Ванька - русский и английский параллельные тексты (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


THE COOK'S WEDDING AND OTHER STORIES BY ANTON CHEKHOV Антон Павлович Чехов
VANKA Ванька
VANKA ZHUKOV, a boy of nine, who had been for three months apprenticed to Alyahin the shoemaker, was sitting up on Christmas Eve. Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать.
Waiting till his master and mistress and their workmen had gone to the midnight service, he took out of his master's cupboard a bottle of ink and a pen with a rusty nib, and, spreading out a crumpled sheet of paper in front of him, began writing. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать.
Before forming the first letter he several times looked round fearfully at the door and the windows, stole a glance at the dark ikon, on both sides of which stretched shelves full of lasts, and heaved a broken sigh. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул.
The paper lay on the bench while he knelt before it. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.
"Dear grandfather, Konstantin Makaritch," he wrote, "Милый дедушка, Константин Макарыч! - писал он.
"I am writing you a letter. - И пишу тебе письмо.
I wish you a happy Christmas, and all blessings from God Almighty. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога.
I have neither father nor mother, you are the only one left me." Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался".
Vanka raised his eyes to the dark ikon on which the light of his candle was reflected, and vividly recalled his grandfather, Konstantin Makaritch, who was night watchman to a family called Zhivarev. Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых.
He was a thin but extraordinarily nimble and lively little old man of sixty-five, with an everlastingly laughing face and drunken eyes. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами.
By day he slept in the servants' kitchen, or made jokes with the cooks; at night, wrapped in an ample sheepskin, he walked round the grounds and tapped with his little mallet. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку.
Old Kashtanka and Eel, so-called on account of his dark colour and his long body like a weasel's, followed him with hanging heads. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки.
This Eel was exceptionally polite and affectionate, and looked with equal kindness on strangers and his own masters, but had not a very good reputation. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется.
Under his politeness and meekness was hidden the most Jesuitical cunning. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство.
No one knew better how to creep up on occasion and snap at one's legs, to slip into the store-room, or steal a hen from a peasant. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу.
His hind legs had been nearly pulled off more than once, twice he had been hanged, every week he was thrashed till he was half dead, but he always revived. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.
At this moment grandfather was, no doubt, standing at the gate, screwing up his eyes at the red windows of the church, stamping with his high felt boots, and joking with the servants. Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней.
His little mallet was hanging on his belt. Колотушка его подвязана к поясу.
He was clasping his hands, shrugging with the cold, and, with an aged chuckle, pinching first the housemaid, then the cook. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.
"How about a pinch of snuff?" he was saying, offering the women his snuff-box. - Табачку нешто нам понюхать? - говорит он, подставляя бабам свою табакерку.
The women would take a sniff and sneeze. Бабы нюхают и чихают.
Grandfather would be indescribably delighted, go off into a merry chuckle, and cry: Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:
"Tear it off, it has frozen on!" - Отдирай, примерзло!
They give the dogs a sniff of snuff too. Дают понюхать табаку и собакам.
Kashtanka sneezes, wriggles her head, and walks away offended. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону.
Eel does not sneeze, from politeness, but wags his tail. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом.
And the weather is glorious. А погода великолепная.
The air is still, fresh, and transparent. Воздух тих, прозрачен и свеж.
The night is dark, but one can see the whole village with its white roofs and coils of smoke coming from the chimneys, the trees silvered with hoar frost, the snowdrifts. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы.
The whole sky spangled with gay twinkling stars, and the Milky Way is as distinct as though it had been washed and rubbed with snow for a holiday. . . . Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом...
Vanka sighed, dipped his pen, and went on writing: Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:
"And yesterday I had a wigging. "А вчерась мне была выволочка.
The master pulled me out into the yard by my hair, and whacked me with a boot-stretcher because I accidentally fell asleep while I was rocking their brat in the cradle. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул.
And a week ago the mistress told me to clean a herring, and I began from the tail end, and she took the herring and thrust its head in my face. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать.
The workmen laugh at me and send me to the tavern for vodka, and tell me to steal the master's cucumbers for them, and the master beats me with anything that comes to hand. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя.
And there is nothing to eat. А еды нету никакой.
In the morning they give me bread, for dinner, porridge, and in the evening, bread again; but as for tea, or soup, the master and mistress gobble it all up themselves. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают.
And I am put to sleep in the passage, and when their wretched brat cries I get no sleep at all, but have to rock the cradle. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку.
Dear grandfather, show the divine mercy, take me away from here, home to the village. It's more than I can bear. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности...
I bow down to your feet, and will pray to God for you for ever, take me away from here or I shall die." Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру..."
Vanka's mouth worked, he rubbed his eyes with his black fist, and gave a sob. Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.
"I will powder your snuff for you," he went on. "I will pray for you, and if I do anything you can thrash me like Sidor's goat. "Я буду тебе табак тереть, - продолжал он, - богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорову козу.
And if you think I've no job, then I will beg the steward for Christ's sake to let me clean his boots, or I'll go for a shepherd-boy instead of Fedka. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду.
Dear grandfather, it is more than I can bear, it's simply no life at all. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна.
I wanted to run away to the village, but I have no boots, and I am afraid of the frost. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь.
When I grow up big I will take care of you for this, and not let anyone annoy you, and when you die I will pray for the rest of your soul, just as for my mammy's." А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Пелагею.
"Moscow is a big town. А Москва город большой.
It's all gentlemen's houses, and there are lots of horses, but there are no sheep, and the dogs are not spiteful. Дома всё господские и лошадей много, а овец нету и собаки не злые.
The lads here don't go out with the star, and they don't let anyone go into the choir, and once I saw in a shop window fishing-hooks for sale, fitted ready with the line and for all sorts of fish, awfully good ones, there was even one hook that would hold a forty-pound sheat-fish. Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит.
And I have seen shops where there are guns of all sorts, after the pattern of the master's guns at home, so that I shouldn't wonder if they are a hundred roubles each... . И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что небось рублей сто кажное...
And in the butchers' shops there are grouse and woodcocks and fish and hares, but the shopmen don't say where they shoot them." А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.
"Dear grandfather, when they have the Christmas tree at the big house, get me a gilt walnut, and put it away in the green trunk. Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь.
Ask the young lady Olga Ignatyevna, say it's for Vanka." Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки".
Vanka gave a tremulous sigh, and again stared at the window. Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно.
He remembered how his grandfather always went into the forest to get the Christmas tree for his master's family, and took his grandson with him. Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука.
It was a merry time! Веселое было время!
Grandfather made a noise in his throat, the forest crackled with the frost, and looking at them Vanka chortled too. И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал.
Before chopping down the Christmas tree, grandfather would smoke a pipe, slowly take a pinch of snuff, and laugh at frozen Vanka. . . . Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой...
The young fir trees, covered with hoar frost, stood motionless, waiting to see which of them was to die. Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать?
Wherever one looked, a hare flew like an arrow over the snowdrifts . . . . Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц...
Grandfather could not refrain from shouting: Дед не может чтоб не крикнуть:
"Hold him, hold him . . . hold him! - Держи, держи... держи!
Ah, the bob-tailed devil!" Ах, куцый дьявол!
When he had cut down the Christmas tree, grandfather used to drag it to the big house, and there set to work to decorate it. . . . Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее...
The young lady, who was Vanka's favourite, Olga Ignatyevna, was the busiest of all. Больше всех хлопотала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки.
When Vanka's mother Pelageya was alive, and a servant in the big house, Olga Ignatyevna used to give him goodies, and having nothing better to do, taught him to read and write, to count up to a hundred, and even to dance a quadrille. Когда еще была жива Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль.
When Pelageya died, Vanka had been transferred to the servants' kitchen to be with his grandfather, and from the kitchen to the shoemaker's in Moscow. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапожнику Аляхину...
"Do come, dear grandfather," Vanka went on with his letter. "For Christ's sake, I beg you, take me away. "Приезжай, милый дедушка, - продолжал Ванька, - Христом богом тебя молю, возьми меня отседа.
Have pity on an unhappy orphan like me; here everyone knocks me about, and I am fearfully hungry; I can't tell you what misery it is, I am always crying. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу.
And the other day the master hit me on the head with a last, so that I fell down. А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался.
My life is wretched, worse than any dog's. . . . Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой...
I send greetings to Alyona, one-eyed Yegorka, and the coachman, and don't give my concertina to anyone. А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не отдавай.
I remain, your grandson, Ivan Zhukov. Dear grandfather, do come." Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай".
Vanka folded the sheet of writing-paper twice, and put it into an envelope he had bought the day before for a kopeck. . . . Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку...
After thinking a little, he dipped the pen and wrote the address: Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:
To grandfather in the village. На деревню дедушке.
Then he scratched his head, thought a little, and added: Konstantin Makaritch. Потом почесался, подумал и прибавил: "Константину Макарычу".
Glad that he had not been prevented from writing, he put on his cap and, without putting on his little greatcoat, ran out into the street as he was in his shirt. Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу...
The shopmen at the butcher's, whom he had questioned the day before, told him that letters were put in post-boxes, and from the boxes were carried about all over the earth in mailcarts with drunken drivers and ringing bells. Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами.
Vanka ran to the nearest post-box, and thrust the precious letter in the slit. . . . Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель...
An hour later, lulled by sweet hopes, he was sound asleep. . . . Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал...
He dreamed of the stove. Ему снилась печка.
On the stove was sitting his grandfather, swinging his bare legs, and reading the letter to the cooks. . . . На печи сидит дед, свесив босые ноги, и читает письмо кухаркам...
By the stove was Eel, wagging his tail. Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом...