный гибрид затрясся. Он скорчился, упал на колени, испустил резкое шипенье и потом снова распрямился, медленно, постепенно, словно сковываемый болью.

Туман отхлынул вдруг от этого тела, которое теперь уже совершенно утратило сходство с человеческим.

Но лицо!

Это было лицо Лиссы–Присциллы, колдуньи, ставшей для меня почти что моим злым роком! Я закричал.

Существо с кулаками бросилось на меня. В когтях блеснуло что–то металлическое, что–то не подходившее к этому телу зверя. Меня пронзило чувство опасности.

Я бросился в сторону, и в этот момент темноту сотряс взрыв. Грохот был настолько силен, что я пошатнулся и, сделав шаг в сторону, споткнулся о торчащий из земли корень и упал. Туман накинулся на меня, накрыл непроницаемой волной и придушил мой крик. Закашлявшись, я отчаянно стал хватать ртом воздух. Туман проникал мне в глотку, сковывая ее. Это не был обычный туман — мне казалось, что я вдыхаю какой–то безвкусный, вязкий сироп. Несколько долгих и страшных секунд я думал, что задыхаюсь, но вдруг каким–то образом снова оказался на ногах. Кто–то с силой тряс меня за плечи.

— Придите же в себя, наконец, молодой человек, — требовательно и властно призвал меня чей–то голос.

Голос мужчины!

Я с трудом поднял взор.

Женщины–крысы больше не было, она исчезла, прихватив с собой и зловещий сонм персонажей кошмарного сна, ее сопровождавших. Теперь на ее месте стоял какой–то великан, мужчина выше меня на целую голову. Я ожидал увидеть что угодно — щупальца, очередную мерзкую рожу чудовища из преисподней времени, но только не…

— Шин! — прохрипел я.

Голос мой лишь отдаленно походил на человеческий. Пар от дыхания перемешивался с висевшим в воздухе туманом.

Не в силах вымолвить ни слова, я уставился на лицо человека, которого в последний раз мне приходилось видеть в Дэрнессе.

И который, как выяснилось потом, был одним из воплощений моего умершего отца Родерика Андары.

Был ослепительно чудесный день, и При в сопровождении миссис Санди разрешили выйти на прогулку в великолепный парк. Солнечные лучи ласкали ее кожу, заставляя с сожалением думать о том, как измучила ее зима. И радость от этого погожего дня не омрачалась даже вмешательством доктора Балтимора, который, похоже, сегодня решил не оставлять ее в покое.

Спускаясь сейчас по отполированным до блеска узким каменным ступеням, она чувствовала, что ногам ее возвращается прежняя уверенная поступь, а мысли, донимавшие ее в последние месяцы, отступили на задний план.

Доктор Балтимор был человеком нехорошим, он стремился внушить ей, что она больна. А болен–то был он сам, именно он нуждался в помощи, и в этом едины были все. Он держал их здесь взаперти, как пленников, и лишь тот, кто мог заглянуть глубоко–глубоко в тайник его души, смог догадаться, почему он так поступал.

При ничего ему не сделала, она никому ничего не сделала. И как же жестоко было держать ее здесь. Там, за стенами этого дома, ее ждал огромный мир, и она дала себе клятву, что в один прекрасный день он ее дождется.

Настанет день, когда эта крепость рухнет. Эккорн, Сантерс и она — все трое образовали мощную силу, с которой был вынужден считаться даже доктор Балтимор.

Она усмехнулась про себя при мысли, что бы сказал этот опытный доктор, если бы только знал, куда она сейчас направлялась. Весь дом спал, и разумеется, пациентам было запрещено выходить на какие–то там ночные сборища. Тем более, на такие.

Как же это Эккорн называл их? Ах, да, он вроде упоминал о какой–то мессе. Правильно, Черная месса, вот как он называл их. Они взывали о помощи к темным силам, чтобы воспрепятствовать усилиям доктора.

Дойдя до конца лестницы, При стала осторожно, на ощупь продвигаться под сводами потолка подвала. Зажигать свет было нельзя, иначе их в два счета застукают. Никто из персонала, видимо, не знал о существовании этого подвала со сводчатым потолком, а если и знал, то наверняка избегал заходить туда. К счастью для всех членов Черного сообщества, как называл их маленькую группу Эккорн.

Это был чертовски педантичный малый, все у него и всегда должно было носить свое имя. И какой–то он был зловещий, однако При вынуждена была признать, что не будь его, им бы ни за что не удалось продвинуться так далеко.

При совсем немного оставалось дойти до развилки, где была намечена их встреча, как вдруг у нее ужасно закружилась голова.

Буквально в одну секунду При совершенно потеряла ориентацию, и на нее волной накатила дурнота. Закашлявшись, она в поисках опоры судорожно шарила рукой по шершавой стене. Перед глазами заплясали цветные круги. Дыхание стало неровным, несколько секунд При вообще не могла дышать.

Ей показалось, что она видит перед собой какого–то человека, мужчину с зигзагообразной белой прядыо в волосах и жестокостью в глазах. Этот человек намеревался убить ее.

— Нет, — прохрипела она, инстинктивно протянув вперед руки, желая защититься от него.

Этот человек приближался — она чувствовала, что он уже в течение нескольких дней все ближе и ближе подбирается к ней, — и он не успокоится до тех пор, пока не уничтожит ее! Что–то в этом мужчине было знакомым ей, но одновременно и беспощадным, приводившим ее в ужас.

У При было такое чувство, что вокруг нее сжимается какой–то непонятный круг. Она должна была выбираться отсюда, бежать, пока не поздно, пока этот незнакомый и все же каким–то образом близкий ей человек не встретился с доктором Балтимором. И При, мобилизовав все свои силы, стремилась одолеть этот приступ головокружения.

Она знала, что вслед за головокружением наступит тяжелая, мучительная, пульсирующая головная боль, так мучившая в первые месяцы ее пребывания здесь, но сейчас даже эти боли показались ей чуть ли не желанными, нежели все эти ужасные видения, это лицо, которое способно было ввергнуть ее чуть ли не в безумие…

Так плохо ей не было уже очень давно. Жуткая боль, пульсируя, молотила изнутри по вискам. При была не в состоянии ясно мыслить, но все же, сжав зубы, шаг за шагом продвигалась вперед.

Где–то что–то зашуршало, и под ногами прошмыгнула мерзкая подвальная тварь — крыса. Несмотря на полную темноту, При показалось, что она даже увидела злобно сверкнувшие глазенки.

Из груди При вырвался стон. Ей казалось, что она вдыхает раскаленный воздух, перегретый пар, и вдруг снова перед ней возник этот мужчина, человек, отправившийся сюда для того, чтобы уничтожить ее. При вытянула вперед руки и почувствовала, как что–то быстро и больно укололо ее, и тут же приступ внезапно прошел.

Перед ней стоял Эккорн. Его узкое, изборожденное морщинами лицо отражало глубокую озабоченность. В правой руке его мерцала свеча, а позади, из приоткрытой двери в Святилище узкой полоской пробивался свет.

— Тебе нехорошо, При? — осведомился он.

При покачала головой.

— Все… уже прошло, — тихо произнесла она в ответ. — Ничего… ничего. Всего лишь приступ.

Эккорн, сочувственно кивнув, взял ее под руку. Его не ведавшие старости глаза безучастно взирали на этот мир, но на лбу собралось даже больше морщин, чем обычно.

— Ты закричала, При, — сказал он. — И так громко, будто хотела, чтобы тебя сам доктор услышал.

— Мне… мне очень жаль, — прошептала При.

Головная боль ослабла, но она по–прежнему чувствовала слабость и тошноту и позволила Эккорну вести себя эти несколько метров до Святилища.

— Ты называла какое–то имя, — вскользь заметил Эккорн, открывая дверь и провожая При на ее место.

— Какое?

Эккорн едва заметно улыбнулся.

— Если не ослышался, ты звала какого–то Роберта. Несколько раз повторила это имя.

— Роберт, — задумчиво повторила При.

Имя это очень смутно напомнило что–то или кого–то, но связать его с чем–то конкретным она не могла. При не сомневалась, что какие–то события ее жизни могли быть связаны с именем Роберт, но где это было и когда?

Она вообще очень мало знала о своей прежней жизни, той, которую вела до того, как очутилась в руках доктора.

— И все? — спросила она. — Или я еще что–нибудь сказала?

Эккорн покачал головой.

— Сказать — ничего не сказала. Ты кричала.

При отмахнулась.

— Впрочем, неважно. Нам предстоит разорвать путы, сковывающие нас здесь, и это главное. Остальное действительно не столь уж и важно. Где Сантерс?

Эккорн пожал плечами. В невзрачном сером костюме его ничего не стоило принять за какого–нибудь коммивояжера. Но это всего лишь на первый взгляд.

В глазах его горел фанатичный огонь, говоривший об огромной внутренней силе и несгибаемости этого человека. Не сразу При почувствовала к нему доверие и до сих пор не жалела о том, что решилась все–таки довериться. Впрочем, пока… Пока они еще не выполнили задачу, которую поставили перед собой.

— Сейчас придет, — равнодушным голосом сообщил Эккорн.

Он сдвинул свой стул чуть назад. Поднялась пыль, и что–то юркнуло в сторону. Может, крыса, а может, еще какая–нибудь тварь, не привыкшая к свету…

При больше не хотелось фиксировать внимание на подобных вещах. Случившееся с ней в коридоре подвала, припадок и последовавшая за ним неприятная встреча с крысой расстроили ее гораздо сильнее, чем следовало.

— Когда–нибудь, разумеется, придет, — резко произнесла она.

Эккорн полным изумления взглядом посмотрел на нее.

— Ты же должна понимать, что у него остается одно дельце. — В голосе его слышался укор. — И будь довольна, что он сам на это вызвался. Ни ты, ни я это не потянули бы…

— Что не потянули бы? — При чувствовала себя усталой и разбитой, и у нее не было желания торчать здесь всю ночь напролет. — О чем ты вообще толкуешь?

Эккорн прищурился. Полузакрытые веки придавали ему сходство со змеей.

— Ты, видимо, забыла, какой день сегодня?

При некоторое время раздумывала.

— Пятница? Нет…? Четверг, да?

Резко поднявшись, Эккорн принялся нервно расхаживать взад и вперед. Шаги его, отражаясь от каменных стен, гулким эхом звучали в полумраке. Пройдя к противоположной стене, он на некоторое время замер на месте, долгим, раздумчивым взглядом посмотрел на одиноко сидевшую за большим, круглым столом женщину и снова вернулся на место.

При больше не обращала на него внимания. Эккорн не всегда мог владеть своими чувствами, хотя, как правило, рассудительности не терял. И по сравнению с Сантерсом его можно даже было считать почти нормальным человеком. Именно почти.

Она вздохнула. Что же, ничего не оставалось, как продолжать делать общее дело в компании этих двух ненормальных. В конце концов, цель у них одна — все хотели вырваться отсюда как можно скорее.

При подозревала, что и Эккорн был движим сходными мотивами. Она знала, что он считал себя главой их крохотной группы. И постоянно делал ей упреки из–за ее переменчивого темперамента или провалов в памяти. Но даже если она и забыла, какой сегодня день, нечего было разыгрывать этот спектакль.

— При, а ты действительно этого не помнишь, или же это одна из твоих странных шуточек?

В его голосе была невысказанная угроза.

— Я действительно забыла, — твердо заявила При, смерив его колючим взглядом. — При условии, что вообще способна хоть что–то не забыть, — добавила она в том же тоне.

Эккорн воздержался от ответа. Тяжелые шаги возвестили о том, что кто–то направлялся сюда.

— Кто это? — насторожилась При.

— Сантерс, — раздраженно бросил Эккорн. — Видимо, все же сумел уладить.

Он уже хотел идти к двери, как При вдруг вскочила и схватила его за рукав.

— Это не Сантерс. Это не его походка. Он никогда не спускается по лестнице, точно бык.

— Пусти меня, — прошипел Эккорн и отстранил ее руку. — Я должен помочь ему.

— В чем?

Эккорн не ответил. Взяв свечу со стола, он торопливо направился к двери.

При ничего не оставалось, как пойти за ним, если она не хотела оставаться в темноте. Она чувствовала непонятное возбуждение, которое каким–то образом было связано с этой тяжелой поступью, но ничего конкретного ей в голову не приходило.

Мерцавший свет свечи, которую нес Эккорн, едва освещал проход. Пламя затрепетало от легкого дуновения воздуха и чуть не погасло. Эккорн прикрыл пламя ладонью, отчего видно стало хуже, но все же они могли разглядеть очертания надвигавшейся вразвалку фигуры.

Все же это был именно Сантерс.

Его мальчишеское лицо исказила гримаса страха, а на лбу поблескивали бисеринки пота. Но не это заставило При оцепенеть от ужаса.

Он что–то тащил за собой. Что–то походившее на одеяло, но тяжелее. Со связанными на спине руками, кляпом во рту и округлившимися от ужаса глазами.

Это был человек. Женщина.

— Откуда вы меня знаете? — грубо спросил верзила.

Лапищи его железными тисками сжимали мои плечи. Тряхнув, словно куклу, он отпихнул меня в сторону.

— Говорите, говорите, мистер. Если не предоставите мне вразумительного объяснения, то мне останется думать, что вы выслеживаете меня!

Я тяжело оперся о какое–то дерево и устремил на него свирепый взгляд.

— А вы какого черта здесь? — со злостью спросил я. Я указал на пистолет в его руке. — Вы что, всегда сначала стреляете, а потом уж убеждаетесь, с кем имеете дело?

Шин наморщил лоб. Ясно, что он не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне.

— Вы на мой вопрос сначала ответьте, — потребовал он уже без прежней самоуверенности в голосе.

Казалось, миновала вечность с тех пор, как я в последний раз видел Шина, а в действительности прошло всего–то каких–нибудь пара месяцев. Как можно было догадаться из его слов, он об этой встрече ничего не помнил. Но может быть, это был и вовсе не он тогда, в Дэрнессе?

Каким образом моему отцу удавалось обрести власть над телом или же над духом, — это для меня до сих пор оставалось неясным. Уже не раз представал он передо мной в образе другого человека, но когда он пришел в образе Шина, эта встреча особенно сильно врезалась мне в память. Как странно было сейчас стоять перед человеком, которого я, как мне казалось, знал очень хорошо, но который, с другой стороны, был мне совершенно незнаком…

Но сейчас было не время и не место ломать себе над этим голову. Видение женщины–крысы хоть и исчезло, но в обступившем тропинку тумане вполне мог скрываться еще какой–нибудь сюрприз для нас обоих.

— Я жду ответа, — рявкнул Шин.

Ствол его пистолета едва заметно переместился выше.

— Вы эту штуковину сначала спрячьте, — сказал я.

— Вы что, всерьез полагаете, что я сейчас на вас наброшусь?

Поджав губы, Шин все же нехотя опустил пистолет.

— Вы–то, может, и нет. А вот…

— А вот что? — быстро спросил я.

— Да, ничего, так… — Помедлив несколько секунд, он продолжал: — Эта тварь… — Он пожал плечами. — Сначала мне показалось, что это медведь. Большой такой зверь, но худоват, пожалуй, для медведя, да и шкура не медвежья. Да вы тоже должны были видеть его. Он же прямо на вас понесся.

Неописуемый ужас охватил меня. Так, значит, это все же не было просто галлюцинацией, картинкой, возникшей в моем воспаленном мозгу!

— Боже мой, — прошептал я. — Так вы тоже это видели?

Шин кивнул, и я вдруг понял, почему он выстрелил.

— Что это было? — спросил он. — В жизни такого еще не видывал.

— Я тоже, — ответил я. — Но, может, мы все же продолжим этот разговор где–нибудь в другом месте? Кто знает, что за чертовщина в этом тумане скрывается.

Шин кивнул, медленно и, казалось, с большой неохотой.

— И вы, конечно, не знаете, что это было? — недоверчиво осведомился он.

Я пожал плечами.

— Откуда мне знать? Что в этом молоке можно разобрать? Может, медведь, а может, и нет.

Шин сердито тряхнул головой.

— Вам известно больше, чем вы хотите сказать, — сказал он. — Вы даже не желаете объяснить, откуда вы меня знаете. Но, хорошо, оставим это. По крайней мере, пока. Куда вы собирались?

— На прогулку, — не стал медлить с ответом я.